Вячеслав Викторович Вигриян - Гражданин Империи

Гражданин Империи   (скачать) - Вячеслав Викторович Вигриян

ГЛАВА 1


– Все бабы как бабы

– А моя богиня.

– На каждом заборе

– Напишу ее имя!!!

Прилипчивая, банальная до отвращения, мелодия, снова и снова буравила мозг Степана, не давая сосредоточиться ни на какой, хоть мало-мальски дельной мыслишке.

«Методика для оболванивания народных масс»,– подумалось ему, но даже столь скромное высказывание утонуло в бесконечном, незыблемо накатывающем, как морской прибой, придурковатом мотиве.

– Какой козел с утра пораньше…– проскрипел было Степан и тут же пристыжено умолк: ведь песня звучала не где-то там, а зарождалась в его подсознании. Да еще и голова, стоило лишь слегка ее повернуть, просто взрывалась адской, невыносимой, но такой знакомой похмельной болью. А ведь Степану сегодня на работу. И мало того: придется оббивать пороги налоговой инспекции.

– Провались этот мир, провались в самую утробу мироздания!!!

Степан хотел было уже приоткрыть левый глаз (правый у него почему-то заплыл), но в самый ответственный момент посетили его какие-то странные, туманные воспоминания, и откуда-то из недр его невинной души в один миг поднялся отвратительный, всепоглощающий ужас. Он вспомнил вчерашний день. Во всех подробностях. Вспомнил с такой анатомической ясностью, что по телу прокатилась нервная дрожь. Ну конечно же, все дело в старом недоумке.

Старик… Он не всегда был в его жизни. Точнее – месяц назад его вообще не было. Ежедневно Степан выходил из подъезда и шел по своим делам. Иногда эти дела приносили прибыль, иногда разочарования. Иногда… В любом случае это была его жизнь.

– Как дела? – спрашиваем мы друг у друга.

– Все пучком! – и в этом одном-единственном словосочетании, если призадуматься, укладывается все наше безоблачное существование. Все пучком!

Утром Степан запирал квартиру и спускался по зашарпанным ступеням, стремясь случайно не коснуться ладонью оплеванных перил. У парадных дверей его всегда встречала черная, как смоль, кошка и, если он не забывал прихватить кусок чего-то съестного, день у нее начинался с плотного завтрака.

Старик… Он появился как-то внезапно. Вот не было его, и тут вдруг: нате, пожалуйста. Оборванный, простуженный, хрипло сипящий. Одежда чрезвычайно бедная и, тем не менее, на удивление чистая. Ботинки не расползаются по полу вонючей квашней – они тщательно начищены. Кому из вас хоть раз посчастливилось увидеть тщательно начищенные ботинки у бомжа?

Первое время Степан проходил мимо. Ну мало ли кто решил в подъезде справить нужду? Он пометит территорию и пойдет. Пойдет по своим делам, в свою жизнь, точно такую же одинокую и совершенно бессмысленную.

Но этот не шел. Он стоял в подъезде утром, стоял днем, он ничего не говорил, ничего не ел. Лишь изредка Степан слыхал от него длинные, протяжные стоны. Либо просто сипение. Сипение на одной ноте. Пару-тройку раз Степан пытался с ним заговорить, но в ответ получал лишь протяжное:

– Ссссссссссссссссссссссссссс.

Временами пробовал подкармливать. Еда резво исчезала (ему на радость). Так все и продолжалось некоторое время, пока Степан не уличил в хищениях свою знакомую черную кошку.

– Сссссссссссссссссссссссссс,– вот все что Степан слышал от старца.– Сссссссссссссссссссссс,– эти звуки стали преследовать его ночами.– Сссссссс…–

Только этот звук, только он разрывает тишину подъезда.

Невероятно, но старик продолжал жить. Жить, вопреки всем законам растительной жизни. Жил, сипел и сморкался. На этом, как ни странно, его функции заканчивались.

В один прекрасный день бессонница Степана достигла апогея и он, чуток повздыхав, решил таки раскошелиться на частного детектива.

За стариком следили две недели. И хотя стопка ежедневных отчетов на столе Степана продолжала расти, повествовали они лишь об одном: объект из подъезда не выходит. Стоит, иногда топчется на одном месте. Время от времени издает протяжные горловые звуки. Не пьет, не ест, по нужде не ходит.

В какой-то момент Степан махнул на все рукой, отправился к другу и изрядно расслабился, поглотив несметное количество коньяка. Покинул он его в районе двух часов ночи, неспешно загрузился в такси и под аккомпанемент незамысловатой мелодии какого-то охрипшего зека, которого так обожают все таксисты, отбыл в родные пенаты. Что же было дальше? Оххх… Он попробовал приподнять голову и получил новую порцию умопомрачительной боли. А дальше он помнил подъезд и цепкую руку старикана, схватившего его мертвой хваткой, и мир, разлетевшийся на тысячу осколков. И их было уже не собрать.

Голова его покоится на камне. Такой вывод Степан сделал, заставив себя титаническим усилием воли открыть левый глаз. Правый глаз он открыть не сумел. Скорее всего, именно им он приложился к все тому же камню. Точнее – каменной осыпи, на которой покоилось его истерзанное тело. Он еще чуток поелозил, заставил наконец себя принять вертикальное положение и осторожно осмотрелся. Прямо по курсу возвышался небольшой каменистый пригорок с изъеденной, словно коррозией, угловатой вершиной. А вокруг него расстилался лес. Не какая-нибудь чахлая лесопарковая растительность, покрытая сероватым налетом пыли, а именно лес. Лес с большой буквы. Гигантские, в два, а то и в три обхвата, вековые деревья тянули свои зеленые кроны в самую небесную твердь. Их разлапистые ветки намертво переплетались друг с другом, образуя сплошной, почти непроницаемый для солнечных лучей, зеленый купол. Отовсюду тянуло свежестью. Воздух просто идеально, умопомрачительно чистый, был насыщен целым сонмом неведомых ароматов. Повсюду сновали пчелы, какие-то мухи, жуки. Упитанные паукообразные твари неизвестных Степану видов заботливо плели свою паутину, ничуть не смущаясь соседства с небритым, оплывшим с жуткого перепоя, удивленно таращившегося на все это великолепие, абсолютно обалдевшим мужиком.

– Дааааа…– Степан сделал глубокий вдох и сглотнул вязкую как патока слюну.– Что же это получается? Старый придурковатый бомж похитил меня, перетащил на собственном горбу бог знает куда с целью получения выкупа? Но в таком случае почему я не связан? –

Степан внимательно осмотрел свои руки. Несколько незначительных ссадин, синяк на левом предплечье, и никаких следов веревки на запястьях. Картинка не складывалась. Ну никак не мог старикан хоть какое-то расстояние протащить его безвольное тело. Весил Степан как-никак восемьдесят шесть килограммов. Сообщники? Затащили его в машину и завезли невесть куда? Опять нестыковка. В этом случае наверняка Степан был бы сейчас тщательно упакован, с кляпом во рту и повязкой на пол-лица, исключающей процесс опознания деятелей данной преступной группировки. А он был на свободе. Никаких пут. Ничего, что указывало бы на насильственное похищение с целью выкупа. Или грабежа? Пришла в голову запоздалая мысль. Голова Степана – то ли от внештатности ситуации, то ли в результате кипучих мыслительных процессов, происходящих в ней, болеть почти перестала. А может всему виною был стресс? Как там у американцев? Чуть что – сразу стресс, сразу к психологу или в группу поддержки!

– Ну нет,– Степан тут же отмел эту, до крайности нелепую, мысль. У русского человека – и стресс? Да ни за что на свете!!! Тем более для него. Он, Степан Махров, и стресс – вообще несовместимые понятия. И мать, и учителя в школе, все в один голос твердили о его повышенной толстошкурии. Спокойствие Степана незыблемо и вечно. И не дано прошибить его ни тараном, ни очередью из АКМа. Пошатнуть его могли лишь самые зловредные исчадия Ада. Эти дети сатаны в бесконечных кабинетах с кипами ненужных бумажек, которыми побрезгует подтереть зад самая занюханная псина. Бюрократы, депутаты и прочие там «мандаты» – перхоть, безмозглые черви, пожирающие саму ткань мирозданья.

Нет, вовсе не стресс унял его мучительную головную боль. Это было любопытство. Простое любопытство человека, который попал бог знает куда и никак не может решить, что с этим делать. А делать что-то с этим было надо. Хотелось пить. Хотелось до чертиков. Так хотелось, что просто труба. Это прескверный господин пожаловал в гости. И имя ему в простонародье: СУШНЯК.

Боясь потревожить окружающее благолепие, Степан тихо выругался в адрес вчерашнего сотоварища, угостившего его убойным количеством армянского коньяка. Потом выругался еще раз. Просто так, для проформы. Пить не перехотелось, но на душе слегка полегчало. Итак, что мы имеем? Он пошарил по карманам и с удовлетворением обнаружил в боковом кармане куртки нетронутую заначку – четыре купюры по пятьдесят долларов. Похитители (если имело место похищение конечно) отчего-то на них не позарились. В брючном же кармане весело позвякивала отечественная мелочь. Ни спичек, ни каких-либо других предметов не обнаружилось.

Надо было осмотреться вокруг. Гора, у подножия которой находился Степан, вполне подходила для этой цели. Слегка пошатываясь, он двинулся по ее покатому склону. Подъем был легок и трудностей не составил – не приходилось даже цепляться за редкую, скрюченную кустистую поросль, там и сям торчавшую сквозь нагромождения из каменного крошева.

А вот вид с горы просто потрясал воображение. Повсюду, куда ни кинь взгляд, тянулся девственный лес. Ни пятнышка, ни проплешины. Степану, как закоренелому горожанину, довольно дико было видеть такое буйство природы. Впрочем, долой патетику, ее и на потом можно оставить. Положение то не из приятных, поневоле заставляет призадуматься. Как там говорила незабвенная Надежда Александровна, учительница младших классов и вообще просто приятная женщина? Правильно: вода – это жизнь. А куда идти? Туда, где вода. А где вода? Он еще раз более тщательно осмотрел окрестности: не блеснет ли где сквозь кроны речная либо озерная гладь? Но нет. Ничего похожего и в помине не было. А, значит, придется наобум топать. Куда? Да вот хоть туда, куда сейчас единственный не заплывший глаз смотрит.

Степан оторвался от созерцания окрестностей и неспешно двинулся в выбранном направлении. Идти было на удивление легко: трава в этом царстве древесных исполинов крайне редко достигала колен. Кое-где, конечно, виднелись непролазные заросли колючих кустов, но такие места он благоразумно обходил стороной. Солнце уже палило вовсю – не иначе, как наступил день. Теплый летний воздух, стрекотание мириадов кузнечиков расслабляли, приглашая сделать остановку, прилечь на мягкий, пружинистый ковер из сочной растительности. Степан бы так и поступил, пожалуй, если бы не жажда. Жажда упрямо гнала его вперед. Пусть не бегом – ибо измученный организм тотчас же начинал протестовать, но довольно таки резвым, пружинистым шагом.

Мысли в голове крутились самые разные. Например, Степан никак не мог вспомнить, выключил ли он свет в ванной, и это изрядно выводило его из равновесия. Далее мысли перескочили почему-то на старого бомжа. Интересно, он все так же продолжает вести в его подъезде бессрочную вахту? И похитители… Нет, не было никаких похитителей. Он отчетливо вспомнил цепкую руку деда у себя на предплечье и его безумный взгляд, прожигающий дорогу в самую глубь замершей в ступоре души. Что-то произошло в тот миг. Что? Степан не знал, но чувствовал, что было это что-то крайне важное. Нечто, что поставило жирную точку на всей его прошлой жизни.

Лес тем временем становился все гуще. Стали попадаться новые деревья. Ранее лес был преимущественно сосновым, лишь кое-где вековые дубы вздыбливали свои царские вершины, мощными ветвями раздвигая более хлипкие сосны. Теперь же деревья встречались чаще лиственные. Некоторые из них он знал. Некоторые (а с каждым шагом таких становилось все больше) не были похожи ни на что, ранее виденное им в прошлой жизни. Странная форма листьев, непонятные желтоватые вкрапления, хаотично рассыпанные по бугристым стволам, занимали мысли Степана все больше, заставляя всерьез задуматься – это в какую же часть земного шара его занесло?

Под туфлями противно захлюпало. Неужели вода? Болото? Нет, скорее какая-то вязкая, неглубокая топь. Он выдернул ногу и ложбинка немедленно заполнилась мутноватой водой. Это уже кое-что. Встав на колени, Степан наклонился и сделал небольшой глоток. Вода как вода. Особенно, если не думать о том, какие микроорганизмы нашли в ней свое пристанище. Наплевав на все мыслимые и немыслимые правила гигиены, он напился вдоволь и всерьез пожалел, что не прихватил с собой хоть какую-то флягу.

– Хенде Хох!!!

Что-то холодное с силой надавило на затылок, заставив наклонить голову к самой земле – к той ложбинке, из которой он только что так беззаботно пил.

– Дир партизанен?

Праматерь божья!!! Розыгрыш? Степан попытался повернуть голову, силясь рассмотреть обнаглевшего шутника, но мощный пинок по мягкой точке заставил повторно уткнуться носом в землю.

– Найн, нихт партизанен! – выдохнул он, судорожно пытаясь извлечь из памяти хоть пару-тройку немецких слов.– Нихт партизанен, яволь, герр хер майор!!!

Похоже, вся эта словесная абракадабра возымела таки свое действие. Дуло автомата (или что там у него было) слегка отодвинулось, одарив счастливой возможностью выдернуть лицо из медленно, но верно наполняющейся водой выемки.

– Нихт партизанен,– липкий, противный страх постепенно растворялся.

– Нихт партизанен…– обладатель голоса, похоже, не на шутку расстроился.– Русиш?

– Русиш,– повторил Степан послушно.

Невесть откуда взявшиеся двое парней в форме солдат вермахта подняли его в горизонтальное положение и развернули лицом к говорившему. Короткоствольный автомат в руках немца уже торчал не у Степанового затылка, а дипломатично направлен куда-то в сторону.

Пленивший Степана немец оказался молодым парнем, лет двадцати трех – двадцати пяти. Худое интеллигентное лицо, очки в тонкой золотой оправе. Мышиного цвета плащ расстегнут, под плащом виден новехонький, с иголочки, мундир. Ноги в высоких кирзовых сапогах широко расставлены, узкая впалая грудь горделиво выгнута колесом, в общем, типичный фриц, словно живьем сошедший с киноленты военных лет. Фашист почему-то улыбался. Гаденько так, одними уголками губ, в то время как двое державших Степана парней рьяно ощупывали его карманы, вытряхивая из них скромное содержимое: рублей эдак пятнадцать мелочью, да длинный чек из продуктового супермаркета. Все находки тщательно изучались главарем, кривая улыбка которого с каждой минутой становилась все гаже.

Добрались таки и до его заначки. Степан дернулся было, отчаянно желая спасти кровно заработанные баксы, но ствол автомата худого недоросля предупреждающе нацелился в живот. Он даже прищелкнул языком от восторга, донельзя довольный произведенным эффектом. Немец явно развлекался. Видать, в этой глуши с развлечениями было туговато. Не спеша, даже чуть брезгливо, он поочередно разглядывал баксы, зачем-то нюхал, скручивал, затем тщательно сверил год выпуска каждой купюры и, более того, даже записал их в блокнот. У Степана не было никаких сомнений в том, что немец, будь на то его воля, промурыжил бы пленника до самой смерти, но вдруг широченные кусты прямо у него за спиной раздвинулись, и из них высыпало штук пятнадцать мужиков. Все, как один, бородатые, заросшие, со всколоченными шевелюрами и выпученными от усердия глазами. Позади еще двое таких же ханыг волочили пулемет безбожно устаревшей конструкции. Степан в детстве видал такой в краеведческом музее. Назывался он вроде бы «Максим», имел щит, прикрывающий от пуль, да пару колес – чтоб сие тяжеловесное чудо можно было катить по земле. Одеты они были как попало: кто в полинявшей гимнастерке и ярко-алых галифе, кто в холщовой рубахе до колен, из-под которой вызывающе торчали волосатые ноги, некоторые так вообще попросту нацепили на себя немецкие мундиры. Трофейные, надо полагать. Объединяло всю эту новую компанию лишь одно: ярко-алые ленточки, нашитые на обшлагах рукавов.

– Мужики, я свой!!! Сво-ой!!! – заорал Степан дурным голосом, моля Господа только об одном: лишь бы не зацепила его шальная пуля, лишь бы не коснулась чела костлявой дланью смерть-злодейка.– Смерть фашистским оккупантам!!!

Трое фашистов, с которыми Степан только что имел личную беседу, аж присели от его крика, а затем, словно опомнившись, синхронно развернулись к атакующим и… И тут Степану показалось, что он сходит с ума.

– Тух-тух-тух-тух-тух!!! – дергались в руках автоматы фашистов.

– Тра-та-та-та-та!!! – отвечал им пулемет «Максим». Это двое мужиков в арьергарде партизанской колонны мгновенно среагировали, направив его на врага. Остальные партизаны залегли и ответили таким плотным огнем, что у него едва не заложило уши.

– Пхххх…– к его ногам плюхнулась граната, и Степана медленно повело в сторону. Вот сейчас, сейчас…

Но все же что-то было не так. НЕПРАВИЛЬНО. Он провел взглядом по искаженным в боевом запале лицам. Оружие дергалось в их руках, но не было выстрелов! Выстрелы воспроизводили их губы. А граната? Граната и не взорвется. Вон у нее чека на месте, не выдернута.

– Разыграли, сссуки,– сказал он беззлобно, наклонился, подобрал гранату (обычная эфка), и взялся за чеку. И тут, словно по мановению волшебной палочки, наступила тишина.

– Отставить! – донеслось откуда-то со стороны партизан, а затем заговоривший поднялся и прямиком направился к Степану.

Мужик выглядел вполне прилично. В чистой, хоть и видавшей виды гимнастерке с аккуратно подшитым белым воротничком, военного покроя брюках. Не стар, но и не молод. Паутина тонких морщин у карих глаз, приземистый, смуглолицый, слегка полноват. Подходил он спокойно, не спеша, словно не замечая гранату в руках Степана. Степенно протянул руку для рукопожатия.

– Старший лейтенант Коваль, взводный партизанского отряда имени товарища Дзержинского,– и, увидев весьма красноречивый взгляд своего оппонента в сторону немцев, поспешно добавил:– Советской Империи Рейха.

Если бы на Степана упала сейчас каменная плита весом в полторы тонны, а по ногам, весело полязгивая траками, прокатилась парочка Т-90-ых, вряд ли бы это произвело хоть какой-то эффект. Степан застыл. Глаза его безотрывно уставились на Коваля.

– Какой сейчас год? – наконец смог вымолвить он.

– Все тот же. Две тысячи четырнадцатый.

Старлей откровенно развлекался. Развлекались все. Но как-то беззлобно, доброжелательно. Похоже, появление Степана их ничуть не удивило. Серьезным оставался лишь немецкий офицер, но давалось ему это явно с трудом.

– Давай так,– командир партизан, что представился Ковалем, вытащил гранату из ослабевшей руки Степана.– Ты идешь с нами, добровольно. А по дороге поговорим. Узнаешь, что почем и на каком ты свете.

– Хотелось бы,– напряжение, овладевшее им при встрече с этой разномастной

компанией, потихоньку сходило на нет. От этих ребят не веяло опасностью, он бы это обязательно почуял.

– Уходить бы надо, Игнатьич,– подал голос седовласый мужик в тельняшке. Неровен час подстерегут нас тут, все поляжем.

Коваль молча кивнул. Кивок его послужил негласным сигналом – отряд чуть ли не мгновенно выстроился в колонну по три и втянулся в заросли, из которых так эффектно появился в свое время перед Степаном. Замыкала колонну троица немцев. Степан же оказался ближе к середине. Он шагал в ногу с парой плечистых мужиков хохлятской наружности. Чем-то они были между собою схожи – краснолицые крепыши, челки с пробором, глаза хмуро глядят из-под кустистых бровей. За плечами винтовки.

Веселье, вызванное появлением Степана, стухло сразу.

– Мужики,– Степан говорил тихо, ему тоже передалась негласная тревога окружающих.– Вы можете объяснить что здесь происходит?

Один из братьев, как их мысленно окрестил Степан, нехотя откликнулся:

– Отчего же не мочь? Можем. Ты вот…– прокуренный палец указал на Степана.– Был дома, а потом упал к нам. Из другого мира, значит, выкидыш.

– Какой выкидыш?

– Ну выкидыш из другого мира, перемещенец,– добавил другой «брат».– Много вас тут к нам падает. Потому и патрулируем, значит.

Степан задумался. Выходит, человек может выпасть из своего мира и попасть в другой. В данном случае – в этот.

– Есть два мира. Наш и твой,– продолжал между тем второй «брат», словно подслушав мысли Степана.– Твой мир людей выкидывает, выкидывает в наш. А наш мир никого не выкидывает.

– А почему мой мир выкидывает? И почему именно в ваш?

– Ну дык…– старший из братьев, который шагал по левую руку от Степана, призадумался.– Как бы тебе это половчее объяснить? Вот, допустим, я – твой мир. А Калистрат,– он мотнул головой в сторону второго «брата»,– наш. Я, то есть твой мир, отношусь к тебе хорошо, тебе нравится у меня жить. Ты делаешь полезную работу, занимаешься любимым делом. За это тебе платят. И жена у тебя красавица-рукодельница, и дети не промах, и все в твоей жизни хорошо и красиво. А вот ежели не понравился ты мне, не сошлись мы, так сказать, характерами – значит все с точностью до наоборот будет.

– И что? – не понял Степан.

«Брат» ухмыльнулся в усы:

– Значит жить тебе у меня станет неуютно и захочется тебе, дружок, бежать от меня куда подальше. Таких вот «бегунов» я, твой мир, из себя и выкидываю.

Отряд медленно, но верно продвигался по лесной чащобе, обходя стороной наиболее непролазные дебри. Повстречалась и небольшая топь – наподобие той, которую встретил Степан, еще будучи в одиночестве. Ни лесных троп, ничего такого и в помине не было. А может и были, но отряд сознательно обходил их стороной, опасаясь напороться на каких-то своих, неизвестных Степану врагов.

– А звать то тебя как, мир?

– Меня-то? Иваном кличут. А его вон,– Иван указал на соседа помоложе,– Калистратом.

– Да догадался уже,– Степан добродушно усмехнулся. А вот скажи мне, Иван, чем я не приглянулся своему миру? Я успешный предприниматель. Квартира, машина, деньги. Не так, чтобы совсем много, но на нормальную жизнь хватает вполне.

– Вон пусть тебе Калистрат рассказывает. Он сам выкидыш.

– Да когда же это было, Иванко? С того времени годков пятнадцать как прошло.

Калистрат извлек из-за пазухи кисет и ловко, не сбавляя хода, скрутил самокрутку. Затянулся, выпустил сизоватое облако через правое плечо, и нехотя продолжил:– Я из мира ушел. Сам. Как родителей не стало, так и ушел. Понимаешь, такая тоска взяла, хоть волком вой. Возненавидел я свой мир. Возненавидел с такой лютой, неистовой силою, что вытолкнуло меня из него, как пробку из бутылки.

Замолчали. Шли, приминая тяжелыми кирзачами травяную поросль. Из всего отряда один Степан брел налегке, без оружия, щеголяя белыми, в синюю полоску, кроссовками фирмы «Reebok». Невеселые думы витали у него в голове. Вот он, Степан, любил ли он свой мир? Ответ отрицательный. Нет, не любил. И не ненавидел. Скорее презирал. За народ, который опустился до уровня стада, за продажных политиков, которых выбирал все тот же народ. Презирал за взяточников, бюрократов, наплодившихся словно грибы после проливного дождя. Презирал – и ничего сделать с этим не мог. И не делал. Не для кого было делать. В том мире всех все устраивало. А может быть боялся? Боялся, что затопчут, раздавят его бизнес, а вместе с ним и сытую, почти беззаботную жизнь? Вот это, пожалуй, было правдой. Хотел он уйти прочь из этого мира? Ответ положительный. Хотел. Очень хотел. На бессознательном, животном уровне. Хотел исчезнуть, испариться с гниющего остова агонизирующей твари – ЕГО мира. «А дед?» – вклинилась посторонняя мысль. Тот бомж у подъезда? Кто знает, вполне возможно, что он был просто сумасшедшим, а прикосновение его к Степану послужило лишь своеобразным катализатором, инициировало рывок? Степан брел, понурившись, целиком и полностью погрузившись в свои мысли.

Внезапно с головы колонны послышалась брань, затрещали кусты. Что-то огромное ломилось сквозь них наперерез маленькому отряду. Люди мгновенно рассредоточились, залегли. Степан упал, где стоял, неловко ткнувшись лицом в траву. Рядом сухо щелкнул затвор старенькой «трехлинейки» – это Калистрат примостился неподалеку за кустом бузины. Краем глаза Степан успел заметить какую-то тень и тут же прозвучало несколько скупых выстрелов. Нечто огромное пронеслось по инерции еще несколько шагов и грузно упало, едва не похоронив под собой одного из стрелков. Стрелок, молодой юнец кавказской наружности, едва успел откатиться в сторону и тут же, стремглав бросился к своей добыче, прицокивая языком от удовольствия.

Туша лежала не шевелясь. Заинтересованный донельзя Степан, а за ним и все остальные члены отряда, подтянулись к ней и обступили со всех сторон.

– Швайн! – с чувством произнес один из немецких солдат.

Это и впрямь был «швайн». Но какой «швайн»!!! Свинья, а точнее кабан-секач, воистину невероятных размеров, даже будучи мертвым внушал немалое уважение. Степан не мог поверить своим глазам – ведь свиньи из его мира, даже самые крупные, не могли тягаться по размеру с этим лесным исполином. В холке кабан был ростом в аккурат со Степана (а это метр восемьдесят шесть, почти два!!!), а уж вширь… Вширь его грудная клетка давала фору Степановой как минимум вчетверо.

Пока Степа, раззявив рот, смотрел на это чудо природы, вокруг кабана уже кипела работа. Под чутким руководством двух командиров – партизанского старлея Коваля и унтерфельдфебеля Рольфа Вегенера (того самого молодого интеллигентного немца, пленившего Степана) кабан был тщательно разделан, расфасован по девятнадцати мешкам защитного цвета, снабженных толстыми заплечными лямками. Один из таких мешков и был вручен все еще слегка обалдевшему Степану. Тот хотел было возмутиться: дескать, я человек тут новый и таскать вашего вепря не нанимался, но вовремя прикусил язык, заметив, что по точно такому же мешку досталось абсолютно каждому, включая руководящий состав.

– Дай помогу,– старший из «братьев», Иван, подхватил мешок, сноровисто водрузил его на плечи Степана и помог просунуть руки в лямки. Мешок, с виду такой громоздкий, в принципе нести было довольно терпимо. Не нравилось Степану одно: стойкий «аромат» свежего мяса прямо из-за спины. Похмельный синдром хотя и пошел на убыль, нет-нет, да и давал о себе знать приступами тошноты.

Отряд целеустремленно пробирался по лесу. Без остановок и перекуров. Люди как заведенные брели себе и брели. С разморенными, потными от жары лицами, с гимнастерками, прилипшими к полусогнутым спинам. Шли теперь уже в полной тишине, под жаром полуденного солнца, пробирающим даже сквозь плотный покров зеленой листвы. Под стрекот кузнечиков и пиликанье неизвестных птиц. На разговоры не было сил. Не было сил и на мысли – и это оказалось очень кстати. Мозг Степана просто устал от обилия новой информации.

Ближе к вечеру, наконец, стали заметны первые признаки человеческой деятельности. В лесу кое-где виднелись срубленные пеньки, иногда попадались напиленные метровые бревна, уложенные аккуратными штабелями. Еще через полтора часа лес поредел и сквозь просветы заблестела полоска речной глади.

– Малая Виска,– показал в сторону реки Калистрат.

Степан так и шел между двумя «братьями». Чем-то они внушали ему симпатию – эти два крепких, приземистых парня. На лицах их была написана усталость и вместе с тем какое-то твердое, железобетонное упорство.

– Есть еще и большая? – сыронизировал Степан.

– А как же? Есть,– степенно произнес Калистрат.– И средняя есть.

Шедший слева Иван молчал, механически переставляя ноги и думая о чем-то своем.

– Вообще-то это одна и та же река – Виска. А у ней три рукава. Вот их и кличут: Большая, Малая и Средняя Виска. А начало она берет в Арарате.

– Где-где?

– В Арарате. Гора такая. Ледники тают, собираются в ручьи, а ручьи уже питают Виску.

– Даааа,– Степану вспомнился свой родной мир. Там была гора с точно таким же до боли знакомым названием.

– Скоро на месте будем.

Калистрат оказался прав. Не прошло и десяти минут, как отряд покинул лесную опушку и зашагал по широкой тропе, минуя большое возделанное поле. Один из поворотов тропы вел прямиком к реке.

Вскоре показалась и сама река – быстрый мутноватый поток шириною метров в пятнадцать нес свои воды вдоль поросшего мелким ивняком топкого берега. Ближе к берегу виднелось длинное бревенчатое строение с пулеметом на крыше и парой солдат, а чуть дальше, у самой реки, небольшой причал. Что было к нему пришвартовано – Степан поначалу даже не понял, и лишь когда отряд подошел совсем близко, наконец сообразил: да это же самый обычный плот! Безо всяких изысков – просто груда связанных промеж собою стволов. Причем бревна даже не потрудились как следует обтесать – там и сям торчали разномастные сучки и даже мелкие побеги. Там же, у причала, примостилась и небольшая сторожка, и стол, за которым восседали на деревянных чурбаках три бойца вермахта во главе с толстым щекастым роттенфюрером.

Стол был уставлен нехитрой снедью: раскрытые консервы с тушенкой, вареная картошка, столбцы ювелирно нарезанного сала ровными рядами возлежали на длинном расписном блюде. И свежайший хлеб, ароматный запах которого доносился даже сюда, до Степана. Только теперь он вспомнил, что за день, вобщем то, ничего и не ел. А когда узрел на столе еще и маринованные огурчики, то и вовсе потерял голову.

– Партизанен! – роттенфюрер улыбнулся, слез с чурбака и, придерживая рукой объемистый живот, подошел к отряду.

Бойцы, не дожидаясь команды, торопливо сдергивали надоевшие рюкзаки с мясом вепря, укладывали их прямо на небольшой плац перед пирсом и стремительно, все как один, направлялись к ранее виденному Степаном длинному строению, которое на поверку оказалось самой настоящей столовой. Солдаты же из компании роттенфюрера поднялись и занялись переноской мяса к торцу здания. Похоже, там находилась кухня. Стоять на плацу остались лишь сам роттенфюрер, старлей Коваль, да унтерфельдфебель Вагенер. Ну и Степан, естественно, любопытство которого оказалось намного сильнее голода. Ну где еще можно увидеть, как фрицы радушно встречают изголодавшихся партизан?

Вся троица беседовала на немецком. Ясен пень, Степан не понимал ни слова – лишь пялился по сторонам, да переминался с ноги на ногу. Внезапно его позвали. Тот самый, толстый фриц.

– Кон цу мир, Иван! Путем есть с тобой сало, масло, яйки. Путем пить шнапс и петь русски песня!

Степан не ломался. Да и чего ломаться то? Вчетвером они направились к столу роттенфюрера. Откуда-то, словно из воздуха, возник двухлитровый бутыль шнапса и четверка граненых стаканов. Первый тост выпили стоя: за здоровье матушки-императрицы, за фюрера Вебенбауэра и товарища Потоцкого. Что это за личности, Степан, конечно же, не знал. Затем выпили за прекрасных фройляйн. Третий тост дернули за тех, кто не с нами. Ну а потом пошло-поехало: пили за родственников и друзей, пили за каких-то сиртей, чтоб они все, одним махом, взяли да сдохли, потом еще за что-то пили… Степан не особо пытался вникнуть за что – ведь пьют, по сути, вовсе не ради тостов.

Вообще-то, роттенфюрер слегка лукавил – толстяк русский язык знал в совершенстве. Да и Рольф тоже. Они, в принципе, этот факт впоследствии и не старались скрыть, и даже просветили Степана на данную тему. Оказывается, в Советской Империи Рейха все немцы, от мала до велика, прекрасно говорили на русском, а русские, в свою очередь, на немецком. И вообще, страна то одна. Так, по сути, и должно быть! Степан многое хотел от них узнать. И обязательно узнал бы, не будь он сейчас настолько пьян. Последней разумной мыслью, перед тем как голова его поникла на стол, было: не забыть спросить Коваля, как вообще в их мире умудрилась появиться ТАКАЯ страна.

Утро встретило Степана ярким солнечным светом. Летом всегда так бывает. Вот, казалось бы, и спать хочется, но если уж ты с вечера не озаботился задернуть шторы, будь готов к тому, что едкие, назойливые словно туча комаров, солнечные лучи, будут атаковать твои очи. И сколько бы ты ни кутался в одеяло, сколько бы ни крутился, ни сунул голову под подушку, скрыться от них попросту невозможно. Вот и Степан в конце концов сдался. Сдался – и обнаружил себя лежащим в койке в одних трусах. Рядом с койкой, на колченогом казенном табурете лежала его одежда, сложенная аккуратной стопкой. Кроссовки тоже никуда не делись – смирно стояли себе под кроватью, ожидая пробуждения лежебоки-хозяина.

Комната, в которой пробудился Степан, оказалась самой что ни на есть обычной казармой: по обеим сторонам койки в два яруса, посреди них проход. Не широкий и не узкий, а именно такой, как положено. Ближе к выходу обнаружился и дневальный – тот истуканом стоял у трех флагов. И не надо иметь семи пядей во лбу для того, чтобы догадаться, что это за флаги. Единственным, пожалуй, отличием от всех казарм, виденных Степаном, было наличие у здешней внушительных размеров печки. Похоже, в этом мире с централизованным отоплением довольно серьезные проблемы.

Не считая дневального и Степана, казарма была абсолютно пуста. Койки, все как одна, идеально заправлены. Он неторопливо оделся, зашнуровал кроссовки, и, не желая выглядеть белой вороной, тщательно заправил свою.

Как Степан оказался в казарме? Один Бог ведает. Шнапс этого мира оказался слишком силен даже для тренированного на нескончаемых корпоративах Степанового организма. Последнее, что он помнил – как слегка, самую малость, прикорнул за столом в обществе двух немцев и какого-то старлея. Кажется, Коваля. Ну да черт с ним. Надо что-то делать, не век же сидеть в казарме, наслаждаясь казенным одиночеством.

Дневальный в форме войск вермахта отсалютовал ему поднятой вверх рукой, чему он, откровенно говоря, ничуть не удивился.

– Хайль,– произнес Степан и хотел было уже пройти мимо.

– Вам письмо,– дневальный извлек треугольный конверт из бокового кармана кителя, вручил Степану и отсалютовал еще раз.

Вид, что открылся с веранды казармы, ничуть не походил на виденный им вчера. Ни столовой, ни плота, ни причала не было и в помине. Степан находился на территории воинской части. Однотипные одноэтажные здания под «шубой» выкрашены в белый цвет, аллеи меж ними вымощены камнем. А еще в глаза бросается чертова прорва стриженых кустов, окаймляющих как аллеи, так и сами здания.

Степан спустился с веранды и, завидев первую попавшуюся беседку, присел на прохладную скамью. Вскрыл письмо. В письме Степану (вместо фамилии стоял прочерк) настоятельно рекомендовалось посетить местную комендатуру. Чуть ниже указывался и адрес: улица Буденного, кабинет номер двенадцать. Решив не медлить (мало ли какие у них тут могут быть порядки), он тотчас же отправился на поиски искомого объекта.

Здание комендатуры почти ничем не отличалось от прочих. Лишь пара часовых да небольшая металлическая табличка у входа помогли не пройти мимо. Часовые, мазнув взглядами по нездешнему прикиду пришельца, пропустили сразу. В кабинете с указанным номером его ожидал приятный сюрприз: за письменным столом восседала весьма и весьма миловидная девушка типично славянской наружности. На девушке был все тот же немецкий мундир, причем сидел он на ней просто великолепно. Точеная фигурка, теплые карие глаза. Нежная, чуть смугловатая кожа без единого намека на косметику и чуть-чуть, самую малость, вздернутый носик. У девчушки был настолько жизнерадостный вид, что на лицо Степана невольно, сама по себе, наползла идиотская улыбка, а настроение из черного похмельного поднялось до самых невероятных высот.

– Ух ты!!! – вырвалось у него и он застыл у двери, раззявив рот и не в силах отвести взгляд от прекрасного видения.

– Присаживайтесь, пожалуйста,– девушка указала на стул и приветливо улыбнулась.

– Спасибо.

– Меня зовут фройляйн Катрин. А вы, надо полагать, тот самый вчерашний найденыш?

– Тот самый,– Степан рассмеялся. По комплекции он больше походил на слона, но уж никак не на какого-то там «найденыша».– Степан Махров, тридцать два года, не женат, вредных привычек не имею.

– Аха-ха! Так уж и не имеете? А кого вчера привезли пьяным в стельку? – миниатюрный пальчик обличающе уставился Степе в грудь.– Сейчас я буду заполнять вашу анкету. Большая просьба: отвечайте на поставленные вопросы четко, сжато. И не вздумайте лгать. За дачу ложных показаний у нас по закону предусмотрена смертная казнь.

Сурово. Степан передернул плечами. Впрочем, лгать он и не собирался. Минут двадцать девчушка забрасывала его вопросами: какими видами спорта занимался в своем мире, служил в армии или нет. Если служил – то в каких войсках. Кем работал? Знаком ли с кузнечным делом? С сельскохозяйственными видами деятельности? И прочее, и прочее, и прочее…

На все вопросы Степан отвечал степенно и обстоятельно. Особое внимание девушка уделила тому, приходилось ли ему работать на каких-либо должностях в госструктурах – мэрии, налоговой инспекции, министерстве и, в конце концов, так загоняла своими вопросами Степана, что тот не выдержал:

– Катрин, какая разница? Если говорить начистоту – все без исключения госструктуры я, мягко говоря, недолюбливаю.

– Ну вот и отлично! – Катрин облегченно вздохнула и позволила себе вымученно улыбнуться.– На этом допрос окончен и вы, Степан Махров, отныне по праву считаетесь гражданином Советской Империи Рейха.

Затем она нажала на какую-то невидимую кнопку и прямо из столешницы выехал тонкий продолговатый цилиндр. Девушка протянула к нему ладонь и нажала еще одну кнопку на скрытом пульте. Что-то в цилиндре мелодично звякнуло, а на ладошку Катрин упал черного цвета кругляш.

– Ваш аусвайс. Он практически не разрушим, однако я не советовала бы бить по нему молотком либо подвергать воздействию высоких температур – свыше восьмидесяти градусов по Цельсию. И не терять. Конечно, информацию всегда можно восстановить, но данная операция значительно пошатнет ваш годовой бюджет.

Кругляш, который теперь перекочевал в руку Степана, величиной был с таблетку аспирина и почти ничего не весил. На одной из его сторон выгравирован серп и молот, на другой красовалась во всей своей красе фашистская свастика.

– И все? Никаких документов?

– Это и есть ваш документ,– Катрин убрала упавшую на глаза прядь.– Аусвайс представляет собой информационную капсулу, в которой содержится весь перечень данных о вас, как о субъекте СИР, также через него проходят все ваши финансовые потоки, включая начисления по заработной плате, и автоматически изымается налог в размере десяти процентов от общей суммы.

– Немало! – Степан даже присвистнул.

– Да, немало,– с готовностью согласилась Катрин.– Но имейте в виду: государство находится постоянно в состоянии войны с самого начала его основания. А война, Степан, требует довольно высоких финансовых затрат.

С такой логикой просто невозможно было не согласиться.

– А с кем воюем, если не секрет?

– А никакого секрета! – Катрин белозубо улыбнулась.– Воюем с кочевыми племенами сиртей.

– И кто кого?

– В последнее время они нас. Ежегодно территория государства уменьшается на ноль целых три десятых процента.

– С ума сойти.

Степана крайне заинтересовало, что же из себя представляют эти сирти. Он никак не мог взять в толк: каким образом вооруженная до зубов огнестрельным оружием русско-немецкая армия умудряется год за годом проигрывать в войне с какими-то кочевниками.

Катрин словно прочитала его мысли:

– Не забивайте себе голову. Любые интересующие вас сведения можно узнать в терминале информационного центра. Давайте лучше поговорим о вас.

– А что обо мне говорить?

– Ну, например, давайте поговорим о том, чем вы будете заниматься в нашем мире. Судя по вашему досье, вы ни на что не годитесь.

– Это еще почему? – Степан не на шутку обиделся.

– Вы закончили институт связи, затем устроились работать по специальности. После двух лет работы ушли в бизнес.

– Ну да,– встрял Степан. Жить то как-то надо было. На инженерную зарплату особо не пожируешь.

– Поясню по порядку,– Катрин поднялась со стула, наклонилась к Степану и, глядя ему прямо в глаза, едва ли не по слогам произнесла.– Первое: институт связи. Связи в том понимании, которое вы вкладываете в это слово, у нас не существует. Второе: предпринимательство в нашей стране не особо приветствуется. Понимаете ли, у нас не считается престижным заниматься торговлей в то время, как люди гибнут на фронтах за то, чтобы вы смогли сделать лишний вдох.

Говорила она спокойно, без эмоций, но каждое слово, словно хлыстом, стегало душу Степана, заставляло его краснеть все больше и больше.

– Катрин,– произнес он, когда девушка закончила тираду и села на свое место.– Скажите, я вообще ни на что не годен?

– Вы служили в дивизионной разведке. Это уже кое-что. Но даже с таким багажом путь в регулярную армию для вас заказан. Поймите, наши дети начинают постигать искусство войны с восьми лет. Есть, правда, партизанские отряды…– она с жалостью посмотрела на Степана и, закусив губу, примолкла.

Зато у него чуток отлегло от сердца. Он еще знал слишком мало, практически совсем ничего ни о людях, ни о стране, в которой он оказался, но те люди, с которыми его уже успела свести судьба, были ему глубоко симпатичны. Люди эти были чисты… Чисты той первозданной чистотой, которая может возникнуть только в случае смертельной опасности, когда лишь вовремя подставленное дружеское плечо может помочь избежать неминуемой смерти.

– Катя, Катюша, Катрин. Я согласен. Давай, пиши меня к партизанам,– произнес Степан и на душе его сразу же стало легко и спокойно. Пожалуй, впервые с того самого времени, как он попал в этот запутанный, странный, невероятный, но вместе с тем такой притягательный своей новизной мир.

Катрин сидела все в том же кресле, подперев скулу маленьким кулачком. В глазах ее читалось уважение и что-то еще. Какая-то тихая грусть.

– Степан, понимаешь…– казалось, она не знала, как правильно сформулировать свою мысль.– Служба в партизанских отрядах опасна. Очень. Процент смертности у них в разы выше, чем в регулярных воинских подразделениях. Ты уверен что этого хочешь?

– Абсолютно,– он заставил себя беспечно улыбнуться. К чертям сомнения, когда решение уже принято.

– Тогда придется немного подождать. Я должна подобрать тебе пустую вакансию и поставить на довольствие. Также, на твой аусвайс будет перечислена некоторая сумма денег – это финансовая помощь, предусмотренная для таких случаев, как твой.

– Много было таких случаев?

– Не очень. Последний сильный наплыв эмигрантов произошел еще во времена Великой Отечественной Войны.

– Хорошо, я подожду. Когда мне можно будет подойти?

– Через полчаса. А пока, если хочешь, можешь погулять по территории, у нас тут очень красиво.

Насчет красоты Степан сильно сомневался. Ну что может быть красивого в казенной однотипности военного городка?

– Спасибо,– он хотел было уже выйти, но задержался у порога.– Катрин, а имеет ли право будущий партизан пригласить понравившуюся ему девушку в ресторан? За это его не расстреляют?

– Нет! – Катрин залилась звонким мелодичным смехом.– Не расстреляют. Вот только у будущего партизана пока нет ни копейки за душой!!!

– Ничего, мы подождем!

Довольный, как слон, Степан выбрался из кабинета и в мгновение ока оказался у выхода комендатуры. Пара часовых бросила на него удивленные взгляды. Видок у него, видать, был совсем обалдевший.

На «красоты» военного городка смотреть совсем не хотелось и Степан сразу направился к ближайшей беседке. Местное светило припекало уже вовсю, рубашка, мокрая от пота, то и дело норовила при каждом шаге прилипнуть к спине. К счастью, в беседке было чуток попрохладней. В ней он и осел, мысленно отсчитывая минуты да глядя в пространство парой воспаленных от недосыпа глаз.

За время отсутствия Степана в кабинете Катрин решительно ничего не изменилось. Девушка все также сидела за громоздким письменным столом и, смешно сморщив носик, придирчиво разглядывала себя в маленькое круглое зеркальце.

– Вот, возьми. Это свод законов. Выучи наизусть и не вздумай нарушить. Незнание закона не освобождает от ответственности.

Степан только сейчас заметил лежащую перед ней листовку.

– И еще… на твой аусвайс зачислена сумма в размере трехсот рублей. Немного, но вполне достаточно на первое время…– затем она встала и уже торжественно произнесла:– Степан Махров, вы официально зачислены рядовым в партизанский отряд имени Ковпака!

Степан вытянулся по стойке смирно, неловко козырнул и совсем уже некстати гаркнул:

– Служу Советскому Союзу!!!

– На этом официальную часть попрошу считать законченной,– в глазах девушки заплясали озорные огоньки.– Можете приглашать свою даму куда хотите.

Степан не заставил себя долго ждать:

– В таком случае, сударыня, не соблаговолите ли вы пойти со мной в ресторан? Время и место можете выбирать сами.

– Соблаговолим,– Катрин игриво повела узкими плечиками.– Только у нас принято говорить не сударыня, а фройляйн.

– А почему не фрау?

– Ну хотя бы потому, что я не настолько стара и не замужем. Если бы вы меня назвали фрау, боюсь, пришлось бы применить табельное оружие.

– Прошу прощения. Так когда же мы сможем встретиться?

– Я заканчиваю после шести. А встретимся мы в «Пальмовой ветви». Там подают отличное жаркое.

– И как я смогу ее найти?

– Да просто спроси. Каждый знает, где находится «Пальмовая ветвь». А теперь иди,– Катрин сунула ему в руку листовку и чуть ли не силком вытолкала за дверь.

Степан медленно брел по одной из центральных улиц военгородка и тихо ругал себя за то, что не расспросил как следует девушку о том, как пользоваться аусвайсом. Есть хотелось невыносимо. А еще больше – пить. Нет, до шести он точно не протянет. В конце концов муки голода победили, и он свернул в первую попавшуюся забегаловку с абсолютно нечитабельным названием на немецком языке.

– Мне бы поесть чего,– обратился он к тощей чопорной официантке.

– Я бы посоветовала шверинский сырный суп на первое или гороховый суп с копчеными ребрышками. На второе есть хек, запеченный с картофелем. Могу еще предложить тушеную капусту с сардельками или свиную голяшку по-баварски.

– Давайте сырный суп и хек с картофелем. И воды.

Степану отчаянно хотелось бахнуть холодного пивка, но предстоящее свидание с девушкой напрочь лишало его этой приятной возможности. Не хватало еще дышать на Катрин перегаром!

Шверинский сырный суп на поверку оказался самой настоящей дрянью. Было в нем и молоко, и сыр, и бульон, и чертова прорва лука. В общем не то, нет, не то Степан ожидал от кухни своей новой Родины. То ли дело наваристый украинский борщ или, на худой конец, суп с грибами! А вот хек с картофелем оказался очень даже ничего. Утолив голод порцией супа, второе Степан ел уже не торопясь, смакуя и с любопытством глядя по сторонам. Правда, старания его оказались напрасны – забегаловка была самой что ни на есть заурядной. Стены окрашены в безрадостный серый цвет, монументальная стойка бармена из мореного дуба, десяток не менее монументальных прямоугольных симметрично расставленных столов. Была она практически пуста – лишь четверка офицеров занимала самый дальний столик у восточной стены, подальше от окна.

Покончив с хеком, Степан с жадностью опрокинул в себя стакан воды и извлек сложенную вчетверо листовку, полученную от Катрин. Свод законов новообретенного мира оказался донельзя прост:

1. Дезертирство – Карается смертной казнью.

2. Мародерство – Все та же смертная казнь.

3. Изнасилование – Смертная казнь.

4. Взяточничество – Смертная казнь.

5. Использование служебного положения в личных целях – Смертная казнь.

6. Убийство – Смертная казнь (исключая случаи самообороны).

7. Лжесвидетельствование – Смертная казнь.

8. Неподчинение приказам старшему по званию – Смертная казнь.

9. Выброс мусора в неположенных местах – Штраф в размере двух месячных окладов.

На этом список обрывался. Лишь в конце, в самом низу, мелким шрифтом было добавлено предписание: Степану Махрову приказано явиться завтра, в восемь утра, к контрольно-пропускному пункту дивизии для передислокации на место прохождения дальнейшей службы.

– Сурово,– хмыкнул Степан.– Но, если вдуматься, вполне справедливо. С каждой минутой этот мир начинал ему нравиться все больше и больше. Развелась зараза – выкорчуй ее, оздорови общество. Это как борьба с колорацким жуком: если не отравил его сразу, то потом сколько не проводи с ним дискуссий, сколько не убеждай, а результат будет всегда один – твоя картошка окажется съедена. Его размышления прервала подошедшая официантка.

– Вы наверное нездешний,– произнесла она, четко выговаривая каждое слово. Видно было, что русский язык не является для нее родным.

– Да,– не стал отнекиваться Степан.– Я как раз хотел спросить вас о том, как я могу оплатить обед.

– В панели стола прямо перед вами встроенный терминал. Опустите в прорезь аусвайс и плата будет изъята автоматически. Там же, на цифровой панели, вы сможете посмотреть и свой баланс.

– Благодарю вас.

Он немного отодвинулся. Искомый терминал оказался именно там, где указала официантка. Аусвайс легко вошел в прорезь и тут же выпал обратно, а на табло почти мгновенно отобразились цифры: двести девяносто восемь. Итого, значит, обед обошелся Степану ровным счетом в два рубля. Недурно, совсем недурно. Вряд ли ужин в ресторане будет стоить намного дороже.

– Большое спасибо за обед. Все было очень вкусно.

– Не за что,– на вытянутом, чуть изможденном лице официантки появилась слабая улыбка.– Может вы еще хотели что-то спросить? Обычно новички любознательны как дети.

– А есть ли в городе что-то вроде архива или библиотеки? У меня и правда много вопросов.

– Есть конечно. Информационный центр совсем рядом, буквально через пару домов.

– Еще раз огромное спасибо.

Степан хотел было расспросить официантку о том, где находится ресторан «Пальмовая ветвь», но справедливо решил, что эти знания он может почерпнуть и в инфоцентре.

Здание инфоцентра встретило его полутьмой и прохладой. Большой зал оказался битком набит столами с терминалами. В широкие лицевые панели из все того же мореного дуба были вмонтированы плоские семнадцатидюймовые экраны. По виду мониторы весьма напоминали жидкокристаллические, но утверждать наверняка Степан, конечно же, не мог. Перед каждым монитором красовалась клавиатура с русско-немецким алфавитом, напоминающая стандартную земную. Хотя нет: при ближайшем рассмотрении она больше походила на клавиатуру от старинной печатной машинки. Клавиши нажимались с заметным усилием, затем в этом запутанном механизме что-то звякало, щелкало, и лишь потом на экране появлялась буква. Степан порядком запрел, прежде чем ему удалось разобраться с системами ввода-вывода и поиска информации. Наконец, методом проб и ошибок, он нашел ответ на первый из интересующих его вопросов: как и когда, образовалась СИР (Советская Империя Рейха). А образовалась она в июле 1946 года. Не раньше и не позже. И образованием своим она была обязана ничем иным как Великой Отечественной Войне. В принципе, люди и до этой даты перемещались из нашего мира в этот. Было даже несколько общин, точнее – мини-государств. Затем произошел так называемый «демографический взрыв» во времена Великой Октябрьской Революции. И это было неспроста. Дело в том, что сам механизм перемещения эмигрантов или, как их еще называют, «выкидышей», подразумевает огромное желание человека покинуть существующий (земной) мир. А желание такое возникает чаще всего под воздействием мощных катализаторов. Одним из основных таких катализаторов и есть войны.

Каким же был моральный облик этих эмигрантов? Сюда прежде всего попадали те, кто отчаянно не хотел войны. Никакой. Большую часть таких людей составляла интеллигенция. Далее шла прослойка «преследуемых». Под эту категорию попадали политические всех мастей, которых преследовали как в военное, так и послевоенное время. Ну и, наконец, «смертники». К «смертникам» причислялись те, кому смертельная опасность угрожала непосредственно. Была ли это пуля, граната или артобстрел – человек с определенным складом психоматрицы попросту исчезал из своего мира и переносился в мир, в котором сейчас оказался и Степан. Перемещение происходило мгновенно и практически бесшумно. И, к сожалению или к счастью, абсолютно безвозвратно. Прецедентов, чтобы «выкидыш» вернулся обратно, в свой мир, попросту не существовало.

Во времена Великой Октябрьской Революции количество перемещенных возросло настолько, что восемь существующих мини-государств при всем своем желании не могли вместить всех жаждущих. А желающих было не счесть. Белогвардейские офицеры, их семьи, «кулаки», враги народа, троцкисты, деятели науки, искусства и многие, многие другие. Что и говорить – даже одному из членов царской семьи, княжне Анастасии Романовой, к великому удивлению Степана, удалось бежать. Именно благодаря ее кипучей деятельности все существующие мини-государства были объединены в одно. Называлось новообразованное государство Великой Российской Империей и, с тех пор как княжна Анастасия Романова взошла на престол, границы его расширились далеко за пределы бывших восьми государств.

А деяния сии осуществить было очень непросто, ибо сам материк кишмя кишел местными жителями – пресловутыми сиртями. Туземцы, существа абсолютно гуманоидные, вели кочевой образ жизни и отличались крайней степенью кровожадности. Были у них свои вожди, были племена. В случае серьезной опасности племена объединялись и получалась такая мощная боевая машина, устоять перед которой не мог практически никто. Никто. Не считая княжны Анастасии…

Так вернемся же к 1942 году. Этот всплеск эмиграции был последним. Последним – и решающим. Так кто же переместился сюда за годы Великой Отечественной войны? Степан, в принципе, догадывался кто. И оказался прав. «Выкидыши» были и с той, и с другой стороны. Слишком многие люди не хотели воевать, слишком многие считали эту войну ошибкой. Огромное количество народа бежало столь нетривиальным способом из концлагерей, тюрем. Много было и окруженцев. Если верить статистике, «выкидышей» оказалось свыше двух миллионов человек. Просто грандиозное число. Степан только сейчас начал понимать, откуда столько пропавших без вести появилось за время войны. Сколько семей потеряли своих отцов и сыновей, сколько человеческой скорби сокрыто в одной-единственной строчке: пропал без вести!!! А между тем люди эти были живы-здоровы. Только вот назад пути не было. Билет «выкидыша» – это билет в один конец. И точка.

К тысяча девятьсот сорок пятому году население Новой Земли (оказывается планета эта имела именно такое название) приблизилось к отметке в 3,2 миллиона. Благодаря стараниям императрицы Всея Руси благословенной Анастасии Романовой, славной дочери императора Николая Второго и императрицы Александры Федоровны (урожденная принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская, четвертая дочь великого герцога Гессенского и герцогини Алисы, дочери английской королевы Виктории), все эксцессы между русской и немецкой стороной были сведены к нулю. И даже более того: сформировано новое правительство, которое мало того, что смогло удовлетворить интересы всех трех сторон, так еще и умудрилось со временем соединить в себе три абсолютно чуждых друг другу идеологии. Царизм, фашизм и социализм оказались сложены воедино, словно три части гигантского пазла.

В правительство вошли: со стороны престола – незабвенная Анастасия Романова (а к тому времени ей стукнуло уже сорок четыре года), со стороны советов – председатель нового ЦК КПСС – товарищ Гриценко, со стороны рейха – фюрер Юрген Гилленшмидт.

Примечательно, что со стороны царского дома пост в правительстве был пожизненным и передавался по наследству, а со стороны рейха и советов те же посты являлись хотя и пожизненные, но передаваться по наследству не могли. В случае смерти одного из его членов все дело решали выборы той правящей партии, которая лишилась своего лидера.

Анастасия Романова была мудрой женщиной. Личностью, возможно, намного опередившей свое время. Лишь одна она смогла спрогнозировать последствия этого шага, и теперь Империя пожинала плоды. И плоды эти не были горькими. Три абсолютно разных мировоззрения, словно животные-симбионты, сплелись воедино и повели к поистине величайшему прогрессу. Степняки, сирти, были отброшены далеко за границы Империи. Люди уже не так боялись за свою жизнь и, хотя население страны на шестьдесят четыре процента состояло из солдат, остальные тридцать шесть смогли жить вполне нормальной, цивилизованной жизнью.

Степан, читая все эти строки про райскую жизнь, наступившую на планете благодаря слиянию трех совершенно разных режимов, умом вроде бы понимал: да, такое возможно. Людей попросту приперли к стене. Не будь единого централизованного правительства – и кочевники давно стерли бы с лица земли назойливых пришельцев. Умом то он понимал, а вот сердцем принять никак не мог. Фашизм ему откровенно не нравился. Впрочем, также не нравился ему и социализм. По сути, эти режимы в его понимании являлись двумя сторонами одной и той же медали. Разница заключалась лишь в том, что Советы гноили в концлагерях свой собственный народ, а фашисты – чужой.

Не понимал он до тех пор, пока не наткнулся на мемуары самой императрицы, где черным по белому было написано: неважно какой режим стоит у руля страны, название является лишь ярлыком, этикеткой. Важны личности самих правителей, а также свод суровых, но справедливых законов, препятствующих появлению всяческой мишуры. Тех же казнокрадов, например. Еще одним признаком цивилизованного государства, писала Анастасия, является полное отсутствие бюрократического аппарата.

Чтож, с этим у них было все в порядке. Благодаря развитой компьютерной системе, а так же твердым рукам трех правителей, единственным документом для каждого жителя страны стал аусвайс, совмещающий в себе паспортные, банковские и налоговые функции.

В глазах зарябило. Степан отодвинулся от монитора и сомкнул веки. Дался ему тот фашизм! Может быть стоит принимать вещи такими, какие они есть? Особенно, если они несут благо! Если уж быть до конца объективным, слить воедино все факты, которые он узнал о положении здешних дел и сравнить их с положением дел в его стране, то хваленая демократия с позором проигрывает по всем статьям. Смогли бы алчные до поживы «дерьмократы» укрепиться на чужой, враждебной планете и при этом обеспечить людям нормальную жизнь? Ох, врядли. Ну да черт с ними. У него, Степана, дел еще просто по горло. И нечего рассуждать, а то голова лопнет как мыльный пузырь от излишка бестолковых мыслей. Вот, например: который сейчас час? А вот хрен его знает! Степан часы отродясь не носил, а мобилу посеял то ли у дружка-собутыльника, то ли таксист-прощелыга изъял, когда вытаскивал его тушу из салона такси. А Катя (так он мысленно окрестил Катрин), ясно сказала, что будет в «Пальмовой ветви» после шести. Хотя нет – чуть позже. После шести она только заканчивает работу. И где находится эта самая «Пальмовая ветвь»? Опять набивать пальцы о клавиатуру терминала было лень. Справедливо рассудив, что язык до Киева доведет, Степан оторвал взгляд от изрядно набившего оскомину монитора и вышел на свежий воздух. Воздух его ожиданий не обманул: и правда оказался свежим, как шестнадцатилетняя девчушка. Хоть ешь его, хоть пей полной грудью – все едино!

– Уххх, хорошо!!!

Размяв занемевшие мышцы, Степан двинулся по улице, высматривая витрины магазина, где можно было бы купить такое чудо техники как часы. Наконец он нашел то, что искал: небольшой магазинчик с крошечной витриной, в которой выставлены были вещи настолько несовместимые, что поневоле брала оторопь. К примеру, рядом с бритвенным набором (в коробке был помазок, нож для бритья и круглая баночка то ли с пеной, то ли с жидким мылом), красовался деревянный каркас с натянутыми на него женскими трусами весьма впечатляющего размера. По соседству, на красной бархатной подушечке, возлежал револьвер. По виду он был почти новый. И там же, рядом, блестела луковица часов – точь в точь как в старинных фильмах: круглые, на цепочке. Циферблат прикрывается золотой (или позолоченной) крышкою. А сверху, надо всем этим великолепием, красовалась надпись: «Скобяные товары Сары Арнштейн». Ну надо же! Что имя, что фамилия, показались Степану откровенно еврейскими и он, донельзя заинтригованный, толкнул хлипкую дверь.

Магазин и вправду изобиловал всем. Ну или почти всем. И вовсе не беда, что каждая вещь была едва ли не в единственном экземпляре. Как те же часы, например.

Познакомился Степан и с хозяйкой. Да и как было не познакомиться? Ведь сия дородная дама занимала как минимум четверть от площади самого помещения. Обрюзгшее, одутловатое лицо, складки жира, ниспадающие на шею, черные как смоль вьющиеся волосы и живые, весьма выразительные, глаза. Дама щеголяла в коротком темно-коричневом платье с натянутым поверх него белым передником – ни дать ни взять школьница на выпускном! У него отчего-то возникло стойкое ощущение, что нижнее белье, выставленное на витрине, принадлежит именно ей. И все-таки, как ни странно, вызывала эта женщина скорее симпатию.

– Тебе чего? – спросила она без обиняков на чистейшем русском.

– Часы. Ну и бритвенный прибор, пожалуй.

– И все? – дама залилась таким раскатистым, громоподобным смехом, что витринные стекла задребезжали, а невзрачный серый зверек, что сидел в подвязанной к потолку клетке, тихонько пискнул, упал на дно и больше не шевелился. Похоже, у бедняги было что-то неладно с сердцем.

Вдоволь насмеявшись, дама выбралась из-за прилавка, приблизилась к изрядно струхнувшему Степану и обошла того со всех сторон.

– Ишь ты, боец. В партизаны небось записался?

– В них.

– И тебе, значится, ничего не надо кроме часов и бритвы? – она опять захихикала.

– Да нет вроде. А что может быть еще надо?

– Ну… оружие например. Сапоги справные, одеяло. Портянки. Вот портки у тебя,– толстая рука схватила Степана за спортивки и дернула так, что тот едва успел их подхватить.– Потеряешь портки то. На первом же кусте и оставишь. А значит что? Пояс надо. Да и вообще – не портки это, а срам один!

Степан хотел было возразить: мол, видали мы, во что партизаны одеваются, но внутренний голос немедленно повелел ему заткнуться. Зачем зря нарываться на лишние неприятности?

А престарелая фрау Сара Арнштейн (если верить магазинной вывеске) меж тем довольно прытко забегала по магазину и перед Степаном мало-помалу стала возникать довольно внушительная куча всякого барахла. Портянки, револьвер, часы (те самые, что он видел на витрине), видавшая виды зубная щетка, пояс с российским имперским орлом на бляхе, бритвенный набор, кофеварка, широкополая соломенная шляпа, мачете с широким лезвием, ножны к нему, ватное двуспальное одеяло, моток лески, упаковка спичек, три рулона туалетной бумаги, котелок (слава Богу, новый), ложка, фарфоровая чашка с отбитою ручкою, средство для снятия лака, пара брюк цвета хаки, две упаковки патронов к револьверу, хромовые сапоги и ковбойская рубашка в клетку. Под конец бойкая старуха хотела еще всучить ему пушистые розовые тапочки с заячьими ушками, но тут уж Степан воспротивился не на шутку.

Примерочной в магазине, естественно, не было. Пришлось одеваться так, краснея под придирчивым взглядом престарелой фрау.

– Ну вот, вылитый партизан!

Степан зыркнул в зеркало и болезненно сморщился. Нет, так дело не пойдет. С тем незнакомцем, что уставился сейчас на него, он решительно не хотел иметь ничего общего: клетчатая рубашка, заправленные в сапоги брюки, с одной стороны – револьвер на поясе, с другой – длинное мачете в потертых ножнах. Наиболее всего его бесила соломенная шляпа, сдвинутая сейчас на затылок. В таком виде он будет выглядеть в глазах Катрин полным кретином.

– Я это… часы возьму. И бритву.

– Точно боец. Сказал – как отрезал! – к немалому удивлению Степана старуха не возмутилась. Даже более того – в глазах ее теперь явственно читалось уважение.– За все про все семнадцать рублей.

– Включая рюкзак?

– Нет уж. Лишний хлам тебе ни к чему.

– А зачем же вы тогда…

– Много будешь знать – скоро состаришься. Проживи вот с мое в военном городке, тогда и сам от скуки волком взвоешь.

– Мдааа…

Степан расплатился и, укоризненно покачав головой, направился к выходу.

– Погоди! – толстуха догнала его уже на улице, вручила увесистый пакет в лощеной бумаге.– Это тебе за моральный ущерб. Компенсация.

– Ну, спасибо.

– Удачи тебе, партизан.


* * *


Ресторан «Пальмовая ветвь», как оказалось, находился в самом центре – совсем неподалеку от комендатуры, в которой работала Катрин. С виду – точно такое же непримечательное здание, как и другие. Прямоугольный короб, покатая крыша из красной черепицы, узкие бойницы окон. Если рассматривать городок в целом, создавалось такое ощущение, что строился он по какому-то одному клише. Улицы все параллельны друг другу или идут под прямым углом, однотипные одноэтажные здания окрашены в один и тот же цвет – белый. Даже деревья, беседки и кусты расставлены строго по шаблону.

Все это было снаружи. Зато внутри ресторан Степана приятно удивил. Нет, ничего необычного, конечно. Видывал он и покруче, но, естественно, не в этом, израненном бесконечными войнами, аскетическом мире. Большой зал с нежно-лазурными стенами оказался наполнен под завязку светом, что лился из огромных хрустальных люстр, выполненных в виде цветков лотоса. Круглые стеклянные столы с резными ножками расставлены полукругом, давая возможность желающим покружить в танце посреди зала. Множество вьющихся по стенам лиан, гигантские пальмы в кадках, ненавязчивая, обволакивающая мелодичная музыка. И посреди всего этого великолепия были люди: и в военной форме, и в шикарных вечерних костюмах. Степан, в своей видавшей лучшие времена футболке и замызганных спортивных брюках в общую картину, конечно же, никак не вписывался. Но отступать было некуда – и он двинулся прямиком к указанному портье столику.

Катрин уже была там – он увидел ее болтающей с высоким блондином и почувствовал легкий укол ревности. Девушка тоже заметила Степана, быстро попрощалась со своим собеседником и приблизилась к столику:

– Привет партизанам!

– Привет,– нет, не ошибся он при первой встрече, девчушка была умопомрачительно, сногсшибательно хороша.– Присаживайся,– Степан вскочил, галантно помог девушке сесть, и вернулся на свое место.

Катрин была в форме, видимо, пришла прямиком с работы. Однако это ее нисколько не портило, а даже наоборот – добавляло своеобразного шарма.

– Катюш, ты уж сама себе что-нибудь выбери. Я в ваших названиях ни бум бум.

– Хорошо,– она послушно взяла в руки меню и углубилась в чтение.

Степан тоже взялся за свой экземпляр, полистал и, не мудрствуя лукаво, выбрал картофель под белым соусом, а также порцию мяса по-мюнхенски. Катрин в свою очередь заказала какую-то загадочную курицу «семь швабов».

– Что будем пить?

– А давай русской водки?

– А давай!!!

Когда официант удалился восвояси, Катрин чуть наклонилась над столом и плутовато улыбнулась:

– Как прошел день, солдат?

– И не спрашивай! – Степан махнул рукой.– Целый день как собака на цирлах. Все местные достопримечательности изучил.

– Ну и как тебе у нас?

– Честно? Не знаю. Вроде бы и знакомо все. Люди кругом живые, дома со стенами-крышами, а не какие-то там пирамиды. Но чуждое это все. ЧУЖОЕ.– Степан мог бы добавить, что с того времени, как он оказался в городе, какая-то паническая, острая тревога поселилась в самой глубине его естества. Мешала мыслить логично. Мешала адекватно воспринимать окружающую действительность. Хотелось кричать. Просто от ирреальности происходящего.

– У тебя сейчас сложный период. И не надейся, что сразу попустит.

– А попустит ли?

– Попустит,– Катрин уверенно посмотрела на Степана. Улыбки на ее лице уже не было.– Просто ты должен притереться к этому миру, а мир должен привыкнуть к тебе.

– Я попробую. Тем более, что мне повезло, и в этом мире есть ты.

– Ну сказал тоже. Я, между прочим, совсем не подарок.

– А ты мне любая нравишься,– произнес Степан и вдруг внезапно осознал: да, так оно и есть. И не было в его словах ни доли фальши. Это же уловила и Катрин. И, когда Степан накрыл своей рукой ее крошечную ладонь, лишь вздрогнула, словно испугавшись того, что между ними сейчас происходило.

Их молчание разорвал официант. Ни слова не говоря, он расставил на столе заказанные блюда и тихо удалился.

– Хочешь попробовать мою курицу?

– Неет,– есть почему-то совсем не хотелось.

– А тебя никто и не спрашивает! – девушка нацепила на вилку кусочек и силком засунула ему в рот.

– Да, характер у тебя тот еще,– рискнул заметить Степан и был удостоен шутливого щелчка по носу.

– Так ты собираешься меня поить?

– Один момент!

Нет, никогда еще, ни в этом мире, ни в том, не было ему так хорошо. Ужин был просто великолепен. Местная водка шла легко, но почему-то вовсе не пьянила, лишь тело становилось невесомым, словно пушинка. Казалось, дунь сейчас ветерок, и они улетят. Улетят лишь в только им известное место.

– А что это у тебя такое? – ноготок Катрин постучал по увесистому пакету в темно-коричневой лощеной бумаге.

– Подарок,– многозначительно изрек Степан.

– Ух ты! Интересно, от кого?

– Да так, от девушки одной.

– Ой, ври больше! – Катрин с деланным смехом откинулась на спинку стула, а ее теплые карие глаза потемнели и перестали быть такими уж теплыми.

– От фрау Сары Арнштайн,– произнес по слогам Степан и, гордый собой, налил еще по стаканчику.

– Не может быть!

– Еще как может.

– Сара Арнштайн – закоренелая торговка и, насколько я знаю, в жизни никому ничего не дарила дороже носового платка.

– Ну а мне подарила вот. Хочешь – посмотрим вместе?

– Спрашиваешь!

В мгновение ока упаковка была снята и на свет божий появилась кобура с пистолетом.

– Парабеллум Люггера под девятимиллиметровый патрон,– с лету определила Катрин.– Глазам своим не верю!

Пистолет действительно впечатлял. В свое время Степан увлекался стрелковым оружием, а потому не мог не оценить того, что попало сейчас к нему в руки. Мощная, почти безотказная машинка. Удлиненный ствол длиной сто пятьдесят миллиметров, магазин на десять патронов. Довольно толково сконструированный выбрасыватель: одновременно с функцией удаления стреляной гильзы он играл еще и роль указателя наличия патрона в патроннике. На его боковой поверхности имелась стрелка с указателем и надпись «GELADEN»(заряжено), которая была видна лишь когда пистолет заряжен. Вообще, чертовски дорогое оружие. Степану приходилось когда-то держать в руках похожий: тоже парабеллум, правда, более ранней версии под патрон семь шестьдесят пять.

А самое приятное было в том, что пистолет, который достался Степану, оказался совсем новым. Заинтригованный, он обратился к Кате и получил вполне исчерпывающий ответ: пистолеты такие производились в настоящее время, правда, весьма ограниченными партиями и лишь на одном заводе. Действующая же армия была в основном укомплектована Вальтерами П-38.

– Шикарная штучка,– Катрин вертела в руках пистолет и никак не могла на него наглядеться.– Тяжеловат немного, но оружие и должно быть таким.

– И правда шикарная,– согласился Степан.

– Я под тебя кобуру подгоню, если хочешь.

Ну вот и все. И не надо напрашиваться в гости. Предлог сам собой объявился.

– Давай прямо сейчас? А то я тебя уже целый день знаю, а в гостях так и не был ни разу. Да и съедено уже все.

– Ладно, пошли,– Катрин не стала изворачиваться, позволила себя вывести из ресторана и даже взять под руку. Была она сейчас немного пьяна, и у Степана возникло что-то вроде угрызений совести. Дескать: благодаря алкоголю охмурил девушку. Впрочем, продолжалось это всего лишь миг. Угрызениями совести он страдал крайне редко, считая это дело бесперспективным, а порою даже вредным.

Жилище у Катрин оказалось весьма скромным. Располагалось оно в типичной постройке казарменного типа, которые были тут повсюду. Казарму просто-напросто перепланировали: разделили перегородками в полкирпича, оштукатурили, подкрасили кое-где, а потом взяли, да и нарекли апартаментами для младшего офицерского состава. Одна-единственная комната в шестнадцать квадратов со встроенной кухней-американкой, широкий диван, стол, стулья из мореного дуба и монументальный шкаф из все того же материала. То ли дуба у них просто завались, то ли такова местная мода, Степан не знал. Да и вникать в это дело особо не хотелось. Рядом с ним сидела очаровательная девушка. Степан обнял ее и почувствовал, как Катрин доверчиво прижалась к нему всем телом. И внезапно страх, преследующий его весь день, растаял, уступая место какому то теплому, светлому чувству. Любили они друг друга сильно, неистово. Любили так, словно это было в последний раз.

Утром, когда Степан проснулся, девушки уже не было. Лишь на столе лежала короткая записка: часть, в которой служила Катрин, перебрасывали на Восточный фронт.


* * *


– Аусвайс!

Высокий, плотный немец со шмассером наперевес, преградил дорогу Степану и теперь молча ждал, пока тот роется у себя в карманах. Наконец искомый предмет был найден, постовой опустил его в приемное отверстие портативного терминала, что болтался у него на брючном поясе. Тот пискнул, на цифровом табло возникли какие-то знаки.

– Можете идти,– мгновение – и таблетка аусвайса перекочевала вновь в руку Степана.– Ваш транспорт уже стоит на седьмой площадке.

Степан не заставил себя долго ждать, поблагодарил и вышел за ворота контрольно-пропускного пункта. Седьмую площадку найти было совсем не сложно. Сразу за воротами КПП начиналась мощеная крупным булыжником пустошь. Через определенные промежутки ее рассекали белые разделительные полосы с намалеванными на них номерами. Почти вся она была запружена гужевым транспортом: разномастными телегами, тачанками. Попадались даже кареты. Степан увидел парочку и подумал, что кареты, скорее всего, играют здесь роль штабных машин. Народа тоже было немало. Он протиснулся через кучку мужиков крестьянского вида, обошел группу офицеров и оказался у площадки с искомым номером. Патрульный не соврал: там действительно уже стоял транспорт. Шестерка лошадей, запряженная в длинный, крытый брезентом фургон, тоскливо тыкалась мордами в землю в тщетной попытке найти хоть какую-то зелень.

– Здоровеньки буллы! – поздоровался возница, безошибочно угадав в Степане своего пассажира.

– И вам не болеть!

Возница ему понравился. Седой, усатый, но еще бодренький старикан ныть и жаловаться на жизнь явно не собирался. Ну чем не идеальный попутчик?

– Давай, сидай, хлопэць. Зараз ище одын такый як ты бешкетнык зъявыться, та й пойидемо.

Степан раздвинул полог фургона и крякнул от неожиданности – тот был заполнен почти до отказа, заполнен весьма и весьма разношерстной компанией. Такую вот «компанию» можно встретить у любого военкомата, когда призывников еще не успели переодеть и они щеголяют кто в чем. Абсолютно разные, как по стилю одежды, так и по духу люди. Единственное, пожалуй, отличие состояло в том, что возраст у многих был отнюдь уже не призывной. А хотя нет – вот оно, еще одно отличие. Сидит себе, скукожившись, словно воробушек. Тощая, какая-то вся угловатая, девчонка-подросток. Огненно-рыжая спутанная шевелюра, перепуганные глаза, очки на носу с N-ным количеством диоптрий, замызганные джинсы и разорванная на плече блузка.

Степан забрался в повозку, поздоровался и завертел головой по сторонам, прикидывая, куда бы посподручней примоститься. Выбора особого не было: пара мест у самого края да еще одно между небритым жирным боровом и мужиком средних лет в кепке пирожком. От «борова» откровенно попахивало потом. От мужика в кепке – крепким перегаром. Смешиваясь, эти два запаха составляли такое неповторимое амбре, что на глаза набегали непрошенные слезы. А так как Степан не был ни мазохистом, ни экстремалом, то выбрал, естественно, место с краю. И к воздуху свежему поближе, и по сторонам поглазеть можно, если полог не полениться откинуть.

Едва он успел присесть, как появился последний пассажир. Это был совсем молодой парень лет семнадцати. Интеллигентное лицо, челка с пробором, худощавый, как и большинство подростков. В общем, ничего примечательного. Парнишка, не раздумывая, приземлился подле толстяка и закрыл глаза, словно отрешаясь от этого мира.

Не прошло и минуты, как фургон тронулся. Ехали медленно. То ли старик-возница жалел лошадей, то ли спешить было действительно некуда. Впрочем, Степана это устраивало. Он созерцал проползающие мимо них пейзажи, прихлебывал воду из фляги, позаимствованной им у Катрин, да время от времени поглядывал на попутчиков. Оценивал, анализировал каждого из них. И выводы его не были утешительными. С ним ехал «сырой материал», не бойцы. Единственным здесь, кто мог назвать себя бойцом, не покривив при этом душой, был сам Степан. За плечами три года разведбата, отнюдь не безоблачный бизнес с регулярной стрельбой и поножовщиной. До этого спортшкола, бокс.

Нет, не было среди его попутчиков бойцов. Школьники, студенты, слесаря-сантехники, музыканты, завсегдатаи пивнух – вот эти были. Да что там говорить – был даже самый настоящий эмо – неразговорчивый гнусавый парнишка с розовым шарфиком на шее. А вот бойцов не было. И о чем думали те, кто отправлял в партизанский отряд такой винегрет? Степан только диву давался да тихо матерился, сплевывая вязкую слюну в пропыленный кювет.

Новобранцы, все как один, перепуганы до предела. Некоторые молчаливы, некоторые наоборот – излишне разговорчивы. Не надо быть дипломированным психологом для того, чтобы поставить всей без исключения компании один и тот же диагноз: «синдром выкидыша».

Остановились на привал у подлеска, сходили по нужде и вновь двинулись по ухабистой дороге, потихоньку углубляясь в самую гущу леса. Степан на всякий случай расстегнул кобуру, извлек пистолет и снял его с предохранителя. Деревья здесь подходили вплотную, фургон едва протискивался между замшелыми изогнутыми стволами. Сообразить засаду в таких условиях – это как два пальца об асфальт. Завидев манипуляции Степана, вся компания настороженно примолкла. До них только сейчас начало доходить что они, в сущности, не бессмертны, и мир, который их окружает, полон опасностей и угроз. Причем не выдуманных, а самых что ни на есть осязаемых. Но, слава тебе, Господи, все обошлось. Прошло минут сорок, и фургон подкатился к массивным деревянным воротам. Сверху над ними красовался большой щит с надписью: «Имперский тренировочный лагерь имени Ивана Сусанина». Степан размял затекшие ноги и позволил себе скупо улыбнуться. Теперь все стало на свои места. Местное начальство оказалось не настолько тупым, как поначалу ему подумалось. Необстрелянных новичков отправили не прямиком к партизанам, а сначала в учебку. И это было правильно. Логично. Почему вместе с ними загребли и Степана? На этот вопрос ответа пока не было. Да он и не унывал особо: лишнее время, проведенное в учебке, еще никому и никогда не вредило.

Новобранцев строем провели на территорию тренировочного лагеря, на пятнадцать минут реквизировали аусвайсы. Затем была дезинфекция, душ, путешествие на промсклад, оружейку, короткая лекция по правилам поведения на территории данного объекта и, в заключении, водворение в казарму. Благодаря всем этим манипуляциям, Степан (как, впрочем, и остальные его попутчики) обзавелся новехонькой, с иголочки, советской формой рядового времен Великой Отечественной Войны, бруском мыла, тюбиком зубной пасты, казенным вафельным полотенцем, простеньким бритвенным станком, упаковкой носков и парой песочного цвета ботинок из кожи какого-то местного животного. Ботинки были добротными и вместе с тем легкими – идеальное сочетание для разведчика.

Но наиболее ценным приобретением по праву являлась винтовка: самая настоящая трехлинейка или, иначе говоря, винтовка Мосина. Да, оружие устаревшее, спора нет, но чертовски надежное. Калибр семь шестьдесят два миллиметра, магазин на пять патронов, съемный штык. Точность стрельбы весьма впечатляющая: гарантированное поражение одиночной цели на дистанции до четырехсот метров. С использованием оптики – до восьмиста метров. Выдали и нож: стандартный, армейский, образца тысяча девятьсот сорокового года.

Вообще Степану было невдомек: почему на вооружении Империи не стоят те же «калаши» например? Конструкция их наверняка известна. В технологии изготовления так же ничего архисложного нет. Учитывая то, как обстоят тут дела с компьютерными технологиями, научно-технический прогресс родимой Земли шагнул не намного дальше. Так в чем же дело?


ГЛАВА 2


– Рядовой Махров!

– Я!

– Выйти на огневой рубеж!

– Есть!

Степан плюхнулся брюхом на мокрую траву у метки двести пятьдесят метров и неторопливо прицелился.

– Огонь!

«Мосинка» плюнула и на мишени, прямо в центре, появилось аккуратное отверстие. Он повернул рукоять затвора влево, отвел его назад до отказа, затем единым, заученным движением дослал затвор вперед и повернул рукоятку вправо.

– Огонь!

Прозвучал еще один выстрел. На этот раз в девятку.

– Отставить стрельбу! Перейти на следующий рубеж!

Гоняли новобранцев нещадно. Причем инструкторов было едва ли не столько же, сколько самих учеников. Было это немного нерационально, но, если вдуматься, вполне логично. Таким образом улучшалось не только качество обучения, но и, несомненно, увеличивалась скорость.

– Огонь!

Степан выстрелил вновь. Опять в десятку.

– Рядовой Махров!

– Я!

– Приведите оружие в порядок и можете быть свободны!

– Есть!

Он подхватил «мосинку» и направился к столу. Теперь следовало ее разобрать, тщательно почистить и смазать. Вскоре таким же образом освобождены были еще два человека из его отделения: рядовой Радченко, рядовой Федотов, а чуть позже, что Степана нисколько не удивило, рядовой Некрасова – та самая невзрачная девушка-подросток с огненно-рыжими волосами. Несмотря на плохое зрение, стреляла она просто отменно. Что тут поделаешь? Дар божий.

Некрасову готовили на снайпера. И не смущал инструкторов ни возраст (а ей не было еще и шестнадцати), ни то, что без своих очков девушка полностью теряла боеспособность. Просто снабдили ее еще одним экземпляром очков, обязав его носить всегда при себе во избежание аварийных ситуаций и на этом все.

– Ребята, пошли в гаштет сходим,– одежда на ней была вся мокрая, хоть выжимай.

– Я за,– Степан забросил винтовку за спину и в темпе принялся собирать принадлежности: протирку, шомпольную муфту, масленку, ершик, дульную накладку для чистки ствола.

– Я тоже за,– протянул, по обыкновению чуть подумав, Радченко.

Федотов просто молча кивнул.

Гаштет – по сути самая обыкновенная забегаловка на территории тренировочного лагеря, был настоящей Меккой для всего рядового состава. В этом мире солдатам, оказывается, не возбранялось в обед и вечером, после отбоя, побаловаться вином или бокальчиком холодного, как лед, пива. В разумных пределах, естественно.

До искомого заведения припустили чуть ли не бегом. Вообще, климат на этой планете, с точки зрения Степана, был излишне жарковат. Под гаштет была отведена четвертая часть длинного здания неподалеку от КПП. Остальную часть его занимала столовая. Причем, что интересно, была она общей – как для солдат, так и для офицерского состава.

Помещение встретило приятным полумраком и долгожданной прохладой. Компания немедленно плюхнулась за ближайший столик и блаженно расслабилась. Подошла официантка, молча приняла заказ и удалилась, повиливая узкими бедрами, обтянутыми короткой форменной юбкой.

– Как думаете, сколько нас тут продержат? – произнес Федотов.

– Может месяц, может два, а может и все полгода,– Радченко взял со стола салфетку и вытер вспотевший лоб.– Пока готовы не будем.

Степан перечить не стал. Была у него одна мыслишка, но делиться ею ни с кем пока не хотелось.

– А почему вы думаете, что выпустят всех одновременно? – подала голос девушка.

– В смысле?

– Инструктора к нам присматриваются. Смотрят: кто на что способен, у кого к чему наклонности имеются,– она буквально читала мысли Степана.– Опять же, уровень подготовки у всех разный. Нет, не выпустят нас всех сразу.

– Как раз НАС – выпустят,– Степан намеренно сделал ударение на слове «нас».– И окажемся мы, скорее всего, либо в одной группе, либо расфасуют нас по аналогичным группам из других отделений.

– Почему ты так думаешь?

Их разговор невольно прервала официантка: быстро расставила бокалы с пивом и удалилась под восторженные взгляды Радченко с Федотовым.

– Ладно, давайте рассмотрим кандидатуры каждого из нас. Итак: Некрасова у нас снайпер. Так?

– Так,– не стала спорить девушка.– Только меня Женей зовут.

– Очень приятно, Женя. Я Степа.

– И мне. А вас как?

Радченко привстал со стула и представился:

– Юрий.

– А я – Игорь! – Федотов первым подхватил бокал. – Давайте, за знакомство!

Выпили. Похрустели орешками, благо они были тут бесплатными и прилагались к пиву как неотъемлемый аксессуар. Затем Степан продолжил:

– Вот ты, Игорь, на средние дистанции стрелок просто отличный, а в ближнем бою боец из тебя никакой. Юрий же наоборот: в ближнем бою – опасный противник, а стреляет посредственно. И отпустили его сейчас с нами лишь потому, что толку от его стараний на стрельбище ровным счетом никакого. Каждый человек имеет свой предел, планку в той или иной сфере деятельности.

Спорить никто не стал. Незачем спорить, если все, сказанное Степаном, верно от первого до последнего слова.

– А ты? – Женя поправила упавшую на глаза челку.– Ты какой боец?

– Ну…– затруднился с ответом Степан.– Скажем так. Универсальный. Почти.

– А так бывает?

– Бывает. Ближний бой, средний бой. При необходимости могу за снайпера.

– Понятно,– сказал Юрий.– Ты как футболист на скамье запасных. В случае смерти кого-то из нас становишься на его место.

– Можно и так сказать.

Тут в разговор вклинился Игорь:

– Степан, а ты сам как думаешь, надолго мы здесь застряли?

– Месяца на три. Примерно. Насколько я понимаю, дела у них на фронтах сейчас не очень, каждая минута дорога. Да и инструктора настоящие профессионалы. За это время из сырого материала с хорошими задатками можно сделать вполне приличных бойцов.

– Понятно, спасибо.

Они опять налегли на пиво. Каждый думал о чем-то своем. Степан, например, думал о том, что, пожалуй, инструктора слишком спешили. Шутка ли – едва новобранцы успели переступить ворота лагеря, получить обмундирование и оружие, как их сразу же взяли в оборот: спортзал, пятнадцатикилометровый кросс, стрельбище… Похоже, здесь действительно не привыкли тратить времени понапрасну. Он потянулся к луковице часов, купленных в свое время у старой торговки: почти девять. Еще час, и на улице будет совсем темно. Интересно, какие здесь звезды? Смешно конечно, но за все время пребывания в этом мире он так и не удосужился хотя бы раз поднять глаза к небу.

– Может, еще по пиву?

– Нет, лично мне уже хватит,– Степан вернулся к реальности и посмотрел новыми глазами на тех людей, с кем ему, скорее всего, придется идти рука об руку по тернистым дорогам войны. Радченко Юрий. Вот он, сидит перед ним, здоровый, неповоротливый как бульдозер. С виду – лет тридцать-тридцать пять ему. Наверняка бывший борец. Говорит мало. В основном слушает и молча мотает на ус. Игорь Федотов. Этому больше двадцати не дашь. Умное, интеллигентное лицо. Телосложение среднее, стрижка ежиком и вездесущие прыщи: на лице, руках, шее – в общем везде, куда только можно дотянуться взглядом. Ну и, конечно, Женя Некрасова. Ее он успел разглядеть как следует еще раньше, в повозке. Тощая, плоская как доска девочка-подросток лет пятнадцати от роду, а быть может и того меньше. Кожа белая, веснушчатая. Яркая огненно-рыжая шевелюра и очки с круглыми стеклами в тонкой никелированной оправе. Волосы у Жени доходили до плеч и являлись самым что ни на есть демаскирующим фактором. Вот, пожалуй, и все. Разве что, возможно, добавят парочку новых людей. Специфику партизанской войны Степан знал хорошо и то, что в данном тренировочном лагере готовят именно компактные диверсионные группы, понял сразу еще по методам тренировки.

– Пойдемте в столовую.

– Так, может быть, лучше тут поужинаем?

– Я пас,– Степан с кряхтением поднялся со стула. Тело, вымученное дневными тренировками, мстило теперь ноющей болью во всех конечностях.– В столовой кормежка бесплатная, а в гаштете придется отдавать свои кровные.

– Ой, да ладно! Максимум два рубля! – Женя, казалось, не на шутку поразилась скаредности Степана. Но тот был непоколебим:

– Тут два рубля, там два рубля, и ходи потом с голой жопой. Нет уж, увольте!

Он встал из-за стола и побрел к выходу в гордом одиночестве. На самом деле скрягой Степан никаким не был – просто в голове крутилась все это время какая-то мысль, дельная до невозможности. Он хватал ее за хвост, пытался удержать, но эта зараза умудрялась ускользать вновь и вновь. Неуловимая, словно солнечный луч. Степан отчетливо понимал, что что-то упускает, точнее – упускают инструктора в своих толковых и чертовски интенсивных тренировках. А потому денежка ему еще пригодится. На что? Пока хрен его знает. Но то, что карман запас не тянет – так это точно. Сидел в столовой, жевал полевую кашу с котлетой, запивал все это дело компотом из сухофруктов, а упрямая мысль все равно не возвращалась. В конце концов плюнул и решил завтра по свободе вновь посетить информационный центр.

Когда Степан покинул столовую, на улице уже было темно. Вместе с темнотой пришла и благословенная прохлада. Он жадно вдыхал полной грудью чуть сладковатый, ароматный воздух, брел себе по аллее куда глаза глядят, да время от времени поглядывал на небо. А на небе сияли звезды. И не было среди них ни единой, которую Степан смог бы опознать.

Казарма встретила его храпом и тихими всхлипами. Кто-то из «перемещенных» плакал. Плакал о той, прошлой жизни. А может быть ему пришлись не по душе чужие звезды?


* * *


– Отделение подъем!!!

Ну вот и начался новый день. Степан мгновенно вскочил, напялил на себя гимнастерку, брюки и уже не спеша, явно рисуясь, шнуровал боты. А почему бы и нет? По времени он так и так был первым.

– Слушай мою команду! – вещал темноволосый инструктор с четырьмя звездами на погонах (ну надо же – целый капитан!). – Делаем кросс в двадцать пять километров по пересеченной местности. Налегке. Кто сойдет с дистанции – двое суток потом чистит сортир. Вопросы есть?

Вопросов не было. Был конечно один вопрос – насчет завтрака. Но, как водится, никто его озвучивать не стал. Лишь немой солдатский укор курился в воздухе над головой капитана, да где-то там, за окном, весело цвиринькала какая-то птаха. Уж ей то утренний кросс наверняка не светил!

Бежали хорошо, слаженно. Бежали так, словно этим только и занимались всю жизнь. Степан не переставал удивляться: как так? Люди то вроде и по годам, и по физической подготовке разные, а вот поди ты – продолжают себе бежать, как ни в чем не бывало. Бежит даже девчушка Женя. Свои рыжие патлы сколола в хвост. На лице – выражение непомерного упрямства. Нет, такая ни за что не отстанет. А может быть все дело в том, что люди сюда попадают определенного склада? А почему бы и нет? Степан на месте тутошнего руководства тоже бы так делал – брал, да и фасовал «выкидышей»: того в диверсионную группу, того в регулярную армию, того в дворники, а того так вообще дегустатором на спиртзавод. Он улыбнулся своим мыслям и как следует наподдал, обгоняя конкурентов одного за другим. Обогнал и инструктора – капитан лишь молча указал рукой направление движения. До чего же хорошо! Как же ему этого не хватало!!!

– Не гнал бы ты так, а? – Юрий Радченко, натужно пыхтя, поравнялся со Степаном, и они побежали бок о бок.– Тут такое дело. В общем, посовещались мы с ребятами вчера, когда ты ушел.

– И как? Надумали что?

– Надумали. Решили форсировать события и уже сейчас начать проситься в одну группу.

В принципе, Степан ничуть не был удивлен. Он и сам хотел предложить подобное.

– Понимаешь,– продолжал между тем Юрий,– в отделении мы лучшие. Так?

– Так.

– А кому ты готов доверить прикрывать свою спину? Профессионалу, или человеку, который не в курсе с какой стороны ствола может вылететь пуля?

– Ну вообще-то до профессионалов вам всем еще далеко,– авторитетно заметил Степан.– И насчет того, что кроме нас в отделении одни бездарности сидят, тут ты тоже погорячился. Большинству, для того чтобы раскрыться, требуется время. А вот относительно всего остального – да, ты прав. Вам бы свою спину я доверил.

– Договорились, значит.

– Договорились.

Степан замолк и сосредоточился на ритмичном дыхании.

Местность, по которой продвигался отряд, постепенно понижалась. Изменялся и лес: среди сосновых пород все чаще и чаще стали попадаться лиственные. Запахло свежестью, нос Степана безошибочно уловил близость воды. И правда – очень скоро они выбежали к берегу небольшого озерца. Вот она, конечная точка их маршрута! С ходу искупались, попадали кто где и удовлетворенно расслабились, нежась под лучами теплого июльского солнца.

Внезапно подумалось о Катрин. Как она там, воюет на Восточном фронте, такая вся из себя хрупкая, тонкая как тростинка? А он, здоровенный боров, распластался на пляже, вывалил кверху мохнатое брюхо и принимает солнечные ванны. А потом побежит обратно в лагерь и будет опять гонять балду то на стрельбище, то на уроках по рукопашному бою и саперному делу. По большому счету, Степану все это обучалово было и на фик не нужно. Зачем, спрашивается, в сотый и тысячный раз делать то, что и так доведено да автоматизма? Повинуясь мгновенному импульсу, он вскочил и направился к инструктору.

– Товарищ капитан! Разрешите обратиться!

Инструктор сидел на берегу, по-мальчишески свесив ноги в теплую, чуть мутноватую воду и отрешенно наблюдал за тем, как их покусывает любопытный малек.

– Валяй.

– Считаю мое дальнейшее пребывание в тренировочном лагере бесполезным и прошу направить меня на Восточный фронт.

– О как! – капитан даже не поднял глаз. Казалось, личность малька интересовала его гораздо больше, чем личность самого Степана.– И чем ты аргументируешь свою просьбу?

– Я достаточно подготовлен для ведения боевых действий.

– И все?

– Так точно!

– Аргументация какая-то у тебя не полная.

К капитанской ноге подплыл малек побольше. Скорее даже не малек, а престранная колючая абракадабра.

– Укусит, товарищ капитан!

– Если не шевелить, не укусит.

«А ведь он совсем еще молод» – подумалось Степану, глядя на скуластое загорелое лицо с безмятежными голубыми глазами. Лет двадцать пять, не больше.

– Продолжай. Что там у тебя?

– Девушка там у меня.

– Ясно. А я-то грешным делом подумал, что это у тебя патриотизм пробудился.

– Так неоткуда ему пока взяться, патриотизму то! Я в вашем мире без году неделя.

– И то правда,– капитан подумал с минуту, а потом медленно, словно нехотя, продолжил,– к девушке ты своей на фронт не попадешь. Это раз. Сегодня вечером получишь сержантские лычки и назначение на место командира диверсионной группы – это два. В тренировочном лагере ты находишься не просто так, а подбираешь в свою собственную группу подходящий контингент – это три.

– А почему меня раньше об этом никто в известность не поставил?

– А зачем? – удивился капитан.

– Ну… я бы не теряя времени контингент подбирал.

– Так ведь подобрал уже,– он протянул руку к гимнастерке, извлек из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги.– Вот утвержденный перечень группы.

– Могу я ознакомиться? – сейчас Степану очень хотелось, чтобы та рыбина, которая приглядывалась к мизинцу инструктора с чисто гастрономическим интересом, сделала свое черное дело.

– Да пожалуйста! Рядовой Юрий Радченко, рядовой Игорь Федотов, рядовой Некрасова. Я не ошибся в Ваших предпочтениях?

– Нет, пожалуй,– буркнул Степан.

– Так же командованием было решено усилить группу рядовым Алексеем Рядновым и Дмитрием Бавиным.

– Понятно. Когда выдвигаемся?

– Через неделю. Все инструкции получите позже.

Время близилось к обеду, когда отряд, вконец разморенный после купания, вернулся на территорию лагеря. Степан первым делом метнулся в столовку, а затем уже, с набитым брюхом и новыми мыслями в голове, заглянул в информационный центр. Итак, сирти. Кто они? Правильно, кочевники. Какое оружие они используют в бою? Компьютер исправно выдал: оружие дальнего боя – лук; оружие ближнего боя – короткое копье с серповидным обоюдоострым наконечником. И все. Ни топоров, ни метательных ножей. И до арбалетов либо еще не доросли, либо устои их общества настолько патриархальны, что начисто отвергают все новое. Каковы их тактика и стратегия в бою? Тут Степана ожидало кое-что интересное. Оказывается, до образования Империи СИР тактика сиртей была крайне проста: собирается пара-тройка племен, седлают своих пегих низкорослых лошадок и с криками и гиканьем несутся по полю прямиком на стан врага. А вот после, когда новоорганизованная Империя стала на ноги и нанесла им несколько убедительных поражений, кочевники стали гораздо расторопнее. Во-первых, со всем тщанием подбирали теперь наиболее уязвимые участки обороны. Во-вторых, долой лошадки, да здравствует пеший строй. И мало того: едва по ним открывали огонь из автоматического оружия – сирти тут же падали наземь и наступали уже ползком, пядь за пядью приближаясь к траншеям своего исконного врага. В-третьих, нападать стали чаще всего в ночное время суток. И тактика эта, надо сказать, давала весьма и весьма ощутимые результаты. Последние три года Империя терпела поражение за поражением. Границы ее непрерывно сужались. Не катастрофически, но зато с завидной регулярностью. Кто бы мог подумать, что какие-то кочевники с реликтовым оружием найдут, что противопоставить пуле!

– Так,– Степан почесал затылок и уставился в монитор осоловевшими глазами.– Вывод какой?

А вывод плавает на поверхности. И прост он до безобразия. Кочевники на дальних и средних дистанциях противники никакие. А вот ближние дистанции – это да, их конек. «Коронка», так сказать. Каким оружием располагает Империя в ближнем бою? Рядовой армейский состав, практически поголовно, вооружен винтовками Мосина. Автоматы можно не считать – процент их весьма невелик. А значит штык, штык и еще раз штык. Штык у винтовки Мосина довольно своеобразный: четырехгранное лезвие с долами*.

*Долы (дол), также дола, от общеславянского корня dol – яма, низина – желоб, продольное углубление на лезвии, предназначенное главным образом для его облегчения с сохранением прочностных характеристик.

Крепеж – трубка со ступенчатой прорезью и пружинной защелкой. Крепится все это дело даже не к ложе, а прямиком к стволу. Отсюда вопрос: надо ли такое чудо-юдо Степану? Нет, не надо. Его проще вообще снять, чтобы не утяжелять винтовку. Как по его скромному разумению, так лучшего оружия для ближнего боя чем черкесская шашка времен Кавказской войны, не найти. А поэтому придется самолично заказывать опытный образец в местной кузне. За свои кровные, разумеется. Выходит, не зря экономил на платных гаштетных обедах, предпочитая давиться сытной, но чертовски однообразной кухней бесплатных столовых. Да, пожалуй, с этого надо начинать. Помещение инфоцентра Степан покидал в приподнятом настроении. Появилась цель – работай на ее осуществление. И будет тебе счастье.

Кузня в лагере действительно была. А так как Степана не трогали, давая, видимо, прийти в себя после нового назначения (которое, по сути, официально еще объявлено не было, но инструктора все как один были в курсе), то он решил не откладывать дела в долгий ящик и прямиком направился туда.

Вообще территориально кузня находилась не в лагере, а в средних размеров деревеньке, что прилепилась совсем неподалеку в плодородной, цветущей низине. Названия деревенька не имела, так как по сути являлась придатком тренировочного лагеря имени Ивана Сусанина, но в народе называлась уменьшительно-ласкательно: Сусанинка. Ходу до нее было километра полтора, и жили там в основном семьи инструкторов да обслуживающего персонала. Оказалась она очень привлекательной: аккуратные кирпичные домишки, покрытые «шубой» разнообразных цветов и оттенков, крыши украшены где резьбой, где лепниной. Огороды – вообще разговор особый. Нигде ни бурьянчика, грядки ровнехонькие, словно под линейку деланы. А уж сколько всего растет аппетитного – просто не передать словами!!! Он даже замедлился, а потом и вовсе остановился у высокой яблони с крупными красными плодами. Ветви ее свешивались далеко за пределы деревянной оградки, как бы всем своим видом зазывая одинокого путника совершить один из тягчайших смертных грехов – кражу.

– Оххх, хороша!!! – невольно вырвалось у Степана, и он судорожно сглотнул набежавшую мигом слюну.

– Спасибо! – ответили ему тонким девчоночьим голоском, и из-за кустов смородины, что росли прямо подле яблони, высунулась сначала замызганная мордашка, а затем и сама ее обладательница – вся из себя такая тонкая, вертлявая, небольшого росточка (может по грудь Степану, а может и того меньше). Вызывающе короткое ярко-оранжевое платьице плотно облегает ладную фигурку, длинные загорелые ноги выставлены на всеобщее обозрение и обуты в какое-то подобие сандалий, сплошь состоящих из тончайших серебристых ремешков. В широко распахнутых изумрудных глазах ни капли скромности. Наглые они у нее, хитрющие. Прямо безобразие какое-то! Девчонка повертелась перед ним, давая возможность по достоинству оценить все до единой ее прелести, ланью перемахнула через оградку и, бесцеремонно схватив за руку Степана, потащила его прямиком к яблоне.

– Подсади!

– Что? – не понял тот.

– Подсади, говорю!

Она раздраженно топнула ножкой и попробовала самостоятельно вскарабкаться по прямому, как стрела, стволу. Безрезультатно, естественно.

– Ну, ладно,– Степан подхватил девушку за талию. Была она легкой, почти невесомой.

– Отпускай теперь. Ишь как вцепился то!

Нет, ну что за характер! И это ей не так, и то не этак! Степан отпустил наконец девчонку и тупо глазел, как она лопает яблоки. Одно за другим, словно конвейер.

– Лови, неудачник! – пущенное меткой рукой яблоко больно тюкнуло его по плечу. Оказалось оно сочным, с кислинкой. Точно таким, вкус которого помнился с детства. Степан прикончил его и потребовал еще одно. Потом еще и еще.

Из дверей дома, во дворе которого росла яблоня, вышла плотная краснолицая женщина с корзиной, доверху наполненной бельем и принялась развешивать его на длинной бечевке. Степан приветливо махнул ей рукой и поздоровался. Та поначалу близоруко прищурилась, а затем медленно поставила корзину наземь и зашла в дом. Что случилось потом, он до конца осознать так и не успел. Гулко грохнул выстрел и место пониже спины пронзила такая волна жаркой боли, что лишь титаническим усилием воли Степан заставил себя не потерять сознание. Девушка сверху испуганно вскрикнула, в мгновение ока спрыгнула на землю и рванулась было в сторону под прикрытие кустов. Но грохнул еще один выстрел. Платье на спине девушки окрасилось кровью, ее слегка повело, но на ногах она устояла.

– Бежим! – шепнули побледневшие губы пострадавшей.

И они побежали. Но что это был за бег! Степан едва мог переставлять ноги. Зад его просто горел, каждый шаг казался настоящим подвигом. Так они и брели: он, расставляя ноги в раскоряку, в обнимку с хрупкой девушкой, которая хотя и была тоже ранена, но, тем не менее, помогала ему идти. А вдогонку им неслось:

– Вот стерва! Мало того, что сама каждый день мои яблоки таскает, так теперь еще и хахаля своего привела!!!


* * *


Нет, такого стыда Степан не испытывал ни разу за всю свою сознательную жизнь. Деревушка только на первый взгляд казалась сонной и малолюдной. Люди, заслышав выстрелы и брань, повылазили из каждого двора и теперь с неприкрытым интересом следили за развитием событий. Глазели, сплетничали.

– Ишь ты, ты только погляди, какого себе Нюрка хахаля отхватила!

– А он ничего себе, статный. Только спину как-то крючковато держит.

– Тако тебе бы солью в задницу зарядить, небось так само б скрючилась!

Стыдно, ой как стыдно! Хоть волком вой.

– Нюрка, слышь, Нюрка, а тебе куда попали? В какое срамное место? В заднее, или переднее?

– А ухажера где такого нашла? Он не из здешних вроде как.

Девушка изредка огрызалась, но в основном шла, понурив голову да закусив до крови нижнюю губу. Степан тоже брел молча. Горело лицо, горели уши. Хотелось провалиться сквозь землю – пускай даже в лапы самого дьявола. «Вот и сходил к кузнецу. Вот и сходил к кузнецу. Вот и сходил к кузнецу» – вертелась в голове одна и та же мысль.

– Куда мы идем? – тихо прошептал он на ухо девушке.

– Ко мне домой.

– А про нас ничего такого не подумают?

– Все, что можно было подумать, они уже подумали,– прошипела Нюра.– Топай, давай скорее, ухажер.

Жизнь в деревне скучна и однообразна – такой Степан сделал вывод, когда увидел, что народ за их спинами даже и не думал рассасываться. Наоборот: за ними теперь шла настоящая процессия. И пополнялась она все новыми и новыми людьми. Новичков терпеливо вводили в курс дела, смакуя разнообразные подробности произошедшего инцидента и на разные лады расписывая его участников.

– Пятнадцать минут позора и мы дома,– пробормотала Нюра.

– Ты всегда с таким эскортом домой ходишь? – спросил Степан, желая хоть как-то уязвить девушку за то, что она втянула его в эту занятную историю.

– Почти. Я же не виновата, что такой красавицей уродилась.

– Ага, так это нас за твои красивые глазки солью сейчас угостили? Или все-таки за ворованные яблоки?

– Ой, да замолчишь ты наконец или нет? И так тошно.

Степан замолчал. Замолчал, и мысленно представил себе, как сегодня на торжественном представлении его к сержантскому званию он будет стоять на плацу перед строем в позе «зю», а потом долго объяснять начальству, что, дескать, стоять прямо он не в состоянии по сугубо техническим причинам. На душе стало еще гаже.

Дом его новоявленной знакомой оказался почти на окраине села. Был он неухожен, сер. «Шуба», некогда нежно-розового оттенка, давно потекла, краска на оконных рамах облупилась. Даже огород – и тот был дик и запущен, лишь кое-где сквозь непролазные бурьянные дебри осмеливались выглядывать головки подсолнухов, да пара-тройка розовых кустов источала сладковатый, присущий только им аромат. Калитка протестующе скрипнула и отворилась, когда девушка наподдала по ней ногой.

– Заходи, давай и в сенях разуться не забудь.

Нюра первая вошла в дом. Следом, буквально наседая ей на пятки, протиснулся Степан. Уж очень не хотелось ему лишний миг стоять на виду у злоязыкой толпы.

В доме оказалось на удивление чисто и аккуратно. Все вещи на своих местах, потолок и стены свежевыбелены. Ни пылинки, ни соринки. Ничего такого, в чем можно было бы упрекнуть малолетнюю хозяйку. Удивительнейший контраст со всем этим наружным безобразием! А так ли уж она малолетняя? Может Степана обманул ее небольшой росточек да лукавая мордашка, измазанная опять же ворованной смородиной? Он обернулся к девушке, желая проверить свое предположение, и увидел что та лежит на полу недвижима. Вот черт! Ругая себя на чем свет стоит, Степан перенес бездыханное тело на диван и прислонил голову к груди. Нет, сердце девушки еще билось. Наверняка она держалась из последних сил, а затем, укрывшись от деревенских зубоскалов за спасительными стенами родного дома, позволила себе наконец потерять сознание от боли. Осторожно, стараясь не потревожить раненую спину, он снял с Нюры платье. Теперь лишь узкий треугольник трусиков белел на ее прекрасном, но таком хрупком шоколадном теле. Да, досталось ей здорово. Вся нижняя часть спины была усеяна мелкими красными точками. А внутри этих точек находилась соль. Именно она, растворяясь весьма медленно, и являлась источником той невыносимой боли, которую они сейчас испытывали оба.

Степан пулей метнулся к срубу колодца, который он заприметил еще при входе в дом, принес оттуда ведро кристально-чистой воды и, найдя первую попавшуюся тряпку, принялся осторожно промывать спину своей новой знакомой. Та слегка пошевелилась, но глаз так и не открыла. Управившись, Степан прикрыл тело девушки простыней, а затем, стараясь не шуметь, наносил воды в большой медный таз, разделся и медленно опустил в него свой зад. Невероятное, ни с чем не сравнимое блаженство!!! Он так и сидел бы в нем вечность, ощущая, как боль толчками покидает измученное тело, но, как назло, глаза девушки распахнулись и в них вновь запрыгали озорные бесенята. Смеялась она так заразительно, что Степан сам не выдержал и тоже захохотал.

– Ой, я не могу! Ой, ты только посмотри на себя!

Да, зрелище было еще то. Даже боль на время отпустила. Все еще посмеиваясь, девушка вскочила с дивана, небрежно смахнула простыню и, ничуть не смущаясь своей наготы, засуетилась у печи, раздувая угли да ставя на разогрев какую-то снедь в закопченном котелке.

– И ни стыда у тебя нет, ни совести,– констатировал Степан и заставил себя оторвать взгляд от ее небольшой упругой груди с темными кругляшками сосков.

– И не говори! – притворно вздохнула Нюра.– Кашу пшенную будешь?

– Буду,– он выбрался из таза и натянул спасительные штаны. После всех треволнений и вправду захотелось есть.– А родители твои где?

– Сватать меня никак собрался? – ушла от ответа Нюра.

– Мала ты еще для сватания. Просто хотел присоветовать им пороть тебя почаще, чтобы ума-разума набралась. Государыня-розга для некоторых несносных дев наилучший учитель.

– Ой, да ладно тебе, мне уже пятнадцать.

Поставив на стол пару глубоких тарелок да миску с малосольными огурцами, Нюра сжалилась наконец над ошалевшим Степаном и натянула-таки на себя короткий бежевый топик. Чтож, и на том спасибо.

– Ах, ну да, ты же «выкидыш»! То-то я смотрю – такой дикий.

– И что? – не понял Степан?

– А то, что я, можно сказать, уже в старых девах засиделась. В нашем мире замуж выходят начиная с четырнадцати лет.

– Ничего себе!

– А чему тут удивляться? Не успеешь замуж выйти да ребенка родить, как глядишь, а мужа твоего уже в армию забрали. Хорошо если вернется. А если нет?

Вот теперь Степану стало ясно каким образом Советская Империя Рейха умудрилась выстоять на ногах, окруженная со всех сторон многочисленными враждебными племенами. И дело здесь было не только в технократическом преимуществе Империи перед полудикими сиртями. Просто в этом климате девушки созревали рано, рано выходили замуж и рожали детей, тем самым нормализуя демографическую обстановку, давая фронту все новых и новых солдат.

Как бы то ни было, а в голове все равно не укладывалось, что пятнадцатилетняя девчонка может быть полноценной женщиной. Чугунная была голова у Степана. Напичканная разнообразными морально-этическими нормами далекого, когда-то родного, но с каждым днем все более и более чуждого мира.

Горячая каша рассыпана по тарелкам. Появился на столе и хлеб: длинный калач с прожаристой хрустящей коркой. Они ломали его руками, обжигались пахнущей дымком пшенной кашей и молчали. Девушка временами чему-то улыбалась. Красиво улыбалась, светло. Она очень приглянулась Степану. С самого начала, еще у яблони. Он уже поневоле сравнивал ее с Катрин – и это пугало. По-настоящему.

– О чем задумался? – Нюра посмотрела на Степана так внимательно, словно надеялась заглянуть в самые потаенные уголки его души.

– Да так. Думаю, вот каким образом выстоять вечером перед строем. Мне сержанта должны дать.

– Понятно,– глаза ее внезапно погрустнели, остыли. Холодным северным ветром повеяло из них.– Группу поведешь значит на сиртей?

– Не сразу, но поведу,– не стал отнекиваться Степан.

– Не ходи! – Нюра бросила свою пшенную кашу, вскочила и быстро-быстро зашептала ему на ухо.– Не ходи. Убьют тебя там. Не ходи, ну пожалуйста, не ходи!!!

– Да что случилось то?

– Не ходи! Не ходи! Не ходи! – она уже почти кричала. Девушку начало колотить, слезы дождем закапали из широко распахнутых глаз.

– Успокойся, глупая!– он посадил ее к себе на колени и обнял.– Да я сам кого хочешь убью. Посмотри, какие у меня большие руки!

– Не ходи! Не ходи! – Нюра плакала, льнула к груди Степана и тихо поскуливала, словно щенок, которого больно ударили палкой. Он баюкал ее, шептал какие-то глупые, банальные слова…

Наконец малышка уснула. Степан уложил ее на диван, укутал байковым одеялом и тихо, на цыпочках, вышел в сени.

Деревенский люд уже рассосался, посчитав, видимо, представление законченным. Лишь двое старушек судачили у калитки о чем-то своем.

– Слышишь, служивый! – окликнула его одна из них, когда он проходил мимо.

– Что?

– Ты это, Нюрку не обижай то. Сирота она. Родителей у ней в один день на войне убило.

– Не обижу,– пообещал Степан и прибавил ходу. Настроение было хуже некуда.

– А Глафира-то дура набитая. Шутка ли, из-за каких-то там яблок молодку нашу чуть не скалечила! – донеслось из-за спины, и Степан понесся не чуя под собой ног. Он бежал и от себя, и от паскудного мира. Бежал, словно это могло хоть что-то изменить.

К построению Степан успел. Стоял на плацу с прямой как стрела спиной. Вышел из строя, получил сержантские лычки из рук все того же знакомца-капитана, троекратно гаркнул, как полагается, «служу Советской Империи Рейха» и, наконец, был отпущен восвояси. Боли не было. Точнее была – никуда она не делась, родимая, но Степан ее сейчас попросту не чувствовал. Он словно замерз изнутри, покрылся коркой векового арктического льда.

– Постой,– капитан нагнал его уже у стены казармы. Видно было, что инструктор в курсе всех Степановых похождений.– Тебе бы в санчасть показаться,– начал он издалека.

Степан согласно кивнул.

– И девушку свою не обижай. У нее родители на фронте погибли. Оба.

– Я в курсе.

– Потому и шебутная такая она,– отчего-то виновато добавил капитан.

– А у вас за воровство по закону смертная казнь положена.

– Положена. Прикрываем мы ее. Глупо из-за пары яблок молодую голову на плаху ложить.

– Глупо,– опять согласился Степан.– Ну я пойду?

– Идите, сержант.

И Степан пошел. Куда глаза глядят. Пошел – и оказался у гостеприимно распахнутых дверей гаштета. Его группа сидела за одним из столиков. Вся, в полном составе. Включая Алексея Бавина и Дмитрия Ряднова. Они о чем-то оживленно беседовали и не сразу его увидели. Степану, впрочем, такое невнимание к своей персоне было только на руку. Он забился в самый темный угол, заказал бутылку русской водки без закуси и принялся поглощать ее стакан за стаканом, бездумно глядя в пространство пустыми, стеклянными глазами. Затем свои его наконец заметили. Бросали взгляды украдкой, судачили, но подойти так никто и не решился.

Утро Степан встретил в казарме. Как он добрался туда – один Бог ведает. А, впрочем, кто знает, ведает ли? Он поднялся с кровати, привел себя в порядок и быстро оделся. Предстояло идти в штаб на встречу с куратором группы.

Старший лейтенант Фридрих Подольский принял его безо всяких проволочек. Лишь неодобрительно поморщился, когда Степан, не подумав, выдохнул в его сторону перегаром.

– Твоим дыханием хоть ракету заправляй да прямиком в космос,– произнес он и придвинул к себе блокнот.– Пожелания какие-то будут относительно вооружения группы?

– Будут. Мне бы гранат побольше, тройной боекомплект под винтовки, пулемет да глушителей пару штук. И еще,– Степан замялся, не зная стоит говорить или нет. А впрочем, эх, была ни была! – Не нравятся мне эти штыки на винтовках. Для ближнего боя шашки хочу. Адыгейские.

– О как! Загнул так загнул,– лейтенант усмехнулся в усы. Были они у него не какие-то там а-ля Адольф Гитлер, а самые что ни на есть казацкие, матерые. Даром что наполовину немец, а поди ж ты, ну прямо вылитый хохол с картины, где казаки письмо турецкому султану писали.

– Было-было, но чтоб такое диво заказывали… нет, не припомню. В общем так,– он прищурил левый глаз словно прицеливаясь,– будут тебе гранаты, будет и тройной боекомплект под винтовки. Из пулеметов могу выделить «Максим».

– Такое старье? Да он еще и весит немерено!

– Ну что ты как дитя малое, ей Богу? На треноге он. Съемной. Английская версия. Так что насчет избыточного веса можешь не беспокоиться. Теперь что касается глушителей. Тут такое дело,– лоб старлея пошел морщинами,– как бы тебе так объяснить, чтобы доходчиво было? Короче, сирти – кочевники. Так?

– Так.

– Дипломатических отношений у нас с ними никаких. Послов наших в свое время они всех порезали. Но… диктовать нам свои условия сирти могут. И делают это весьма успешно.

– Не понимаю,– честно признался Степан.

– Ну смотри. Допустим, начинаем мы применять пушки или крупнокалиберные пулеметы. И какие контрмеры, по-твоему, предпринимают сирти?

– Какие? Хмм. Ну разбегаются по кустам и делают ноги куда подальше.

– Если бы,– усмехнулся лейтенант и потянулся за пачкой сигарет, что лежала от него по правую руку на столе. «Кэмэл» – прочитал Степан на упаковке со знакомым верблюдом на желтом фоне матушки-пустыни.

– Короче: убегать то они сначала убегают. Тут ты прав. Но потом собирают чертову прорву племен, прорывают оборону на каком-либо участке фронта и идут лавиной, сжигая за собой мирные деревни и веси, поголовно изничтожая на своем пути все живое. Даже скотину в хлевах – и ту режут.

– А если мы применяем, так сказать, «разрешенное» оружие?

Старлей зажег сигарету и жадно затянулся:

– В этом случае боевые действия ведутся в основном на фронтах и не настолько активно. Если хочешь знать мое мнение – сирти ведут войну либо исключительно забавы ради, либо, чтобы доказать, что они настоящие воины. И всякие там хитроумные штучки, которые используем мы, унижают их чувство собственного достоинства и заставляют относиться к нам не как к равным по силе противникам, а как к смертельной болезни. Как к вирусу. Что делаем мы, когда подхватываем опасный вирус?

– Мобилизуем все силы организма.

– Правильно. И глотаем кучу мощнейших таблеток, стремясь локализовать его как можно быстрее.

Степан прошелся по комнате взад-вперед, осмысливая и систематизируя новую для него информацию. Наконец он подал голос:

– Значит, получить глушители мне не светит…

– Да. Не нравится сиртям, когда смерть приходит из ниоткуда.

– Но без них ни о какой скрытой зачистке не может идти и речи.

– А ты пользуйся тем, что есть. Ножи, штыки. Руки наконец!

– Ладно, ну а как насчет шашки?

– Шашка – разговор особый. Дело в том, что до тебя еще никто не пытался пустить ее в дело.

– Почему?

Лейтенант пожал плечами и завертел в пальцах новую сигарету:

– Думаю ты и сам понимаешь, обучать личный состав владению шашкой – дело долгое и хлопотное.

С таким заявлением Степан не мог не согласиться. Сам он занимался с адыгейской шашкой уже лет восемь. Уж очень полюбилось ему это стремительное и грозное оружие. О том, что будет если шашка попадет в руки необученного новичка – страшно было даже подумать.

– А себе? Себе я могу заказать шашку?

– Исключительно под твою ответственность и за свои кровные. И учти – кузнец за такую работу мало не попросит.

Впринципе, ничего нового. Степан так и думал. Ведь не зря же он вчера отправлялся в деревню на поиски того самого неуловимого кузнеца!

Договорились, что Степан со своей командой в четырнадцать ноль-ноль зайдут на оружейный склад, получат пулемет, четыре цинка к нему, двадцать четыре противопехотных гранаты, двести пятьдесят патронов под «мосинку» да запасной оптический прицел. Попрощались тепло: куратор Степану понравился – нормальный такой мужик.

На улице погода стояла пасмурная. Степан вышел из расположения штаба, вдохнул полной грудью влажный предгрозовой воздух и, посвистывая, пошагал на своих двоих в сторону приснопамятной деревни Сусанинка. Настроение у него было хоть куда. Пострадавший зад, словно сжалившись над недотепой-хозяином, притих, напоминая о себе лишь время от времени неприятными, но уже не такими яростными приступами острой боли. Степан уже и не понимал, почему его так потрясло вчерашнее происшествие. Ну жаль, конечно, девочку: потеряла родителей, живет одна, сама как палец. А как она трогательно переживала о нем! А еще она красивая – услужливо подсказал внутренний голос. Очень красивая!!! Степан резко остановился, словно напоровшись на бетонную стену. Стоп! А куда это он, в сущности, так спешит? К кузнецу, так сказать, по делам службы или к этой девчонке с несносным характером, которая наверняка втравит его в какую-то новую историю с непредсказуемыми последствиями? Так, давайте рассуждать логически. Если уж говорить откровенно, положа руку на сердце, то делами служебными он только что как раз и проманкировал. Что нужно было сделать перед тем, как идти к кузнецу? Правильно: произвести смотр своей группы, каждому поставить определенные задачи и либо самому проследить за их выполнением, либо, на крайний случай, назначить вместо себя ответственного. Вот может ответить Степан чем сейчас, сию минуту, занимаются его подчиненные? Нет. Водилось ли ранее за ним такое свинство? Опять-таки нет. А значит что? Да ничего! Ерунда все это! Степан сплюнул, засунул все свои логические построения куда подальше и продолжил движение в сторону искомой деревни. К кузнецу он идет. Ясное дело, к кузнецу.


* * *


Ливень начался как-то внезапно. Вроде и готов был к нему (эвоно как тучи нагнало), а все равно даже вздрогнул, когда вместо робких первых капель, как обычно водится на его Родине, небо окатило целым ушатом воды. А потом еще и еще. Матерь Божья, что за кавардак! Степан, как следует, поднажал и сквозь пелену дождя увидел первые дома деревни. Так. Где живет кузнец? Вопрос конечно интересный. Спросить бы кого. А, впрочем, зачем? Не проще ли сначала зайти к своей вчерашней знакомой, узнать, как она там, а затем уже, всем вместе, пойти к кузнецу? Тем более что Нюра наверняка знает дорогу. Ноги сами понесли его по известному маршруту. Не прошло и десяти минут, как показался ее дом. Степан потянул на себя калитку, вошел и, старательно обходя лужи, приблизился к двери. Постучать, чтоли?

Дверь распахнулась сама собой. Резко, едва не зашибив при этом Степана.

– Ой, прости! – девушка стояла на пороге с пустым ведром.

– Гостей принимаешь?

– Принимаю. Куда же их деть? Только пусть «гости» воды наносят.

«Гости», впринципе, не возражали.

Посреди комнаты был накрыт стол. Все как полагается: белая скатерть, расписная посуда и даже пара свеч горела на вычурном бронзовом подсвечнике.

– Давай я тебе одежду отцовскую дам.

Степан не возражал. Форма промокла насквозь, неприятно липла к телу. Да и на полу, куда бы он ни ступил, обязательно образовывалась лужа. Он заставил Нюру отвернуться, снял с себя все мокрое, обтерся как следует полотенцем и облачился в белую холщовую рубаху с широким вырезом на груди, да военного кроя черные брюки. Одежда сидела как влитая: словно с него, Степана, кто-то тайком снял мерки, а потом взял, да и пошил ее.

Нюра одобрила. Повертелась вокруг, поправила что-то сзади и, наконец, торжественно пригласила его к столу. Сама же, пока Степан сидел, вывесила форму на просушку, а затем принялась быстро-быстро рассыпать по блюдам разнообразную снедь да заставлять ими праздничную скатерть.

Чего там только не было! Картофель с дольками жареного лука, какие-то салаты, сыры, колбасы. Было даже блюдо с вареными раками – те с неодобрением таращились на Степана, словно именно он являлся виновником их преждевременной гибели. Степан взгляды раков тактично игнорировал. Он больше тайком поглядывал на Нюру – уж очень соблазнительно выглядела сегодня девушка. Венцом всех кулинарных изысков по праву стал гусь. Он расположился на большом подносе посреди стола: поджаристый, ароматный, весь из себя какой-то монументальный, словно памятник неизвестному гурману. Степан с гусем понравились друг другу с полувзгляда. Поэтому, не долго думая, он подхватил со стола нож и…

– Куууда??? – увесистая деревянная ложка ударила его прямо по костяшкам пальцев.– А ну прочь!

– Это еще почему? – огрызнулся Степан и хотел было вновь повторить попытку, но был остановлен все тем же варварским способом.

– А шампанское кто разливать будет?

– Ну, ладно,– он послушно взял в руки большую бутылку из толстого зеленого стекла.

– Погоди минутку,– девушка вышла в соседнюю комнату. Прошло не так много времени, и она вернулась в роскошном вечернем платье. Было оно строгого черного цвета и так подчеркивало стройную фигурку Нюры, что от нее попросту невозможно было отвести взгляд. Нет, не девочка стояла сейчас перед Степаном. Женщина. Женщина с большой буквы.

– А вот теперь шампанское! – Нюра присела за стол напротив Степана, донельзя довольная произведенным эффектом.

Он молча разливал шампанское по бокалам. Вот тебе и пигалица! Вот тебе и девчонка-малолетка!

– За что пьем?

– Давай за встречу,– она игриво повела обнаженными плечами. – Кстати, яблок не хочешь?

– Нееет! – Степан едва не поперхнулся.– До конца жизни мне их хватило!

Они оба засмеялись. Шампанское с непривычным кисловатым привкусом то ли крыжовника, то ли чего-то более экзотического, пилось очень легко. Выпили еще по бокалу и принялись за пищу. Первым пострадал, естественно, гусь. Степан вонзил нож в долгожданную добычу, разрезал его на удобоваримые куски. Один из самых красивых положил на тарелку Нюры.

– Кстати, просвети меня, если не сложно, ты зачем яблоки у той тетки воровала? У тебя во дворе точно такая же яблоня стоит!

– Чужие – вкуснее,– авторитетно заметила Нюра.– Да и тетка, если честно, противная до безобразия. Я вот у нее еще всю смородину съем! – пообещала она и Степан ей поверил. Эта – может.

Пили, танцевали под музыку, что лилась из старенького граммофона. Потом опять пили. И опять танцевали. Степан обнимал девушку, вдыхал аромат ее волос, легко касался губами тонкой грациозной шеи. А потом они целовались. Долго. Наслаждаясь каждым мигом своего обоюдного существования.

– Погоди! – он с трудом оторвался от Нюры и бросил обеспокоенный взгляд на циферблат часов.– Мне же к кузнецу попасть надо, а потом на склад – оружие получать.

– Ну надо так надо. Только мы с тобой толком так ничего и не съели. А я все утро готовила.

– Сегодня обязательно все съедим. Вечером. Когда со всеми делами управимся.

– Ладно,– легко согласилась Нюра.– Хочешь, вдвоем к кузнецу сходим?

– Да я и сам хотел тебе это предложить,– признался он.– Давай только приберем продукты по-быстрому, чтобы ничего не пропало. Где у тебя тут холодильник?

– Холо кто?

Ну надо же, ляпнул не подумавши. Вот и выкручивайся теперь!

– Хо-ло-диль-ник,– произнес по слогам Степан.– Ну место, где продукты хранятся, чтоб не протухли.

– В подполе и хранятся. Только надо все по глечикам обратно из тарелок порассыпать да крышками накрыть. А что, у вас подпол холла-диль-ником кличут?

– Вовсе нет,– Степан улыбнулся и, глядя в пытливые глазенки Нюры, понял: на этот раз ему не отвертеться. Придется отвечать.– Короче механизм такой. Машина. Двигатель работает, гоняет по трубкам в стенах холодный газ, который фреоном называется. Поэтому внутри холодильника всегда холод. А в морозилке – так вообще лед!

– Ух ты! – Нюра восторженно запрыгала на месте.– То есть если на улице лето, а ты вдруг соскучилась по зиме, то просто заходишь в холла-диль-ник? А в ма-ра-зил-ке можно вообще по льду кататься?

– Да,– не стал разубеждать ее Степан, догадываясь, что подобные расспросы могут затянуться до вечера.

– Какие же люди в твоем мире все-таки дураки! – сделала неожиданный вывод девушка.– Ну это же надо – такую красотищу кастрюлями загромождать! Построили бы лучше себе подполы, а в халло-дильни-ках и маара-зил-ках отдыхали!

– Так мы идем к кузнецу или нет в конце-то концов?

– Конечно, идем! Ты давай продуктами займись, а я схожу, переоденусь.

Она упорхнула и вскоре вернулась в своем оранжевом платьице – том самом, которое было на ней, когда он увидел ее впервые. Наваждение кончилось. Теперь перед ним стояла девчонка-подросток. Женщина исчезла, оставив о себе лишь воспоминания и какую-то сладкую, щемящую боль в груди.

– Там форма твоя уже высохла, наверно. Сейчас принесу.

Степан спустил в подпол последний казан, вымыл руки.

– И вправду высохла!

– Спасибо,– он принял из рук Нюры свою одежду.

Солнце палило немилосердно, лужи исчезали прямо на глазах. Словно и не было его, сумасшедшего тропического ливня. Они шли по деревне, взявшись за руки. Причем Нюра напустила на себя такой серьезный, «взрослый» вид, что сразу же становилось понятно: идет не какая-то там пигалица, а женщина вполне серьезная, едва ли не мужнина жена. Со встречными она здоровалась степенно, важно и, что самое интересное, они ей отвечали тем же. Бросали заинтересованные взгляды на Степана, оценивали и, похоже, далеко не в худшую сторону. О вчерашнем, «яблочном» инциденте, никто не напоминал.

Дом кузнеца стоял прямо посреди деревни. Основательный, почти вдвое больше дома Нюры. К правому боку его прилепилась приличных размеров пристройка, из трубы которой, несмотря на жару, валили плотные клубы дыма. «Кузня» – догадался Степан и оказался совершенно прав. Нюра протащила его за калитку и повела прямиком к кузне, мимо многочисленной ребятни – повизгивающей, бегающей взад-вперед, а то и путающейся под ногами. Дверь в пристройку была распахнута, а в глубине ее суетился громадных размеров детина с оголенным торсом.

– Дядя Гена, а я вам заказчика привела!

– Ишь ты! – кузнец оторвался от перекладывания каких-то металлических чушек и с улыбкой на черном от копоти лице направился к ним.

– Здорово, бандитка!

– И никакая я вам не бандитка! – тут же умудрилась обидеться Нюра.

– Ладно-ладно,– он шутливо поднял кверху руки, а затем, подойдя поближе, протянул одну из них Степану для рукопожатия.– Вильгельм,– представился детина и, поймав удивленный взгляд последнего, пояснил: – многие Геной кличут, да мне то оно все едино!

– Степан,– ладонь у кузнеца оказалась крепкая, мозолистая.

– Так что там у тебя?

– Да шашку хочу себе. Адыгейскую.

Кузнец от такого заявления потерял дар речи. Его черные кустистые брови сошлись на переносице:

– Это что еще за диво такое?

Степан, как мог, объяснил. Видел: не поняли они друг друга. Тогда попросил лист бумаги и нарисовал, обозначив размер лезвия, длину рукояти, а также и толщину самого клинка. Обратил внимание на глаза кузнеца – с каждой минутой они разгорались все сильнее и сильнее в предвкушении новой, а оттого и вдесятеро более интересной работы. Несомненно, творческим человеком был кузнец. Даром, что черты лица словно вытесаны из камня. Ну да разве же это показатель?

Долго договаривались о сроках. Степану клинок нужен был позарез – очень уж хотелось испытать его в первом бою. Наконец сошлись на шести днях.

– Сколько я вам буду должен? – задал он самый щекотливый для себя вопрос.

– За материал – триста рублей. Да плюс работа. Сколько за работу – сам не знаю пока. Покумекать надо.

– Понятно,– уныло произнес Степан. У него-то на счету всего где-то около двухсот пятидесяти оставалось.

– Что, не хватает?

– Нет. Новый я человек в этом мире.

– Ничего, наживешь еще! – кузнец добродушно улыбнулся. Давай сколько есть, а там уж вернешь со временем понемногу. А что не из нашенских ты – так это я сразу понял.

– Возьмите.

Аусвайс Степана перекочевал сначала в ладонь Вильгельма, а затем в компактный настольный терминал, который имел любой уважающий себя подданный Империи.

– Негусто конечно.

– Я доплачу,– вклинилась в их разговор Нюра.

Кузнец даже оторопел поначалу, а затем коршуном набросился на девушку:

– Это с каких таких гвоздей ты собралась за него доплачивать? А может он проходимец какой? Да и вообще, раньше в приступах меценатства ты вроде бы как замечена не была!

Нюра стремительно побледнела, а затем, справившись с волнением, тихо прошептала:

– Так люб же он мне, дядя Гена.

Вильгельм посмотрел на Степана очень внимательно. Было в этом взгляде все: опасение, злоба, грусть, неясная ревность… Многое, очень многое выражал сейчас взгляд кузнеца!

– В общем так,– после недолгой паузы произнес он медленно, с расстановкой.– Я хочу чтобы ты знал, залетный. Знал – и был предупрежден,– голос его зазвучал глухо, словно из бочки.– Нюра для меня – что дочь родная. И если ты обидишь ее, вольно или невольно, клянусь, что где бы ты ни был, в какую бы щель не забился – достану я тебя отовсюду. А когда достану – с живого сдеру шкуру и сделаю из нее вот такие меха,– он махнул рукой куда-то в сторону.– Я ведь не только кузнечных дел мастер, но еще и кожевенник неплохой.

– Не беспокойся,– Степан твердо посмотрел ему в глаза.– Не обижу я твою девочку.

Кузнец поверил. Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд. Лишь поинтересовался будничным уже голосом:

– Давно встречаетесь?

– Вчера познакомились,– Нюра потупила было взор, но затем глаза ее весело заискрились: – А сами то вы с тетей Антониной как в первый день познакомились, так на третий уже и свадьбу сыграли! Вон сколько ребятни теперь вокруг бегает!

– Ох девка, ох и получишь ты у меня! – Вильгельм улыбался, вспоминая, видимо, свои былые денечки. А затем произнес, обращаясь уже к Степану: – Ладно. Выкую я тебе твою шашку. За материал еще сорок рублей будешь должен. А за работу – ничего не возьму.

– Дядь Ген, да я же говорила, что заплачу!

– Не заплатишь,– он приобнял Нюру за плечи и незаметно подмигнул своему заказчику: – Пусть это станет моим свадебным подарком!

Вышли от кузнеца довольные оба. Степан – оттого, что так замечательно уладилось дело с шашкой. Нюра – оттого, что шла с ним рядом, чувствуя, как ее маленькая ладошка утопает в его руке.

– Куда теперь?

– Мне в лагерь срочно надо.

– Ну, ладно. Хочешь, с тобой пойду?

– Нне знаю. Да и не пустят тебя наверно.

Откровенно говоря, Степану совсем не улыбалось ходить с девушкой по тренировочному лагерю. Делу время – потехе час, как говорится. Нюра же его задумчивость восприняла по-своему:

– Да я тысячу раз там была! Все потаенные тропки знаю!

– Какие такие тропки?

– Ну такие, чтобы через пропускной пункт не идти. Кое-где через забор можно. А есть еще подкоп один замаскированный – через него солдаты перебираются, когда в деревню по девкам бегают.

Ну что тут можно сказать? Только руками развести разве что!

– Нюра, у меня есть работа и связанные с ней определенные обязанности. Если я не подготовлю группу к назначенному времени, значит получу гарантированный шанс не вернуться с задания живым. Или погибнет кто-то другой. По глупости. Просто потому, что я что-то недосказал, недоучил. Ты понимаешь?

– Понимаю. Ты не обижайся, ладно?

– Ладно.

Ну как на нее можно обижаться? Девушка шла с таким потерянным видом, что Степан не выдержал и крепко обнял ее за талию.– Глупая, я закончу все свои дела и обязательно к тебе зайду!

– Хорошо, буду ждать. Но имей в виду: не вернешься к вечеру – я доем твоего любимого гуся. И раков тоже съем,– мстительно добавила она.

Степан не возражал. Съест – ну и пускай ест себе на здоровье. Он довел девушку до дома, поцеловал на прощание и на всех парах рванул в лагерь. Там его ожидал приятный сюрприз: вместо того, чтобы в отсутствие начальства бездумно шляться по территории да квасить пиво в гаштете, вся группа в полном составе занималась в спортзале приемами ближнего боя под предводительством одного из инструкторов – щуплого старлея. Имел он какой-то изможденный, болезненный вид, но, понаблюдав с пяток минут за тренировкой, можно было сделать безошибочный вывод: старлей дело свое знает. Степан тоже захотел размяться. Стал в строй и принялся за отработку блока, показанного инструктором.

Вообще порядки в тренировочном лагере, по мнению Степана, были довольно таки странными. Чересчур либеральными, чтоли. Едва солдат поделили на группы – и все, закончилась обязаловка. Хочешь – посещай занятия. Не хочешь – гуляй себе или отрабатывай то, что прикажет тебе командир группы. Иначе говоря – командир группы твой царь и бог. И больше никто. Хотя, как знать, может это и правильно? Степан, например, собрался большую часть времени посвящать боевому сглаживанию, занятиям по скрытому подходу к противнику и бесшумным уничтожением оного. По его мнению диверсионная группа в первую очередь должна уметь незаметно просачиваться в тыл врага, по возможности бесшумно выполнять поставленную задачу и так же бесшумно удаляться. А пострелял, наследил где не надо – и шансы на благополучный исход операции сокращаются к минимуму.

Занимались часа полтора. Степан основательно взмок, отрабатывая серии ударов и захватов. Мало того – еще и во время спарринга поймал размашистый крюк от инструктора. Красивый такой, с оттяжечкой. Голова от него стала совсем не своя, в левом ухе что-то противно звенело. Наконец тренировка была закончена. Бойцы, полумертвые, попадали кто где стоял. Степан подождал десять минут, затем скомандовал подъем и повел группу к оружейному складу.

Прапор на складе без лишних проволочек выдал все, что причитается. Получили и пулемет. Причем не такую бандуру, какую Степан видел в свое время у партизан, а английскую версию «Максима» со съемной треногой. Куратор не обманул: весил такой агрегат и вправду гораздо меньше, да и в транспортировке был несоизмеримо проще.

Выдвинулись. Как оказалось, у них теперь была своя, отдельная миниказарма. Ее выделили еще с утра, в то время, когда Степан покинул территорию лагеря, отправившись на поиски кузнеца. Все полученное барахло выгрузили на большой прямоугольный стол посреди помещения и Степан скомандовал наконец долгожданный отбой.

– Товарищ сержант, можно обратиться? – к нему подошла Женя Некрасова.

– Обращайтесь,– убирая в тумбочку бритвенные принадлежности, он краем глаза следил за девушкой. Похоже, та была явно чем-то обеспокоена.

– Можно узнать, когда мы выступаем на первое задание? И почему отдельной группой, сразу из тренировочного лагеря? Лично я в рейхсканцелярии получала направление в партизанский отряд имени Ковпака.

– Думаю, что каждый из нас получал в точности такое же направление. Почему так – этого я вам сказать в данный момент не могу, попросту сам не имею такой информации. А вот что касается сроков – выступаем мы ориентировочно через шесть дней.

Теперь уже и остальные стали прислушиваться к их разговору. Установилась тишина, прерываемая лишь падением капель из умывальника.

– Но мы же толком ничего не умеем!

Степан и сам ломал голову над этим вопросом. Крутил так и сяк, прикидывал. Действительно, к чему эта спешка? Наконец произнес:

– Такое обычно бывает, когда положение дел на фронтах приближается к критическому. В этом случае, используют все резервы. Буквально все, для того, чтобы переломить исход войны.

– Так я и думала,– Женя с видом прилежной ученицы поправила очки на переносице.– Во время Великой Отечественной Войны, когда советские войска вступили на территорию Германии, немцами были организованы отряды, которые состояли сплошь из подростков. Гитлерюгенд, кажется, или что-то в этом роде… Сейчас точно уже и не помню.

– Было такое дело,– согласился Степан.

Внезапно подал голос Игорь Радченко, самый старший в группе. Говорил спокойно, без патетики:

– Выходит, мы попали сюда только для того, чтобы умереть?

– Выходит, так,– Степан не стал кривить душой.

Лица его ребят не выражали ни паники, ни страха. Лишь легкая грусть читалась в направленных на него взглядах. Он только что, одним махом, разрушил их детскую веру в то, что из своего сволочного мира они перенеслись в более лучший: мир-сказку, мир-мечту, в котором все будет совсем не так, как дома. Мир, в котором злой дракон непременно окажется повержен блестящим рыцарем, а принцесса обязательно найдет своего возлюбленного принца, упакованного по последнему слову средневековой моды.

– Отдыхайте пока. Ночью всех подниму по тревоге.

Возражений не последовало. Да и откуда им взяться? Каждый из них прекрасно отдавал себе отчет в том, что степень их подготовки сейчас прямо пропорциональна времени, отпущенному на жизнь.


* * *


Ночь выдалась темной, безлунной. Степан проверил насколько плотно подогнано у бойцов снаряжение, заставил попрыгать, внимательно прислушиваясь, не раздастся ли от кого предательского бряцания, выстроил группу в цепочку и повел прямиком к КПП, строго-настрого приказав не издавать никакого шума вообще. А тот, кто облажается – пусть пеняет сам на себя. Отжиматься утром будет до потери сознания. Сам он пошел чуть сбоку, внимательно наблюдая за каждым и делая для себя кое-какие выводы, исходя из увиденного: кто как ступает, дышит, какой длины делает шаги. За время, отпущенное ему на подготовку группы, никаких существенных результатов добиться попросту нереально. Но, кое-что можно было подправить. Так сказать, срезать острые углы.

Лучше всех, как ни странно, двигалась Женя Некрасова. Грациозно, делая средней длины скользящие шаги, она словно парила над землей – изломанный призрак угловатого, худосочного подростка со снайперской винтовкой за спиной. Неплохо шел Федотов Игорь. А вот Юрий Радченко – это уже было нечто. Толстый, неповоротливый, шагающий экскаватор. Медленно перебирая короткими ногами-кочерыжками по полотну дороги, он при этом умудрялся еще и икать. Замыкали строй Дмитрий Бавин и Алексей Ряднов. Первый тащил на горбу пулемет, последний – треногу к нему да цинки с патронами. Шли они так себе, но, по крайней мере, видно было, что старались. Да и груз здорово мешал.

Неподалеку от КПП, вняв угрожающим знакам Степана, пошли еще тише – как мыши у распахнутого зева мышеловки. Приблизились едва ли не впритык: троица часовых что-то оживленно обсуждала, жестикулируя и глядя в сторону леса.

– Здорово, пехота! – гаркнул Степан, а Радченко икнул так мучительно и громко, что часовые едва не повыпрыгивали из штанов.

Шутку поняли. Посмеялись, не забыв при этом проверить аусвайсы и очень учтиво, почти без матов, попросили больше так не делать. А Степан повел группу дальше – туда, где чернела лесная пуща. Сначала брели по дороге, которая вела в Сусанинку, затем свернули на извилистую, едва заметную в темноте тропку. Шли по ней довольно долго, причем Степан время от времени останавливался то у одного, то у другого, терпеливо поясняя, что тот делает не так. В сотый, в тысячный раз показывал на своем примере, как надо правильно идти, на какую часть стопы и когда переносить вес тела. В общем, со всем тщанием вдалбливал в чугунные головы исконных горожан технику бесшумного передвижения отряда по пересеченной местности в темное время суток.

В конце концов тропа оборвалась у полуистлевших деревянных ворот. За ними чернели контуры какого-то прямоугольного строения. То ли амбара, то ли склада, заброшенного за ненадобностью. Окружал все это хозяйство частокол из заостренных сверху бревен. Никакой охраны, естественно, там не было.

Степан приказал всем оставаться на своих местах, а сам не без опаски толкнул створки ворот. Те жалобно скрипнули, но, вопреки ожиданиям, не рассыпались, лишь щепотка трухи попала за воротник. Он походил по территории, исследовал здание (от него остался только остов. То, что некогда было крышей, валялось теперь на полу кучей ненужного хлама). Прикидывал так и сяк, как можно использовать свалившееся в руки нежданное богатство в своих целях. Ничего путного на ум не шло. В конце-концов его группа будет действовать против полудиких сиртей, а те, кроме шатров из шкур, никакими постройками, ясное дело, не обладали. Следовательно, все тактические наработки ведения боевых действий в условиях города – не что иное, как ненужная, бесполезная блажь. На том и порешил. Вернулся к своим. Тут же, на месте, разделил группу надвое. Ряднова, Бавина и Федотова оставил на месте. Сам же, с Радченко и Некрасовой, скрылся в лесу. Задачу перед группами поставил простую: первая группа изображает из себя часовых, вторая обязана бесшумно их снять. Попробовали. Не получилось. Потом попробовали еще и еще раз. Затем поменялись ролями. Теперь уже Степан, Радченко и Некрасова играли роль часовых.

В расположение лагеря группа вступила с рассветом. Все извазюканы в грязи, с красными, как у кроликов, глазами. Потом от их колонны разило так, словно они не мылись как минимум неделю. Зато настроение у всех было приподнятым. Так бывает, когда каждый человек становится неотъемлемой частью группы. Он чувствует, что делает свою работу и делает ее хорошо. Понимает, что нужен другим, а другие нужны ему. Такой человек готов принять бремя ответственности за свои действия, потому что знает: от них будут зависеть жизни его товарищей. Степан прекрасно осознавал, что именно сегодня, именно этой безлунной ночью родилась его группа. И ни днем раньше. И хотя особых, кардинальных успехов достигнуто, увы, не было, ЕГО люди перестали чувствовать себя беззащитным стадом, предназначенным на убой. И это был плюс. Огромный плюс.


* * *


– Товарищ сержант, ну товарищ сержант!

– Отвали.

Степан перевернулся на другой бок и натянул на голову одеяло. Благодаря этой хитроумной манипуляции скулеж Радченко стал заметно тише. Он собрался было уже вновь ввергнуться в пучину сна, но что-то острое пребольно уткнулось ему под ребро.

– Что за…! – Степан перехватил это «что-то» и резко дернул на себя. «Что-то» оказалось довольно большим, оно упало на него сверху и, не вступая в полемику, попросту цапнуло прямо за голое плечо. ТАКОЕ нарушение субординации перенести не смог бы даже ангел. Степан набрал в рот побольше воздуха и раскрыл рот, намереваясь выдать пару-тройку излюбленных выражений, от которых у неподготовленного слушателя в семидесяти процентах из ста гарантированно происходил инфаркт миокарда. Раскрыл – и вдруг почувствовал внутри чей-то язык, а затем и жадные, требовательные губы прильнули к его губам. «Радченко – гей!!!» – пронзила мозг резкая, как удар электрошокера, мысль. От прилива адреналина сердце забилось так, что готово было вот-вот выпрыгнуть из груди. Опасаясь всего самого наихудшего, Степан открыл глаза и увидел на себе Нюру, бессовестно прильнувшую к нему всем телом прямо на глазах у Радченко.

– Товарищ сержант, я ей говорил, я предупреждал, что нельзя! – заблеял тот, поймав не предвещающий ничего хорошего взгляд Степана.

Он ничего не ответил. Замер, впитывая тепло хрупкого девичьего тела. Затем сел, посадил девушку на колени:

– Ай-я-яй! И не стыдно тебе?

– Стыдно там, где видно! – огрызнулась Нюра и сделала попытку вновь овладеть губами Степана.

– Люди же смотрят.

– Ну и что? Люди могли бы и отвернуться.

Радченко покраснел до корней волос, развернулся и строевым шагом промаршировал к своей койке. К счастью, все остальные члены его группы спали глубоким сном истинных праведников.

– Как ты сюда попала?

– Мог бы и не спрашивать! Меня оставил, гуся не доел. И кто ты после всего этого?

– Просто чертовски занятый молодой человек. Ну прости, прости,– Степан примирительно поцеловал ее чуть ниже ушка.– Работа у меня такая.

– Работа у него,– она вырвалась из его объятий и метнулась к столу, на котором возлежал внушительных размеров сверток. Захрустела упаковкой, разворачивая, и на столе одно за другим стали появляться яства: части гуся, сыр, нарезанный тонкими ломтиками, палка копченой колбасы, какая-то зелень. Последней из пакета была извлечена троица огурцов. Свежайших, видать только что с грядки. И где она их раздобыла с утра пораньше? Не иначе как опять по чужим огородам лазила!

– Успокойся, у соседки купила,– Нюра словно прочитала мысли Степана, вогнав теперь уже его в краску.– Давай к столу. И ты тоже, пучеглазенький.

Радченко не позволил себя долго упрашивать, и вскоре они наперегонки со Степаном поглощали нежданное угощение, с благодарностью поглядывая на гостью да на все лады нахваливая то гуся, то колбасу, а то и то, и другое вместе.

Когда с едой было покончено, Степан вытащил Нюру из казармы, и они рука об руку отправились гулять по территории. На них смотрели: кто с завистью, кто пряча улыбку. Повстречали и нескольких инструкторов. Как и ожидалось, никаких проблем не возникло. Степан уже понял, что Нюру в лагере считали своей. То ли жалели девушку, в одночасье потерявшую родителей – героев войны, то ли просто махнули на нее рукой. Дескать, что ты ей не делай, как не укрепляй периметр тренировочного лагеря, а эта чертовка все равно пролезет. Найдет свою, персональную лазейку.

– А ты знаешь…– Нюра пошла еще медленнее. Степану пришлось некоторое время семенить за ней, приноравливаясь к неторопливой поступи крохотных женских ножек.– Мне кажется, что ты слишком сильно гоняешь своих ребят. Уже позднее утро, а они спят все без задних ног. Они что, не спали всю ночь?

– Не спали. И дальше спать не будут,– он шел и ломал голову над тем, каким образом можно объяснить молодой девушке самые очевидные для него вещи. Наконец, после недолгой паузы, продолжил: – Ты знаешь, куда мы идем?

– Знаю, конечно,– Нюра пожала плечами.– Идете убивать сиртей.

– Вот именно. И не просто убивать. Наверняка нам будет поставлена какая-то конкретная задача. И от степени подготовки каждого человека в группе будет зависеть: выполним мы ее или нет.

– А также вернетесь вы или нет,– озвучила его не высказанную вслух мысль девушка.

Положительно, Степану она начинала нравиться все больше и больше. Последние четыре года своей прошлой беспутной жизни он имел дело в основном с девицами недалекими. Блондинками по призванию, независимо от цвета волос.

– А значит?

– А значит я должна быть как мышка. Пи-пи-пи,– она изобразила пугливого грызуна, забавно сморщив носик и поводя из стороны в сторону хитренькими бусинками-глазками.

– Именно так! – Степан рассмеялся, прижал девушку к груди, игнорируя заинтересованные взгляды прохожих.– А за это я, так и быть, позволю тебе приносить мне пищу!

– Ладно, я все поняла, не утруждайся. Проводи меня и иди занимайся своими солдатами. В обед принесу что-нибудь поесть.

– Давай лучше к вечеру. Днем нас скорее всего не будет в лагере.

– Как знаешь,– Нюра наклонилась, сняла туфельку и вытрусила попавший в нее небольшой камушек.

Затем шли уже молча. Степан провел девушку через КПП, попрощался. Что дальше? А дальше – была у него одна задумка.

Куратор принял Степана в своем кабинете, выслушал и, после недолгих раздумий, дал его идее зеленый цвет. Отныне его группа будет заниматься в паре с точно такой же группой «залетных» новичков. Руководил группой сержант Хохленко. Они пересекались пару раз на тренировках и Степан, в принципе, был доволен выбором куратора. Группа Хохленко звезд с неба не хватала, но, по сути, являлась крепким «середнячком».

Хохленко, средних лет рослый парень с коротко остриженными русыми волосами, отслужил в свое время в ВДВ. Опыт, как в управлении группой, так и в разведке, имел близкий к нулю, но учился быстро и, самое главное, умел извлекать уроки из собственных ошибок. Идею Степана он воспринял сразу и они тут же, без всяких проволочек, взялись за ее исполнение. После завтрака обе группы в полном составе выдвинулись за территорию лагеря – как раз в ту самую часть леса, где Степан ночью тренировал свою группу. Для их замысла место это подходило по всем параметрам: лесная тропка вилась по смешанному лесу, деревья и кустарник то подходили к ней вплотную, то наоборот – отступали метров на десять-пятнадцать, создавая прекрасный обзор. Подобраться в таком месте к часовому, бдительно несущему свою службу, делом было по меньшей мере непростым.

Без устали отрабатывали скрытый подход и условное уничтожение группы противника как на месте, так и в движении. Учились, как правильно делать «лежки» для снайпера и где их делать наиболее целесообразно, используя рельеф и специфику местности. Учили бойцов не перекрывать сектора обстрела друг другу. Взаимодействие личного состава в бою, их правильное понимание своей роли в той или иной конкретной схеме действия группы – вот что Степан считал первоочередной задачей. Под конец намаялись так, что в лагерь возвращались чуть ли не ползком – прекрасная добыча для любого потенциального хищника.

В их казарме уже хозяйничала Нюра. Полы подметены, окна вымыты до зеркального блеска. На столе – сверкающая белизной скатерть, уставленная всевозможными вкусностями да столовыми приборами на семь человек. И хотя люди буквально валились с ног, никто не захотел обидеть отказом девушку. Гурьбой приняли душ, переоделись во все чистое и уселись за стол. Откуда-то взялись силы: люди с аппетитом ели, обменивались шутками, вспоминая перипетии минувшего дня. Основной мишенью для дружеских «подколов» по праву оказался Юрий Радченко. Не повезло парню сегодня – он умудрился ползком проползти по ничего не подозревающей змее, что принимала солнечные ванны неподалеку от тропинки. Результатом такой преступной халатности и явился укус в бедро. К счастью, сработали оперативно: почти мгновенно на месте укуса был сделан крестообразный надрез и Некрасова, по воле случая оказавшаяся в самой непосредственной близости от жертвы, принялась без промедления отсасывать яд. Делала она это с таким сосредоточенным выражением лица, что, несмотря на весь трагизм ситуации, всех присутствующих поневоле пробивало на смех. Тогда они сдержались. А вот сейчас – не смогли. Смеялись, смеялись до икоты, смакуя каждый миг этого волнительного действа. К счастью, змея оказалась молодой. Да и Женя поработала на славу. В итоге Юра отделался лишь легким испугом и неглубоким разрезом. Ерунда – до свадьбы заживет.

Когда посуда была тщательно вымыта, а подчиненные разбрелись наконец по постелям, он решил провести Нюру до самого дома. Очень уж не хотелось ему отпускать девушку одну – как-никак кромешная тьма кругом. Мало ли, какие твари шарахаются по лесу ночью?

Нюра шла, постукивая каблучками по мостовой, время от времени останавливаясь для поцелуев. Он целовал ее губы, глаза, ямочки на щеках. Вдыхал безумный, фантастический аромат ее тела, а затем, когда они миновали КПП, подхватил Нюру на руки и понес. И никогда еще в его руках не было легче и желаннее ноши!

– Ты же так устал, дурачок! – прошептала Нюра и сделала неловкую попытку высвободиться. Степан, державший свою добычу весьма крепко, лишь прижал ее к себе еще сильнее, чтобы ощутить тепло маленькой, упругой груди.

– Я так тебе завидую!

– Это еще почему?

– У тебя есть работа. Настоящая, которая приносит пользу. Есть люди, которые уважают, верят в тебя и готовы пойти за тобой куда угодно.

Степан не стал спорить. Прядь Нюриных волос при каждом шаге щекотала ему ноздри.

– А я…

– А что ты?

– Через год я буду работать на ферме. Направление уже прислали. И это навсегда, на всю жизнь, понимаешь?

Как не понять? Степан понимал. Потому и спросил осторожно:

– Почему именно на ферме?

– Да потому что, если родители оба погибли на фронте, детям их запрещено поступать на военную службу. Таков закон.

– Ах зако-он,– протянул Степан.– А что, правильный закон. Воинский долг перед Империей твои родители уплатили сполна. И за тебя, и за детей твоих.

– А они будут, дети? – посветлела Нюра.

– Еще какие! – он сказал это так уверенно, что сам вдруг понял: да, действительно, будут. Вот только нескоро, позже. Хотя бы годика через три. Почему так? Ну хотя бы потому, что Нюра в его глазах все еще оставалась ребенком. Да, он любил ее, да, она была желанна, как никакая из женщин. Но года, года! Как можно убедить себя в том, что ты имеешь моральное право обесчестить пятнадцатилетнюю девушку? Именно обесчестить – в его словаре иного определения данного поступка попросту не было. И пусть все законы и морально-этические нормы этого мира в один голос твердят, что, наоборот, это нормально, что так и должно быть, Степана их увещевания волновали мало. Он слишком хорошо себя знал. Знал, что себя уже не переделать. Не в этой жизни.

– Постой,– Нюра высвободилась из его объятий, и они пошли рука об руку по ночному лесу.– Я давно хотела тебя спросить…

– О чем?

– Я тебе люба?

– А что, у тебя есть какие-то сомнения?

– Нет, скажи мне прямо!

– Ну хорошо: люба.

– Тогда у нас очень мало времени! – она ускорила шаг настолько, что Степан едва успевал теперь поспевать за ней.

– А к чему такая спешка?

– Как это к чему? – Нюра похоже была изрядно удивлена.– Ты меня любишь, я тебя люблю. Так?

– Так.

– На сиртей вы выступаете через пять дней?

– Тоже верно.

– Тогда мы должны обвенчаться как можно скорее, чтобы все как у людей было!

– Погоди. Почему так сразу? После задания никак нельзя?

– Нельзя. Ты мне должен успеть ребенка сделать. А то и двух,– даже в кромешной темноте Степан почувствовал, что она улыбается.

– Все равно не понимаю,– честно признался он.

– Ну что ты не понимаешь, глупый? Закон такой. Перед тем, как идти на войну, парень обязан взять в жены любимую девушку, а она, в свою очередь, должна зачать от него ребенка. И тогда в случае его смерти род не прервется!

Все предельно ясно. Все как по нотам. На первом месте интересы рода. Остальное – вторично. И как ей объяснишь свои собственные переживания?

– Давай так: венчаться я готов хоть сегодня. А вот что касается детей – то здесь я предлагаю подождать немного.

– Подождать? Зачем? Я тебя не возбуждаю? Ты не хочешь меня? – вопросы сыпались один за другим. Девушка говорила тихим шепотом, но в нем слышалось столько горечи и боли, что Степану стало неимоверно ее жаль. Сбивчиво, то и дело путаясь в словах, он начал объяснять ей свою правду, свое видение мира. Нюра плакала, прижималась к нему всем телом. Казалось, она понимала то, о чем он ей говорит. Да нет, наверняка понимала! Но от этого понимания ей, похоже, не становилось легче.

Они сами не заметили, как оказались у нее дома. Сидели на кровати, обнявшись. Затем Степан снял с девушки платье и долго-долго любовался изгибами ее безупречного тела. Нюра тоже не осталась в долгу – ее ловкие тонкие пальчики быстро справились с пуговицами гимнастерки, а после и брюки птицей упорхнули куда-то на пол. Ласкали, гладили друг друга. Влажная ладошка Нюры медленно, словно играя, опускалась к паху, и едва она достигла его, как Степана окатила такая волна безудержной страсти, что он поневоле вздрогнул. Нашел ее губы, впился в них, словно желая раствориться в этом поцелуе. Руки его тем временем с жадностью блуждали по хрупкому, обнаженному телу, изучая каждый холмик, каждую ложбинку. Нюра сладко застонала, почувствовав горячие пальцы Степана на треугольнике узких белых трусиков, накрыла его руку своей ладошкой, чтобы он в полной мере смог ощутить ее жажду. А затем Степан не выдержал. Словно бурная река, выйдя из берегов, прорвала плотину всех его железобетонных принципов. Он медленно, нежно целовал ее всю, проводил губами по ободку трусиков, дразня и заставляя тело ее выгибаться вперед, сдерживал свое желание титаническим усилием воли и целовал ее вновь, целовал до тех пор, пока Нюра сама не сорвала с себя последнюю преграду и бесстыдно не обхватила руками его голову, склоняя ее еще ниже и не давая возможности вновь ускользнуть.

– Войди в меня, войди пожалуйста,– через некоторое время тихо-тихо прошептали ее пересохшие губы и Степан не заставил себя ждать. Вошел – и ощутил такое невероятное наслаждение, что все его предыдущие интрижки показались ему детской забавой – такой страстью, таким пылом дышало тело Нюры, отвечая на его малейшее движение!!! А дальше на их пути оказалась пропасть. Они летели в нее кричащие, счастливые. И не было у той пропасти дна.


ГЛАВА 3


– Ковалевых позвать надо, кузнеца с семейством, Глафиру Андреевну опять же…– Нюра, лежа нагишом на кровати, перечисляла одну за другой фамилии, имена абсолютно незнакомых Степану людей, которые, по ее мнению, всенепременно должны быть приглашены на их свадьбу. Список выходил немаленький. Он мысленно прикинул количество домов в деревне, представил, сколько жителей может проживать в каждом доме, помножил все это дело и в отчаянии схватился за голову. Судя по тому, что Нюра и не думала останавливаться, продолжая пополнять перечень приглашенных все новыми и новыми фамилиями, выходило, что на бракосочетание должна явиться не иначе как вся деревня в полном составе. И это как минимум. Были, были свои плюсы в том, что он в этом мире человек новый. Хоть с его стороны ни родственников, ни гостей не намечалось, не считая бойцов его группы, конечно.

– Погоди,– перебил он девушку. А ты не забыла, что у меня на счету ни копейки?

– Да помню, помню я,– Нюра досадливо поморщилась, недовольная тем, что Степан оторвал ее от такого важного занятия, как перечисление бесчисленного сонма гостей.– Ну вот, опять сбилась!

– Я по поводу денег,– деликатно напомнил Степан.

– Ой, да дались тебе эти деньги! У меня столько пособия накопилось, что всю Империю целиком накормить можно и еще столько же останется!

В сердцах махнув рукой, Нюра выбралась из кровати и прошлепала босыми ногами по дощатому полу. Вскоре она вернулась с потертым блокнотом и принялась записывать туда всех тех, кого уже успела перечислить. Степан же лежал, лениво прикрыв глаза, да размышлял о превратностях своей странной, такой запутанной жизни. Жил он себе, жил в своем родном Щелково, а тут вдруг на тебе: мало того, что оказался в мире ином, со своими порядками и законами, так еще и умудрился в нем жениться. «Ну почти жениться» – поправил он себя и тяжко вздохнул. Брак ему всегда казался чем-то сродни тюремному заключению в колонии строгого режима. И предстоящая громкая свадьба, и дальнейшая семейная жизнь до чертиков пугали Степана. «А может меня сирти убьют", – подумал он и с надеждой поглядел в окно, словно ожидая увидеть там зверскую рожу кочевника в боевой раскраске. Естественно, за окном ничего такого не наблюдалось – лишь небольшая яблоня склонила свои ветви под весом плодов, нежась под лучами ласкового утреннего солнца. Вообще, если подумать, ничего страшного в свадьбе нет. По крайней мере ему достанется приз. Даже не приз – джекпот. Он скосил глаза на девушку, в который раз поражаясь идеальности пропорций ее хрупкой, словно невесомой, фигурки. «Джекпот», не обращая ровно никакого внимания на Степана, выводил в блокноте фамилию очередного кандидата в приглашенные, сопя и высунув от усердия кончик розового язычка.

А солнце тем временем припекало с каждой минутой все сильнее. Он встал, оделся, быстро соорудил бутерброд и, поцеловав на прощание Нюру, поспешил в тренировочный лагерь. Ребята его уже ждали, убивая время за чисткой оружия. Степан проигнорировал понимающие улыбки Ряднова с Федотовым и вывел группу на стрельбы. Отстрелялись, вернулись в лагерь на обед, а затем, после получасового перерыва, вновь выдвинулись в лес. Там их уже ожидала группа Хохленко. На этот раз прошло все не так гладко – его ребятам никак не удавалось вычислить бойцов конкурирующей группы. А когда, наконец, это произошло, операцию по устранению условного противника сорвал «вражеский» снайпер, устроившийся в аккурат за их спинами. Как они умудрились его проворонить на практически открытой местности, Степан не знал. А потому злился. И на себя, и на ребят. Настроение было непоправимо испорчено. Вернулись в лагерь угрюмые, молча приняли душ и так же молча разбрелись кто куда, лишь бы не видеть разочарованных лиц друг друга.

Степан сходил на склад, получил новую партию учебных патронов, занес их в казарму. Затем отправился на доклад к куратору. Обрисовал ситуацию, детально ознакомил лейтенанта с громким «проколом» на учениях, допущенным по его вине и по вине его группы. Вынес свой собственный вердикт: группа НЕ ГОТОВА для проведения операции в тылу противника, запланированной через четыре дня.

– Погоди, не горячись,– Фридрих Подольский усадил расстроенного Степана. Извлек из сейфа початую бутылку шнапса, хлопнул пробкой и разлил по стаканам прозрачную жидкость. Выпили. Закусили дольками какого-то фрукта, по вкусу напоминающего киви.

– Прежде всего, я хочу, чтобы ты уяснил для себя одну несложную вещь. Факт,– поправился он.– Операцию данную отменить невозможно. И отодвинуть по срокам – тоже.

Степан хмыкнул:

– Ну пошлите на нее другую группу. Мало их что ли у вас?

– Немало,– Подольский налил еще по одной.– Но… все они будут задействованы в один и тот же день Икс. Операция планируется крупномасштабная. Скажу больше: в ней будут принимать участие все разведывательно-диверсионные группы, которые Империя имеет в наличии на данный момент. Даже партизанские отряды все без исключения поделены на такие же малочисленные, обладающие повышенной мобильностью, группы как ваша.

Степан удивленно приподнял брови, затем махнул стопку одним махом, не закусывая, и тут же налил еще. Себе – и куратору.

– Делааа…– протянул он после недолгой паузы.– Задача у нас какая будет? На что делать основной упор при обучении группы?

– Разведка, разведка и еще раз разведка. В огневой контакт вступать только в случае обнаружения вас противником.

Чтож, все предельно ясно. Степан выпил свою долю шнапса и искренне пожалел, что в роли закуски у них выступает не колбаса, не сало с тонкой мясной прорезью, а какой-то там фрукт. Интеллигенция, одним словом.

– Я слыхал, что у тебя свадьба на завтра намечается,– Подольский хитро подмигнул Степану.– Приглашаешь?

– Да я и зашел-то за этим, в-основном,– соврал тот, даже не моргнув глазом.– А откуда информация такая?

– Так все ведь знают. Нюрка твоя с самого утра по селу бегает да трезвонит по всем углам. Гордая вся из себя такая, ну чисто пава!

– А когда?

– Что когда?

– Свадьба когда?

– Завтра, в десять утра. Погоди, а ты что, не знал чтоли?

– Да так, забыл. Дела все, дела…– Степан бочком принялся протискиваться к двери.– Ну вы это, заходите с семьей,– произнес он перед тем, как скрыться.

Донельзя удивленный лейтенант задумчиво поглядел на дверь кабинета, за которой только что исчез его подчиненный.

– Ишь ты…– только и смог вымолвить он.


* * *


– Ну девка, ну молодец! Нет, ну это надо же! – сквозь зубы бормотал Степан, меряя широкими шагами штабную аллею.– Вот так, без предупреждения, просто ррраз – и все! Все вокруг в курсе, а жених в неведении находится значит. Ну чисто телок на заклание!

Кипел, шипел, плевался, будто чайник на печи, представлял себе, как найдет Нюру, возьмет ее за тонкую хлипкую шейку и будет долго-долго трясти, а хулиганистый ветер при этом станет играть ее роскошными волосами цвета воронова крыла. Представил – и злость словно рукою сняло. Ну в самом-то деле: о свадьбе он знал? Знал. Был он против свадьбы? Да нет, наоборот – обеими руками за. Ну и чего он тогда взбеленился? Из-за того, что даты не знал? Ну так это не страшно, это даже хорошо, когда раньше!

– Мдаа…– Степан послушал себя со стороны и вдруг понял: втрескался он в эту своенравную Нюрку по самые уши. Ну и что с этим теперь делать? А хрен его знает! Перво-наперво своих пригласить. Пусть ребята развеются, позабудут о поражении, к счастью, в учебном, а не настоящем бою. Да и дороги они ему стали. Вроде и времени прошло всего ничего, а поди ж ты – дороги. На том и порешил. Порешил – и сразу же направился в казарму, благо находился от нее совсем неподалеку.

– Группа равняйсь! Смии-рно!

Степан ходил взад-вперед перед ребятами. Останавливался время от времени, глядя то на одного, то на другого с недобрым прищуром. Выражение лица у него было такое зверское, что никто не сомневался – сейчас последует разгон за постыдное поражение всухую от группы, которая была заведомо слабее их. Лица бойцов потемнели. Женя – так та вообще не знала, куда глаза девать. В бою ее убили первой, на раз вычислив позицию по блику оптического прицела.

– Значит так,– Степан отошел на шаг дальше, чтобы иметь возможность лицезреть всех сразу.– Больше чтобы такой хрени не было. Мне тоже минус – и сам проглядел долбаного снайпера. Всем все понятно?

– Так точно,– послышались нестройные голоса.

– Ну вот и хорошо, что понятно. А чтобы урок усвоили как следует – приглашаю всех на собственную свадьбу!

Такого поворота событий, естественно, не ожидал никто. Бойцы потрясенно молчали и лишь Бавин, в недавнем прошлом бывший эмо, а теперь весьма и весьма приличный пулеметчик, прогнусавил:

– Ну командир, ну даешь! И когда успел только?

– А вчера и успел. Дурное дело оно, знаешь ли, нехитрое. В общем, на десять ноль-ноль всем быть. Есть еще вопросы?

– Есть,– вперед выступил Алексей Ряднов.– А где быть?

А вот это уже вопрос так вопрос. Где быть, Нюра сказать Степану как-то не удосужилась. Так, где обычно происходят свадьбы? Правильно: в загсе. А венчаются – в церкви. Так сказать, две конкурирующие конторы. Сохранилось ли такое положение вещей в Советской Империи Рейха? В этом Степан крепко сомневался. Практичные имперцы не любили разбрасываться лишними кадрами. Следовательно, контора наверняка одна. Загс? Возможно. А как насчет церкви? Верует ли местное население? А если верует, то во что? Стоп! Степан вспомнил вдруг, как проходя на днях по деревне, наткнулся на двух престарелых сплетниц. Одна из них, что-то доказывая другой, неистово перекрестилась. Ну все понятно. Церковь значит. Куда же без нее, родимой?

– Сбор у церкви,– озвучил Степан вслух свою мысль.

Вечерело. Он быстро попрощался с группой, оставив подчиненных переваривать неожиданную новость, а сам направился прямиком в деревню. Нюру Степан застал в окружении не менее чем полутора десятка женщин, развивших такую бурную хозяйственную деятельность, что по дому невозможно было пройтись, не столкнувшись хотя бы с одной из них. Варились какие-то блюда, резались салаты. То и дело что-то куда-то уносилось, что-то приносилось. Чад, жар, гам стоял такой, что вынести его нормальному человеку было попросту не под силу. Улучшив момент, подобрался к Нюре, вымолил у девушки разрешение переночевать в казарме, клятвенно заверив ее, что, что бы ни случилось, завтра ровно в десять ноль-ноль он встретит свою невесту у ворот церкви. Обнял, поцеловал на прощание и спешно покинул место, которое поневоле ассоциировалось с адом.

В казарму добрался часам к одиннадцати вечера. Там все уже спали, и лишь Женя, в гордом одиночестве, что-то писала в блокноте под рассеянным светом настенного ночника.

– Салют,– вполголоса поздоровался он с ней и, удостоившись короткого кивка, завалился на койку, устало прикрыв глаза.

Сон упорно не шел к нему в руки. То ли сказывались треволнения последних дней, то ли предстоящая свадьба выбила из колеи некогда такую совершенную нервную систему, Степан не знал. Так и лежал: ни о чем не думая, ничего не желая. Лежал до тех пор, пока сознание не заволокла туманная дымка полубытия.

Утро встретило Степана неожиданным сюрпризом – его бойцы откуда-то достали парадную имперскую форму. Белая, богато изукрашенная позолоченными галунами, она производила воистину неизгладимое впечатление. Приоделся, глянул на себя в зеркало и даже присвистнул. Оттуда на него чуть свысока поглядывал импозантный сероглазый брюнет. Подтянутый, широкоплечий – голубая мечта всех без исключения окрестных вдовушек. Не хуже выглядели и остальные члены его команды. Женя – так та вообще просто великолепно. Средней длины форменная юбка давала отличную возможность лицезреть ее стройные ноги, а белые кожаные туфли на высоких каблуках-шпильках делали эту картину еще более привлекательной. Хитро сделанный макияж, узкий китель с фривольно расстегнутой верхней пуговицей – нет, решительно никак невозможно было узнать в этой женщине бесцветную замухрышку, а по совместительству снайпера его группы.

Выйти решили чуть заранее, опасаясь, что не сразу найдут, где в деревне находится церковь. Вышли – и, как водится, прогадали. Деревня гудела словно муравейник, разодетые в пух и прах жители выходили из домов и все, как один, устремлялись строго в определенном направлении. И не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что именно туда следует идти и им.

Свернув за угол, они увидели искомую церковь: средней величины белое куполообразное здание с небольшим двориком, огороженным низким, чисто символическим забором, выложенным из белого кирпича, покрытого слоем мелкой мраморной крошки. И дворик, и прилегающая к нему небольшая площадь, были битком забиты народом. Степан извлек из кармана луковицу часов – до начала церемонии бракосочетания оставалось еще пятнадцать минут. Желая как-то убить остаток времени, завертел головой, вглядываясь в лица людей. Ни одного знакомого среди них не было. А может просто не разглядел, что, в принципе, было немудрено при такой сутолоке народа.

Зазвонил колокол, и толпа немедля раздвинулась, освобождая широкий проход. Из дверей церкви, степенно вышагивая, вышел бородатый поп в черной рясе. За ним, помахивая кадилом, служка. Все разговоры мгновенно смолкли, и Степан понял: сейчас начнется. Но где же невеста? А вот невесты как раз и не наблюдалось. То ли Нюра умудрилась проспать, что весьма вероятно, то ли передумала в последний момент. Кто знает? Так и стоял, словно истукан, а лицо медленно наливалось кровью.

– Приветствую вас, жители деревни Сусанинка, а так же доблестные воины незыблемой Советской Империи Рейха! – начал поп.– Сегодня, перед лицом Господа всего сущего, да освятится имя его в веках и деяниях наших, мы собрались с вами, дабы быть свидетелями одного из наиболее величайших таинств жизни. В сей день, сей час и сию минуту одна из дев наших возжелала избрать того, с кем готова будет идти по дороге жизни рука об руку, презрев невзгоды и напасти, приветствуя благолепие и счастье, купаясь в лучах любви Господа нашего милосердного, Иисуса Спасителя. Все ли знакомы с девой, возжелавшей сделать сегодня свой выбор?

– Да, да, знакомы! – хором просканировала толпа.

– Готовы ли вы свидетельствовать перед лицом Господа?

– Готовы!

Степан хотел было уже развернуться и уйти, как вдруг заиграла музыка, створки церковных дверей распахнулись, и на пороге появилась невеста. Нюра. Даже с такого расстояния он узнал ее: точеная фигурка, роскошное свадебное платье, длинные черные волосы выложены в какую-то хитроумную прическу домиком. Она ступила на площадь, словно королева, поплыла под восторженные вздохи толпы. Поп – и тот потерял дар речи и лишь молча взирал на чудо, открывшееся его взору волшебное зрелище. Девушка подходила то к одному парню, то к другому. Обходила их со всех сторон, осматривала, словно скотину на базаре, затем замирала на какое-то время, как будто в раздумьях. После каждого такого подхода у Степана екало сердце. Умом понимал ведь, что Нюра отдавала лишь дань заведенному обычаю, а все равно переживал. Мало ли, вдруг вот так возьмет, да и выберет какого местного сердцееда? Подошла она и к тощему старому хрычу, что стоял, опираясь на кривую клюку. Поглядела внимательно, словно прицеливаясь, и принялась деловито ощупывать его мускулы. Площадь буквально взорвалась смехом. Улыбнулся и Степан, прекрасно понимая, что этот колченогий баловень судьбы явно не является ему конкурентом.

Вот так, шаг за шагом, приближалась она к тому месту, где стояла его группа. Наконец глаза их встретились. Нюра подошла вплотную, окинула его безразличным взглядом, да и пошла себе дальше. От удивления лицо Степана вытянулось, а ноги стали словно чужие. Он резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу. К черту все! Покинуть это место и никогда больше сюда не возвращаться! На сиртей, на дьявола, на кого угодно, лишь бы не видеть этих холодных безразличных глаз, которые совсем недавно светились любовью!

Уже у самого выхода чьи-то руки обхватили его за талию. Степан разнял их и с холодным бешенством повернулся к тому, кто посмел остановить его. Правая рука сама по себе потянулась к кобуре с парабеллумом. Перед ним стояла Нюра. Улыбающаяся, счастливая и слегка виноватая.

– Готова ли ты, Нюра Авдеева, выйти замуж за Степана Махрова?

– Да.

– А вы, Степан Махров, готовы ли взять в жены Нюру Авдееву?

– Готов,– буркнул Степан. Он все еще находился под впечатлением той комедии, которую разыграла его возлюбленная.

– В таком случае, перед Господом Всемогущим, а также перед свидетелями, коими являются жители села Сусанинка да военнослужащие Советской Империи Рейха, объявляю вас мужем и женой.

Нюра приблизилась к Степану.

– Поцелуй меня,– прошептали ее губы. И Степан поцеловал. Целовал так долго, словно боялся, что девушка передумает и вновь начнет свой бесконечный вояж в поисках претендентов на руку и сердце.

Толпа ликовала. Женщины вытирали слезы. Мужики же, все как один, смотрели на Степана с легкой завистью. Впрочем, он прекрасно понимал их. Нюра в своем подвенечном платье казалась какой-то неземной грезой из другого мира: прекрасного, неповторимого, кристально-чистого и абсолютно недосягаемого для простого смертного.

Торжественная часть церемонии подошла к концу, и поп, с призывами соблюдать благонравие, а также не поддаваться позывам чревоугодничества (ибо от дьявола все это, как есть, от дьявола), повел процессию внутрь церковного дворика. Прямо за церковью оказалось здание таких внушительных размеров, что, пожалуй, и вправду способно было вместить всех присутствующих. Банкетный зал – как по привычке окрестил его Степан. Внутри оно было заставлено накрытыми столами, стульями. В дальнем углу обосновались музыканты: шестеро бородатых мужиков с губными гармонями, виолончелью и другими инструментами, названия которых Степан не знал то ли по причине собственной необразованности, то ли вследствии того, что в его мире таких инструментов попросту не существовало.

Прав, прав был поп в своих предостережениях! Столы едва не прогибались от несметного количества разнообразнейших блюд. Степан, на что уж ему кусок в горло не лез, а и тот не смог удержаться от невольного вздоха. Сели. Степан с Нюрой – на почетные места, гости же где придется. Выслушали молитву. Служитель Господа читал ее минут двадцать, словно испытывая себя, а заодно и свою паству. Наконец прозвучал долгожданный «аминь», народ засуетился, насыпая себе кто что горазд. Прозвучал первый тост – за молодых, естественно. Тут Степан с Нюрой вынуждены были вновь поцеловаться. Впрочем, ни он, ни она, явно этой повинностью не тяготились. После третьей рюмки поп (а он тут, похоже, по совместительству исполнял обязанности и тамады), объявил, что пришло время «одарения» молодых. Что это такое, Степан спрашивать не стал. И так все было понятно. Молодоженов выставили на пятачке подле музыкантов, и гости по очереди стали преподносить подарки. Кто что. Постельное белье, котелки, ушаты, драгоценности для Нюры, одеяла, вилы, грабли, столовые сервизы, живую козу (которой Нюра почему-то особенно обрадовалась), ковры ручной работы, дробилку для перемалывания зерна, какие-то редкие семена. Тот самый дед, которому Нюра так рьяно ощупывала мускулы, одарил их внушительных размеров металлической ванной, чем до глубины души потряс буквально всех. Степана – бестолковостью подарка. Остальных – немыслимой щедростью. Как впоследствии пояснила Нюра, подарок и впрямь был воистину царским. Все дело оказалось в том, что территория, контролируемая Империей, была крайне бедна на наличие полезных ископаемых. Например, месторождений железной руды на ней насчитывалось всего два. Отсюда и дороговизна металла. Иначе говоря, эта ванна для их молодой семьи являлась не столько средством гигиены, сколько гарантом дальнейшего безбедного существования.

Много, очень много надарили всего гости. Степан уже не брался судить о ценности того или иного подарка, справедливо рассудив, что с его поверхностными знаниями об экономике новой Родины дело это бесполезное и явно обречено на провал. Особо же по душе ему пришлись всего два подарка. Один из них – самогонный аппарат. Вещь в хозяйстве просто незаменимая. Вторым подарком порадовал «дядя Гена». Кузнец торжественно вручил ему готовую шашку. Сделана она была как положено, в точности соответствуя чертежам Степана. Рукоять выполнена из дерева неизвестной породы – твердого, и вместе с тем потрясающе легкого, металл лезвия на удивление высокого качества. Он извлек ее из ножен, рубанул резко слева-направо, и остался доволен. Как раз то, что надо, как доктор прописал. Еще один неожиданный подарок преподнесла тетка Глафира. Женщина подарила ведро яблок с той самой яблони, которую они в свое время «обчищали» с Нюрой.

Умели, ох умели гулять жители Империи! Едва процесс «одарения» новобрачных подошел к концу, гости вновь расселись по своим местам и уж тут началось: тост следовал за тостом, а затем, когда унесли разморенного попа, пили уже кто сколько горазд и за что горазд. Шум, гам, пьяные выкрики неслись со всех сторон под музыкальное сопровождение окончательно вошедших в раж музыкантов.

Уже вечерело, когда молодоженам удалось, наконец, вырваться из цепких рук гостей. Они сели в заблаговременно заказанную карету и неспешно поехали домой. Чуть поодаль катил возок с подарками – свадебные трофеи, так сказать.

Четыре дня для Степана пролетели незаметно. Бесконечная муштра личного состава, маневры, стрельбы. Ребята его все сильнее и сильнее притирались друг к другу что, несомненно, не могло не радовать. На обеды ходил домой. Вечерами, в свободное от работы время, помогал Нюре сортировать да расставлять по местам подарки. Даже наладил ванную, а заодно и полив, прикупив для этой цели в тренировочном лагере списанный электронасос, да сорок два метра прорезиненного шланга в сельском магазине. Нюра буквально запрыгала от счастья, сообразив, что теперь ей не придется таскать воду ведрами. А когда Степан пообещал провести воду прямо на кухню – так вообще расцвела и одарила его потом такой бурной ночью, что, пожалуй, следовало всерьез задуматься: а не провести ли наряду с холодной еще и горячую воду?


ГЛАВА 4


– Смотри и запоминай,– куратор извлек из планшета сложенную вчетверо карту, развернул ее и очертил химическим карандашом район, в котором следовало действовать группе Степана.– Обходите здесь все вдоль и поперек, помечаете каждое найденное селение сиртей. В этом и состоит ваша единственная задача. Нашли, пометили, переместились в другой квадрат. Делаете все тихо и осторожно, никакой стрельбы.

– Так точно.

Откровенно говоря, Степан упорно не мог понять, зачем Империи необходимы такие данные. Сирти – народ кочевой. Сегодня здесь, завтра там… А, впрочем, приказ есть приказ.

– Главное – не забывай помечать время жизни того или иного селения.

Степан уставился на куратора в искреннем недоумении:

– Это вы о чем?

– Прости,– Фридрих раздраженно передернул плечами.– Все время забываю, что ты не местный. Короче, начну по порядку. Прежде всего запомни: сирти – народ не просто кочевой, а ВЫНУЖДЕННО кочевой. Кочевать их заставляют стада тварей – домашних животных, которых мы для удобства называем клещами.

– Почему именно клещами?

– Клещи – они и есть клещи. На месте увидишь – поймешь. Так вот – мясо этих самых клещей является единственным продуктом, который сирти употребляют в пищу.

– Забавно. Никакой зелени, никаких зерновых?

– Ни-че-го. В свое время поймали парочку клещей, провели серию анализов. Как оказалось, мясо клеща содержит все белки и аминокислоты, необходимые для жизни. Было дело, собирались даже сами заняться выращиванием этих тварей в промышленных масштабах, но быстро отказались от данной затеи. Не спросишь почему?

Степан усмехнулся:

– Спрошу. Если для дела надо.

– Жрут они много. Жрут все подряд. Точнее – любую зелень. Низкорослые деревья, травы, кусты,– куратор устремил взгляд на своего подчиненного, силясь понять: уяснил ли теперь тот, каким образом можно определить примерное время, когда сирти вынуждены будут разобрать свои шатры и переместиться на новое место жительства.

Степан уяснил:

– Я так понимаю, что пока клещи не пожрут всю зелень вокруг селения, переселения не будет?

– Вот именно. Вычисляешь, где находится селение, осматриваешь пастбища в районе пяти-семи километров. По их состоянию определяешь примерное «время жизни». Наиболее всего командование интересуют свежие селения, а также селения, которые сохранили в своем активе до тридцати процентов нетронутых пастбищ. Теперь все ясно?

– Более чем.

– Вот и отлично. Бойцы готовы? На складе все необходимое получил?

– С пайком заминка. Не знаю, насколько затянется рейд.

– На две недели примерно. При условии, что все нормально пойдет.

– Значит, на три возьму,– подытожил Степан.– Запас карман не тянет.

– Да по мне так хоть на пять,– рассмеялся старлей.– Настроение-то хоть боевое?

– Все путем.

– Ладно, иди давай, готовься. Завтра в четыре ноль-ноль ваш выход.

Степан не возражал. Молча козырнул в ответ и вышел, не забыв прихватить с собой планшет с картой. Шел сейчас двенадцатый час дня, а дел не оставалось практически никаких. Оружие у личного состава неоднократно проверено, смазано. Боекомплект получен. Проверен камуфляж. Особенно основательно – обувь. Казалось бы – сущая безделица, а в условиях длительного рейда превращается в серьезную проблему. Не проверил вовремя – глядишь, а в ботинке уже хлюпает вода или, того хуже, оторвалась подошва, и ты из боеспособной боевой единицы превращаешься в обузу. Так, что еще? А ничего. Получить сухпай, расфасовать по вещмешкам, да и идти себе домой, к жене. Последний день, как-никак.

Степан вернулся в казарму, прихватил там Радченко с Федотовым, как самых кабанистых, и махнул на склад. Сухпая и вправду взял на три недели. Затем, помозговав чуток, не отказался и от пятнадцати банок «тушняка» в хитроумных деревянных кадушках, справедливо рассудив, что хороший солдат – сытый солдат. Взвалил все это дело на горбы подчиненных и спешно направился домой. По дороге Степан не поленился даже нарвать большой букет полевых цветов, не понаслышке зная, как девушки обожают эти ароматные, пушистые веники.

Нюра копалась на огороде, постепенно приводя его в божеский вид. Завидев Степана, встрепенулась и побежала навстречу. Он торжественно вручил ей букет и, пока суженая восторгалась им, долго целовал ее в податливые, теплые губы.

– А я обед приготовила. Будешь?

– Спрашиваешь! Ты вообще видела когда-нибудь, чтобы я отказывался от пищи?

– Неет! – Нюра весело рассмеялась.– Ты трескаешь все подряд и в любых количествах. Я даже стала задумываться: а стоит ли тратить время на готовку? Может ты все и так, сырым съешь?

– Кое-что могу и сырым! – Степан плотоядно облизнулся и пошел на Нюру, всем своим видом показывая, что именно ее, родимую, он и будет сейчас кушать. Жена, завидев такое дело, быстроногой ланью метнулась в дом. Степан же не торопился, барином взошел на крыльцо. Ну куда, куда, спрашивается, она от него там денется? Нюра и вправду никуда не делась. Он нашел ее в платяном шкафу и там же, на месте, овладел ею, заставив кричать от наслаждения. Затем отнес любимую на кровать. Расслабленную, ленивую. Она промурлыкала что-то невразумительное, свернулась калачиком и мгновенно уснула. Осторожно, на цыпочках, стараясь не разбудить свое сокровище, Степан подкрался к столу, подхватил миску с жареной рыбой, краюху хлеба и выбрался из дома. Пахла рыба просто умопомрачительно. О том, что завтра все это великолепие он уже не увидит, думать не хотелось. Наоборот: каждой клеткой своего тела впитывал, словно губка, окружающий мир, жмурился, смотрел на небо, по которому неспешно ползли заковыристые барашки туч.

Нюра проснулась, когда Степан был уже готов к выходу. Он как раз доделал кое-какие хозяйственные дела, почистил парабеллум и, просиживая на лавочке новенький камуфляж, гадал как бы так половчее разбудить свою благоверную для процедуры прощания.

– Уже уходишь? – она стояла, прислонившись к дверному косяку. Хлопала ресницами, прогоняя остатки сна.

– Пора.

Степан прощаться не умел. Нюра, похоже, тоже. Просто подошла, села к нему на колени и замерла, глядя в одну точку. Затем, все так же молча, они поднялись. Степан бережно обнял ее за плечи и внимательно посмотрел на вскинутое к нему лицо, намертво впечатывая в память и крошечную родинку у нижней губы, и глубину изумрудных глаз, которые сейчас глядели на него внимательно и как-то строго. Затем коротко поцеловал в побледневшие губы. Нюра ответила на его поцелуй и даже смогла улыбнуться. При этом, в глазах ее промелькнул отблеск такого дикого, сумасшедшего страха, что волосы на затылке Степана зашевелились. Молча, не говоря ни слова, он развернулся и пошел в сторону тренировочного лагеря.

Время. Тот, кто утверждает, что двигается оно с постоянной скоростью – попросту идиот. Время антициклично. Иногда оно тянется словно резина, иногда застывает холодной ледяной статуей. Иногда наоборот – скачет с немыслимой скоростью, с легкостью превращая часы – в секунды, века – в мимолетные мгновения. Время – величина бесконтрольная. Это наивные людишки с их любовью ко всему равномерно-упорядоченному нацепили на него ярлык. Еще одна отличительная черта времени – оно стервозно. Степан знал об этом не понаслышке. Время, эта старая проститутка, сейчас попросту издевалось над ним, отсчитывая минуты с такой скаредной медлительностью, что отчаянно хотелось одним махом уничтожить и часы, и того горемыку, который их изобрел.

Степан мыкался по казарме, не зная чем занять руки, приставал к личному составу с дурацкими расспросами, брюзжал не по теме, сам, в принципе, прекрасно понимая, что не прав. В конце концов, чтобы не раздражать ребят, покинул помещение и оккупировал одну из беседок неподалеку от входа. А потом его начало трясти. Полностью, от кончиков пальцев рук до коленных суставов. У Степана всегда было так перед заданием. Повышенное количество адреналина, вырабатываясь в его теле, давало такой вот странный эффект. Трясучка проходила точно так же внезапно, как и начиналась – едва подходило к концу томительное ожидание, и начиналась работа. Ожидание это надо было либо пережить, либо прибегнуть к запасному методу, а именно: влить в себя грамм сто пятьдесят спиртного. Сейчас Степан так и поступил, благо фляга с заветным зельем была припасена заранее. Пил маленькими глотками, словно смакуя. Держал обжигающую жидкость на языке, глотал, чувствуя как она опускается по пищеводу, и вновь прикладывался к фляге. Пил до тех пор, пока напряжение не покинуло его окончательно, а нервная дрожь не сменилась тем абсолютным спокойствием, которое было сейчас так необходимо. Посидел еще с пяток минут, прислушиваясь к происходящим в организме метаморфозам, затем поднялся и неспешно побрел в казарму.

Ребята его также переживали, причем каждый на свой манер. Кто-то угрюмо молчал, кто-то, наоборот, был неестественно весел, разражаясь взрывами громкого хохота по малейшему, самому пустяковому поводу, а то и вовсе без такового. Некрасова Женя, бледная, как мел, зябко куталась в толстое ватное одеяло. Один лишь Дмитрий Бавин с виду был абсолютно спокоен. Он извлек откуда-то свой розовый шарф, намотал его на шею прямо поверх камуфляжного комбинезона. Так и ходил по казарме: этакий новоармейский эмо. Чтож, каждому свое. Все средства хороши в борьбе с самым опасным для воина врагом.

К счастью, всему на свете приходит конец. Степан поднял свою группу ровно в четыре ноль-ноль. Точнее не поднял, а дал команду на построение, ведь никто из них даже не думал спать. Похватали вещмешки, оружие и вышли из казармы, поеживаясь под порывами холодного северного ветра. Еще раз проверил амуницию у всей группы и остался доволен. Полный порядок, не прошли даром его уроки.

На КПП их встретил куратор. Лично пожелал удачи каждому из бойцов, произнес короткую речь, которую, откровенно говоря, никто не слушал. Мысли у всех витали уже далеко за пределами ограды тренировочного лагеря. Напоследок подошел к Степану.

– Ну как, порядок? Никто не паникует? – спросил он вполголоса.

– Порядок. Только ты вот что…– Степан просительно заглянул ему в глаза.– Если не вернусь, за Нюркой моей присмотри. Ребенок она совсем.

– Не вопрос. Да только вернешься ты. Я таких жучар вдоволь навидался.

– Твоими бы словами…– Степан крепко пожал протянутую руку Фридриха, сделал глубокий вдох и дал отмашку на выдвижение отряда за территорию КПП.

Там их уже ожидал транспорт: крытая брезентом телега, точная копия той, на которой Степана в свое время доставили в лагерь. Только возница был другим. Ехали, лениво перебрасываясь ничего не значащими фразами, поглядывая то друг на друга, то на дорогу, что змеилась за колесами телеги.

Группу должны были доставить на юго-западный участок фронта. Оттуда уже, на своих двоих, им следовало, минуя кордоны сиртей, просочиться в заданный квадрат, где, по предварительным оценкам аналитиков генштаба, ориентировочно должно было находиться первое селение кочевников.

К фронту добрались уже засветло. Выгрузились – и сразу же попали в руки худощавого роттенфюрера, который, не тратя драгоценного времени на лишние церемонии, попросту приказал им следовать за ним. Последовали, заинтересованно шаря взглядами по сторонам. Глаза их выхватывали то череду длинных разборных бараков, вразнобой разбросанных по прямой, как стол, степной пустоши, то пару полевых кухонь (вокруг них уже вовсю суетились повара). Случайно подняв глаза к небу Степан попросту обомлел: сверху над их головами величаво плыл небольшой дирижабль. «Люфтваффе» – было выведено на его борту крупным белым шрифтом. Ну и зачем, спрашивается, засылать в тыл противника разведгруппы, сознательно идя на неизбежные потери в живой силе, если можно вот так, запросто, проделать ту же работу с воздуха? Роттенфюрер тем временем подвел группу к рукаву глубокой траншеи. Они нырнули в нее и долго брели по прямой, вздымая подошвами ботинок тучи сухой как труха пыли. Наконец она вывела их непосредственно к самой линии фронта: целому лабиринту траншей и окопов, заполненных изнывающей от жары и безделья пехотой.

– Вам сюда,– роттенфюрер кивнул головой в направлении одного из ответвлений, а сам поспешил по своим делам. Чтож, сюда так сюда. Степан повел группу в указанном направлении, и вскоре они наткнулись на блиндаж дивизионной разведки. Подле него, привалившись спиной к стене, полулежал худой как жердь мужик с усталым лицом. Руки его были раскинуты в разные стороны – как-будто незнакомец принимал солнечные ванны. Степан переступил через одну из них, толкнул дверь блиндажа. Там, за сколоченным из сосновых досок столом, сидело еще четыре человека. Все в камуфляжах, все без знаков отличия. Они о чем-то оживленно беседовали, но, заметив Степана, примолкли и уставились на него.

– Здорово,– он шагнул внутрь, едва не расшибив при этом лоб о низкую притолоку. Досадливо поморщился.

– Ну здорово,– ответил за всех тот что справа, маленький седовласый крепыш с аккуратным брюшком.– С чем пожаловал?

– Проводник нужен. Через линию фронта провести.

Мужики переглянулись. Во взглядах их явственно читалась смесь досады и удивления. Пожалуй, еще и толика агрессии, но направлена она была явно не на Степана.

– Заколебали,– один из них с чувством сплюнул на пол. Второй выматерился. Но как-то лениво, словно через силу. Степан внимательно пригляделся к нему и понял, что человек этот до крайности изможден: синие круги под глазами, кожа лица нездорового землистого цвета. Перевел взгляд на остальных – те тоже выглядели не лучше. Пожалуй, даже хуже. Этот, по сравнению с ними, казался настоящим живчиком.

– А в чем проблема то?

– Проблема в том, что не будет тебе никакого проводника. Или сам топай через линию фронта, или потерпи часа четыре.

– Нет, не могу, мужики,– он подошел к ним впритык, нащупал в полутьме спинку свободного стула и сел.– У меня приказ, все по минутам расписано.

– А ты положи хрен на этот приказ,– любезно посоветовал молчавший до этого черноволосый парень с рукой на перевязи. И добавил совершенно не к месту:– Там, наверху, похоже кто-то основательно башкой шарабахнулся.

– Да уж,– поддержал сотоварища брюхатый.– Ты, паря, пойми: мы такие группы как твоя уже пятые сутки без роздыха водим, сил никаких нет. Так что и правда или сам топай, или дай поспать хоть часика три-четыре. А можно и все пять, если совестью мать-природа не обделила.

Степан задумался. Идти через линию фронта самолично, рискуя ежеминутно напороться на засаду, ему вовсе не улыбалось.

– А там, на входе, кто у вас лежит?

– Михалыч. Но ты его лучше не трожь. Лютый он от недосыпа. Последнему такому просителю давеча челюсть набекрень свернул – так мы его еле от штрафбата потом отмазали.

– Дела… Ну ладно, пойду я,– Степан нехотя встал и медленно направился к выходу.

– Давай, удачи,– донеслось ему вслед, когда он закрывал за собой неказистую дверь блиндажа.

– Ну что там? Выдвигаемся? – нетерпеливо спросил Радченко, завидев выходящего из блиндажа Степана.

– Ага, выдвигаемся. Мамонта только этого разбудить надо. Похоже, он и есть наш проводник.

– Ну так в чем проблема? – Радченко склонился над спящим бойцом и принялся трясти его за грудки.

– Да погоди ты! Лютый он, пятеро суток не спал.

– Ну и что с того, что лютый?

– Погоди, говорю,– Степан достал заветную флягу, отвинтил крышку и поднес ее к носу спящего. По воздуху разнесся крепкий аромат первака, самолично сваренного им перед походом. Как ни странно – уловка сработала. Ноздри спящего мертвым сном человека зашевелились, а рот конвульсивно раскрылся.

– Ну надо же, чует! – уважительно протянул Федотов.

– Так ведь разведчик,– Степан сунул в раскрытый рот горлышко фляги.

Пил «мамонт» долго, жадно. Острый кадык его двигался взад-вперед, словно поршень, доставляя в закрома изнуренного организма драгоценную живительную влагу. Наконец глаза его раскрылись и вполне осмысленно уставились на своего благодетеля.

– Чего надо?

– На сиртей идем. Туда и надо.

– Сирти…– боец обнажил в ухмылке желтые, прокуренные пеньки зубов.– Они что, курорт открыли бесплатный? В последнее время вашего брата туда будто магнитом тянет.

– Курорт,– согласился Степан.– На их стороне, говорят, загар лучше к телу пристает.

Возрожденное к жизни, тело Михалыча мелко затряслось, издавая лающие полувсхлипы-полувздохи. Заулыбались и все остальные вокруг.

– Ладно… чего уж там… отведу,– произнес он в перерывах между приступами смеха и требовательно протянул руку к фляге, недвусмысленно намекая, что с ней Степану придется в скором времени расстаться. Тот не возражал – молча вложил в руку жаждущего искомый предмет и помог ему подняться. Проводник времени даром не терял: подхватил прислоненную к стене винтовку и целенаправленно зашагал по траншее, сделав знак группе Степана следовать за ним. Минут через сорок вышли к полузасыпанному хламом отнорку, помогая друг другу, выбрались на бруствер. Степан поднес к глазам бинокль и тихо присвистнул. Голая степь кругом, не на чем глазу зацепиться. Михалыч, заметив беспокойство Степана, ухмыльнулся и побрел, пошатываясь, вперед. Они последовали за ним. Шли под нескончаемый стрекот цикад, чувствуя как с каждой минутой солнце припекает все сильнее и сильнее.

То ли проводник отлично знал свое дело, то ли просто повезло, но сиртей они так и не встретили. К обеду вышли, наконец, к долгожданной лесной опушке, тепло попрощались со своим поводырем и, сверившись с картой, продолжили движение на юго-восток. Через полчаса Степан скомандовал привал, справедливо рассудив, что в лес они углубились достаточно глубоко и шанс обнаружения их маленькой группы врагом минимален. Тем не менее, решил не рисковать. Дозорным выставил Федотова, заставив его укрыться в зарослях какого-то лопуховидного растения с мягкими, покрытыми снаружи коротким белесым пушком, веерообразными листьями. Сами же они спустились чуть ниже, устроив свой временный лагерь в неглубоком распадке. Жевали сухпай, лежа на толстом ковре прелых листьев вперемешку с сосновыми иглами, чувствуя, как постепенно расслабляются натруженные мышцы, а глаза сами собой закрываются.

Степан разбудил всех через час, приказал Радченко взять у Бавина пулемет, Федотову – треногу к нему и они двинулись дальше по лесной чащобе, обходя стороной те места, где ветви деревьев и кустов сплелись воедино, образуя сплошной живой щит. Попалась им и тропа. Кем она вытоптана: животными ли, человеком – Степан не знал. Следопыт из него был не ахти какой. Такое незнание временами вредило. Нечасто, но с завидным постоянством. Вот и сейчас он, чертыхаясь, вглядывался в цепочку неровных следов. То, что здесь периодически проходили животные, сомнений не вызывало. Причем животные разных видов. Кое-где на сухой земле попадались отпечатки копыт. Иногда даже лап. Размеры некоторых из них внушали серьезное уважение, если не сказать больше.

– Товарищ сержант! – Женя Некрасова оторвала Степана от созерцания какой-то трехпалой клешни, что впечаталась в клочок рыжеватого мха в непосредственной близости от тропы.

– Что там у тебя? – он приблизился к склоненной девушке и был вознагражден таким ясным отпечатком босой человеческой ноги, что сомнения его отпали сами собой.

– Мне кажется, что он проходил совсем недавно.

Вот черт, этого им как раз и не хватало! Степан уставился на след, тщетно силясь понять причину, по которой девушка сделала свои далеко ведущие выводы.

– Ничего не вижу,– признался он наконец.

– Да вот же! – Женя ногтем указала на крошечную частицу травинки, немилосердно втоптанную чьей-то пяткой в глинистый грунт тропы.– При такой жаре трава, оторванная от стебля, высыхает очень быстро. А эта выглядит совсем свежей. Видите?

Да, Степан видел. ТЕПЕРЬ видел.

– Всем сохранять спокойствие. Сходим с тропы и углубляемся в лес.

Сказал, а сам камнем упал на Женю, приминая ее к земле. Какая-то едва уловимая черная тень пронеслась у него над головой и закончила свой путь, увязнув в стволе ближайшего дерева. Стрела. Длинная, метра полтора. С черным как смоль оперением на конце. Другой такой стрелы Степан дожидаться не стал – схватил в охапку онемевшую от неожиданности девушку и лосем ломанулся в лес, не разбирая дороги, ломая ветви каких-то шипастых кустов. Через какое-то время он сбавил ход, а затем и вовсе остановился. Выпустил из рук Женю и припал брюхом к земле, выглядывая из-за ствола поваленного дерева. Вскоре появились и остальные: плашмя попадали рядом, тяжело дыша. Бавин тут же, не мешкая, отобрал у Радченко пулемет, установил его на треногу и направил ствол в ту сторону, откуда они только что прибежали.

Погони пока не было. «Возможно ее и не будет»– подумал Степан. Не факт, что они нарвались на целый отряд. Сирть вполне мог бродить в одиночку, промышляя охотой на зверя. Что он в таком случае предпримет? Естественно, уйдет куда подальше. Или вернется к своим, желая предупредить о нависшей над ними опасности. И в том, и в другом случае угрозы от него никакой. А они потеряют драгоценное время, отсиживаясь в кустах.

– Так, Женя,– Степан быстро зашарил глазами по местности. В особенности его интересовали кроны деревьев – оттуда можно было охватить гораздо больший участок леса. Наконец, взгляд его остановился на каком-то экзотическом дереве с тонкими гибкими ветвями, копной нисходящими вниз до самой земли. Ветви эти были покрыты пышными гроздями буровато-зеленой листвы, что вполне могло обеспечить идеальную маскировку.– Лезешь воон на то дерево. Видишь его?

– На иву похоже.

– Пусть будет ива. Забираешься на самый верх, оцениваешь качество обзора. Крайне желательно, дабы ты смогла видеть хотя бы часть тропы.

– Нет, нереально,– девушка отрицательно помотала головой.– Над тропой кроны деревьев наверняка сплетаются. Что я там увижу?

– Что-то да увидишь. Лезь, давай. Федотов, подсади ее и подстрахуй, чтобы все в порядке было.

– Так точно,– Игорь козырнул и они с Женей синхронно исчезли в зарослях.

Степан еще раз выглянул из своего укрытия. Нет, ничего, словно вымер лес. Только где-то вдалеке ухала какая-то тварь. Ну да ладно, часа полтора в запасе у него еще есть, подождем. А потом? Не всю же жизнь в кустах отсиживаться?

Вернулся Федотов, доложился. Так и так мол, Женя часть тропы видит и может проконтролировать. Ну и на том спасибо. Посидели еще с полчаса, терпеливо выжидая, когда же появится враг. В конце концов, Степан поднялся и, строго-настрого приказав подчиненным не покидать укрытия, пошел в сторону тропы, старательно обходя то место, откуда, по его мнению, был сделан выстрел. Он решил зайти с тыла – на тот случай, если неизвестный стрелок не ушел восвояси, а решил повторить предпринятую попытку. Крался тихо, как мышь. Любой сучок, любая подозрительная неровность почвы, были сейчас его врагами. Хрустнет вот так ненароком – и поминай как звали.

Степан так увлекся своим занятием, что едва не столкнулся нос к носу с усатым стариком. Тот, сидя на замшелом пеньке, сосредоточенно почесывался, попутно вылавливая из седой как лунь шевелюры зазевавшихся паразитов. Лицо у старика было типично славянским: широкоскулое, открытое, с глазами той неистовой синевы, которая встречается иногда у людей весьма преклонного возраста.

– Эй, старый! – окликнул его Степан, с интересом разглядывая серовато-белую хламиду до пят, обтягивающую тщедушное, высохшее тело.– Ты что здесь забыл?

Старик приветливо усмехнулся, лениво сполз со своего насеста и поковылял к нему, вытягивая на ходу из-за спины какую-то длинную хреновину с изогнутым обоюдоострым лезвием на конце.

Степан замер, потрясенно глядя на старца. «Это же сирть!»– пронеслась в голове запоздалая мысль и он едва успел уклониться от лезвия, хищно блеснувшего буквально в паре сантиметров от грудной клетки. Отпрыгнул назад, выхватил правой рукой из ножен шашку и тут же, с замахом, рубанул справа-налево, одним ударом намереваясь закончить дурацкий поединок. Но не тут-то было: старик легко блокировал удар древком своего странного оружия, лишь слегка изменив траекторию движения клинка, пустил его по касательной, и вновь атаковал, на этот раз стремясь подрезать сухожилие на ноге Степана. Выражение лица у него изменилось: теперь в нем сквозил интерес, вызванный скорее всего непонятным оружием, а так же стилем ведения боя рослого чужака. Блокировать его удар Степан не стал – просто сделал левой ногой шаг назад, изменив стойку на правостороннюю и одновременно с этим, едва шашка оказалась у него над головой, рывком опустил руку не меняя положения локтя. Клинок вошел в правый бок старика, легко разрубив тому ребра и застрял где-то в районе позвоночника. На этом бой и закончился. Сирть стоял, хлюпая кровью на свою хламиду и заворожено смотрел на Степана. Затем его губы раскрылись, но слов не было. Лишь мимолетная улыбка скользнула по заострившемуся лицу и исчезла. Степан, выдернув шашку из тела старика, помог ему опуститься наземь. После, словно устыдившись дела рук своих, торопливо отвернулся, чтобы не видеть как последняя искра жизни покидает его подернутые паволокой глаза.

Прошла почти вечность, прежде чем он смог пересилить себя, встать, вытереть шашку, загнать ее в ножны и лишь потом, потом посмотреть на то, что некогда было человеком. Старик определенно умер. Тело его, словно куча тряпья, валялось на притоптанной траве, и это зрелище, как ни странно, привнесло в душу Степана долгожданное облегчение. Затем он исследовал пространство вокруг пня, на котором сидел сирть, и практически сразу наткнулся на объемистую кожаную котомку на перекидном ремне. Там же, прислоненный к дереву, стоял и лук. Степан не поленился, перевернул тело старика на спину, снял оттуда длинный колчан, под завязку набитый стрелами с черным оперением. Ну вот, пожалуй, и все. Прихватил захваченное добро и побрел назад, к ребятам.

Встретили его поначалу настороженно. Затем обратили внимание на трофеи, расслабились. Загалдели, окружили со всех сторон, забрасывая вопросами. Степан коротко, сжато рассказал как все было и, послав Федотова за Женей, раскрыл котомку старика, вытрусил на траву ее содержимое: моток нити явно растительного происхождения, высушенные ломти мяса, травы, соцветия, какие-то корни. Похоже что сирть, убитый Степаном, определенно был лекарем.

– Товарищ сержант, а зачем нам лук? – Радченко зачарованно вертел в руках колчан со стрелами. Полное лицо его выражало искреннее недоумение.

– Сам не знаю,– Степан задумался, пытаясь подвести логическую основу под свой неразумный поступок. Тащить с собой этот громоздкий кусок дерева явно не следовало. С другой стороны лук – вроде как бесшумное оружие. «Если уметь им пользоваться» – поправил он сам себя.

– К черту лук. А вот мясо с собой мы возьмем. Где Женя?

– Тут,– из-за кустов показался Федотов, ведя под руку девушку. Женя заметно прихрамывала.

– Ногу подвернула, когда с дерева прыгала. Скоро все пройдет,– произнесла она, заранее предупреждая все расспросы.

– Покажи.

Женя попыталась отвертеться, на все лады уверяя, что все в порядке и она может идти, но Степан, слушая вполуха ее сбивчивый лепет, уже делал свое дело. Вскоре ботинок был расшнурован, и он держал в руках ногу девушки, осторожно прощупывая ее через носок на предмет наличия повреждений.

– Переломов нет. Идти точно сможешь?

– Смогу. Болит правда очень,– Женя до крови закусила губу, когда Степан слегка повернул ей стопу.

– У тебя растяжение. Через пару суток пройдет. А пока Радченко понесет твой рюкзак.

Вопреки ожиданиям, девушка и не думала протестовать. Лишь молча кивнула, убрав с лица непокорную рыжую прядь вспотевшей ладонью.

Степан довел группу по тропе до того места, где произошла стычка со стариком. Там он приказал замаскировать следы крови, а заодно и свои собственные. Тело сиртя схоронили в небольшом овражке в аккурат под выкорчеванным с корнями деревом, для надежности прикрыв импровизированную могилу толстым слоем прелой прошлогодней листвы. Затем, тщательно избавившись от следов своего пребывания, группа углубилась в лес, двигаясь кратчайшим маршрутом к той точке, где, по предварительным оценкам аналитиков генштаба, располагалось одно из самых крупных поселений врага. Степан брел, механически переставляя ноги, с головой погруженный в свои мысли. Ему отчего-то вспомнился дом. Отчетливо, в мельчайших подробностях. Причем не те хоромы из жизни прошлой, под самую завязку забитые дорогой аудио-видеотехникой, с шикарным евроремонтом, джакузи, да полом с подогревом, а эти, из мира нового – старенькая избенка в две комнатушки, подворье, на котором конь не валялся и Нюра. Маленькая, хрупкая, с противным до безобразия, ну просто несносным характером, но такая желанная.

Жара, достигнув своего апогея в полдень, постепенно спадала. Степан потянулся к фляге, прополоскал рот и, поглядев на Женю Некрасову, которая с мученическим видом ковыляла в арьергарде колонны, решился сделать привал. Тем более, что место для этого было весьма подходящим. Сейчас они находились неподалеку от склона невысокой горы. Точнее даже не горы, а сопки. Была она полностью поросшая лесом, и лишь у вершины темнело пятно гигантской проплешины. Что это было, с такого расстояния определить пока невозможно. Скорее всего лесной пожар отбушевал здесь в свое время, пожрав значительную часть девственной чащобы. У подножия же самой горы лес практически сходил на нет, местность отлично просматривалась. Завидев одинокое дерево с роскошной, разлапистой кроной, Степан повел отряд прямиком к нему. Обошел его широкий, в два обхвата, ствол, поводил по сторонам биноклем, всматриваясь, не покажутся ли где нежелательные гости и, не заметив ничего подозрительного, скомандовал привал. Про себя он решил, что они останутся здесь до вечера и даже проведут ночь. Почему? В первую очередь из-за своего штатного снайпера. Нога у Жени сильно распухла. Как она умудрялась продолжать движение все это время – вообще загадка не из легких. Еще одна причина заключалась в самом рельефе местности. Обзор из их точки просто отличный, да и оборону здесь можно было держать весьма успешно. А еще Степан решил порадовать свой личный состав горячей пищей, справедливо рассудив, что большого вреда от умело разведенного костра не будет. А раз не будет – значит хотелось бы чего-то свеженького и, желательно, мясного.

– Радченко.

– Да? – Юрий поднял голову, отвлекаясь от созерцания крупного черного жука с устрашающими жвалами.

– Остаешься за старшего. Выставишь охранение с биноклем в количестве одного человека. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ сержант.

– Женя, что там у тебя?

– Болит,– девушка сидела на траве, баюкая поврежденную ногу. И ботинок, и носок были сняты.

Степан всерьез пожалел, что не взял с собой антибиотики и противовоспалительную мазь, ограничившись стандартным набором жгутов, упаковкой с бинтами, пузырьком йода, да десятком ампул с обезболивающим. Хреновый он командир после этого, если честно. А, впрочем, йод сейчас как нельзя более кстати. Вручил пузырек Ряднову, приказав сделать Жене «сетку» на месте опухоли. Не панацея, конечно, но должно помочь хоть немного. Сам же он двинулся к сопке, забирая чуть левее. Там паслось стадо каких-то копытных животных: косули – не косули, бараны – не бараны. В классификации дикой фауны, а уж тем более местной, Степан не разбирался совершенно, предпочитая видеть в любом животном всего лишь мясо. Кролик, например, маленькое мясо. Косуля – большое. Он выследил это стадо еще когда осматривал местность в бинокль и сейчас шел вполне целенаправленно, заходя с подветренной стороны чтобы не выдать своего присутствия запахом.

Стадо все еще было там. Степан подобрался совсем близко и сейчас отчетливо видел троих крупных самцов с витыми рогами. Они крутились рядом, время от времени недобро поглядывая друг на друга скошенными к переносице маслинами глаз. Поднял винтовку, нацелился в лоб самого откормленного и сразу же нажал на спуск. Звук выстрела эхом отразился от сопки и ушел куда-то в сторону. Стадо, вздымая копытами тучи невесть откуда взявшейся пыли, шарахнулось от Степана и вскоре исчезло из вида, оставив его наедине с добычей.

Вне всяких сомнений, животное было мертво. Оно даже не успело испугаться – пуля разворотила ему череп подарив мгновенную, безболезненную смерть. Степан взгромоздил на плечи еще теплую тушу и, сгибаясь под ее тяжестью, пошел к своим, используя в качестве ориентира то самое одинокое дерево, под которым он приказал разбить лагерь.

Его уже ждали – наверняка звук выстрела донесся и сюда. Приняли его ношу, тут же, на месте, освежевали, выпотрошили, и вскоре она висела на вертеле, над весело потрескивающим костром.

– Кстати, а вы знаете как называется дерево, под которым мы сейчас сидим? – Женя, сидя впритирку к костру, мечтательно прикрыла глаза. В руке у нее было что-то зажато. Радченко с Рядновым синхронно подняли головы, разглядывая широкую крону, но ничего особо выдающегося не обнаружили. Крона как крона: зеленая.

– Это медвежий орех,– продолжила меж тем девушка.– В свое время он был широко распространен на территории России. Однако, еще до Октябрьской революции, порода эта была почти полностью истреблена, благодаря высокому качеству древесины. Она у нее прочная, красивого красноватого оттенка. Использовалась в основном резчиками по дереву и при производстве дорогой высококачественной мебели.

Федотов уважительно присвистнул:

– И откуда ты только все это знаешь?

– Да так, училась хорошо,– Женя смешно сморщила веснушчатый нос, когда дым от костра повернул в ее сторону. Недовольно фыркнула, отодвинулась. Степан, глядя на девушку, не смог удержаться от улыбки: ну чисто отличница! Выбралась с компанией на пикник в лес. Вся из себя такая нескладная, угловатая. Одно слово – подросток.

– А что у тебя в руке?

– Вы наверно плохо меня слушали. Как я сказала называется дерево?

– Медвежий орех.

– Ну и как вы думаете, что может быть у меня в руке?

Ну да, конечно. Степан только сейчас ощутил под ягодицами какие-то катышки. Привстал, пошарил рукой по примятой траве вперемешку с полевыми цветами и был вознагражден находкой целой жмени небольших продолговатых орешков в твердой темно-коричневой оболочке. Похожи они были на лесные, размером правда помельче. Степан послонялся под деревом, набрал их побольше и, раз уж пока мясо не было готово, заморил червячка орехами, раскалывая их найденной неподалеку парой камней. Его примеру последовали и остальные, полностью отдавшись во власть этого нехитрого занятия.

Мясо поспело уже к вечеру, когда солнце, одарив напоследок кроваво-красным закатом, скрылось за горизонтом. Они отрезали от туши куски истекающей соком нежно-розовой мякоти, совали их в рот и откровенно наслаждались. Затем, покончив с трапезой, затушили костер, надергали травы для импровизированных постелей и заснули, убаюканные дуновением теплого южного ветерка. Бодрствовать остался лишь Степан, так как сейчас как раз была его смена. Он взобрался на дерево, поудобнее пристроился на широкой развилке и, время от времени меняя положение ног (чтобы не затекали), с интересом вслушивался в ночные звуки. А было их немало. Стрекотали цикады, изредка какая-то птица издавала неприятные визгливые крики, со стороны сопки несколько раз слышался рев хищника. Кто это был – Степан не знал. Мир, в который он попал, временами казался миром-близнецом, удивляя почти полной идентичностью растительной и животной жизни. Иногда же наоборот: выкидывал такие фортели, что сомневаться не приходилось – это абсолютно чуждая, иная планета со своими правилами и законами.

Нет, это не их земля. Взять хотя бы тех же сиртей. С виду – обычные славяне. Поставь рядом сиртя и гражданина России и позови независимого наблюдателя, тот ни за что в жизни не разберется кто есть кто. В этом Степан был абсолютно уверен. И вместе с тем – такая разница культур. Между ними зияла пропасть, и перейти через нее не представлялось никакой возможности.

Сирти… Что-то крутилось у него в голове. Когда-то он уже натыкался на это слово в Интернете. Да, точно, была такая статья. В ней один чудак писал о древних народностях, по-своему классифицируя их. И славяне, по его выкладкам, являлись прямыми потомками сиртей. Кажется, так. Или нет? Но почему они тогда так похожи?

Его размышления прервал глубокий стон, что раздался буквально в нескольких шагах от избранного ими места ночлега. Затем еще, и еще один. Уже со спины. Хищники? Или что-то еще, похуже? Волосы на голове у Степана зашевелились. Он сполз с дерева, выхватил из кобуры парабеллум и торопливо взвел курок. Затем, решившись, быстрыми перебежками стал передвигаться от одной «постели» к другой, бесцеремонно расталкивая ногами спящих. Вскоре ему это удалось, и они, напуганные, жались спинами к стволу дерева, словно оно могло защитить, оборонить их от неведомой опасности.

Какая-то темная тень пронеслась совсем рядом, обдав Степана порывом ветра со специфическим сладковатым запахом. Он знал этот запах, знал слишком хорошо. Трупный запах ни с чем не спутаешь, даже самые дорогие французские духи не в состоянии полностью забить его. Тем более что тварь, прошмыгнувшая мимо Степана, явно духами не пользовалась. Он выстрелил на слух, и черноту ночи пронзил дикий, нечеловеческий крик. А потом закричала Женя. Страшно, на одной ноте. Нервы Степана не выдержали, и он рванулся к ней, наткнулся по дороге на что-то твердое, кожистое и, невзирая на страшный удар, что обрушился ему на голову, оторвал это «что-то» от Жени, поднял над собой и изо всех сил грохнул об землю, а затем, не давая ему опомниться, навалился сверху, разрядил всю обойму во вздрагивающее тело и заорал сам, перекрывая шум завязавшейся потасовки.

Твари напирали со всех сторон. Степан чувствовал это, слышал как отбиваются его ребята. Изредка тьму разрывали вспышки выстрелов их винтовок.

– Лежаать!!! – послышался резкий, словно удар хлыста, вопль Дмитрия Бавина и Степан повиновался. Тело среагировало само, так как мозг, оглушенный ударом, был уже не в состоянии отслеживать ситуацию и принимать какие-либо решения. Степан упал и ощутил, как над ним полетели пули. Множество пуль. Бавин стрелял из пулемета не короткими экономными очередями, как полагалось, а высадил всю ленту сразу, ничуть не заботясь о сохранности чрезмерно перегревшегося ствола.

Этого их противникам оказалось достаточно. Мгновение – и они исчезли. Лишь затихающие вдали стоны свидетельствовали о том кошмаре, который только что удалось пережить.

– Костер,– прохрипел Степан. Голова у него кружилась все сильнее, непокорная земля так и норовила выскользнуть из-под ног.

Его поняли. Кто-то из членов его отряда быстро расшевелил угли и навалил на них сверху кучу хвороста.

– Женя, жива?

– Да, кажется.

– Юра?

– Тут я,– откликнулась темная фигура у костра. Тот упорно не хотел разгораться. Тогда Радченко что есть мочи дунул на угли, и практически сразу алчное пламя вздыбилось кверху, пожирая сухой как порох валежник и освещая попутно картину ночного побоища.

К счастью, все его ребята были живы. Перепуганы, конечно, с белыми как мел лицами, но, тем не менее, видимых повреждений ни у кого не наблюдалось. Разве что Женя прихрамывала сильнее, чем обычно.

– Господи, а это еще что? – он только сейчас обратил внимание на большую черную тушу, на которую пялились все остальные. Птица. Жирная, уродливая, с иссиня-черным оперением и мощными когтистыми лапами, покрытыми твердыми роговыми пластинами. Морду ее венчал длинный остроконечный клюв. Падальщик, гриф. Пожалуй, такие приходили ассоциации при взгляде на застывшее на земле тело. Только вот размеры… Не со Степана, конечно, но, если поставить тварь на лапы, Жене в аккурат под подбородок будет. Он завертел головой по сторонам и насчитал еще три точно таких же трупа. Еще одна птица, четвертая, была пока жива. Она лежала на боку, изредка подергивая черным как смоль крылом.

– Вы ранены?

Степан только сейчас сообразил что уже не стоит, а лежит на земле, прислонившись щекой к ее нагретой за день поверхности и ощутил, как по темени его стекает вязкая, как патока, кровь.

– У него голова пробита! – послышался испуганный голос Федотова и Степан поплыл, удаляясь все дальше и дальше. Плыл до тех пор, пока его не накрыла волна бездумного, всепоглощающего забвения.


* * *


– Как вы думаете, он выживет?

– Врядли. Тяжелая черепно-мозговая травма, большая кровопотеря. Если сейчас же не доставить его в госпиталь – наверняка помрет, как пить дать,– Радченко наматывал круги вокруг лежащего на животе Степана. Остальные сгрудились около потухшего костра: испуганные, молчаливые, явно не знающие, что предпринять в этой безвыходной ситуации.

– А если его переносить нельзя? – Женя говорила спокойным, рассудительным голосом. Никаких лишних эмоций, никакой паники. Взрослеет чтоли девка?

Степан открыл глаза, выплюнул изо рта невесть откуда взявшийся там клочок травы вперемешку с землей и поднялся на ноги, превозмогая очаг тупой ноющей боли. На него посмотрели дико, как на внезапно вставшего из могилы покойника.

– Чего вылупились? А ну бегом собрали свои пожитки в охапку и пошли!

– Так вам же ходить нельзя! – попробовал было запротестовать Ряднов и тотчас же был удостоен чувствительного пинка чуть пониже спины.

– Я что сказал? Совсем оборзели? Последний страх потеряли? – Степан сознательно врубил образ безбашенного начальника, тем самым выводя из ступора растерявшихся бойцов. Затем добавил уже совсем другим голосом: – Повязку сколько раз меняли?

– Три раза,– отрапортовала Женя.

Степан ухмыльнулся:

– Нормально, значит не вся кровь вытекла.

– Вам бы к врачу. Риск заражения весьма вероятен.

Тут он был с ней вполне солидарен. «Грифы» эти, судя по запаху, наверняка в основном падалью промышляют. А падальщики – они падальщики и есть. Мало ли какая зараза могла гнездиться в их клювах? Но врач далеко. Топать еще до линии фронта и топать. А сирти – вот они, рядом. По подсчетам Степана нужный им квадрат находился буквально в паре-тройке часов ходьбы. Так что авось пронесет, бывает ведь и на его улице праздник.

– Йодом обеззараживали?

– Да, пока вы были без сознания.

– Ну вот и славно. Все, выдвигаемся.

Группа безропотно выстроилась в походном порядке, и они пошли в сторону сопки, забирая чуть влево, чтобы обойти ее стороной. Остатки мяса взять с собой побрезговали – туша была вся изорвана острыми, как пилы, клювами ночных визитеров.

Степан брел под привычный уже аккомпанемент стрекота мириадов кузнечиков, жужжание насекомых и пение неизвестных птиц. И все-таки, что он сделал не так? Почему напали падальщики? А если бы он не приказал развести костер – не напали бы? Нет, это не дело. На деревьях чтоли спать? Стервятники со своими атрофированными крыльями наверняка не в состоянии подняться в воздух. Хотя тоже не выход. О каком полноценном отдыхе тогда может идти речь? Уж лучше остановимся на варианте, что падальщики в этих краях явление редкое и им просто вчера несказанно «повезло».

Через полтора часа сделали привал. Последний, поскольку местность вокруг явно начала носить на себе следы разумной человеческой деятельности: там и сям были протоптаны тропы, кое-где торчали древесные пни с гладким срезом, выполненным наверняка не без помощи какого-то металлического инструмента. Они нырнули в небольшой подлесок по соседству с высохшим болотом и смогли наконец перевести дух, позавтракали успевшим уже набить оскомину сухпаем. Степан осмотрел ногу Жени и остался доволен. Опухоль потихоньку спадала, а значит в скором времени у него в распоряжении будет полноценный снайпер.

– Что с пулеметом?

– Не проверял пока,– Бавин с сожалением развел руками.– Со всей этой кутерьмой и вашим ранением…

– Так проверь сейчас.

Дмитрий засуетился над «Максимом» и вскоре вынес свой вердикт: ствол пулемета в порядке, а вот вода из кожуха испарилась почти полностью благодаря той длинной очереди, которой он отпугнул озверевших падальщиков. Возможно имела место и небольшая протечка. Залили в кожух новую порцию воды, проверили. Вроде бы все в порядке. Что ж, и на том спасибо. Степан искренне надеялся, что полоса невезения его группы, перевалив вчера ночью за красную отметку, наконец-то закончилась.

– Ладно, пошли,– он с неохотой поднялся и побрел, стараясь издавать как можно меньше шума. За ним потянулись и остальные: серьезные, собранные, с винтовками наперевес. Все они прекрасно осознавали, что вот сейчас, с этого места, и начинается их работа. Точнее – уже началась. Миновали подлесок и оказались перед дилеммой: то ли перебежками перейти через поле, то ли пойти в обход, теряя при этом драгоценное время.

Сомнения их разрешил совсем юный пацаненок. Он показался на противоположной стороне поля, поглядел по сторонам и исчез. Вернулся буквально через пару минут с целым стадом животных, что брели за ним словно собаки. Хворостина, зажатая в его маленькой цепкой ладони, так ни разу и не была пущена в дело. Степан перевел бинокль с юного сиртя на его окружение и едва смог сдержать позыв рвоты. Нет, это были не животные! Это было нечто: восьмилапое, ростом с хорошую корову, все в каких-то кожистых складках, сплошь покрытых тонкими белесыми волосками. Состояло существо из небольшой головки, снабженной длинным хоботком, усиками-антеннами, дюжиной сетчатых, как у стрекозы, крошечных глазок, опоясывающих конусовидное навершие черепа и грушевидного тела с утолщением сзади. Благодаря этому утолщению существо напоминало паука-крестоносца или, скорее даже, клеща. Похоже именно этих животных имел в виду куратор, давая задание Степану.

«Клещи» разбрелись по поляне и принялись поглощать зелень, каким-то хитроумным образом всасывая ее при помощи хоботков, зачастую вырывая вместе с корнем даже молодые древесные побеги. При этом они издавали характерное гудение. Степан слышал его даже находясь на противоположной стороне поля. «Словно стая пылесосов» – подумалось ему вдруг, и он улыбнулся столь неожиданной аллегории. Пастух тем временем пристроился под сенью одного из деревьев и преспокойно заснул. Ну надо же, какая редкая удача!

– Обходим поле по кромке леса,– приказал Степан, и они продолжили свой путь по кустистым зарослям, тихо чертыхаясь время от времени, когда на их пути появлялись наиболее колючие представители местной флоры. Обошли поле по правой стороне и, зайдя за спину пастуха, побрели туда, откуда он, собственно, и привел свое стадо.

Селение показалось неожиданно. Не прошло и десяти минут, как лес оборвался, и их взорам предстала холмистая равнина. На ней неправильными рядами стояли шатры.

– Штук восемьдесят, если не больше,– произнес Федотов и принялся вновь пересчитывать, стараясь не упустить из вида ни один из них.

– Больше, наверное,– Женя с сомнением покачала головой.– Вон там, за холмом, видишь?

И вправду: чуть поодаль, частично скрытое вершиной небольшого холма, виднелось еще одно нагромождение из шатров. Степан извлек из планшета карту, отметил на ней обнаруженное селение и заозирался в поисках более безопасного укрытия. То место, где залегла сейчас группа, таковым ему определенно не казалось. И обзор не бог весть какой, и тропа совсем рядом. Вообще чудо, что их до сих пор не заметили при таком раскладе. Наконец решение было принято.

– Уходим,– Степан едва ли не силком оторвал Игоря с Женей от созерцания шатров и повел группу назад – к тому самому подлеску с полем, на котором продолжали пастись «клещи». Соседство юного пастуха его волновало мало: спит человек – ну и пускай себе спит. Там он их и оставил, строго-настрого приказав не высовываться ни при каких обстоятельствах. Оставил, а сам поспешил обратно. Налегке, без винтовки, невидимой тенью скользя под прикрытием кустистой поросли. На этот раз он решил пройти чуть левее, а если повезет – так вообще взобраться на тот холм, который перекрывал обзор, мешая определить точное количество шатров в селении.

Степан уже практически пересек подлесок у искомого холма, когда услыхал тихий говор, сопровождаемый журчанием воды. Буквально перед ним, на расстоянии вытянутой руки, стоял сирть, испражняясь на куст бузины. Рядом стоял еще один. Тот, похоже, уже сделал свое дело и теперь заправлял короткие, чуть выше колен, портки, попутно развлекая разговором своего сотоварища. На спинах у обоих были приторочены уже знакомые полукопья с серповидными обоюдоострыми наконечниками. Степан терпеливо дождался, пока первый сирть опорожнит мочевой пузырь, и они уберутся восвояси, продолжая вести неспешный диалог на своем гортанном наречии, затем, с ходу преодолев расстояние между двумя древесными исполинами, нырнул в заросли высокой травы метрах в трехстах от подножия холма. Маневр его прошел незамеченным. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. Далее следовало продвигаться ползком. Причем продвигаться осторожно. Расстояние до холма, как впрочем и сам холм, прекрасно просматривались с лесной опушки, а в том, что подходы к селению охраняются мобильными патрулями, Степан имел прекрасную возможность убедиться воочию. Ему еще повезло что встреченные сирти оказались болтливы, словно пара домохозяек. Чтож, один – ноль, человеческий фактор, на этот раз, сыграл в пользу гостей. А мы вообще-то люди не гордые, мы и на брюхе можем. Только бы не нарваться на змеиное кубло – уж очень любят гады ползучие понежиться в траве на солнцепеке. Рассуждая таким вот нехитрым образом, Степан медленно, но верно, продвигался к подножию холма. Пока все шло как по маслу: стрел в его сторону никто не выпускал, погони тоже не наблюдалось. А это, как ни крути, лучшая награда для разведчика. И не беда, что устали локти, а морда извазюкана в оранжевой пыльце какого-то растения. Главное не чихнуть ненароком, да продолжать шевелить булками. И он шевелил. Шевелил почем зря. Даже не сразу заметил, что ползет теперь по самому склону – так увлекся. Наконец забрался на вершину, втолкнул усталое тело в неглубокую ложбинку и уставился в бинокль, стараясь не бликовать линзами.

Вид из выбранной Степаном точки открывался что надо. Все селение, от начала до конца, лежало как на ладони. Он насчитал сто девяносто семь шатров разной величины. Сбился. Пересчитал еще раз. Нет, точно сто девяносто семь. Как определить количество жителей в селении если шатры разные? Никак. Разве что спуститься да не побрезговать зайти в каждый из них. Дескать, так и так, перепись населения у нас, не обессудьте. Так ничего путного и не надумав, решил не заморачиваться. И дураку понятно, что селение большое. Поэтому просто у отметки с координатами селения поставил число шатров.

Так, что у нас с жителями и чем они вообще занимаются? Ого, а между прочим жителей более чем достаточно, и занимаются они делами самыми, что ни на есть разными. Причем далеко не дикарскими, если уж совсем откровенно. Из трубы одного шатра, например, валили клубы густого черного дыма, и слышались удары молота о наковальню. Еще штук шесть похожих шатров смело можно было назвать торговыми лавками. Туда часто заходили люди, а у поднятого полога каждого из них в художественном беспорядке были расставлены образцы разнообразных товаров. Ближайшая к Степану лавка торговала гончарными изделиями. Еще одна – тканями. Две мясных лавки, оружейная. Самая большая – лавка знахаря или больница. Посреди деревни была немалых размеров площадь, правую часть которой занимал довольно бойкий базарчик, на левой же располагался расписной красавец – самый крупный из всех шатров в селении. Напротив него на небольшом отдалении стоял столб. Откровенно говоря, Степан ожидал увидеть на месте столба какую-то статую. Статую Ленина, например, указывающую благородным перстом на обиталище местной власти.

Сильны, эх сильны были стереотипы у Степана! Ничего подобного, естественно, и в помине не наблюдалось. Столб – да, наблюдался. Наблюдался человек, привязанный к нему. Был этот человек гол и нещадно бит. О том что бит – говорили многочисленные синяки и ссадины на упитанном теле. Степан вгляделся в его бегающие вороватые глазки и понял, что человек этот находится у столба не зря. Тут его, можно сказать, сакральное, предписанное самою судьбой, место. Прохожие (а их было немало) не ленились даже делать солидный крюк – лишь бы подойти к горемыке, плюнуть ему в лицо либо, взяв из рук специально приставленного к столбу охранника горсть коротких стрелок с белым оперением, отойти на пяток шагов, да и запустить ими в какую-либо часть тела осужденного. При этом, похоже даже временами делались ставки. Целили в основном в мошонку. Она, по меркам местного дартса, была равноценна десятке. В ногу попал выше колена – восемь очков. Ниже – семь. Ну и так далее.

Степан, изнывающий от скуки на своем холме, и сам был бы не прочь позабавиться таким вот нетрадиционным методом. Не потому, что имел ярко выраженные садистские наклонности (за ним такой пакости отродясь не водилось) – он просто на дух не переносил воров всех мастей и пород. Именно такие вот кабаноподобные личности со свинячьими глазками сейчас, в эту самую минуту, обгладывали костяк его мира. Выкидыш поневоле, глядя на справедливый суд в стане врага, сейчас ликовал не по– детски, и душа его наполнялась горячей благодарностью. Спасибо вам, сирти, за то, что вернули веру в справедливость. Низкий вам за это поклон.

C трудом оторвав взгляд от взволновавшего его до глубины души справедливого народного суда, он перевел его в сторону рынка, силясь понять: имеют ли сирти свой собственный денежный эквивалент. Оказывается, такой эквивалент был. Маленькие круглые монеты, временами даже, кажется, золотые. Все как у людей. Вот тебе и дикари. Степан мысленно поставил рядом свою Сусанинку и селение сиртей, сравнил. Так в чем разница? Да, у имперцев деревни чище. Дома по сравнению с запыленными шатрами сиртей и вовсе выглядят настоящими дворцами. У первых – специально отведенные для нужд населения отхожие места и мусорные свалки. Последние гадят, где ни попадя и куда ни попадя, исключая разве что головную площадь. Вон их клещи в скором времени всю окрестную траву пожрут и вновь придется перебираться на новое место. Так почему бы и не погадить коли так? Типично славянская психология между прочим. Еще один плюсик к его теории. Степан усмехнулся, донельзя довольный своими умозаключениями. Родственники славянам сирти, как пить дать родственники. Вот только пьяных не видать отчего-то. Самогон не научились варить или какой другой кайф имеется? Так сразу и не скажешь. Ну да бог с ним. А мы лучше посмотрим воон на ту бабку. Что это она там делает? Правильно, бабка воду из колодца достает. Все как положено: коромысло, два ведра. А вот еще одна подошла – высохшая вся, словно пестик тюльпана после июльской засухи. Стали, зацепились языками. Наверняка невесток своих обсуждают – эвоно как морды перекосились! Степан водил биноклем туда-сюда, наблюдая немудреные сцены из повседневной жизни. Зацепился взглядом за горстку пацанвы, играющую в какую-то незамысловатую игру. Так, один у ямки. На ямку палку поперек кладет. У самого палка в руках побольше. Вот он бьет этой палкой по той, что в ямке, а остальные обязаны ее отбить причем, судя по всему, упасть она должна, как можно ближе к ямке. А что, интересно. Степан отогнал от носа назойливого овода и понял, что делать здесь ему уже решительно нечего. Глянул напоследок на привязанного к столбу татя, на глазок оценивая масштабы повреждений его детородного органа. Не без удовольствия отметил, что детей у того не предвидится ни в ближайшем, ни в далеком будущем. Отметил – да и полез себе обратно, почти в точности повторяя свой пройденный путь.

Караульных у подлеска не было. То ли время у них обеденное, то ли просто так повезло Степану, но к своим он добрался довольно быстро и без всяких приключений. Встретили его, можно сказать, накрытым столом. Женя умудрилась где-то неподалеку надергать черемши, разнообразив тем самым меню из тушенки да твердых, как камень, галет, к которым решительно никто из них до сих пор не мог привыкнуть. Так грызть – зубы сломаешь. А как размочишь в воде – квашня получается неудобоваримая со стойким привкусом хозяйственного мыла. Степан порылся в своем вещмешке, извлек куски сушеного мяса, изъятого в свое время из сумы убитого им сиртя. Понюхал. Мясо как мясо. Даже специями пахнет. Надкусил, пожевал чуток.

– Ну как? – Федотов смотрел на него с таким неподдельным страхом, словно ожидал что вот, прямо сейчас, Степан непременно грохнется замертво.

– Нормально. Чуть терпковато, правда.

– А мне можно попробовать? – не дожидаясь ответа, Женя протянула ладошку и Степан вложил в нее кусок, что выглядел посимпатичнее остальных.

Эх, знала бы девка, что она сейчас будет есть! Уж он то не сомневался ни на миг в том, что только что отведал мяса пресловутого клеща!

– Вкусно! – она мигом расправилась со своей порцией и тут же потребовала добавки.

Степан разделил остатки мяса между членами группы и, когда с едою было покончено, расстелил на земле карту.

– Ряднов с Бавиным, обходите селение с тыла, изучаете местность на предмет наличия нетронутых клещом полей. Некрасова с Федотовым, ваш восточный участок. Я беру запад. Не светимся, не спешим. В случае обнаружения противником отходим сюда, на это место. В бой, по возможности, не вступать.

– А я ? – подал голос Радченко.– Южный участок?

– Ты остаешься здесь,– произнес Степан и, видя как потемнело лицо Юрия, продолжил: – Мы налегке пойдем. Пулемет, припасы охранять кому-то надо.

Здесь он лукавил. Чуть-чуть, самую малость. Базу и вправду необходимо было охранять, но… была еще одна причина, ох была. Юрий так и не научился бесшумно передвигаться. Просто не дано было это человеку, и все. Шел по-крестьянски, широко расставляя ноги, при каждом шаге словно выдергивая их из борозды.

– Так, сверим часы. В девятнадцать ноль-ноль чтобы все были на точке сбора, не позже.

Степан не хотел рисковать. Сумерки в этом мире наступали раньше, а вместе с ними могло прийти все, что угодно. События прошлой ночи якорем засели у него в памяти. Да и не только в памяти. Голова до сих пор была словно чугунная. Вспомнив о своем ранении, он извлек из вещмешка последнюю флягу – с самогоном, попросил Женю снять бинты и еще раз обеззаразить рану. Бинты присохли едва ли не намертво – их пришлось долго размачивать, теряя минуты драгоценного времени. Рана, по словам девушки, не выглядела плохо, по крайней мере гноя в ней почти не было. В конце концов она была тщательно промыта и укрыта под мастерски выполненной стерильной повязкой. Степан поблагодарил Женю, и они разбрелись в разные стороны, искренне пожелав друг другу удачи. Он сделал большой крюк обходя лагерь по широкой дуге. Уловка сработала – никого из дозорных на пути встречено не было. Сами же жители селения, похоже, не спешили покидать свои шатры. Впрочем, Степан их отлично понимал: день сегодня выдался на удивление жарким. Он пропотел насквозь, и это при том, что почти все время находился в тени.

Полей с его стороны практически не было. Степан облазил всю округу, умаялся как черт, но нашел всего одно да и то на порядочном отдалении от селения. Вернулся в лагерь еще засветло и сразу завалился спать. Спал до тех пор, пока не явились остальные и не разбудили его докладами. Это селение сиртей, как оказалось, было сравнительно «молодым». С севера и востока его почти полностью окружала степь. Зелень на ней была практически нетронута – лишь кое-где виднелись лысые, словно лишай, проплешины. Нашли они и небольшое озеро. Степан с трудом преодолел желание отправиться туда сейчас же – до того было жарко.

В принципе, теперь, когда искомая информация о селении полностью собрана, делать им в этом районе стало решительно нечего. Степан склонился над картой, разрабатывая маршрут на завтра, затем, чувствуя как вновь слипаются глаза, пожелал всем спокойной ночи и улегся спать, даже не притронувшись к своей части ужина. Вымотался он за эти дни, если честно. Вымотался. Да и от впечатлений устал.

К счастью, ночью их никто не потревожил. Проснулись все отдохнувшие, бодрые. Похватали свою поклажу и, жуя на ходу галеты, двинулись гуськом за Степаном, все как один желая поскорее покинуть опостылевшую стоянку.

Обошли селение сиртей и, взяв курс строго на север, вскоре брели по колено в густой траве. Вокруг них расстилалась степь: ни деревца, ни куста. Время от времени Степан подносил к глазам бинокль. Ничего. Только степь кругом, да редкие стада каких-то тонконогих животных, которые, едва завидев их маленький отряд, тут же стремились поскорее избавиться от нежелательного соседства.

Внезапно Степан остановился. Что-то далекое, у самого горизонта, приковало его взгляд. Так и есть – всадник. Мчится во весь опор, вздымая пыльцу вперемешку с пылью.

– Лежать! – рявкнул он, и сам упал, где стоял. Остальные попадали рядом, повернув встревоженные лица в ту сторону, куда смотрел Степан.

– Женя, видишь того всадника?

– Пока только пыль,– она повела плечами, словно извиняясь за свою близорукость. Протерла линзы очков носовым платком и прильнула к оптическому прицелу.– Вижу всадника. Он ранен, кажется.

Степан уже и сам видел в бинокль, что на груди у незваного гостя расплывается большое кровавое пятно. Похоже, всадник проделал немалый путь, если судить по взмыленной лошади. И как только в седле держится?

– Возьми его на прицел. По моей команде стреляй на поражение.

– Есть,– судя по тому, как побледнели ее губы, Женя откровенно нервничала. Тем не менее винтовку держала твердо и вполне была готова в любой момент нажать на спуск.

Всадник определенно ехал на них. Еще метров сто пятьдесят, прикинул Степан, и они наверняка окажутся в поле его зрения. Степи ему что ли мало?

– Огонь!

Он увидел, как дернулась винтовка в тонких девичьих руках и тут же перевел взгляд на всадника. Тот продолжал нестись на них во весь опор, хотя даже невооруженным взглядом уже было видно аккуратное пулевое отверстие прямо между широко распахнутых карих глаз. Еще выстрел и еще одно отверстие – теперь на правой стороне груди. Человек в седле и ухом не повел, лишь пошатнулся, когда пуля вошла в его тело и продолжил свой путь. Волосы на голове Степана встали дыбом. Мгновение – и горло сжал нервный спазм, а в глазах потемнело. Что за чертовщина? Бессмертный он, чтоли? Винтовка дернулась сама по себе, рука передернула затвор, выбрасывая пустую гильзу. Еще один выстрел. Оба попадания – в грудь лошади. Скакун, в отличие от своего хозяина, к счастью бессмертным не был. Так и рухнул снопом, на полном скаку.

– Лежим, не двигаемся! – Степан поднялся и на негнущихся ногах побрел вперед.

Представшее перед его глазами «нечто» определенно было мертво. Причем давно. Трупный запах шибанул в ноздри так, что он даже остановился. Стоит идти или нет? В конце концов решил, что стоит. Хотя бы для того, чтобы убедиться: то, что в его мире существует лишь в низкопробных ужастиках, здесь преспокойно может мотаться на лошади по своим мертвецким делам. Вот оно. В пяти шагах. Подойди, загляни в преисподнюю.

– Ладно. Сейчас, сейчас,– сделав еще пару шагов, он замер, не решаясь подойти ближе. Что за черт? Ступор какой-то. Ладно, еще шаг. Мертвец зашевелился. Или показалось? Ох как домой хочется! Подальше от этой мрази, поближе к Нюре! Нет, определенно двигается покойник. Встать хочет? Дичь учуял? А хрен ему! Волна какой-то радостной, залихватской дерзости обуяла Степана, вернув парализованным от ужаса конечностям возможность двигаться. Он сделал последний шаг и уставился в немигающие глаза мертвеца. Так они и стояли, глядя друг на друга. Жизнь и смерть. Гротескное, завораживающее зрелище.

А затем Степан засмеялся. Дико, безумно. Легко можно было поседеть от этого смеха. Отсмеявшись, махнул рукой, приглашая остальных подойти поближе. То, что они увидели, ввело их в глубокий шок, привнеся вместе с тем и волну облегчения. Мертвец – он и был мертвецом. То есть абсолютно, неотвратимо мертв. А к лошади он был привязан. Причем наверняка сделал это сам, когда почувствовал, что теряет силы и вскоре уже не сможет удержаться в седле. Привязался питая тихую надежду, что вынесет его лошадь к своим, а там, глядишь, знахарь поставит на ноги, не даст умереть глупой смертью от жалкого кусочка металла, застрявшего в могучей груди.

Сколько они бродили так по бескрайней степи, пока лошадь не заметила, наконец, человеческих существ, которые были в силах избавить ее от мертвого седока? Степан искренне пожалел несчастного скакуна. Даже сейчас бока его временами вздымались, создавая иллюзию движения покойника.

Они постояли еще некоторое время, чувствуя как оковы потустороннего кошмара постепенно отпускают их души, затем, не сговариваясь, двинулись в путь. Степан шел чуть поодаль от остальных, время от времени прикладываясь к фляге со спиртным. Тот, кто сказал, что нельзя пить во время боевого задания, ни разу на таковом не был, предпочитая протирать штаны с лампасами в штабных кабинетах.

Местность потихоньку понижалась, буйные травы сменились репейниками. Вдали что-то блеснуло. Так и есть – река. Широкая, прозрачная как слеза, она медленно, неторопливо несла свои воды куда-то на запад. Берега ее сплошь поросли ивняком да камышами. Углядеть что-либо сквозь них было довольно проблематично, поэтому Степан потратил добрый час, осматривая местность в бинокль. Ничего подозрительного не обнаружил – и вскоре они стояли у крутого берега, заворожено глядя на водную гладь.

– Искупаемся? – Женя посмотрела на Степана такими умоляющими глазами, что тот всерьез задумался: а почему бы и нет? Смыть пот, грязь, выстирать камуфляж, а затем его надеть мокрым, чувствуя как он приятно холодит тело, постепенно высыхая под жаркими солнечными лучами. В конце концов он улыбнулся и махнул рукой:

– А что, я не против. Только в темпе.

Мгновение – и одежда полетела на берег, а бойцы, словно малые дети, рванули наперегонки по узкой каменистой тропке, попрыгали в воду и осели в ней, постанывая от удовольствия. Степан и сам едва сдержался, чтобы не прыгнуть туда вместе с ними. Должен же кто-то охранять их поклажу? Или нет? Наконец решил, что должен. Местность, хоть и пустынная на первый взгляд, вполне могла преподнести пару-тройку неприятных сюрпризов. Кстати, а как насчет крокодилов или иной нечисти? Ни у куратора, ни у Нюры он в свое время так и не додумался поинтересоваться особенностями местной фауны. Можно было инфоцентр посетить лишний раз – не развалился бы. Крепок, ох крепок задним умом человек!

Взгляд его остановился на Жене. Та купалась без лифчика, бесстыдно выставляя на всеобщее обозрение едва оформившиеся прыщики грудей. Покраснел, словно первоклашка. Всыпать ей что ли по первое число, чтобы не смущала их целомудренный мужской коллектив? Посмотрел на своих подопечных. Нет, не смущает их Женя. Даже наоборот – оживились как-то. Глазки горят, шутки-прибаутки со всех сторон сыпятся. Юра Радченко – так тот вообще годков десять сбросил. Ныряет, как молодой, Женю за ноги ловит. А та визжит на радость остальным, да щеки румянцем укрываются. Нравится Жене мужское внимание. Степан сам не заметил, как разделся до трусов и прыгнул в воду, обдав окружающих широким фонтаном брызг. Поплыл брасом, мощными гребками бросая вперед тренированное тело, каждой порой ощущая ласковые прикосновения живительной влаги. Плавал долго, минут двадцать. В конце концов весь, с головы до пят, покрылся «гусиной кожей». Холодно. Даже губы посинели. Выбрался на берег, выгоняя из уха воду, насухо вытерся вафельным полотенцем и ощутил себя совершенно иным человеком. Словно и не было изнурительного степного марша. И мертвяка не было. И лошади. Все они канули в лету, оставив о себе лишь тонкую цепочку туманных воспоминаний.

Вылезли наконец из воды и остальные, не менее замерзшие, но зато невероятно счастливые. Простирнули одежду, отобедали все тем же сухпаем и двинулись в путь. Шли теперь уже на восток, вдоль речного берега. Километров через двенадцать, по подсчетам Степана, группа должна была вновь углубиться в степь. Еще будучи в лагере они с куратором тщательно изучили вверенный ему участок, рассчитав маршрут едва ли не по минутам. Да и о реке Степан тоже знал – просто ожидал увидеть ее чуть позже. Вообще дорога по степи обманчива, ориентиров никаких. Знай себе бреди по компасу да по сторонам поглядывай внимательно, чтобы на неприятности не нарваться.

– Женя, как нога? – глядя на девушку, Степан не переставал удивляться произошедшим с ней метаморфозам. Румянец, улыбка на пол лица. Огонек в глазах какой-то тлеет. Походка бодрая, даже ногу почти не подволакивает.

– Все в порядке, спасибо,– Женя еще больше зарделась, явно польщенная его вниманием. Волосы ее, по обыкновению скрученные в тугой конский хвост, теперь рыжим пламенем развивались на ветру.

– Ну в порядке так в порядке,– пробурчал Степан себе под нос и прибавил шагу. Пускай себе топает, раз может. Чай не на прогулке.

– Товарищ сержант,– Женя догнала его и пошла рядом, подстраиваясь под его широкий шаг.

– Чего тебе? – ответил он не совсем вежливо. Там, вдалеке, что-то блеснуло и сразу же исчезло среди зарослей высокой травы.

– Я спросить хотела: вы кем в прошлой жизни были?

В прошлой жизни… Память услужливо всколыхнулась, выбросив на поверхность слова полузабытой песни:

Но если был ты деревом –

Родишься баобабом

И будешь баобабом

Тыщу лет, пока помрешь!

– Баобабом.

– Кем-кем?

– Баобабом. Это дерево такое.

– Ааааа,– протянула она, донельзя озадаченная столь престранным ответом. Затем, видимо, так и не переварив до конца полученную информацию, продолжила его доставать: – А как это, баобабом? Вы саженцы деревьев продавали?

– Их самых.

А что еще он мог ответить этой малолетней соплюшке? Дескать, был предпринимателем, гонял крупными партиями мобилы из Китая да распихивал их по оптовым складам своей великой Родины? И взятки приходилось давать: кому на лапу, кому в зубы, а кому и просто в рыло. И молиться, чтобы не прикрыли его хлипкий бизнес, и постреливать временами. Уж слишком много желающих было отхватить кусок пожирнее, да чтобы еще и нахаляву. Что и говорить – стеснялся Степан своего прошлого. Некрасивым оно у него было каким-то, грязным. Одно слово: бытовуха. А здесь? Ну здесь он герой-разведчик. И девушки на нем виснут гроздями. Сначала Катрин, затем Нюра. Да и вообще женское население Империи относилось явно неравнодушно к его особе, даже после свадьбы провожая заинтересованными, а то и зазывными взглядами. И сиртя первого именно он убил – предревнего старца-знахаря, который, можно сказать, и так одной ногой в могиле стоял. Что тут еще скажешь? Герой.

Его размышления прервал звук выстрела, и тихий всхлип Игоря Федотова. Парень медленно оседал на траву, с удивлением глядя на бурое пятно, расползающееся у него на животе.

– Лежаааать!!! – выкрикнул Степан, но, похоже его команда слегка запоздала: все и так лежали, вжимаясь в спасительную землю по максимуму.

«Идиот, какой идиот!» – он скрежетал зубами, грыз от ярости пук ни в чем не повинной травы, с предательской ясностью осознавая, что бой, навязанный им вот так, сходу, уже был проигран. Враг – снайпер. Это не обсуждается. Пуля выпущена с дальней дистанции, ориентировочно справа. Примерно из того самого места, где он видел блик. Ведь видел же!!! Но почему не предупредил остальных, почему продолжал трепаться с Женей, отвечая на ее заведомо идиотские вопросы? Слишком много почему, а ответ один. СНАЙПЕР. Откуда ЗДЕСЬ мог взяться снайпер? В мире Степана – да, пожалуйста, сколько угодно. Да там бы он и среагировал наверняка. И не лежал бы сейчас Игорь Федотов, прижимая к животу окровавленную руку. И не звал бы тихим шепотом мать. Сукааа. Слезы текли из глаз Степана. Падали на траву, впитывались в землю.

Голая степь кругом. Плоская, как фанера. Над степью летают птицы. Птицам глубоко плевать на то, что происходит внизу. Дождаться вечера? Сейчас что-либо предпринимать – полное самоубийство. Да и снайпер никуда не денется. Они, можно сказать, теперь одной ниточкой связаны.

– Женя, справа, на четыре часа, куст видишь?

– Да.

– Держи его на контроле. Там эта гнида засела.

– Поняла,– девушка переместилась за спину Степана, меняя сектор обстрела и вновь застыла, прильнув к окуляру оптического прицела. Нет, не уйдет снайпер. Уже нет.

– Я к Федотову. Прикроешь?

– Попробую.

Теперь вот так, улиткой, по миллиметру. И чтобы ни одна былинка не шелохнулась.

Состояние Игоря было критическим. Ранение в живот – штука не из приятных. Какие именно органы повредила пуля в полевых условиях определить невозможно. Степан оторвал его судорожно прижатую к животу руку, расстегнул камуфляж и осмотрел рану. Чистая. Крови почти нет. Зато нижняя часть живота постепенно принимает ярко выраженный синюшный оттенок. Внутреннее кровотечение. Все, амба. Он наложил на рану повязку, вколол сразу две ампулы обезболивающего и, старательно отводя взгляд от вопрошающих глаз Игоря, развернулся и пополз к Жене.

– Ну как он? – прошептала она едва слышно.

– Умирает.

– А мы можем что-нибудь для него сделать?

– Уже нет,– Степан сжался, ожидая от девушки либо истерики, либо упреков в свой адрес. Не дождался. Она лишь крепче сжала губы, продолжая наблюдение за вверенным ей сектором.

– Может из пулемета эту гниду шугануть? – прогнусавил Бавин.– А Женя бы его сразу срезала.

Дельная мысль. Рискованная, но дельная. К Степану уже вернулось самообладание. Рассуждать он теперь мог вполне логично и связно. Действовать – тоже.

– Можно и из пулемета. Тренога далеко?

– Тут она,– Ряднов уже суетился возле Бавина. Сообща они установили на треноге пулемет, умудрившись при этом не подставиться под пулю незнакомого снайпера и развернули его в сторону противника.

– Женя готова?

– Готова.

Степан прильнул к прицелу винтовки и мысленно перекрестился.

– Огонь!

«Максим» бодро застрекотал, разбрасываясь горячими гильзами. Одна из очередей прошила куст-ориентир. Еще четыре прошли левее, вздыбливая траву над едва заметным глазу пригорком. Степан тоже выстрелил. Наугад, в «молоко». Грохнул выстрел Жени. Не иначе как есть контакт.

– Ну что там?

Женя передернула худыми плечиками:

– Попала, кажется. Только не в голову. Он там, за пригорком сейчас.

Ничего, что за пригорком. Это не пригорок, это название одно.

– Женя, прикрывай. Остальные бегом за мной.

И они побежали. Понеслись во весь опор, по прямой, напрочь игнорируя возможность схлопотать пулю.

Снайпер не подавал признаков жизни. Не стреляла и Женя. Похоже, ей не в кого было стрелять. У пригорка залегли. Затем, взяв его в клещи с трех сторон, поползли вперед, стараясь издавать как можно меньше шума.

До снайпера Степан добрался первым. Тот сидел, баюкая простреленную руку и бормотал что-то бессвязное. Крепко сбитый, русоволосый. Одет в точно такой же камуфляж, что и сам Степан. Стандартный. Явно имперского производства. Враг его пока не видел – сидел спиной, покачиваясь словно под порывами ветра. Молится? И правильно, молись. Пора уже. Степан подошел вплотную. С тихим шелестом вылезла шашка из ножен. Куда рубить? Голову? Ноги? В конце концов, решил вскрыть сиртю живот: от солнечного сплетения до паха. Пожалуй, именно так будет справедливо.

– Повернись,– произнес Степан совершенно будничным голосом. Даже сам удивился, но как-то отстраненно. Сейчас он ощущал себя статистом. Разум его как бы со стороны наблюдал за происходящим. Тело двигалось само. Сирть медленно обернулся, продолжая бормотать свои бредни. Глаза его были определенно безумны. По подбородку тонкой стрункой стекала слюна.

– Хохленко??? – шашка выпала из ослабевших рук Степана.– Хохленко? Ты Хохленко?

Да, несомненно, это был он. Сержант Хохленко. Командир группы, с которой они совсем недавно сходились в учебном бою. Подоспели остальные. Узнали, несомненно узнали. Чуть постояли, оценивая ситуацию. Затем, не сговариваясь, Радченко с Рядновым подхватили безумца под руки и поволокли туда, где лежала Женя. Степан механически поднял шашку, сунул ее в ножны. Бавин подхватил с земли снайперскую винтовку (точно такую же как у Жени), и они не спеша, словно прогуливаясь, побрели к своим. Хохленко тем временем подтащили к умирающему Игорю. Тот все еще был в сознании. Глаза его смотрели непонимающе, испуганно. Сумасшедший же, то ли завидев дело рук своих, то ли почуяв неладное своим звериным чутьем, вдруг начал неистово вырываться, подвывая на одной ноте. Подошла Женя. Постояла, глядя на Хохленко. Молча развернулась и ушла. Вскоре вернулась с винтовкой Радченко, с размаху вонзила штык в живот убийцы. Провернула, как учили, и вытащила обратно. Тот внезапно расслабился, захрипел, пуская ртом кровавые пузыри. Затем губы его тронула улыбка, и он начал что-то говорить: путано, сбивчиво, словно боясь, что его прервут на самом интересном месте. Полнейшая абракадабра. Ни одного членораздельного слова. Ну когда же он заткнется, тварь? Степан потянулся к кобуре с парабеллумом, но Хохленко, словно прочитав его мысли, вдруг замолчал и обвис. Мертв. Чтож, туда ему и дорога. Хоть патронов не придется тратить.

Игорь Федотов умер вечером, с последними лучами уходящего солнца. Умер в сознании. Степан накачал его обезболивающим под самую завязку, не пожалев еще четыре ампулы. Это, несомненно, помогло – по крайней мере не так сильно мучился человек. Они вырыли могилу чуть поодаль от того места, где расположились временным лагерем. Похоронили Игоря. Слов, подобающих такому случаю, Степан не нашел. Не мастак он был подбирать слова о людях, которые едва-едва успели переступить порог смерти. О живых – сколько угодно. О мертвых – он лучше помолчит. Пусть другие соревнуются в словоблудии. Откуда-то Женя знала простенькую молитву. Совсем короткую. Ее то она и прочла, стоя у изголовья могилы. Затем мысленно простились с Игорем. Каждый по-своему. Пустили по кругу флягу Степана, глотали из ее горлышка теплый самогон. После этого улеглись спать, предварительно оттащив подальше труп Хохленко, да оставив Степана в роли вахтенного.

Ночь прошла без происшествий, если не считать того, что какие-то четвероногие хищники, которые с самого вечера крутились неподалеку от того места, где они бросили труп Хохленко, уяснили наконец, что соседствующие с ними люди не претендуют на свою долю свежей падали и, осмелев от безнаказанности, принялись рвать на части холодное тело. Часа четыре до Степана доносилось рычание, чавканье, какое-то поскуливание и характерный треск перемалываемых мощными челюстями костей.

Спозаранку Степан поднял своих людей и, пока они приводили себя в порядок да разгрызали галеты, запивая их водой из фляг, он продолжал размышлять о судьбе группы Хохленко. Что произошло с ними? Убиты? В плену у сиртей? Или может быть тоже, как и их командир, бродят сейчас по степи с безумными глазами, уничтожая все живое вокруг? В конце концов не выдержал и озвучил свои мысли остальным.

– Лично я думаю, что они мертвы,– Бавин рубанул рукой воздух, словно отметая все возможные возражения.– Хохленко наверняка сам их и убил.

– Вполне возможно,– внезапно поддержала товарища Женя.– Но свихнулся то он не просто так? Наверняка тому была какая-то причина.

– Интересно, какой может быть причина, чтобы сдвинулся настолько адекватный человек как Хохленко? – Степан поражался, глядя на девушку. Никакой истерики, никаких слез. А ведь вчера она потеряла друга и сама уничтожила его убийцу. Своими тонкими, почти невесомыми руками. Глаз за глаз. Нет, это не девушка – кремень.

– Причина может быть абсолютно любой. Нарвались на сиртей, потеряли часть личного состава. А может быть и все полегли – остался лишь Хохленко. Вот и свихнулся на почве вины. Да мало ли что может быть! – Радченко возвысил голос.– Может они всадника того мертвого тоже встретили. Я тогда сам чуть ума не лишился.

– Ну, всадника не всадника, а то, что они повстречались с чем-то этаким – факт. Голый факт. Ну не мог Хохленко вот так взять просто да и сдвинуться. Не тот человек был.

– Была причина, не было причины…– Женя встала, подхватив с земли винтовку. – Мне, по большому, счету плевать. Хохленко сдох, вон там валяются его кости. И вообще нам пора идти.

Степан усмехнулся:

– А и вправду, пора. Ну пойдем, чтоли.

И они пошли. Миновали место, где бросили труп. Нет, не права была Женя. Не осталось никаких костей от Хохленко. Там вообще ничего не осталось. На траве, примятой не одним десятком лап, виднелся лишь небольшой клочок от комбинезона, да и тот реял на ветру, норовя улететь куда подальше. Да, сделал напоследок доброе дело сержант – накормил своим телом голодающих хищников. Зеленые бы сейчас прыгали от восторга. И медаль наверняка выдали: посмертно.

Степан отогнал идиотские мысли, что витали у него над головой словно стайка навозных мух, поправил ремень винтовки. Теперь за спиной у него болталось их две. Его «мосинка» со снятым штыком, да трофейная, снайперская. Она была в полном порядке, даже чищена недавно. Патронов вот только у ее предыдущего хозяина не оказалось. То ли посеял свой вещмешок Хохленко, то ли попросту бросил, спасаясь от неведомой опасности, сейчас уже узнать невозможно. Но вот за винтовку спасибо. Пригодится она, еще и не раз. А с патронами у них проблем и так не было. Словно чувствовал – нагреб их по полной программе, невзирая на предостережения куратора. Не на год мол, в рейд собрались. А может и на год. А может со всем миром повоевать придется за место под здешним солнцем. Странным, кстати, каким-то солнцем, с ярко выраженными садистскими наклонностями. Раннее утро, а оно уже припекает так, что бифштексом себя чувствуешь на разогретой сковородке степи. С прожаристой корочкой, хрустящим. Так, стоп. Долой такие мысли. Засунуть их надо куда подальше. Галету может еще одну употребить?

– А я бы сейчас, наверное, целого слона съела! – Женя словно услыхала мысли Степана. Они у них что, одни на двоих чтоли?

– Да, поддержал ее Юрий,– помните то рогатое животное? Мясо у него было – объедение. Тогда еще даже грифы пришли к нам полакомиться.

– Да замолчи ты уже, Радченко!

Умеет же человек аппетит испортить. Хотя прав, конечно, подлец. Вот так пожаришь какую-то дичину – зверье со всей округи на запах сбежится. Хорошо если только на готовку позарятся, так ведь и самих поваров, чего доброго, зажрать могут. Нет, так дело не пойдет. Бороться надо со своими инстинктами. И вообще, как говаривал товарищ Ленин: кто как работает, тот так и ест. Селение найдено только одно. Чем занимаемся все это время, спрашивается, непонятно.

– А это еще что?

– Где? – Степан поднес к глазам бинокль и едва не выпустил его из рук. Мать честная! Это что еще за балаган? Пара жуков. Гигантских, с добрый самосвал. Приземистые, с плоскими треугольными хитиновыми панцирями нежно-зеленого цвета. Один пристроился к другому сзади и выполняет характерные волнообразные движения. Спариваются? – Так, а ну не смотреть! – Степан отобрал у Жени бинокль и едва не получил за это хорошую затрещину. Слава богу, вспомнила в последний момент, кто здесь хозяин.

– Почему это не смотреть? – дикой кошкой зашипела она.– Сами так пялятся, как потерянные, а мне значит нельзя?

– Да мала ты еще! – Степан примирительно поднял руки.– Ну куда тебе на такое смотреть?

– Ах так? Мала значит? Как по людям стрелять так не мала, а тут вот так значит, да? А мне между прочим пятнадцать уже, если вы не заметили!

– И что? – не понял Степан, куда она клонит.

– А то что вы своей Нюре в ее то года наверняка такие вещи показывали, что этим бедным жукам вовек и не снилось!

– Ах вот ты о чем…– словно рыбина, выброшенная на берег, он то открывал, то закрывал рот. И что бы ей сказать этакое? А сказать то и нечего.– Ладно, бери,– Под звуки дикого ржания окружающих он сунул девушке бинокль, и та тут же начала живописно, ярко комментировать происходящее, не опуская ни одной мало-мальски значительной подробности.

– А вон тот жук, который сверху, между прочим очень на товарища сержанта похож!

Нет, но это уже перебор! Степан позеленел от злости, но навел-таки свой бинокль на злополучного жука. Тот делал свое дело неторопливо, с таким серьезным, вдумчивым выражением на плоской морде, словно не любовью занимался, а выполнял какое-то ответственное правительственное задание. Доиграется Женя, ох доиграется! Жаль, что личный состав нельзя пороть. А хотя почему нельзя? Может и можно. Сейчас Степан всерьез пожалел о том, что не удосужился найти время и полистать устав имперских вооруженных сил. Ничего, в другой раз обязательно прочтет. Если будет он, этот другой раз.

Миновали жуков, и Женя заткнулась. Степан нарочно сунул ей галету из собственного пайка. Пока грызет – молчит. Такая вот арифметика получается.

На селение сиртей набрели внезапно. Было оно небольшим, шатров под пятьдесят, и похоже, что свежим. По крайней мере, с их стороны степная растительность оказалась вообще нетронутой. Лишь у самого селения кое-где зияли небольшие проплешины. Там же и копошились клещи: худые какие-то все, затяганные. Словно после длительного перегона.

Подойти близко к селению Степан не решился. Открытая местность, степь кругом. Вот так сунешься – и тебя мигом превратят в подушечку для иголок, истыкав своими длинными стрелами. Посидел с биноклем на порядочном отдалении, записал количество шатров и повел свой маленький отряд в обход, для очистки совести решив произвести оценку всех прилегающих пастбищ. К счастью, ни в селение, ни из селения никто не входил и не выходил, а, следовательно, опасности засветиться нет никакой. Обошли, осмотрелись. Так и есть: свежее селение. Даже более молодое, чем то, первое.

Сделав свою работу, удалялись от него с легким сердцем. Вечер застал их все в той же степи. Только кусты встречались в этой местности почаще, украшая своим присутствием скудный на зрелища ландшафт.

– А вы обратили внимание на то, что в этом мире нет комаров? – Женя устроила себе уютную травяную постель и теперь лежала, глядя на далекие, чуждые звезды. Нет Большой Медведицы, Полярной звезды тоже нет. В какую часть космоса их занесло, интересно?

– И правда нет,– Радченко только сейчас обратил внимание на этот удивительный факт. Степану же было все равно: есть комары, нет комаров… Какая к черту разница, если желудок требует нормальной, удобоваримой человеческой пищи? Та пара банок тушенки, которую они только что приговорили, лишь возбудила его аппетит, сыграв роль детонатора. Желудок теперь бурчал как подержанный «запорожец». Наплевать на возможность появления грифов-падальщиков или какой другой нечисти, выловить какую-то дичь, обжарить на углях свежее, ароматное мясо? Или же пойти в селение, как подсказывает внутренний голос? Уж там-то наверняка есть чем поживиться. Да и вообще, интересно, что находится внутри шатров. Любопытство ело Степана почище желудочного сока. По другую сторону баррикад стоял рассудок. И пел он своему хозяину совсем другую песню: полезешь в селение – непременно засветишься. Засветишься – подставишь под угрозу и свою жизнь, и жизни членов группы, не говоря уже о проваленном задании. А с рассудком собственным спорить – дело неблагодарное и даже вредное для здоровья. Ну и ладно, обойдемся. Степан по примеру Жени нащипал травы побольше, взгромоздился на нее сверху и закрыл глаза, представляя, что находится не здесь, а у себя дома, на кровати. А рядом посапывает Нюра, положив под щеку свою крохотную ладошку. Картина предстала перед его взором настолько явно, что даже в груди защемило. Ну надо же, как домой хочется. Раньше за ним такого не водилось. Возможно оттого, что возвращаться, в принципе, было некуда. В самом деле, куда возвращаться? В постылую холостяцкую квартиру, в которой то и дело проживали длинноногие любвеобильные пассии, сменяя друг друга со скоростью калейдоскопа?

Кстати, неплохо было бы воду горячую провести. Вот только как? Как проведешь ее в мире, где металл является бесценным? А для чего нам нужен металл? Правильно, для емкости, в которой будем потом греть воду. Вместо труб можно все тот же шланг приспособить, не проблема это. Интересно, а как с металлом у сиртей? А хорошо у них с металлом. Это Империя страдает, контролируя лишь пару рудников, а вот у дикарей, так называемых, добра сего предостаточно. Минутку. А ванна, подаренная на свадьбу? Попросить кузнеца пускай расплавит, превратив часть металла в искомую емкость? Нет, жалко. Да и Нюра убьет за такое кощунство. В конце концов, так и не придя к какому-либо разумному решению, Степан, рассерженный, открыл глаза.

Остальные уже спали. Кто на точно такой же травяной постели, как и у него с Женей, кто просто на голой земле, напитавшейся за день теплом. Бодрствовал лишь Алексей Ряднов – да и то потому, что сейчас была его смена. Он ходил по периметру их маленького лагеря тщетно всматриваясь в непроницаемую ночную мглу. «Так, и почему мне не спится? Старею?» – Степан внимательно прислушивался к себе, силясь понять, что мешает ему расслабиться и провалиться в желанный сон. Какая-то подсознательная тревога чтоли? Ухватилась за него мертвой хваткой, зараза. А вообще знакомое ощущение. И холодок в затылочной части черепа присутствует. Не иначе как следит, следит за ними из тьмы чей-то настороженный взгляд.

– Леша,– Степан говорил шепотом, не желая будить намаявшихся за день бойцов.

Алексей прекратил патрулирование и незамедлительно приблизился к нему:

– Да, товарищ сержант.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Да нет, вроде бы.

– А чего бродишь? На месте не сидится?

– Честно говоря, заснуть боюсь. А вы почему не спите?

– Да так, ощущение какое-то паскудное,– Степан вновь прислушался к себе.– Все кажется, как будто следит за нами кто-то.

– Уверены, товарищ сержант?

– Да ни в чем я не уверен! – он в сердцах махнул рукой. Гляди в оба, короче. Чуть что – сразу меня буди.

– Есть. Разрешите вернуться к своим обязанностям?

– Давай, иди.

Степан и сам поднялся, сделал пару шагов в ту сторону, откуда, как ему казалось, за ними велось наблюдение. Ничего. Тьма кромешная кругом. Ночная степь. Редкие порывы ветерка приносят желанную свежесть. Сможет ли невидимый враг неслышно подобраться к спящим, невзирая на бдительного Ряднова? Вполне возможно. Все зависит от степени подготовки и от еще одного не менее важного фактора: фарта. Подфартило – и ты в дамках. Не подфартило – и в дамках твой враг, а ты лежишь, хлюпая кровью через прорезь в горле. Не спать всю ночь? Тоже не вариант. Не поспишь ночь, другую – и измотанный организм найдет способ отомстить, подведет в самый неподходящий момент. Самым неприятным во всем этом деле является то, что пресловутая слежка, вполне возможно, просто плод воображения самого Степана. Он не спал еще минут сорок, бдительно глядя по сторонам да расстегнув кобуру парабеллума. Затем его усталые веки сомкнулись. Степан провалился в сон. Глубокий, без сновидений.

Проснулся он оттого что кто-то теребил его за плечо. Здорово теребил, между прочим.

– Чего надо? – Степан, недовольный, открыл глаза и зажмурился от лучей яркого солнечного света. Было позднее утро, судя по всему.– И почему меня раньше не разбудили? – обратился он с вопросом к Юрию Радченко который, между прочим, все еще продолжал теребить его за плечо. Вид у него при этом был настолько потерянный, что Степан понял: стряслось нечто неординарное.– Что случилось? Алло, я к тебе обращаюсь!

– А? Что? – Юрий оставил наконец в покое плечо Степана.

– Что случилось, говорю? – Степан заозирался по сторонам. Никого кроме Радченко в поле прямой видимости не было. Что за чертовщина?

– ЧП, товарищ сержант,– Радченко наконец обрел дар речи.

У Степана похолодело все внутри. Черт, чувствовал же слежку! Ну почему было не разбудить всех? Самому хотя бы не спать?

– Какое еще ЧП?

– Продукты, вода… все украдено.

– А остальные-то где? Живы?

– Остальные живы. Искать пошли того… вора.

Фууух, ну слава тебе, Господи. Хоть кровь никому не пустили.

– Давно пошли?

– Часа три назад.

– Понятно. Меня почему не разбудили?

– Так ведь думали, что сами справимся,– Радченко не знал, куда девать глаза.– Честно говоря, вахта как раз моя была во второй половине ночи. Как это произошло – сам до сих пор не пойму. Не спал я, товарищ сержант. Честное слово – не спал!

Как же, не спал он. Мало того, что вора прошляпил, так еще и не нашел в себе сил сразу признаться, доложить начальству.

– Дерьмо ты после этого, Радченко, ох дерьмо,– Степан и не заметил, что проговорил эти слова вслух. Возражений не последовало. Знает собака, чье мясо съела.– Что еще украдено?

– Ничего. Только вода и продукты. Патроны, оружие на месте. Нож у меня правда еще того… тоже.

Чтож, невелика беда. Могло быть все гораздо хуже. Степан пошарил на поясе и смачно выругался: его фляга со спиртным тоже была срезана. Срез был ровным, гладким. Похоже, сделанным не без помощи ножа злосчастного Радченко. Спал таки, падла. Иначе как с него, бодрствующего, нож бы сняли? Ладно, с этим мы потом разберемся. Степан склонился над грудой вещмешков. Провел инвентаризацию. Тут Радченко не соврал – вора прельстили лишь продукты. В особенности было жаль фляг. Продукты – дело наживное. А вот во что прикажете набирать воду? Придется-таки посетить селение сиртей, хотя бы ради мехов для воды.

Степан заметил на горизонте темное пятно и поднял к глазам бинокль. Наконец-то свои. Все живы, в полном составе, с оружием в руках. И то хорошо, и то хлеб. Скоротал время за чисткой «мосинки», проверил кожух «Максима». К счастью, воды в нем было достаточно.

– Пить-то как хочется! – Женя первая приблизилась к Степану и умоляющими глазами уставилась на него.– Может к реке вернемся?

– Ну допустим вернемся. Воду ты во что набирать будешь?

– Не знаю. Как-то не подумала об этом. Значит, к сиртям в поселок идти придется?

– Значит, придется. Других вариантов я не вижу.

А других вариантов и не было. Идти дальше по маршруту в надежде наткнуться на еще одно селение? В принципе, попробовать можно. Рискованно, правда. Но будет ли оправдан этот риск? С другой стороны оставаясь здесь, на месте, они теряют день. Что помешает им вернуться назад в случае неудачи? Ничего не помешает. Степан приказал группе готовиться к выходу, а сам склонился над картой. Четыре – шесть часов движения по степи – и они уткнутся в лес. Тот самый, подле которого было обнаружено первое селение. А лес – это жизнь. В лесу и родник найти можно в случае неудачи, и дичи полно. Да и селение, если таковое отыщется, будет наверняка возле кромки. Сирти народ практичный, в этом им не откажешь. То селение, на которое они наткнулись вчера, по сути, является скорее исключением из правил. Хотя бы потому, что лес в первую очередь – это топливо для костров. Ну да ладно, Бог с ним. Гадать о том, что вынудило тех сиртей осесть прямо посреди степи сейчас абсолютно бессмысленно. Да и времени нет. Еще пара часов – и жажда окажется воистину невыносимой. Степан убрал карту в планшет и приблизился к ожидающим его людям.

– Пошли, чтоли,– буркнул он, стараясь не встречаться взглядом с Радченко. Разбор полетов он оставит на потом. А сейчас знай себе, шагай да по сторонам поглядывай. И молись, чтобы не случилось какой-то очередной дряни. Одна радость: голова почти не болит. В этом климате раны заживают быстро. Степан на ходу прикоснулся к повязке. И вправду – не болит.

– Женя!

– Да?

– Можешь глянуть, что у меня там?

– Могу,– Женя поняла его с полуслова, приблизилась и принялась осторожно разматывать бинт.– Присох немного.

– Ничего, снимай.

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, сдирала она посеревший от пыли бинт. Кое-где волос пришлось обрезать маникюрными ножницами, с которыми девушка не расставалась ни при каких обстоятельствах.

– Ну надо же, почти заросло! – она даже руками всплеснула.

– Так ведь и я о том же. Чешется правда как зараза!

– Заживает значит.

Бросив бесполезный теперь бинт на траву они поспешили догонять остальных. Те, мучимые жаждой, уже успели удалиться на достаточное расстояние.

Никаких следов человека, ничего. Степь кругом, травы под порывами ветра к земле пригибаются. Даже сверчков – и тех не слышно. Попрятались сверчки. Жарко им. А Степану то как жарко! Пот стекает со лба, заливает глаза. Камуфляжка – хоть выжимай. И оводы: им то жара нипочем, у них обеденное время как раз сейчас начинается. Он перевел взгляд на Женю. Та шагала, размахивая руками, словно ветряная мельница. Материлась едва слышно сквозь зубы, когда очередной овод пытался сесть на мокрое от пота лицо. Глаза уставлены вперед, в одну точку. Туда, где виднеется линия горизонта.

Не лучше выглядят и другие. Радченко вообще отстал. Плетется в хвосте, тяжело дыша. В правой руке – носовой платок. Вытирается, выжимает его время от времени, и вновь прикладывает к вспотевшему черепу.

Степан поднес к покрасневшим глазам бинокль. Кстати, а что с глазами? А ничего хорошего, похоже. Он прислушался к своим внутренним ощущениям. Так и есть: аллергия. Наверняка на пыльцу какого-то растения – вон сколько ее носится в воздухе. Хорошо если только этим дело и ограничится. Кстати, а что это там вдали виднеется? Куча тряпья какая-то? Да нет, труп высохший. Тряпье болтается на нем как на вешалке под порывами ветра. И поза какая-то странная у трупа. Стоит труп. На одной ноге. Приблизились ближе и Степан даже присвистнул: нет, не на ноге стоит труп. Тонкий шест протыкает его насквозь. Верхняя часть торчит из прогнившей грудной клетки ближе к ключице, нижняя часть вбита глубоко в землю строго перпендикулярно. Форма армии вермахта на трупе. На груди – два наградных немецких креста и орден за мужество с трехглавым орлом. Редкий орден, надо сказать. Не иначе как из рук самой императрицы выданный. Они подошли совсем близко. Да, нехорошей смертью умер солдат. И, возможно, совсем не скорой. Степан приблизился впритык к погибшему и потрогал штырь. Дерево. По толщине – один в один как прут арматуры, а твердое – как металл. Присмотрелся более внимательно и углядел на высохшей шее тонкую цепочку с аусвайсом. Так, а вот это мы возьмем, пожалуй. Нет ничего хуже когда воин пропадает без вести. Тяжело это и больно для тех, кто любит и ждет. Подозвал Радченко. Приказал порыться в карманах трупа. Из чистого садизма, наверняка зная, что ничего ценного для них там не отыщется. На его позеленевшее лицо смотрел потом без капли сострадания: пускай помается, соня, в следующий раз будет порасторопнее и уж точно не посмеет заснуть на боевом посту. Да, а пить, пожалуй, хочется все больше. При такой жаре организм воду теряет с немыслимой скоростью. Нечего сказать, денек выдался, что надо. Как по заказу, мать его.

– Бавин, дай пулемет понесу.

– Не надо, я сам,– Дмитрий буквально шатался от усталости. Невысокий, в прыщах весь, слова из него лишнего не вытянешь. Каким только волшебным образом он умудряется вызывать симпатию?

Степан силком отобрал у парня пулемет, бросил последний взгляд на останки неизвестного солдата и побрел дальше. Туда, где по его прикидкам было очередное селение врага. В том что врага – он теперь не сомневался. Ни на йоту. И никакая его теория об общности славянских корней и корней сиртей не могла поколебать это стойкое убеждение. Кто как не враг проткнет живого человека насквозь и оставит умирать под палящим степным солнцем?

Радченко сломался. Упал, хлюпая носом, наземь, ткнулся мордой в полынь да так и застыл, вздрагивая всем телом. Пришлось сделать привал. Лежали молча, закрыв глаза, вдоволь наслаждаясь желанным покоем. Затем также молча встали и пошли.

Полдень. Степан поднял глаза к небу. Ни облачка. Ну и черт с ним. На ходу наклонился, сорвал пук наиболее понравившейся травы. Пожевал, высасывая из нее крупицы горьковатого сока. Не ошибся ли он в своих предположениях? Стоило ли вообще покидать насиженное место вблизи лагеря сиртей? А какая в сущности сейчас уже разница? Никакой. Лучше уж хорька поймал бы – укорил он сам себя. Все больше толку будет, чем самоедством заниматься. И вправду: та часть степи, по которой они сейчас ступали, кишмя кишела какими-то животными. Хорьками ли, тушканчиками – Степан не знал. Для него что хордовые, что беспозвоночные – все едино. Главное, что их было много, и были они величиной со взрослую кошку. А это, как ни крути, уже мясо. Его тренированный взгляд упал на самого упитанного: тот как раз вылез из своей норы и, встав на задние лапы, застыл, заинтересованно следя бусинками черных глаз за подходящими людьми. Ишь ты, какой смелый! А мы его сейчас из парабеллума!

Два выстрела слились в один. Первым, к стыду своему, Степан промахнулся. Виноваты в этом, несомненно, были жара, усталость, да нечеловеческая жажда. Второй выстрел попал зверьку прямиком в голову, выбив у того из черепа последние остатки мозгов. Степан огляделся по сторонам. Неа, не пугают зверьков звуки выстрелов. Да и сами люди не пугают. Глуповаты зверьки от природы, ну да нам это как раз и на руку. Мы сейчас по-тихому попробуем, без применения табельного оружия. Не таясь, он подошел впритык к очередной жертве и едва заметным движением кисти свернул ей шею. Повторил данную операцию еще четыре раза и в его распоряжении оказалось в общей сложности уже пять довольно увесистых тушек. Были они еще теплыми: бери, разводи костер да жарь себе – и будешь вознагражден вкусом нежнейшего мяса. Но есть почему-то не хотелось. А может ну его, пулемет этот? Выпить из кожуха воду, необходимую для охлаждения ствола? Мысль эта настолько завладела вниманием Степана, что он даже с Рядновым поравнялся. Напомнить чтоли, какое тот на плече сейчас сокровище тащит? А впрочем, лес рядом. Наверняка скоро в поле зрения появится. А там, глядишь, и селение сиртей. На том и порешил. На ходу рассовал добычу по вещмешкам ребят и прибавил шагу.

Селение было. Вот оно. Не марево, не мираж. Люди ходят между шатрами, несметные стада клещей табунами по округе пасутся. Но самое главное не это, нет. Самое главное – узкая полоска реки, что проходит совсем неподалеку. Причудливо изгибаясь, она упирается в лесную чащу, чтобы затем, пропетляв по ней малость, снова уйти в бескрайнюю степь.

Чертыхаясь, что приходится так много терять драгоценного времени, они заставили таки себя сделать порядочный крюк, пройдя далеко за пределами видимости сиртей. Углубились в лес, едва ли не бегом достигли русла реки и, побросав на ходу оружие да вещмешки, с разбегу прыгнули в холодную, как лед, воду. Наслаждение, которое испытал Степан в этот момент, было сродни оргазму. А затем он вновь ощутил на себе чей-то внимательный, всевидящий взгляд.


ГЛАВА 5


Улуша, четвертая незаконнорожденная дочь ведуна Ошарина, со смешанным чувством удивления и ненависти рассматривала рослого сероглазого демона. Тот вел себя словно ребенок: бросил свою железную палку на берегу и с таким блаженным выражением на божественно прекрасном лике окунулся в воду, словно вовсе не испытывал никаких опасений за свою никчемную, трижды проклятую Володарем жизнь. На что он надеется, интересно? Улуша перевела взгляд на его слуг. Низшие демоны вели себя в точности, как и их господин. Даже кривоногий толстый сатир был все еще жив. Вон он хлещет воду наперегонки с остальными, наполняя до отказа необъемный пузырь живота. Почему, спрашивается, светлоликий не убил его сразу? Наверняка знает ведь, что по его вине они лишились еды и воды. А может быть он догадался, что козлоногий ни в чем не виноват, что это Улуша приспала его на посту? Врядли. Даже ребенок знает, что демоны не обладают магией в том смысле, который она вкладывает в это слово. Вот магия мертвых предметов им подвластна, это да. Мертвая магия мертвого мира.

«Убью светлоликого демона!» – внезапно решилась Улуша, и тот вдруг испуганно дернулся, словно услыхал ее мысли. Чует! Как есть чует! Даже повернулся в ее сторону! Чует, но не видит. Улуша сжала в кулаки потные ладони и напряглась, создавая мару. Не видит, не может видеть. Не дано ему тягаться в мастерстве с Улушей, этому жалкому выкидышу. Успокоенная, она вновь подняла глаза на старшего демона и столкнулась с его взглядом. Столкнулась – и растворилась в нем вся без остатка, а внизу живота стало очень тепло. Определенно, демон этот какой-то особенный. Обладает своей, странной магией. Улуше удалось вернуться в себя с превеликим трудом. Еще мгновение – и демон покорил бы ее, а затем, когда она не смогла бы уже удерживать мару, нашел ее трепещущее тело в кустах. И что сделал? Убил, наверняка бы убил! Все демоны убивают. Это их жизнь, их вторая натура. Улуша вздрогнула так, что треснула под ногами ветка. Успокоиться! Немедленно успокоиться! Думать о чем угодно, но только не об этом серооком демоне! Думай о прошлом! Ее сознание послушно ускользнуло в тот мир, в котором все уже произошло и ничего нельзя было изменить.

Улуша стала ребенком. Маленьким восьмилетним ребенком. Ручки-палочки, худенькое тельце, копна неухоженных белых волос. «Вся в мать, вся в мать!» – твердили окружающие, словно издеваясь. Ей это почему-то было неприятно. Почему – она поняла позже, когда смогла в полной мере осознать, что означает слово «дочь» и слово «незаконнорожденная».

Мать свою она невзлюбила сразу. За все те унижения, за все то, что приходилось переживать каждый день от жестоких сверстников. Невзлюбила – и сторонилась, раз и навсегда возведя между этой женщиной с холодными рысьими глазами и собой невидимую стену. И никому не дано было прошибить ее. Впрочем, никто и не пытался. А вот отца своего Улуша, как ни странно, любила. Да и он ее, впрочем, тоже. И хотя верховный ведун Ошарин обладал воистину крутым нравом, к любимице своей относился он ласково и часто баловал. О Всемогущий Володарь Животворящий, как же она была благодарна ему за это!!! Улуша вспомнила, как отец оказался однажды невольным свидетелем одной неприятной сцены. Шиман с Личугой затащили ее, как водится, за крамар, и долго хлестали под коленями огнистой жжечкой. Вот что следует называть настоящей болью! Потеря руки или ноги по сравнению с этим – так, баловство. Но Улуша не плакала. А чего ей плакать то, если такие игрища случались едва ли не каждый день? Она и сейчас не потратила бы на них ни слезинки – просто случайно встретилась взглядом с глазами отца и зарыдала навзрыд, к вящей радости своих мучителей. Но не от боли плакала она, нет. От стыда и бессилия, что ранили гораздо сильнее, чем боль.

Отец постоял, глядя на экзекуцию черными от ненависти глазами и ушел. А наутро ее вызвали в камлу. Вот так, в одно мгновение, может измениться такая устойчивая, казалось бы, жизнь. Улуша улыбнулась, вспомнив с благодарностью этот день. Впоследствии отец научил ее всему: как вызывать дождь, мор, ветер, как убивать людей их же собственными руками, какую мару следует вызывать и в каких случаях, как правильно, с возможностью возвернуться, принять облик животного, человека или птицы. Многому, слишком многому научил ее отец за четырнадцать лет их совместной жизни! Улуша была отличной ученицей. ЛУЧШЕЙ. Единственное, что старый Ошарин так и не успел привить своей любимице – это ясное понимание того, что любой человек смертен. Излишне смертен. И временами простить его, сохранив тем самым огонек жизни – гораздо больший подвиг, чем его физическое устранение.

Не успел отец. Не смог успеть. Улуша вспомнила всех троих своих сестер: Танчу, Лэйлу, Маричку. Их жизни унесли демоны в серых хламидах с прямоугольными коробами за плечами, наполненными огненной жидкостью. Напали подло, ночью. Испепелили заживо все селение, двадцать восемь десятков душ одними махом отправив в чертоги Всемогущего Володаря. Улуша сама тогда спаслась чудом – в мгновение ока она создала мару, слизнув облик одного из них: серокожего лысого чудовища со стеклянными глазами и хоботом вместо носа, что заканчивался матово поблескивающим то ли наконечником, то ли сосудом. Так в этом облике и скрылась. Как Улуша оказалась в лесу, когда умудрилась сбросить личину демона, она и сама не помнила. Степь, деревья, кусты, даже ветер – все было пропитано одним-единственным страшным словом: ЗОНДЕРКОММАНДЕР.

Она замотала головой, сбрасывая ужасающие наваждения прошлого. Взгляд ее вновь сделался осмысленным и острым. Демоны уже не купались. Они стояли на берегу, озираясь по сторонам. Чтож, старший демон не глуп – наверняка предупредил своих слуг о том, что поблизости кто-то есть. Ну да это не беда, они все равно бессильны. Горстка будущих мертвецов. Улуша вытянула растопыренную пятерню ладонью вперед. Прищурилась, прикидывая с кого начнет. С сероокого. Он самый опасный, он причина всех зол. «За Танчу, за Лэйлу, за Маричку, за Ошарина», – прошептали беззвучно ее губы, а ладонь задвигалась сама по себе, словно отдельно от тела, сплетая паутину смерти вокруг бычьей шеи своей цели. Демон начал задыхаться, лик его побагровел, а глаза с удвоенным рвением забегали по кустам в поисках невидимого врага. Улуша ухмыльнулась. Нет, не подарит она ему быстрой смерти, не дождется. Ухмыльнулась – и вдруг почувствовала странное жжение в области груди. С каждым мучительным вдохом демона оно становилось все сильнее. Володарь! Она сунула руку за пазуху, коснулась статуэтки Животворящего и тут же отдернула ее в страхе. Володарь гневался!!! Гневался на нее, Улушу! Гневался за то, что благодаря ее стараниям корчился на земле сейчас старший демон, закатывая свои глаза (теперь, кстати, не такие уж и прекрасные) к безучастному небу. Что она сделала не так? Разве демоны не враги, разве не убивают все живое, к чему могут дотянуться их алчные руки?

Статуэтка жгла. Жгла с немыслимой силою. Стоп! Хватит!!! Улуша прервала плетение смертоносной паутины и жжение тотчас же прекратилось. Воистину неисповедимы пути Володаря! Она извлекла статуэтку на свет божий и вгляделась в лик Всевидящего Старца. Та была все еще теплой, но Старец, похоже, уже успел сменить гнев на милость. Глаза его уже не метали молнии, сурово сведенные брови вернулись в свое естественное положение, тонкие губы изогнулись в едва заметной улыбке. Слегка глумливой, как показалось Улуше.

– Володарь, куда теперь ведет моя дорога? – произнесла она нараспев, уже не заботясь о том, услышат ее демоны или нет. Статуэтка вывернулась из рук Улуши и упала на землю. Лик ее был повернут на сероглазого демона, который сидел сейчас, потирая шею обеими руками и что-то недовольно бурча себе под нос. Вокруг него, явно напуганные, бестолково суетились слуги.

Улуша подняла статуэтку и бросила ее вновь.

– Володарь, куда теперь ведет моя дорога? – повторила она свой вопрос и статуэтка снова упрямо указала на старшего демона. Ошибки быть не могло. Володарь хотел, чтобы она, Улуша, приняла смерть от рук сероглазого. Чтож, за два года скитаний после смерти отца она успела уничтожить немало демонов. А теперь вот, значит, пришел и ее черед. Долг крови уплачен, так зачем же жить дальше, зачем быть этому миру обузой? Улуша вновь надела статуэтку на шею (пускай Володарь Животворящий видит ее последние минуты), встала во весь рост и пошла вперед, гордо расправив плечи да напустив на лицо счастливую улыбку. Пусть все, все видят как она, Улуша, приветствует свою смерть!


* * *


Степан сидел на корточках у кромки воды и тихо матерился, ощупывая обеими руками свою многострадальную шею. Ему все еще не верилось в счастливое избавление от боли. Как так? Вот не было ее, а потом вдруг бац – появилась. И когда он уже всецело готов был отдать Богу душу – боль чудесным образом исчезла, оставив о себе в качестве напоминания лишь синюшного цвета шею да распухший вареником язык. А может во всем виновата вода? Бактерии там какие-то в ней или палочки. Но с другими то все нормально. Радченко вон до сих пор воду хлещет, виновато поглядывая на своего командира. Мол: ты уж прости, брат, но тебе все одно помирать, так я хоть напьюсь вволю.

– Вам уже лучше? – над ним склонилась Женя. В руках у нее был смоченный в воде бинт. Ну да, конечно, даст он ей перевязать себе шею новой удавкой!

– Нормально все,– прохрипел Степан и вновь прислушался к своим ощущениям. И вправду нормально. Чертовщина какая-то! – А это еще что? – глаза его едва не вывалились из орбит при виде выходящей из лесу диковины. Девушка. Грациозная, загорелая, фигуристая. Словно со страниц «Плэйбоя» сошла, ей богу! А глазищи–то какие! Степан заглянул в них и обомлел: желтые они у нее, как у рыси. Идет неспешно, повиливая бедрами. На губах – улыбка. Где-то Степан уже видал такую. Точно. Так старый знахарь улыбался перед смертью.

– Это сирть,– проговорил он и потянулся к парабеллуму. Никакой реакции. Девушка шла себе прямиком на них, не обращая ровно никакого внимания ни на пистолет Степана, ни на ощетинившихся винтовками его спутников. А вот руки у нее – пусты. Ну и как в такую выстрелишь? А, впрочем, не стоит расслабляться. Может у нее за спиной какая-то хреновина подвешена наподобие той, серповидной. Национальное оружие, мать его.– Не стрелять,– предупредил Степан на всякий случай. Впрочем, никто и не собирался, похоже.

Взгляд его упал на правое бедро девушки. Там, поверх серого домотканого платья, висела притороченная к поясу фляга. Его фляга. Вот и поймался воришка, благодаря стараниям которого они провели без воды весь день! Сам идет к ним в руки, да еще и улыбается при этом, как ни в чем не бывало. Всыпать бы ремня нагловатой красотке!

Девица тем временем подошла впритык, глянула на Степана с вызовом. Стреляй мол, чего застыл? А чего и не застыть то? Одно дело пристрелить вооруженного врага и совсем другое – безоружного человека, вся вина которого состоит лишь в том, что он умыкнул несколько фляг. И продукты – напомнил он сам себе. Причем все. А это уже вообще ни в какие ворота.

– Женя, обыщи ее!

Девушка послушно кивнула, передала свою винтовку Бавину и принялась ощупывать гостью на предмет сокрытого оружия. Так ничего и не найдя, отступила в сторону, беспомощно пожав плечами. Теперь уже настала очередь Степана. Он подошел к преступнице и, не церемонясь, срезал у нее с пояса свою флягу. Открутил пробку, нюхнул и остался доволен. Не выпила самогон сиртя. То ли кишка оказалась тонка, то ли берегла его для подходящего случая.

– Остальное где? – прорычал он и грозно взглянул на пленницу.

Та от неожиданности встрепенулась, при этом отчего-то растеряв свою улыбку. В желтых глазах ее промелькнул отблеск страха. Буквально на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы понять: девчонка боится, чертовски боится! И на кой тогда, спрашивается, она добровольно подошла к ним? Отдала, так сказать, себя в руки правосудия? Не иначе, как совесть замучила, – решил он наконец. Вот и плелась за группой всю дорогу, желая улучшить момент, чтобы извиниться и вернуть награбленное.

– Ладно уж,– Степан примирительно поднял руки. На первый раз, так и быть, прощаю. Но чтобы больше – ни-ни!

Девка стояла истуканом, добросовестно пытаясь понять по глазам чего же он от нее хочет. Даже подрагивать стала всем телом – от пережитого волнения, надо полагать. Он потрусил у нее перед носом флягой. Затем еще раз, указывая поочередно на своих товарищей. Интересно, поняла или нет? Та, похоже, поняла. По крайней мере дрожать перестала и сделала шаг в сторону леса. Остановилась, сделала еще шаг, словно приглашая их следовать за собой. Рискнуть или нет? Степан всерьез задумался: в конце концов, девчонка могла вполне оказаться приманкой. Что он знал о тактике сиртей? Практически ничего. Новый он человек в этом мире. Можно сказать, младенец. Выбрали допустим сирти из своих боевых подруг девку посмазливее, да и отправили к отряду врага. А уж она, правдами ли, неправдами приведет их к умело расставленному капкану. Чем тебе не Иван Сусанин в юбке?

– Да уж, задумаешься тут,– он огляделся вокруг, даже бинокль к глазам приставил, словно тот мог помочь, прошить своими линзами наподобие рентгена сплошную зеленую завесу из листьев.– Бавин с Рядновым, давайте, готовьте пулемет. Ваша позиция вон на той круче у самого берега. Остальным – рассредоточиться по кустам. Занять оборону спиной к реке.

Женя, похоже, не находила себе места от волнения:

– Товарищ сержант, а стоит ли? Может быть ну их к черту, эти фляги?

– Стоит, еще как стоит. В селение сиртей соваться за тарой для воды еще опаснее. Да и вообще, нормально все будет.

– Нормально, как же! Видели какие у нее глазищи?

– Видел-видел,– Степан усмехнулся.– Те еще глазищи. Но, думаю, что не съест.

– Ну или хотя бы подавится,– добавил Радченко, разрядив обстановку и давая тем самым возможность Степану заняться своими прямыми обязанностями. А именно: шагать вослед за нежданной гостьей, вертеть головой по сторонам на все сто восемьдесят градусов, да надеяться на все самое лучшее.


* * *


Улуша шла, то и дело оглядываясь. Словно не могла поверить сама себе. Она, Улуша, до сих пор жива, а следом за ней следует сероглазый демон, беззаботно насвистывая какую-то веселенькую мелодию. Глупый, совсем глупый! Как же он не понимает, что она может уничтожить его одним-единственным движением пальца? Улуша вновь обернулась. О Всемогущий Володарь Животворящий! Демон пил из своей фляги дурман. И зачем только она добавила туда толченую кору трирежника? Ну кто, кто мог знать, что фляга вновь попадет к нему в руки? Пьет демон. Пьет – и не морщится. А между тем даже самой Улуше неведомо, какое действие окажет дурман на организм сероглазого. Средство то для людей, как ни крути. Тем более – для женщин, рожениц. Чтобы воды отходили в срок, как полагается. Подохнет демон. ОКОЧУРИТСЯ. А может еще и родит кого напоследок! Улуша весело рассмеялась. Пожалуй, впервые за все два года скитаний. Демону, похоже, ее смех не очень понравился. Петь перестал, буркнул что-то невразумительное и вновь тыкнул пальцем на свою флягу. Словно она дура набитая! Ясно же, что вернуть он хочет свое немудреное богатство. А то, что оно у Улуши – даже ребенок бы догадался! Девушка остановилась у древнего аклодника, сунула руку в просторное дупло и скосила глаза на демона. Интересно, убьет он ее или нет, когда получит желаемое? Улуша прислушалась к себе и вдруг с ужасом осознала: не хочет она умирать, совсем не хочет! По крайней мере не сейчас. Решив более не злить демона, она извлекла из дупла свою суму, доверху набитую поклажей. Протянула ее исчадию Ада и с вызовом посмотрела ему в глаза. Будет убивать сейчас? Чтож, пускай убьет. Улуша ни слезинки не уронит. Однако демон был доволен. Очень доволен. Он принял из ее рук суму, тут же, на месте, вытрусил на траву все ее содержимое и принялся делить его на две кучи. В левую кучу он клал вещи, позаимствованные Улушей нынешней ночью в их лагере. В правую – ее собственные, Улушины вещи. Затем, когда дележка подошла к концу, сероглазый, слегка помедлив, вдруг отложил из своей кучи на кучу Улуши шестую часть съедобных палочек и нож, взятый ею у кривоногого демона. Улуша уже и не знала, верить своим глазам или нет. А может это обычай такой? Отправляя в последний путь пленника дарить ему дары, чтобы он не нуждался по ту сторону жизни? Если так – то Улуша была благодарна. Красивый обычай. Сероглазый сложил свои пожитки в мешок и, улыбнувшись напоследок Улуше, развернулся, и потопал обратно. Туда, где его ожидали слуги. Улуша же словно приросла к месту. Так и стояла, провожая взглядом его спину, не в силах поверить в невероятное чудо. Исчадие Ада, демон, мало того, что милостиво подарил ей жизнь, так еще и дары преподнес!!!


* * *


– Ну слава Богу, вы живы! – Женя первой заметила Степана и, покинув свою позицию, выбежала навстречу.– Как все прошло? Не съела вас та желтоглазая бестия?

– Да так, понадкусывала кое-где,– отшутился он и, зайдя под сень тенистого дуба, вывалил из вещмешка все его содержимое.– Разбирайте где чье.

Теперь уже подоспели и остальные.

– Ну надо же, ничего не пропало!

– Как не пропало? Нож то мой где? – Радченко, похоже, не на шутку расстроился.

– А нож я ей в подарок оставил. Как трофей. В следующий раз на посту заснешь – так я воришке и голову твою презентую.

Степан забрал свою долю сухпая, флягу для воды и сел наземь, прислонившись к шершавому стволу дерева. Его отчего-то отчаянно мутило. «Видимо подхватил таки какую-то местную инфекцию», – подумал он и коснулся рукою горла. Сначала удушье, теперь тошнота вот накатывает периодами. И что прикажете делать? Обратно в расположение тренировочного лагеря возвращаться так и не завершив начатое задание?

– Ряднов, Бавин, давайте, за дровами сгоняйте. Женя, ты за повара. Попробуем на вкус тушканчиков местных.

Он закрыл глаза и тотчас же провалился в сон. Глубокий, без сновидений.

Проснулся Степан от запаха свежезажаренного мяса. Тошноты как не бывало. Чудеса – да и только. Подошел к реке, умылся, мельком взглянув на заходящее солнце. Его уже ждали: группа сидела вокруг костра, с нетерпением поглядывая на Женю. Наконец та подала знак, и они приступили к трапезе. Ничего, вкусно. Мясо зверьков оказалось довольно нежным. Единственное, что пришлось не по душе Степану – так это обилие костей. А, впрочем, по сравнению с галетами, ужин был превыше всяких похвал.

– Как думаете, девка сиртям нас не заложит? – задал Дмитрий Бавин вопрос который, пожалуй, крутился на языках у всех.

– Не должна, по идее,– Радченко задумчиво поглядел в сторону леса.– При желании, она могла сделать это и раньше. Да и той ночью, в лагере, что ей мешало убить нас всех? –

Тут Степан был с ним солидарен. Действительно, ничего.

– Знаешь, Юра,– Женя поглядела на Радченко, словно раздумывая, говорить или нет.– Не знаю как тебе, а мне эта дамочка опасения внушает. В первую очередь она сирть. А значит – враг. Мировоззрение у них совершенно иное. Я специально интересовалась: за все годы существования Советской Империи Рейха с сиртями не было зафиксировано ни единого контакта. Они не такие как мы, они инопланетяне, понимаешь?

– Ну так уж и инопланетяне! – Степан даже привстал со своего места.– По-моему, мы с ней прекрасно понимали друг друга и без слов. А язык – это дело десятое. При помощи жестов сказать можно очень многое. Да и вообще: посмотри в глаза человеку и ты поймешь о нем все, ну или почти все.

– Вот именно – человеку,– не сдавалась Женя.– А она у нас кто?

– Да такой же человек как и все остальные! Откровенно говоря, я до сих пор не могу понять, почему бы Империи не прислать группу лингвистов. Понаблюдали бы, послушали со стороны. По слову, по полслова, глядишь – так и разобрались бы с особенностями местного языка. По сути, с кем мы воюем? Вы посмотрите на них – это же типичные славяне!

– Ага, только кокошников не хватает. Особенно вон той, тигре вашей.

– Это почему сразу моей? – взвился Степан, прекрасно понимая о ком Женя ведет речь. – Я, между прочим, женат. А «тигра» – действительно случай особый. Тут либо какое-то генетическое отклонение присутствует, либо вообще, встреченная нами девушка является представительницей другой расы.

– А чего гадать то? – глубокомысленно изрек Дмитрий.– Правды мы никогда не узнаем. Да и сирти той след простыл.

– Ладно, давайте спать. Завтра подъем в четыре ноль–ноль утра. Делимся на две группы, обходим селение начиная с юга по – и против часовой стрелки. Встречаемся на севере и выдвигаемся дальше к востоку.

Степан поднялся и пошел над берегом реки, срезая шашкой стебли высохшего камыша для подстилки. Говоря откровенно, он и сам в любой момент опасался нападения. Встреченная девушка не выглядела агрессивной. Скорее наоборот: была довольно мила и даже вызывала чувство симпатии. И то, что она вернула украденные вещи – тоже немалого стоит. Но все же, все же… Пожалуй, надо бы самому подежурить хотя бы первые три часа. Вернулся к своим, бросил под дубом будущую постель и долго потом сидел у затухающего костра, погруженный в свои мысли. Сейчас он жалел, что не просиживал часами в инфоцентре, не интересовался самими истоками возникновения Империи. Ежедневно знакомясь с поселениями сиртей, он не мог не заметить, что те, в сущности, дикарями, как таковыми, не являются. «Они больше похожи на нас чем, пожалуй, даже мы сами» – отчего-то подумалось ему, глядя как последние языки костра алчно гложут затухающие угли. У них свои законы, своя иерархия. Нет, скорее всего, все дело в каком-то глубинном, первичном конфликте между коренными жителями этого мира и беглецами из мира Степана. Надо смотреть глубже. Понять, в чем разница между ними. Прежде всего: в чем различие между мирами? Первый мир породил техногенную цивилизацию. А мир второй? Мир второй, похоже, отчаянно с ней борется. Так, представим на мгновение, что сирти не ведут войну с Империей, что их вообще нет. Во что Империя превратит в таком случае планету? Правильно, в клона матери-Земли. И вновь вырастут, как грибы, мегаполисы, сотни, тысячи заводов выбросят из своих труб чадящие клубы дыма, превращая девственной чистоты воздух в смог, а саму землю, словно грецкий орех, почти сплошь покроет кора асфальта. А теперь поневоле напрашивается вопрос: на той ли стороне баррикад находится сейчас Степан? И это пресловутое задание… Спрашивается, зачем командованию так необходимы координаты «свежих» поселений сиртей? Воюйте себе на фронтах, в чем проблема-то? Каким-то тухлым, гнилым душком попахивало от этого дела. Ладно, прежде всего не будем делать поспешных выводов. Время расставит все по своим местам. Время, и наличие дополнительной информации. А пока глядеть по сторонам в оба, чтобы не схлопотать стрелу между лопаток или кое-чего похлеще.

Степан встал, прошелся вокруг их временной стоянки, разминая затекшие ноги. Подошел к реке, сел на берегу, зачарованно глядя, как она величаво несет свои воды куда-то вдаль. Матушка-река на планете, у которой и названия то нормального нет.


* * *


Улуша не находила себе места. Долго бродила неприкаянной тенью по лесной пуще, сама не зная, куда идет и зачем. В конце концов, ноги принесли ее к реке и она заставила себя сесть на ее берегу. Разум все еще не мог поверить в то, что случилось. Просто отказывался поверить!!! Улуша не умерла. В этом она была уверена абсолютно точно. Демон даже и пальцем ее не коснулся. Неслыханно! Ни в одном сказании, ни в одной былине даже мельком не упоминалось о таком странном поведении посланников Ада. Более того – Cероглазый одарил ее клинком. И пускай тот был не очень длинным, но, тем не менее, несомненно являлся зброей. Одарил, а затем доверчиво повернулся к ней спиной, презрев возможность собственной кончины. А может быть он и правда доверял Улуше? Но почему? Чем она заслужила такое доверие? Прав, ох как прав был Володарь Животворящий! Не следовало убивать этого странного демона, а она, Улуша, едва не совершила ошибку. Улуша коснулась пальцем статуэтки и даже сквозь ткань платья ощутила ее живительное тепло. Володарь был доволен ею. Очень доволен. Может быть он и сейчас снизойдет, и подскажет, что делать дальше? Улуша извлекла статуэтку и бросила ее наземь. Так и есть: пути ее и сероглазого должны вновь соприкоснуться. Теперь, как ни странно, она и сама втайне желала этого. Вернуться? Да, Улуша вернется. И демон не убьет Улушу. А она не убьет его. Руки ее не будут плести на его могучей шее свою смертельную паутину.

Темнеет. Солнце покидает мир для того, чтобы освещать покои Животворящего. Улуше пора. Она встала и отправилась в путь. В обиталище демона. Туда, куда вел ее Володарь и звало ее собственное, Улушино сердце.


* * *


Что-то привлекло внимание Степана. Легкое, едва уловимое движение за спиной. Он выполнил резкий перекат в сторону, одновременно с этим выхватывая из кобуры парабеллум. Перед ним стояла девица. Все та же. Даже во тьме глаза ее умудрялись светиться золотым пламенем. «Тигра» – как прозвала ее бойкая на язык Женя.

Девица испуганной не выглядела. Скорее она была озадачена странными телодвижениями Степана. А Степан то как был озадачен! И что надо, спрашивается, ночной гостье на этот раз? Он поднялся с земли, сунул обратно в кобуру ненужное теперь оружие и подошел к сирте едва ли не вплотную. Постояли, поиграли в гляделки. Первым не выдержал Степан:

– Ну и чего тебе сейчас надо?

Та, ни слова не говоря, сняла со спины котомку, пригнулась к земле и, повертевшись на месте какое-то время словно собака, улеглась на ней, свернувшись компактным калачиком.

– Вот те раз! Это еще что за новости? – от такой неслыханной наглости Степан даже оторопел слегка.– Ты спать здесь собралась, чтоли? Эй, Тигра, я к тебе обращаюсь!

Сиртя и ухом не повела. Один глаз лишь лениво приоткрылся, словно вопрошая: ну чего пристал?

И вправду: чего это он пристал к человеку? Может она одна в лесу спать боится? А тут вроде как бы и в безопасности под охраной доблестного имперского оружия. Впрочем, ладно. Угрозы от своей гостьи Степан не ощущал ровно никакой. Пускай спит себе, раз уж ей так приспичило. «То-то ребята обалдеют», – мелькнула шальная мысль, и он даже улыбнулся.– «Просыпаются – а тут эта, во всей красе!» И настроение сразу улучшилось. Надо же, как мало надо человеку для счастья! Ради такой забавы он даже решил сам простоять на часах всю ночь. Не проблема, завтра отоспится.

Степан бродил вокруг спящих, время от времени бросая заинтригованные взгляды на гостью: глаза закрыты, длинные белые волосы небрежно разбросаны по траве. Дыхание глубокое, ровное. Спит или делает вид, что спит? Впрочем, время покажет. Ему-то спешить некуда, все равно всю ночь караулить.

Похоже, сиртя действительно спала. Через какое-то время она перевернулась на спину, затем обратно на бок и тихо застонала. Сон ей снился явно не из приятных. Ладно, чего уж там, пускай спит. Степан переключил все свое внимание на гущу леса. Там вдалеке слышался какой-то визг. Словно две гиены не поделили меж собою добычу и теперь выясняли отношения. Метрах же в восьми от стоянки что-то ползло. Степан уже имел удовольствие встречаться в этом мире со змеями и был в курсе, что некоторые из этих тварей не менее ядовиты, чем их земные собратья. Поэтому тихо, стараясь не шуметь, извлек шашку из ножен и двинулся в ту сторону, откуда раздавался звук. Он уже начинал жалеть, что они устроили свою стоянку у реки. Речной берег – излюбленное место ползучих гадов.

Змея, почуяв каким-то образом человека, притихла. Затем развернулась и поползла в другую сторону, видимо решив не вступать в конфликт с заведомо более сильным противником. Это хорошо, это правильно. Степан с облегчением выдохнул и направился обратно. Змей он не переносил с детства. Не нравились ему эти ползучие гады ни под каким соусом.

Время дежурства пролетело быстро и без дальнейших приключений. Степан глянул на часы, нехотя встал с облюбованного им пня и принялся будить остальных.

– Господи, а это еще кто? – Радченко, едва не наступивший спросонья на ночную гостью, замотал головой, разгоняя остатки сна. – Опять она?

– Она самая.

Степан искренне забавлялся, глядя на вытянувшиеся лица своих товарищей. Особенно ему понравилось выражение лица Жени. Возмущенное до крайней степени, между прочим.

– Да она вообще обнаглела! Товарищ сержант, но вы-то куда смотрели? Вылеглась, как у себя дома!

Сиртя, разбуженная криками Жени, приоткрыла глаза и сладко потянулась. Девушку, прыгающую вокруг нее словно блоха, она попросту проигнорировала. Обвела остальных ничего не выражающим взглядом и уставилась на Степана. Тот молча подхватил рюкзак, закинул его на плечи. Та же участь постигла и винтовку.

– В общем так, сударыня,– обратился он к девушке подчеркнуто вежливо.– Мне очень жаль, но здесь наши пути расходятся. Надеюсь вы ясно себе это уяснили?

Сиртя, похоже, уяснила. Бодро подхватила свои пожитки и даже сделала шаг вперед.

– Улуша,– проговорила она глубоким грудным голосом.– Улуша.

Затем левая рука ее указала на Степана, а брови вопросительно изогнулись.

– Степан,– представился он в ответ.

– Улуша – Степан, Степан – Улуша,– слова, произносимые нараспев, легко срывались с ее губ.

– А она ничего, соображает,– Бавин подошел к гостье и тоже представился, недвусмысленно указав пальцем себе на грудь: – Дима.

Ноль реакции. Словно и нет его, Димы. Не существует в природе такого субъекта. А вот это уже оригинально!

– Леша, а ну ты представься,– обратился Степан к Ряднову.

Тот представился с не менее удручающим результатом. Представился в свою очередь и Юрий, за что был удостоен короткого презрительного взгляда.

– Улуша – Степан,– еще раз повторила молодая сиртя.

– Женя…

– Вот еще! Буду я ей представляться! Разве вы не видите, что мы все, исключая вас, для этой дикой кошки не более чем пустое место? Могу я задать один нескромный вопрос? – она повернула пылающее от гнева лицо к Степану.

– Давай.

– Там, в лесу, когда вы ходили забирать наши вещи, между вами ничего такого не произошло?

– Нет. Я бы точно заметил.

– Я спрашиваю вполне серьезно и обещаю ничего вашей жене не рассказывать!

– Женя, отстань. Не было ничего у нас! – Степан начинал уже не на шутку заводиться.– С каких это пор тебя интересует моя личная жизнь?

– Ни с каких. Да только я готова поспорить на все что угодно, что сиртя теперь от вас не отвяжется!

– Да ладно тебе,– он даже злиться перестал от столь нелепого предположения.

– Вот увидите! – Женя злорадно улыбнулась.– Давайте, начинайте командовать. Нам ведь выходить пора.

– Ну ладно, пошли.

Степан повел свой маленький отряд вдоль реки на запад. Сиртя, как и предсказывала Женя, отставать явно не собиралась. Шла позади колонны, что-то мурлыча себе под нос, да время от времени притрагивалась к груди. Там у нее, похоже, амулет какой-то висел. Вот черт! Ну и что теперь прикажете делать? И ничем не докажешь ведь, что не верблюд. И эти улыбочки ехидные… Нашалил мол, командир, теперь давай сам и расхлебывай. А мы уж повеселимся вволю, глядя на твои потуги бесполезные лицо сохранить. Ладно, была не была. Степан чуть поотстал, поравнялся с сиртей и пошел с ней рядом так и сяк показывая знаками, чтобы прилипчивая гостья убиралась куда подальше, хоть к черту на кулички, лишь бы не мешала ему, Степану, выполнять важное правительственное задание. Девушка, казалось, прекрасно все понимала, кивала головой с важным видом, но, тем не менее, продолжала идти за колонной как привязанная. Ладно, все, хватит! Он обхватил сиртю за плечи, повернул к себе лицом и злобно прошипел:

– Пошла вон, кому говорят!

Страх? Да нет, скорее обида в широко распахнутых глазах. Она так и осталась стоять там, где он ее оставил.

Вышли к кромке леса в искомый квадрат, разделились на две группы. Ряднов с Бавиным во главе с Радченко отправились в одну сторону. Степан с Женей Некрасовой – в другую. Им следовало, обойдя селение с разных сторон вне пределов видимости сиртей исследовать окружающую местность в радиусе семи километров на предмет наличия нетронутых клещом пастбищ.

Степан привычно брел по степи, утопая по колено в траве. Рядом с ним шла Женя, рассеянно покусывая на ходу высохший колосок. Раннее утро. Пастухи еще не вывели на пастбища свой скот, селение спит. Самое время для работы. Их время.

Да, селение явно было старым. Степь – словно подстриженный садовником газон, лишь кое-где попадаются нетронутые участки. Он навел бинокль на чернеющую вдали точку. Клещ. То ли мертвый, то ли просто спит. Возможно отбился от стада и теперь ожидает, когда же его найдут. От селения далеко не уходит. Зачатки интеллекта? Нет, врядли. Степан с отвращением глянул на уродливую морду с фасеточными глазами. Не может быть у таких тварей интеллекта. Просто обязано НЕ БЫТЬ.

Женя брела молча. Осуждает? За что, спрашивается? Как ей объяснишь, что не было у него ничего с этой нагловатой дикаркой? Да и вообще с какой стати он должен что-либо ей объяснять? Степан упрямо сжал губы. Не хочет говорить с ним – не надо. Обойдемся как-нибудь. Он достал из кармана галету, захрустел упаковкой. Где-то вдалеке что-то громко ухнуло, затем воздух разорвала пара хлестких как бич винтовочных выстрелов. Так, откуда идет звук? Степан прислушался и был вознагражден четырьмя экономными пулеметными очередями. На востоке. Наши нарвались, значит.

– Женя, бегом!

Он рванул словно спринтер, на ходу рассчитывая траекторию бега. Нехорошо, если не сказать совсем дерьмово. Они прошли примерно треть пути, а значит выйдут едва ли не к середине селения. Каким образом помочь своим? Через все селение прорываться с боем? Нет, не вариант. Селение крупное, шатров на триста, не менее. Разнесут в пух и прах, и шагу не успеешь ступить. Не вовремя то как, а вот что теперь делать? Да они с Женей пока все селение обогнут, их товарищей давным-давно положат. Просто численностью задавят и все. Степан бежал, как ветер, даже не глядя, поспевает ли за ним Женя или нет. Наконец обернулся. Поспевает, еще как поспевает. Отстает буквально метров на пять. Так как же все-таки поступить? Еще немного – и они выйдут в пределы прямой видимости врага. Селение совсем рядом, мать его. «Что делать? Что делать?» – отбойным молотком долбила в голову бесполезная до безобразия мысль. А вот и селение. Первые шатры видны вдалеке.

– Женя, ложись! – он и сам упал на остывшую за ночь землю.

На востоке, судя по всему, бой разгорался уже нешуточный. Одна за одной рвануло сразу две «эфки», винтовочные выстрелы сливались в замысловатую мелодию с очередями «Максима». Хорошо стреляет Бавин, спокойно. Очереди кладет экономные, не паникуя и не доводя ствол до перегрева. Так, что у нас в селении? А вымерло словно селение. Похоже все рванули туда, откуда доносятся звуки боя. И наверняка берут бойцов его группы в кольцо. Картина эта настолько явно предстала перед Степаном, что он до боли сжал руки в кулаки.

– Идем через селение. Как поняла?

– Поняла,– она упала рядом с ним, тяжело отдуваясь.

«Не добежит»,– внезапно озарило Степана. Уж очень нелегко дался ей этот кросс. Да и нога наверняка полностью не прошла. Болит она у нее, болит. Вон как губы сцепила. Ладно. Он быстро зашарил биноклем по окрестностям.

– Видишь вон тот пригорок?

– Вижу.

– Занимай на нем скрытую позицию. Будешь поддерживать нас огнем.

– Но почему? – девушка едва не плакала.

– Потому что там от тебя будет больше толку. Мы через селение на прорыв пойдем.

– Хорошо,– она больше не сопротивлялась, вполне ясно себе представляя насколько дорога сейчас каждая секунда.

Ну, с Богом. Не таясь. Степан поднялся в полный рост и рванул прямиком в селение, на бегу выдергивая парабеллум из кобуры. Винтовку свою он оставил Жене. Сейчас та была лишь помехой. Не успеет он на бегу сдернуть ее с плеча. А значит, долой лишний груз. И рюкзак бы тоже долой, если по-хорошему. Не работают мозги, не успевают вовремя обрабатывать информацию. А в рюкзаке, между прочим, гранаты. За поясом тоже парочка, но мало ли что? Нет, нужен рюкзак. Очень нужен.

А вот и шатер. Кажется, совсем рядом, но до него еще добежать надо. И чтобы не убили при этом желательно. Степан перемахнул невысокую деревянную оградку и помчался по загону, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ноги его ступают по черной копошащейся массе. Клещи. Миллионы клещей. Молодые еще, сравнительно небольшого размера, они явно были недовольны бесцеремонным вторжением чужака. Недовольны, но ничего не предпринимали. Или не успевали ничего предпринять? Армейские ботинки лихо топотали по хитиновым панцирям, выбивая из них нечто наподобие чечетки. Временами он наступал не туда, куда следовало и тогда из хоботка пострадавшего раздавался неприятный визгливый звук.

– Ах ты, падла! – Степан поскользнулся на одном из панцирей и камнем рухнул в копошащуюся массу. Мгновенно вскочил на ноги, с содроганием ощутив прикосновение десятков отвратительных цепких лапок. Буквально перелетел через оградку и понесся дальше, минуя гостеприимно распахнутый полог шатра.

Выстрел и падение тела. Сирть. Откуда он взялся, как Степан его не заметил, куда смотрел? Спасибо тебе, Женя. Ослушалась приказа, не рванула сразу на холм, а осталась прикрывать его спину до тех пор, пока он не скроется из зоны видимости. Выстрел несомненно услышан. Больше прыти, больше скорости. Бежим уже не зигзагами – по прямой. Строго на звуки выстрелов, как пуля, выпущенная умелой снайперской рукой. Еще четверо. Он буквально вынырнул на них из-за угла шатра и, не останавливаясь, всадил каждому по пуле в грудь. Попал или нет? Скорее всего, да. По крайней мере, его никто не преследовал. Пока. Еще взрыв гранаты и пара винтовочных выстрелов. Пулемет замолчал. Ленту меняют или стрелять из него уже некому? Шугануть чтоли как следует с этой стороны «эфкой»? Пусть твари отвлекутся, переключатся на Степана! Нет, нельзя. Его единственный шанс – внезапность. Зайти со спины и молиться, чтобы в суматохе не обратили внимания на уже прозвучавшие с его стороны выстрелы. Меньше шума, больше дела. Степан перехватил парабеллум в левую руку и выдернул из ножен шашку. Бабка. Высунула голову из шатра и провожает его ненавидящим взглядом. Какой там пращур славянский! Сирть, вражина. И откуда только у него такие мысли идиотские раньше брались? Плевать на бабку! Он миновал еще с десятка полтора шатров и оказался на центральной площади. К счастью, людей на ней не было. Даже позорный столб пустовал. Вперед! Вперед! Туда, откуда вновь огрызается пулемет. Степан рванул прямиком по сравнительно широкой дороге, миновал пацаненка-пастуха, что гнал свою отару в западном направлении. Тот даже не заметил его, занятый исполнением замысловатой мелодии на длинной дудке. Стадо уводит подальше от горячей точки. Клещи в этом мире ценность немалая, зачастую дороже человеческой жизни стоят. А вот и отряд. Ну это уже по его душу, сто процентов. Услыхали выстрелы таки и отрядили с десяток воинов проверить, что да как. А в парабеллуме четыре патрона. Степан нырнул за полог ближайшего шатра и нос к носу столкнулся с толстенной бабищей – та занималась готовкой у внушительных размеров очага. Однако, заметив мелькнувшую в проеме тень, обернулась практически мгновенно. В руке у нее была чаша с горячим бульоном, который она тут же и выплеснула на Степана. Больно. Очень больно. Правое ухо и шея горят в огне. Он прыгнул вперед и врезал толстухе тыльной стороной рукояти парабеллума по темени. Ее уродливое тело так и осело, отвратительной квашней расползаясь по грязному земляному полу. Заметили ли его воины? А вот это мы сейчас узнаем. Причем очень скоро. Степан быстро накрыл тело какой-то шерстяной рванью, а сам забился в угол шатра. Сменил обойму на полную и прислушался. Тихо. Пока тихо. А это еще что за чертовщина? Взгляд его зацепился за икону. Та стояла на небольшом возвышении, с обеих сторон освещаемая корявыми свечками. Ишь ты, веруют. Лик на иконе, старец ощерился в преисполненной благодати улыбке. Что за старец, спрашивается? Черты лица то уж больно знакомые. Осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, Степан подобрался к иконе поближе, мысленно браня себя за столь несвоевременную любознательность. За шатром уже вовсю галдели голоса. Похоже, воины спорили, решая, что делать дальше.

– Слышь, старый, помоги, чтоли. Оборони от нехристей злоязычных,– прошептал Степан, едва слышно обращаясь к иконе. Ноль реакции. А вот голоса все ближе и ближе.– Ну смотри, твоим же хуже будет,– он бросил последний взгляд на икону и вдруг остолбенел. Руки его безвольно опустились. Степан только что осознал КТО изображен на этой иконе. А вместе с осознанием пришел ступор.


* * *


Улуша стояла, глядя на удаляющиеся спины демонов. Сероглазый бросил ее. Сероглазый бросил ее как ненужную вещь. Неужели демон не понимает, что их пути отныне переплетены воедино? Или он настолько глуп, что решил, будто может сравниться в величии с самим Всемогущим Володарем Животворящим? Улуша не знала. Улуша просто стояла, а на душе было так горько, словно ее только что отхлестали под коленками огнистой жжечкой. Демон. Уж лучше бы она убила его сразу, навлекая на себя гнев Володаря. «А может ли он не ведать?» – пришла вдруг спасительная мысль. Улуша не раз убеждалась в том, что сероглазый вообще мало что ведал. Например, он не ведал что она, Улуша, может легко убить его одним лишь усилием воли. Сероглазый, как и все демоны, силен лишь магией мертвых предметов. Вот и все. В остальном же он, словно слепой гредель, может полагаться лишь на органы обоняния и слуха. И собственный жизненный опыт, которого у него, похоже, не так уж и много. То ли дело она, Улуша! Животворящий подарил ей великую силу, Животворящий вел ее по жизни, не давая совершить ни единой ошибки. С тех пор, как она прошла посвящение, Володарь почти всегда был рядом. Вот и сейчас он стучался в ее сердце. Улуша извлекла статуэтку и та сама упала на землю, выпрыгнув из раскрытой ладони. Так и есть! Всемогущий Володарь Животворящий вновь требует, чтобы она следовала за демоном. Хорошо, Улуша пойдет. Улуша понимает, что так надо. Но никто, никто не сможет заставить ее еще раз пережить подобное унижение! Отныне Улуша будет следовать за демоном незримой тенью. И пускай только попробует он теперь ее изгнать!

Она подхватила суму, вернула статуэтку Животворящего на ее законное место и побрела на запад. Демон повел своих слуг именно туда. Повел довольно быстро. Улуше пришлось здорово прибавить шагу, чтобы нагнать их у самого селения. Затем демоны разделились. Трое слуг направились в одну сторону, Cероглазый же с невзрачной худой рабыней – в другую. Улуша пошла вослед за Cероглазым. Была она обозлена до предела. Еще бы! Теперь, благодаря его глупости, она вынуждена непрерывно поддерживать мару, затрачивая на это значительную часть своих сил.

Наконец она поняла его замысел. Демона интересовало насколько долго селение простоит на одном месте. Зачем ему это знание? Ясное дело, зачем: приказ его Темного Господина. Улуша вновь взглянула на прекрасный лик демона и стыдливо отвела глаза. Сероглазый вдруг внезапно насторожился. Почуял, наверное. Как ему это удается? А впрочем, нет. Лицо его повернуто в другую сторону. Оттуда слышится странный, ни с чем не сравнимый стрекочущий звук. Улуша не раз сталкивалась с таким за годы скитаний. Звук этот всегда сопровождает смертельное воздействие темной магии демонов. И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться: это слуги сероглазого встретились с утренним дозором и теперь безжалостно убивали ее соплеменников. Хотя, их всего трое. Улуше незачем беспокоиться – очень скоро презренные будут уничтожены. Племя легко расправится с ними. Вот только поведение Сероглазого обескураживает. Движения его стали резкими, прерывистыми. В глазах – неподдельная тревога. Он волнуется за низших демонов! Улуша была потрясена. Сероглазый удивлял ее снова и снова и, похоже, не было этому конца. Внезапно они сорвались с места и побежали вперед. Туда, откуда раздавался звук. Путь им преграждало селение. А селение – это верная смерть. Не принято у ее народа церемониться с демонами. Неужели Cероглазый не понимает, что сейчас его нить судьбы неизбежно прервется? Нет, не понимает Cероглазый, не хочет понимать. А вот слуга его понимает. Она упала наземь, выставив вперед свою палку, шепча при этом слова какого-то проклятия.

Улуше хотелось закричать, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание Cероглазого, но тот был уже далеко. Он ворвался в селение словно тайфун, уничтожая на пути все преграды. Невероятно! Улуша бежала со всех ног, птицей летела за ним и не могла его догнать. Где же он? Куда запропастился? Селение большое, а Улуша так устала держать на себе мару! Еще совсем немного и любой встречный сможет увидеть сначала ее зыбкий силуэт, а затем и саму Улушу! Володарь! Дрожащей рукой она коснулась статуэтки и была вознаграждена мимолетным видением: просторный шатер с темно-зеленым пологом, чье-то большое тело распростерлось на полу прикрытое шерстяным одеялом. А неподалеку от шатра десяток воинов. Ищут они демона с законным желанием изгнать его в мир духов. Туда, где, откровенно говоря, ему самое место. Да вот и они. Улуша уже и сама видела и воинов, и искомый шатер неподалеку. Где же ты, Cероглазый? Она осторожно раздвинула полог шатра и шагнула в его полумрак.

Сероглазый был. Его не могло не быть. Вот он: стоит, не таясь, у иконы Животворящего. Смотрит, не отрываясь, на его лик, а у самого такая леденящая жуть в глазах, что даже Улуше стало страшно. Она едва успела среагировать когда полог вновь отдернулся и вошел один из воинов. Улуша попросту отвела ему глаза. Времени для создания мары для демона уже не было. Едва воин благополучно удалился, она вновь обратила все свое внимание на Cероглазого. Странное дело: посланец Ада вошедшего воина даже не заметил! Так и стоял себе истуканом в одной и той же позе, теперь уже абсолютно не обеспокоенный тем, что совсем неподалеку умирают его слуги.

– Воистину велико твое величие, о Всемогущий Володарь Животворящий! – произнесла нараспев девушка и коснулась губами пылающего чела демона: – Хворь, какая бы ты ни была, изыди!!!

Демон дернулся, словно от удара плетью, и стал медленно заваливаться на бок.

– Володарь! Неужто я убила его? – Улуша подхватила падающее тело и осторожно уложила его наземь. Ну конечно, это же не человек – это демон! И лечить его надо вовсе не человеческими заговорами! Она испуганно вскрикнула, когда рука демона дрогнула.

– Улуша,– прошептали его пересохшие губы, а глаза вполне осмысленно уставились на склонившуюся над ним девушку. Мара! Она забыла, что надо поддерживать мару!!! В мгновение ока Улуша вскочила и тотчас же отвернулась, всем своим видом показывая, что он, демон, ее нисколечки не волнует. И вообще она сюда случайно забрела!

– Улуша,– повторил Cероглазый и медленно поднялся на ноги. Его и сейчас слегка покачивало, однако он уже был полон решимости жить дальше. И изводить ее, Улушу, своими приставаниями. А может быть он опять ее выгонит: скажет пару-другую резких слов, после которых Улуше самой захочется забежать куда подальше. Демон вновь что-то произнес на своем нелепом языке. Ну что ему еще надо? Улуша искоса глянула на него, уловив в его голосе нотки искреннего раскаяния. Прощения просит демон. Ну и пускай себе. У нее, Улуши, есть гораздо более важные дела, чем выслушивание извинений от какого-то паршивого, побитого молью демона! Пускай перед своими слугами извиняется. Их, наверное, уже убили давно. А может быть и нет. А, впрочем, ей все равно. Улуша улучшила момент, когда демон на миг отвернулся и набросила на себя мару. Ладно, она поможет Сероглазому, раз уж того требует Животворящий. Но поможет по-своему.

Улуша не без удовольствия понаблюдала, как расширились от удивления глаза Сероглазого, когда он обернулся. Затем появилась вновь, словно соткавшись из воздуха. Демон и вовсе остолбенел. Уж не перегнула ли она палку? А то ведь еще чего доброго и в обморок грохнется этот здоровенный бугай.

Но бугай не грохнулся. Просто протянул свою лапу и потрогал Улушу, словно надеялся, что она всего лишь плод его больного воображения. Улуша поймала его протянутую руку, прикрыла на мгновение глаза, сосредотачиваясь, и создала мару для них обоих.

Казалось, посланец Ада понял ее задумку. По крайней мере он не сопротивлялся, когда она вытащила его из шатра и, не таясь, повела в ту сторону, откуда слышались неприятные стрекочущие звуки.

Демонов обложили со всех сторон. Знатно обложили. Не иначе как все племя, от мала до велика, решило принять участие в этой веселой забаве. И скрыться слуги сероглазого никуда уже не могли. Да и куда скроешься то? Голая степь кругом. Так и лежали в траве, огрызаясь из своих палок да мысленно моля своего темного Бога о том, чтобы смерть их была не слишком мучительна. Как же им помочь? Улуша в задумчивости приостановилась. У ее ног лежал молодой парень с видавшим виды серпаком в руках. Тот еще воин – даже лук не удосужился с собой прихватить! А если создать одну мару на всех? Хватит ли сил удержать ее хоть какое-то время? В любом случае попробовать стоит, иначе Сероглазый сам рванется туда и не колеблясь примет смерть. Она чуяла это по тому, как напряглась его рука. Хорошо, Улуша попробует, раз уж такова воля самого Володаря.

К ее безмерному удивлению все слуги были живы. Двое залегли у громоздкой металлической палки – это она время от времени и издавала тот самый стрекочущий звук, что был так неприятен Улуше. Еще один, самый толстый, прикрывал им спину. Улуша посмотрела на главного демона, который, словно ребенок, держался сейчас за ее руку. Указала глазами на слуг, потом свободной рукой очертила в воздухе круг и потрясла у него перед носом их сцепленными руками. Тот понимающе кивнул и проговорил что-то вслух. Демоны замерли, переглянулись словно не веря своим ушам. Затем заозирались вокруг с затравленным видом, на время позабыв даже о грозящей им опасности. Сероглазый вновь заговорил спокойным, бесцветным голосом, снова и снова объясняя им то, что Улуша умудрилась передать ему в один миг, прибегая всего лишь к помощи жестов. В конце концов его поняли: одновременно вскочили во весь рост, рискуя схлопотать стрелу, соединили свои руки с руками сероглазого и Улуши, образуя правильный круг. А вот теперь за дело. Она прикрыла глаза и расслабилась, всем своим естеством растекаясь по телам окружающих ее демонов. Отныне это был единый организм и звали его: Улуша. Хорошо, очень хорошо. А сейчас мара. Улуша представила как ее тело исчезает, растворяется в воздухе, превращаясь в благословенное НИЧТО. Это сработало. По крайней мере по ним никто не стрелял. Улуша побрела в сторону леса. Шла медленно, неторопливо – ведь теперь у нее было слишком много ног.


* * *


– Ах ты проклятый старый хрен! Нет, ну это же надо, а? – Степан, сидя у весело потрескивающего костерка в окружении своих ребят, уже по второму кругу рассказывал им свою историю о том, как он попал в этот мир. Про старого бомжа, поселившегося в его подъезде, который не ел, не пил сутками, а лишь постоянно сипел, словно сломанный водопроводный кран. Про то, как в один прекрасный день он напился с товарищем, а старик подстерег его в подъезде и отправил даже не к праотцам, нет. А прямиком сюда, да еще с таким жутким похмельем, что он едва не помер от жажды. И про партизан рассказал, и про немцев. Все как на духу, без утайки. И про то? как спасать их бросился? когда они на засаду напоролись – напролом через селение сиртей, ориентируясь на звук выстрелов.

– А потом, значит, забегаю я в шатер, попадаю в лапы толстенной бабы. Выливает она на меня какое-то горячее варево из ковшика. Ну я ее по темени и приложил, чтобы в следующий раз неповадно было.

– А дальше, дальше то что? – раскрасневшаяся Женя даже ерзает на месте от нетерпения.

– А дальше на икону наткнулся,– взгляд Степана потемнел.– И знаете кто там был изображен?

– Бен Ладен? – предположил Юрий.

– Ага, почти угадал. Старик, тот самый, который меня в этот мир переправил. Бог он у сиртей, бомж этот.

– Да ну, бред сивой кобылы. Наверняка совпадение просто.

– Совпадение говоришь? Ну, ладно,– Степан встал и подошел к лежащей девушке. Улуша крепко спала, восстанавливая иссякшие за день силы. Тяжелый был день, что и говорить. Едва она вывела группу из капкана, как тотчас же потеряла сознание. Он с жалостью посмотрел на изможденное лицо девушки, на синие круги под глазами. Мысленно извинился и снял с ее шеи небольшую деревянную статуэтку на тонком черном шнурке.

– Это тоже совпадение?

Лицо у статуэтки было выполнено настолько четко, что казалось живым.

– Хорошая работа. Это и есть ваш бомж? – Дмитрий вертел в руках кусок дерева, поражаясь тому, как неизвестному мастеру удалось вдохнуть в нее столько жизни. Затем передал ее дальше по кругу – Жене.

– Он самый,– Степан безрадостно усмехнулся.– Спрашивается, зачем я ему понадобился здесь? И эта девушка так вовремя подоспела.– У него уже язык не поворачивался называть ее сиртей.

Девица-то непростая. То ли магией владеет какой-то, то ли гипнозом. Шутка ли – внушить всем сиртям, что Степан невидим! Да разве ж только Степан? Удивительно, невероятно, потрясающе – ни одно слово не сможет емко описать то, что совершила сегодня эта девушка. Он принял из рук Жени статуэтку и повесил ее на шею Улуше. Та вздрогнула во сне и перевернулась на другой бок. Напрашивается еще один вопрос: почему она совершила это? Почему пошла наперекор соплеменникам, спасая жизни Степана и солдат его группы?

– Мне кажется, что Тигра в вас попросту влюблена,– Женя, похоже, задавалась сейчас тем же вопросом, что и Степан.– У вас точно с ней ничего не было?

– Женя, заканчивай. Говорю же: не было ничего у нас. И вообще: у этой девушки имя есть.

– Да вы только на глазищи ее желтые гляньте! Ну какая она вам Улуша?

– Думается мне, что дело здесь в другом. Возможно, девушка является представительницей совершенно иного народа, для которого сирти точно такие же исконные враги, как и для Империи. Вот и помогла, так сказать, своим союзникам.

– Сомневаюсь,– Алексей отвлекся от созерцания желтоперой пичуги, что присела в метре от его носа и с азартом поклевывала угощение: рассыпанные по траве галетные крохи.– Кроме сиртей и перемещенных людей на планете никого нет. За всю историю существования Империи не произошло ни единой встречи с представителями иных народностей. В противном случае информация о подобном инциденте непременно находилась бы в базе данных.

Взгляд Степана вновь коснулся спящей девушки. Высокая, светловолосая, с правильными чертами лица, которое не портили даже слегка выдающиеся вперед скулы. Кожа смуглая, вполне человеческая. На правой щеке – крошечная родинка. Вот разве что глаза…

– Лично мне все равно. Как бы то ни было, а Улуша спасла нас всех, и я ей за это несказанно благодарен.

Спорить со Степаном никто не стал. Все члены группы прекрасно отдавали себе отчет в том, насколько худо повернулось бы дело, не подвернись им в нужный момент эта странная девушка со сверхчеловеческими способностями.

– Есть то как хочется! – Женя тоскливо поглядела на пичугу, с энтузиазмом продолжающую уплетать галетные крохи теперь уже из рук Алексея.

Хочется. Очень хочется. Даже опостылевшие галеты – и те уже подходили к концу. Что уж говорить о тушенке – от той вообще остались лишь воспоминания. Может застрять на денек-другой в лесу? Отдохнуть, прийти в себя, а заодно и поохотиться, как следует, пополнив тем самым запасы провианта. Просчитался Степан с провизией, как есть просчитался. Хотя и брал вроде бы с хорошим запасом, да не учел вот только, что на природе аппетит появляется воистину волчий. А что, мысль дельная. В таком климате как этот, мясо должно сохнуть быстро. Порезать тонкими ломтиками, выложить на солнцепеке. Пары суток как раз хватит для такого дела. Да и сиртям из того селения врядли удастся их разыскать – в лес они углубились достаточно далеко. А тут сам черт ногу сломит, переплелось все так, что мама не горюй. Степан давно бы заблудился не будь под рукою компаса. Он извлек из планшета карту. В принципе, по времени они должны успеть даже с непредвиденной задержкой в двое суток. Необследованным остался лишь небольшой участок степи да часть лесного массива на востоке. Он граничил с той самой рекой, у берегов которой они уже были. Ну вот и отлично.

– В общем так,– объявил он во всеуслышание.– Выходной у нас. Точнее – даже два. Отдыхаем, охотимся, приводим себя в бодрое расположение духа перед последним рывком.

– Охотимся – вот ключевое слово! – Женя обрадовано захлопала в ладоши.

Появились улыбки и на лицах Алексея с Дмитрием. Радченко Юрий в этот момент как раз отлучился по нужде, но, как оказалось, все слышал: из кустов до них донесся такой радостный возглас, что желтоперая пичуга, клянчившая очередную подачку у Алексея, испуганно вспорхнула и исчезла в зеленом ковре переплетенных меж собою древесных крон.

– Вот те раз! – Алексей развел руки и разочарованно посмотрел ей вослед.

Степан усмехнулся. Как дети малые, ей богу! Словно в зоопарк с родителями пришли. Глянул на часы и даже присвистнул. Шестнадцать тридцать. Время в этом мире течет удивительно быстро. Успеет сходить на охоту? Ну, разве что недалеко. Если повезет – напорется на какую-то непуганую дичь. В основном она, вобщем-то, такой и была в этих краях. Сирти охотились лишь в случае крайней необходимости, предпочитая всему остальному мясо своих клещей.

– Воды бы еще найти,– он хотел было уже послать Радченко, но тут же отказался от своей нелепой затеи. Некого посылать. Члены его группы сплошь были городскими, ориентироваться в лесу, тем более таком девственном, явно не способны. Да и какие из них воины? На одном энтузиазме держатся ребята да гордости личной, которой у них хоть отбавляй. У Жени в особенности. Девушка хоть и устала немерено, а уже порядок пытается навести в их новом доме: траву притаптывает, чтоб под ногами не путалась, с репейником колючим воюет, которого здесь просто тьма-тьмущая.

Куда смотрели имперцы, отправляя их, недоучек, к черту на кулички да еще с таким непростым заданием? А если с ним что-то случиться? Да ребята в жизни не найдут дороги домой! «Надо будет заняться этим», – поставил он зарубку себе в памяти. «Мосинку» берем или нет? Берем, не из парабеллума же дичь валить! Тем более, что патронов к нему не так уж и много, а ценность он в ближнем бою представляет немалую. Там, в поселке сиртей, Степан уже имел возможность в этом убедиться и теперь берег его пуще прежнего.

– Вы там не расслабляйтесь особо, по сторонам поглядывайте,– с этим напутствием он подхватил винтовку и сверился с компасом. Не хватало еще самому потеряться!

– Вы на охоту? – Женя зло пнула ногой непокорный репейник, который никак не желал вырываться с корнем, и вытерла пот со лба.

– На нее,– не стал отнекиваться Степан.

– Не поздновато ли? Вечер скоро, а одному в лесу не очень комфортно находиться.

– Да я ненадолго. По окрестностям прошвырнусь и назад. Авось что-нибудь полезное и увижу.

– Ну как знаете, дело ваше,– она вновь наклонилась и занялась все тем же репейником.

Для начала Степан решил пройтись к югу. Почему? Да просто так, к югу и все. Любил он все южное. Фрукты, море любил. Жару вот только не очень. Досаждает ему жара. Досаждает и бесит. Камуфляж в подмышках не просыхает, спина липкая как зараза. Надо же, так и не удосужился ни разу поинтересоваться у местных: зима тут бывает вообще или нет? «А если нет – то что? Обратно домой поедешь?» – ехидно поинтересовался внутренний голос. «А может быть и поеду!» – мысленно ответил ему Степан. – «Божка местного подмажу подвигами своими героическими, а он возьмет – да и сподобится подсобить в этом нелегком деле». А впрочем, ерунда это все, треп один. Здесь его дом, с Нюрой, и никакая жара этому не помеха.

Степан протискивался сквозь сомкнутые ветви, размахивая время от времени перед собой свободной рукой. Паутина. Зазеваешься – и отдирай ее потом от лица зачастую с хозяином вместе. А пауки между прочим тут весьма и весьма разнообразные. Вот этот, например. Он резко тормознул буквально в полуметре от мохнатого чудовища. Фу ты, тварь какая богомерзкая! Сам величиной с кулак, лапами своими толстыми какую-то мелкую пичугу обхватывает, а у самого на морде такое наслаждение неземное вырисовывается, что поневоле обзавидуешься. Трапезничают они, видите ли! Нет, так дело дальше не пойдет! Степан подхватил с земли первую попавшуюся палку и махал теперь ею.

К счастью, пауков было не так уж и много. Вскоре он наткнулся на небольшую полянку, по окружности которой росла целая прорва грибов. Судя по запаху, они были съедобны. Хотя, рисковать явно не стоило, тем более, что варить их было решительно не в чем. Ну и ладно, а мы дальше пойдем. Вот так, крадучись. Чтобы ни один листик не шелохнулся, как говорится. Впрочем, крадучись не получилось. Едва поляна закончилась, как вновь начались такие непроходимые заросли, что пробираться сквозь них стало крайне проблематично. Степан отвоевывал метр за метром, зачастую прибегая к помощи шашки. Дичи, как назло, нигде не было видно. Разве что птиц море. Пернатым здесь вообще просто рай. Гомон стоит такой, что с ума сойти запросто можно. Степан поднял голову и в задумчивости остановился. Ну не идти же назад с пустыми руками? С другой стороны: патроны на такую дичь тратить – идиотизм полнейший. Хотя… вон тот, например, попугаище с красным клювом пожалуй что величиной с доброго индюка будет. Ладно, погодим чуток. В крайнем случае и в сумерках в лагерь вернуться можно. Отошел-то он всего ничего – максимум на два километра.

Внимание Степана привлек какой-то странный, знакомый до боли звук. Чем-то родным повеяло. Детством. Ах ты ж мать честная! Он рванулся на звук, не разбирая дороги, и вскоре очутился у небольшого распадка. Там, внизу, на замшелом пне, расправив белые как снег крылья, заливался трелями немалых размеров петух, а рядом, дожидаясь своей очереди, чинно расхаживала еще парочка. Глаза петуха были полузакрыты.

– Ку-ка-ре-ку! – заорал он вновь и склонил голову набок, прислушиваясь, уж не раздастся ли где поблизости ответное клекотание самки.

Наш клиент. Степан, не таясь, подошел к пеньку, одним отработанным движением свернул глупой птице шею и тотчас же убрал еще теплую тушку несостоявшегося Донжуана в рюкзак. Следующий. Оставшиеся две птицы присутствие постороннего попросту проигнорировали. Гораздо более их интересовал освободившийся теперь пень.

– Кукареку! Кукареку! – новая жертва не успела даже крыльями взмахнуть, как тоже отправилась вслед за первой.

– Кукареку? – третий петух слегка волновался. Похоже, он был еще совсем молод.

– Кукареку,– ответил ему Степан и лапы пернатого любителя острых ощущений забились в агонии.

Вот так. А теперь к своим. Нечего бродить по лесу, когда солнце садится. Да и о дровах для костра озаботиться бы надо, и добычу разделать.

Он пошел по тому пути, откуда и пришел, на этот раз старательно обходя живые преграды в виде колючих кустов. Один из таких кустов здорово оцарапал ему щеку, когда он спешил к желанной добыче. По дороге не удержался – пальнул-таки по одному из «попугаев», посчитав гастрономически целесообразным отведать чего-то новенького.

Свои встретили его с неподдельным воодушевлением и вскоре костер разгорался с новой силой, а тушки птиц были ощипаны, разделаны и нанизаны на деревянные вертела. Углей правда еще пока маловато, но, впрочем, дело это наживное.

Улуша все еще продолжала спать, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Даже гнусавый голос Димы Бавина, довольно-таки неприятный с точки зрения самого Степана, и тот не оказывал на нее решительно никакого воздействия. Ну что ж, пускай спит. Степан прилег на «постели», которую приготовила для него вездесущая Женя и расслабленно прикрыл глаза. Хорошо. Всегда бы так. И чтобы без всякой стрельбы. Просто лежать, слушая, как лениво перебрасываются словами его люди.

Степана всегда удивляла этакая манерная неторопливость южан. Чтож, теперь ему была известна ее причина: во всем виновата жара. Она обволакивает твое тело, делает движения размеренными и вялыми. Те дела, что казались тебе неотложными, требующими немедленного исполнения, она милостиво отодвигает на второй, третий, четвертый план и так до бесконечности.

– Товарищ сержант, проснитесь!

– Что такое? – рука его привычно потянулась к винтовке.

– Ужин стынет.

Ну надо же! Он даже и не заметил, как провалился в сон. Лес уже полностью погрузился во тьму. Ни шороха, ни ветерка. Кроны исполинских деревьев застыли, словно приглядываясь к горстке людей, что расположились сейчас вокруг небольшого костра.

– Ну и где моя доля?

– Вот, возьмите,– Женя протянула ему кусок мяса.– Только эти куры какие-то неправильные.

– Петухи,– нравоучительно поправил ее Степан.

Мясо и вправду оказалось каким-то странным. Он отправил кусок в рот и брезгливо поморщился. Гадость какая! Хлоркой отдает так, что слезы на глаза наворачиваются. Покосился на Улушу – та преспокойно уплетала свою порцию, с некоторой долей ехидства поглядывая на слегка ошалевшего Степана. Ну и чем мы хуже, спрашивается?

– Ну-ка дай мне еще кусочек! – он требовательно протянул руку в сторону Жени.

– Да пожалуйста! А только дикарка ваша попугая ест.

– Ну попугая тогда давай.

– А вот это уже не ко мне вопрос. Она едва глаза успела раскрыть – так сразу же всю тушку и умыкнула. Сама трескает, а если кто на добычу ее зариться начинает – рычит. Ужас как рычит. У меня мурашки по коже до сих пор бегают.

– Да уж, поохотился, что называется. Мясо все с таким привкусом?

– Все,– Дмитрий с отвращением сплюнул.– А крылья так вообще та еще мерзость. Мы их сразу выбросили.

– И кто бы мог подумать? Петух петухом на вид.

Радченко покопался в своем вещмешке и протянул Степану галету:

– Угощайтесь, больше ничего нет.

– И на том спасибо. Как бы так сиртю нашу раскулачить? Отвлечь ее чтоли каким-то образом?

– Я бы на вашем месте даже и не пытался,– Юрий покачал головой.– Мало ли что она может? Отправит вас на тот свет – и глазом моргнуть не успеете.

И то правда. Степан только сейчас задумался: насколько велики могут быть возможности у встреченной ими девушки.

– Ладно, пускай ест,– наконец решил он.– В конце концов, она заработала.

Ночь прошла спокойно. Степан встал спозаранку и сразу же отправился на охоту, перед этим строго-настрого предупредив бодрствующего Ряднова, чтобы за пределы лагеря никто ни под каким видом не выходил. Теперь он побрел на запад, время от времени делая зарубки на стволах деревьев. Местность то понижалась, то наоборот, шла в гору. Степан уже отмахал с пяток километров, а дичи как таковой все не находил. Ежи, грызуны мелкие – этого добра навалом.

К своему удивлению нашел ананас – тот преспокойно рос себе в небольшом ельнике. Умудренный опытом с петухом, положил его в рюкзак не сразу: отрезал кусок, очистил ножом от кожуры и пожевал желтую сочную мякоть. Неа, не ананас это. Дрянь, пахнущая молодыми зелеными шишками. И на зубах вязнет. А вот и клюква. Степан не поленился спуститься с пригорка и шагнуть на поросшую корявыми лиственницами мшистую топь. Под ногами противно захлюпало.

Клюква оказалась самой что ни на есть настоящей. Вот только было ее с краю совсем немного. Разве что дальше пройти по кочкам? А надо ли? Клюквой такую ораву не прокормишь, да и времени жалко терять. Ну и ладно. Черт с ней, с клюквой. Он вновь вскарабкался к ельнику и пошел чуть левее. Там виднелся какой-то просвет между деревьями. Озеро. Небольшое, затянутое водорослями почти полностью. По поверхности кувшинки желтые разбросаны. Но не они привлекли внимание Степана, нет. У самого берега из воды высовывалась приплюснутая морда какого-то животного. Не крокодил, не бегемот. На жабу чем-то смахивает, но габариты явно не те. Обсиданового цвета пупырчатая кожа, глаза навыкате. Сейчас они полузакрыты ярко-желтыми мембранами. Медленно, желая не спугнуть животное, Степан снял с плеча винтовку, прицелился и нажал на спуск. Пуля попала твари прямиком в макушку, начисто снеся верхнюю часть куполообразного черепа. Ладно, поглядим что у нас там. Он со всех ног бросился к добыче и вскоре на берегу лежало нечто такое, что привело в глубокую задумчивость даже видавшего виды Степана. И как это называется, скажите пожалуйста? Морда можно сказать вполне лягушачья, а дальше… Туловище по форме напоминает болгарский перец. Ни лап, ни плавников, ничего, хотя бы отдаленно напоминающего конечности. Щетинка коротких усов у самого низа. Для чего – поди разберись. Откровенно говоря, с гастрономической точки зрения вид имело животное совсем непрезентабельный. И тиной попахивало. Слегка, самую малость.

Степан долго думал, что же с ним делать. Наконец, не имея никакой иной альтернативы, решил-таки взять его с собой в лагерь. По размерам оно было ненамного меньше самого Степана. Тащить его на горбу – удовольствие не из приятных. Да из черепа еще кровь черная хлещет вперемешку с мозгами. И, между прочим, все это добро прямиком на спину капает. Он даже зажмурился, явственно представив себе во что превращается сейчас его камуфляжка. И мухи: табунами вьются. Красные, черные, зеленые, большие и маленькие. Атакуют со всех сторон: лезут в глаза, на спину садятся…

Степан добрался до лагеря злой как черт. Бросил тушу на землю, тотчас же снял камуфляжку и кинул ее куда подальше, избавившись таким образом наконец от мух. Долго споласкивал лицо, руки, шею. Попросил Женю протереть спину, тем самым оторвав ее от созерцания невиданной твари.

– А где Улуша?

– А нет ее. Она сразу за вами ушла.

Степан поморщился словно от зубной боли:

– Я же приказывал Ряднову, чтобы из лагеря никто не отлучался.

– Я в курсе,– Женя в последний раз протерла спину Степана смоченной в воде тряпкой.– Однако все наши приказы для сирти не указ. И просили, и орали – с нее как с гуся вода. Что-то сквозь зубы цыкнула и пошла себе. Кстати, и флягу вашу со спиртным прихватила.

Степан дернулся было к поясу но тут же вспомнил, что оставил ее у костра, не желая тащить на себе пусть небольшой, но все-таки лишний вес.

– Ну ладно. Раз такие дела – значит делаем вывод, что здоровье гостьи нашей полностью восстановилось.

– Завтра выступаем? – поняла его намек Женя.

– Да, незачем терять день.

Он присел под деревом, оперся спиной о его шершавый ствол и, попивая из фляги тепловатую воду, не без интереса принялся наблюдать за ажиотажем, вызванным его до крайности странным охотничьим трофеем. Ряднов с Бавиным сцепились не на шутку с Радченко, с пеной у рта доказывая, что животное это есть не что иное как амфибия. Тот же наоборот – утверждал обратное. Дескать: плавников нет, воду загребать ей нечем. Мол: это вообще кальмар с жабьей мордой.

– Да сам ты кальмар! – взбеленился Ряднов.– И морда у тебя подходящая! Женя, ну хоть ты ему скажи, что амфибия это!

– Даже не знаю,– она безбоязненно сунула руку в отверстие, что располагалось на конце сужающегося книзу бесхвостого ребристого туловища.– Мне кажется, что оно двигается втягивая, а затем выталкивая из себя струю воды,– Рука ее с неприятным чавкающим звуком вернулась обратно.– Откровенно говоря, меня больше заботит можно ли ЭТО есть.

– Я считаю, что ее нужно выпотрошить, а затем дождаться Улуши. Или вообще не трогать – пускай валяется себе в теньке. Товарищ сержант, а не могли бы вы нас чем-нибудь менее экзотическим порадовать?

– Вот такой из меня хреновый охотник. Юра, если есть желание – можешь сходить «попугаев» настрелять. Здесь недалеко,– он рукой указал направление и вновь приложился к фляге. Жара неимоверная, в тени градусов под сорок будет.– Только далеко не углубляйся, километра на полтора максимум.

– Ладно,– Радченко подхватил винтовку и побрел в указанном Степаном направлении.

Минут через двадцать оттуда раздались выстрелы. Степан насчитал восемь штук и удовлетворенно прикрыл глаза. Теперь они в любом случае без обеда не останутся.

Вскоре появилась и Улуша: вышла из кустов, сгибаясь под тяжестью большого холщового мешка. Он был доверху набит вяленым мясом клеща. «Не иначе как в селение смоталась девица»,– подумал Степан и оказался абсолютно прав. Вернула Улуша и флягу, наполненную теперь уже просто водой. А спиртное то похоже у сиртей в цене, раз за него столько мяса отвалили! Он поднялся и отвел девушку к своей добыче. Какое-то мгновение Улуша лишь молча взирала на убиенную тварь расширенными от удивления глазами, а затем разразилась таким заразительным смехом, что Степан не выдержал и рассмеялся сам. Смеялись и все остальные, ставшие невольными свидетелями этой сцены. Затем она пнула труп животного ногой, недвусмысленно намекая, чтобы его убрали куда подальше. Степан спорить не стал – собственноручно оттащил труп, подарив его в безраздельную собственность роящимся вокруг мухам. Ладно, чего уж там, опозорился по полной программе. Он вытащил из мешка Улуши пару кусков вяленого мяса и пристроился под облюбованным им деревом. К его удивлению сиртя примостилась рядом. Белозубо улыбнулась, глядя на Степана своими желтыми глазами, затем возвела указательный палец к небу:

– Небень,– произнесла она низким грудным голосом. – Твердина. – Палец ее опустился к земле.

Степан был потрясен. За все это время сиртя впервые заговорила с ним прибегая не к помощи жестов. Невероятно! И слова-то как похожи на его родную речь!

– Небо,– он в свою очередь указал на небо.– Земля.

– Небень – небо? – глаза девушки округлились от удивления.

– Небень – небо. Твердина – земля, земная твердь.

– Твердина – земля, твердь, – повторила она, словно загипнотизированная.

– Дерево,– Степан постучал по стволу, прислонившись к которому они сейчас сидели.

– Дерево – древак,– с готовностью произнесла девушка.

– Палец?

– Перстец.

– Ноги?

– Ходики.

Ну надо же! Так, глядишь, и весь язык выучить можно! Славяне сирти, ох, славяне! Прав был Степан. А те, кто на смех поднимал его теорию – их-то как ему теперь называть?

– А ну-ка иди сюда,– позвал он Радченко, который как раз вышел из лесу с добычей и сейчас пялился на Улушу.– Я,– указал Степан на себя.– Он,– палец его уткнулся Юрию примерно в области пупка, заставив того слегка втянуть свои жиры.

– Я – Аз. Он – Козлоходик,– произнесла Улуша с видом прилежной ученицы.

– Кто-кто? – Юрий от возмущения едва не задохнулся.

– Ну что, осознал теперь наконец кто ты? Козлоходик! А почему Козлоходик кстати?

Улуша, казалось, сразу поняла его вопрос:

– Ноги – ходики,– затем она согнула два пальца крючком наглядно изображая кривизну ног Юрия.– Козлоходик.

– Ага, понятно теперь все,– Степану все больше и больше начинал нравиться этот богатый на образы язык.– Ладно, свободен. Отдай попугаев Бавину с Рядновым – пускай ощипают и выпотрошат, а Женя потом приготовит.

– Будет сделано,– пробормотал Юрий и поспешно удалился, не желая нарываться на новую грубость из уст обнаглевшей сирти.

– Козлоходик, тоже мне! – Степан усмехнулся, глядя вослед уходящему подчиненному.

Неподалеку уже слышался смех Жени – она на все лады смаковала новое слово, успевая при этом лихо уворачиваться от лап разъяренного Юрия.

Сиртя удовлетворенно прижмурилась.

– Продолжим?

Она утвердительно кивнула и Степан принялся называть слова, при этом показывая на тот или иной предмет. Улуша добросовестно отвечала, снова и снова не переставая удивлять его схожестью их речи. Жаль, диктофона нет. Уж он бы показал имперцам, какую они совершают ошибку, уничтожая самых что ни на есть чистокровных славян. Какая судьба ожидает те поселения, которые с таким тщанием он отмечает на карте?


* * *


Небень – небо. Улуша повторяла про себя это слово раз за разом, делая при этом вид будто спит. И хотя глаза ее были закрыты, она была уверена: главный демон тоже не спит, тоже повторяет слова? словно заклинания, потому что смятение поселилось в его темной душе. Смятение это коснулось своим крылом и Улуши. Еще бы! Языки, на которых они оба разговаривают, были как братья-близнецы. И хотя различий существовало тоже немало, Улуша была уверена: начало они берут из одного и того же источника. Это как река. Она несет вперед свои прозрачные воды до тех пор, пока не встретится на ее пути непреодолимое препятствие. И тогда одна часть реки обходит его по левой стороне, другая – по правой. Теперь это уже как бы две реки. Каждая из них течет своею дорогою, но, тем не менее, суть их при этом все равно остается неизменной. Одна общая мать, один исток. Небень – небо.

Но как такое вообще возможно? Демоны приходят из иного мира, так всегда было и будет. Улуша искала и не находила ответа. Не отвечал и Володарь. Сколько раз она ни касалась статуэтки рукой, сколько ни звала его в молитвах, он упрямо молчал. А может быть она чем-то прогневала Животворящего? Да нет, врядли. Сероглазого она спасла, спасла его слуг. Скорее всего Володарь убедился в том, что Улуша все делает правильно и занялся более неотложными делами, предоставив тем самым ей право самой решать, как поступить дальше. А впрочем выбор – понятие относительное. Каким он может быть теперь у Улуши? Просто идти по дороге жизни с главным демоном до конца.

Сероглазый всхрапнул и перевернулся животом кверху. Неужели заснул? Интересно, снятся демонам сны или нет? Слишком много вопросов, а ответов так мало. Улуша сама не заметила, как провалилась в сон. Демон преследовал ее и там: тянул к ней свои сильные руки, а губы его были совсем близко.

Улуша проснулась оттого, что кто-то коснулся ее плеча. Перед ней стояла рыжеволосая служанка.

– Пушта ти треба? – она недовольно сбросила ее руку и огляделась вокруг.

Все были уже на ногах и ожидали только ее, Улушу. Даже главный демон не спал и выглядел довольно бодрым.

– Пора выступать,– тонкие губы служанки слегка подрагивали от волнения.

Что она говорит? Улуша не поняла ни слова, но, тем не менее, послушно встала и подхватила свою поклажу.

– Ходики, ходики! – Сероглазый, донельзя довольный собой, занял место во главе их маленького отряда, и они пошли через лес. Куда он их вел? Знамо дело, куда. К очагам племен ее народа. Скорее всего, они еще долго будут бродить по лесу до тех пор, пока демон не решит, что с них достаточно и не выведет отряд на широкие степные просторы. Бесполезная и никому не нужная трата времени. Глуп демон. Непроходимо глуп. А ведь мог бы попросту попросить ее, Улушу, и она легко нашла бы дорогу к новому племени. Для этого нехитрого дела даже Володаря не пришлось бы тревожить. Зачем? Очаги она чувствовала сердцем. Стоило лишь на миг прикрыть глаза и мысленно вымолвить веду, древнее которой были разве что горы, как весь мир раскрывал перед ней свои объятья. И не было у мира никаких тайн от Улуши, а у Улуши не было никаких тайн от него.

Демон вел отряд прямиком к болоту, из которого вытащил вчера ядовитого хаскеля. Зачем он это делает? Улуша ускорила шаг и пристроилась позади него, оттеснив недовольного козлоногого. Тот буркнул что-то себе под нос, но, тем не менее, место за своим хозяином уступил без боя. В отличие от своих слуг, одетых в одежды цвета зеленой листвы, Сероглазый щеголял голым торсом, могучие мускулы на его широкой спине перекатывались при каждом шаге подобно волнам морского прибоя. А вот и разгадка этого нелепого маршрута: одежа, небрежно переброшенная через его левое плечо, измарана до неузнаваемости черной кровью умершего животного. Чтож, такую чистоплотность можно только приветствовать.

Наконец показалось и само болото. Было оно небольшим, но для нужд демона вполне подходящим. Вода, как ни странно, оказалась в нем сравнительно чистой. Они не побрезговали даже наполнить ею фляги, предварительно попробовав ее на вкус. Затем демон выстирал в болоте свою одежу и вновь повел отряд в ту сторону, где, как ему казалось, находился очаг еще одного племени. Теперь уже Улуша шла рядом с ним, то и дело тыча пальцем во все, что видела и требовала ответа на то, как та или иная вещь называется на его языке. Он с удовольствием отвечал и требовал того же самого от Улуши. Слуги, что шли за ними следом, с интересом прислушивались к их беседе, время от времени повторяя вслух новые слова. Похоже, Сероглазый дает им слишком много воли. Особенно вон той, худой, с рыжими волосами и странным оберегом, прикрывающим оба глаза. Состоял он из двух больших, круглых и прозрачных, как слеза, камней, соединенных между собою тонкой полосой из неизвестного Улуше серебристого металла.

– Привал,– лес уже закончился, когда старший демон произнес это слово, и все с облегчением попадали на траву.

– При-вал,– повторила Улуша новое для себя слово.

– Правильно. А теперь обед.

Ну, что такое обед, она узнала в первую очередь. Поэтому не мешкая, извлекла из мешка остатки своей доли от вчерашнего пиршества и вгрызлась зубами в сочное крыло пиклуши. Ее примеру последовали и остальные. Зашевелились, стаскивая мешки с плеч да потирая места, на которых лямки натерли спину.

Сероглазый тоже принялся за еду. Ел жадно, разгрызая косточки и даже высасывая из них сок. Хруст стоял на всю округу такой, словно над добычей десятка два меслифов пировали, не меньше. Бррр, страхи какие! Она даже плечами передернула. А что будет, если у демона не окажется под руками добычи? Или ее будет слишком мало для того, чтобы насытиться? Уж не съест ли он тогда и ее, Улушу? Улуша размышляла над этим вопросом весь остаток обеда и добрую часть пути, который они проделали после привала. В конце концов, решила, что не должен. Слуг то он своих не ест. Даже наоборот – заботится о них, кормит. Жизнью вот своей недавно рисковал, чтобы их спасти. Хотя толку от этих слуг, по большому счету, и вовсе никакого. Бестолковые они у него, ни на что не способные.

Демон остановился. Достал из своей котомки свиток, на котором была начертана вся округа и даже больше и принялся изучать его с тщанием, достойным истинного вождя своего народа. Улуша сорвалась со своего места и тоже склонилась над свитком. То, что предстало перед ее восхищенным взором, оказалось воистину… воистину… нет, не существовало такого слова, которое могло бы описать увиденное ей чудо!!! Округа была начертана рукой настоящего мастера с такой непередаваемой, нечеловеческой точностью, что впору было молиться, глядя на этот прекрасный артефакт. О Всемогущий Володарь Животворящий, как же Улуша была слепа! А ведь она всерьез полагала, что Сероглазый является всего лишь старшим демоном, одним из многих! Но разве доверили бы какому-то старшему демону ТАКОЙ артефакт? Нет, конечно же, нет. Сероглазый наверняка и есть главный демон, Царь Тьмы, а она, Улуша, всего лишь жалкая тень против него! На глаза ее навернулись слезы, колени подогнулись, и она упала ниц перед Великим Темным Властелином.

– Что с тобой? – рука Повелителя коснулась ее волос, заставив еще сильнее вжаться в стылую землю.– Тебе плохо?

«Плохо-хорошо. Хорошо-плохо»,– знакомые слова кружились в голове у Улуши, но смятенный разум напрочь отказывался перевести их на понятный ей язык.

– Мне кажется, что она чем-то напугана,– руки маленькой служанки обнимают Улушу за плечи, успокаивающе поглаживают по спине.

– Переложите ее на спину. Немедленно!

– Не могу. Не получается!

– Что значит не получается? – руки Властелина подхватили Улушу, перевернули ее животом кверху. Теперь она была беззащитна перед ним, словно детеныш качи.– Воды. Влажную повязку на лоб! – горячие губы демона коснулись чела Улуши. Он целовал ее!!! – Похоже, у нее жар. Радченко, что ты там копаешься?

– Уже несу.

Что-то холодное и мокрое опустилось на то место, где только что побывали губы Темного Властелина. И это было уже превыше ее сил. Улуша дернулась в последний раз, а затем на глаза ее опустилась спасительная тьма.


* * *


Несомненно, девушка была без сознания. Степан только диву давался: как такое могло случиться? Буквально пару минут назад она была в полном порядке, шла себе рядом, улыбалась, выглядела вполне жизнерадостной и здоровой. Солнечный удар? Пожалуй, это единственное, что приходит сейчас на ум. Он витиевато выматерился и опустился на траву рядом с телом пострадавшей сирти. Черт, не вовремя-то как! Ну и что теперь прикажете делать? Доктора среди них нет. Лекарств, впрочем, тоже. Да и солнечный удар ли это вообще?

– Женя, что думаешь?

– Не знаю,– она держала в своей руке кисть девушки, отсчитывая пульс. Наконец вынесла свой вердикт: – Нормальный пульс. Температура тоже, похоже, в норме.

– Ну и что это означает?

– Ровным счетом ничего. Физиология сиртей идентична нашей, но какие могут быть наследственные либо новоприобретенные болезни конкретно у этой девушки, и какой они могут сопровождаться симптоматикой нам неизвестно. Да и болезнь ли это вообще?

– В каком смысле?

– В прямом. Лично мне кажется, что все симптомы вызваны шоком.

– Каким еще шоком? Ты в своем уме?

– Самым обыкновенным. Вы видели как у нее зрачки расширились, когда она на карту посмотрела? Ничего вы не видели! Вы вообще мало что замечаете вокруг. Слон в посудной лавке и то порасторопнее будет!

– Женя, уймись! – Степан с неподдельным изумлением смотрел на нее. Тихоня-подросток с железной волей. Рыжие волосы разметаны по плечам. Голубые глаза вызывающе поблескивают из-под линз очков.– Что с тобой сегодня?

– Ничего.

Ее беспочвенные обвинения окончательно выбили Степана из колеи.

– Больше никто ничего сказать не желает?

Судя по тишине после слов Степана, невидимым саваном окутавшей их маленький отряд, говорить было решительно не о чем. Он извлек из кармана луковицу часов, раскрыл крышку и невидящим взглядом уставился на циферблат.

– Товарищ сержант…

– Что?

– Улуша.

Степан повернул голову и встретился взглядом с лежащей девушкой. Ну слава тебе, Господи!

– Тава-рищ серд-жант,– проговорила она обескровленными губами и сделала попытку подняться.

– Еще чего! Не вздумай даже! – Степан захлопотал над ней словно наседка, в мгновение ока соорудив импровизированную подушку из собственного вещмешка.– Ну как, тебе уже лучше?

– Хорошо. Пить.

– Пить!

Фляга Бавина опустилась в его протянутую пуку.

– Пей.

– Спасибо,– девушка сделала несколько маленьких глотков и благодарно кивнула.

– Можно на минуту вашу карту?

Удивленный странностью просьбы, Степан, тем не менее, спорить не стал. Молча извлек из планшета злополучную карту и, не глядя, протянул ее Жене.

– Улуша! – она быстро завладела вниманием сирти.– Смотри, это карта.

– Карта,– повторила с готовностью девушка голосом полным благоговейного трепета.

– Нет. Просто карта,– презрительно произнесла Женя, бросила ее наземь и для наглядности даже потопталась по ней ногами.

Улуша испуганно прикрыла ладонями глаза, не в силах смотреть на подобное святотатство, лицо ее искривилось в маске немого ужаса. Казалось, еще минута – и она вновь упадет в обморок. Повторно. Однако, видя, что ничего страшного не происходит, девушка потихоньку успокоилась и сама потянулась к карте.

– Видишь, просто карта,– повторила Женя.

Улуша долго вертела ее перед собой. Сворачивала, разворачивала, что-то бормоча себе при этом под нос. Затем попробовала надорвать край, но была остановлена недовольным окриком Степана. Наконец, после недолгих препирательств, карту она все-таки вернула.

– Ну вот и все. Кажется, вылечила.

– Спасибо тебе, Женя,– Степан действительно был ей благодарен. Улуша буквально на глазах превращалась в ту девушку, которую они знали: бесстрашную, дикую, гордую, с извечной полупрезрительной улыбкой на прекрасном смуглом лице.

Степан только сейчас обратил внимание на то, что все еще продолжает держать в руке часы. Глянул на циферблат и обомлел: четвертый час. День пролетел, словно и не было его вовсе. Бестолково как-то, бездарно.

– Пойдем, чего расселись,– пробормотал он угрюмо и первым пошел вперед. Женский коллектив его откровенно начинал напрягать. Отвлекал от дела, создавал массу непредвиденных, а зачастую и абстрактных, каких-то совершенно идиотских проблем. В запасе у них оставалась максимум пара часов. Потом начнет темнеть, а брести по степи в темноте – удовольствие не из приятных. Да и небезопасно это.

– Мне кажется, я что-то вижу.

– Где? – Степан обернулся к Алексею, шедшему в арьергарде колонны.

– Сзади. Как будто преследует нас.

– Ты уверен? – он остановился, внимательно осмотрел местность в бинокль. Ничего подозрительного. Трава шевелится лишь метрах в шестистах, но это вполне может быть какой-то мелкий грызун.

– Уверен. Трава-то шевелится. Да и муторно как-то.

А вот таким симптомом пренебрегать уже не стоило.

– Муторно, говоришь? Ладно. Посматривай назад время от времени.

Они двинулись вперед в ускоренном темпе в надежде, что навязчивый гость выдаст наконец хоть чем-то свое присутствие. По цепочке Степан передал Ряднову бинокль.

– Ну что там?

– А ничего пока.

– Совсем ничего?

– Да, отстал похоже.

Ну надо же! Внимание к своей персоне почувствовал или другая какая причина имеется? А ежель имеется то какая, если не секрет? Не любил Степан таких вот «случайных» попутчиков. Опасные они, и проблем могут доставить немерено. А Степану проблемы не нужны. Ему покой нужен. И выпить хочется. Эх! Он с укором поглядел на сиртю, что шагала рядом с ним со вполне безмятежным видом. Хоть бы спросила девка, прежде чем его флягу с самогоном на мешок вяленого мяса менять!

Они шли еще минут сорок, пока Степан не приметил наконец подходящую для лагеря небольшую выемку в земле. Овраг – не овраг. Так, название одно. Находке своей он обрадовался. Еще бы: с востока поднимался нешуточный ветер. Поначалу он не доставлял им никаких неудобств. Дул себе и дул, охлаждая их разгоряченные за день тела. Однако с каждой минутой он становился все сильнее, и это уже наводило на определенные размышления. Степан оторвался от созерцания степных просторов, поднял голову вверх. Так и есть: затягивает небо чернильная мгла, которую и тучей назвать как-то кощунственно. Урагану быть, не иначе. Какие тут бывают ливни, Степан уже имел удовольствие почувствовать на своей шкуре. А вот ураганы – нет. Не приходилось. Да и не хотелось, если честно.

– Ну да ладно, переживем,– это он уже вслух сказал. Надо же – не заметил даже!

– Ох не нравиться мне все это,– Дмитрий уложил пулемет на самое, как ему казалось, безопасное место и придавил его сверху рюкзаком. Чтобы не улетел, значит. Степан усмехнулся, но комментировать его действия никак не стал. Пулеметчик Дима, настоящий пулеметчик. Теперь это у него в крови. А пулеметчики – они оружие свое лелеют. Гораздо более чем, скажем, обычный пехотинец свою винтовку. Потому что пулемет – он как женщина. Временами капризен до безобразия: то заедает, то перегревается в самый неподходящий момент. А иногда наоборот: слушает малейшее прикосновение твоего пальца. Люби его, холи, лелей – и он ответит тебе тем же. Жениться вот только на нем нельзя, но, с другой стороны, и тещи нет.

– Дима, ты мне одно скажи, как ты докатился до жизни такой?

– В каком смысле? – Бавин непонимающе уставился на Степана.

– Ну, на гражданке. На Земле то есть.

– А, вы об этом. А что на гражданке?

– Ну я о том как ты эмо стал.

– Эмо…– он зябко поежился от очередного порыва ветра.– Да кто его знает? От скуки скорее всего. Тусняки, клубы, кабаки, забегаловки. Работа идиотская. Однообразие короче.

– Вы извините, что отвлекаю, но вам не кажется, что сиртя ведет себя снова странно? – Женя коснулась плеча Степана, привлекая к себе внимание.

И правда: Улуша сидела на самом дне выемки не шевелясь. Глаза ее были широко раскрыты и не мигая смотрели в одну точку. Вот те раз. Что за ступор?

Алексей Ряднов оторвал ухо от груди девушки и неудовлетворенно произнес:

– Дыхание есть, но очень слабое. Похоже на кататоническую реакцию или кому.

– Дай-ка я посмотрю,– Степан приблизился к Улуше вплотную, наклонился и щелкнул пальцами перед ее лицом. Ноль реакции. Глаза распахнуты широко, а зрачков нет. Закатились зрачки. Не для слабонервных зрелище, короче.

– Давно она так?

– Нет, минут пять. Сидела, на небо поглядывала. Потом левой рукой груди своей коснулась – и все.

– Груди, говоришь? Ладно, посмотрим, что у нее там.

Женя забеспокоилась, заерзала даже:

– Надеюсь вы ничего не собираетесь предосудительного сделать?

– Посмотри сама. Потом доложишь,– Степан демонстративно отвернулся.

Небо потемнело окончательно. Ни единой звезды, ничего. Черная как смоль патока. И ветер. Он доставал даже здесь. Швырял в лицо тучи невесть откуда взявшегося песка вперемешку со стеблями пожухлой травы. Песок забивал глаза, ноздри, вызывая дикое желание бежать отсюда куда подальше. Странное дело – точно о том же кричали и все инстинкты Степана. Умом то он конечно понимал: голая степь кругом. Куда бежать? Их выемка служила какой-никакой, но все-таки защитой. Да и как бежать? Мало того, что ни зги не видно, так еще и ветер этот сумасшедший. Уже сейчас он вполне способен сбить с ног, надумай они вдруг высунуться из своего укрытия. А ведь это еще не все, судя по всему. Крепчает ветер. Крепчает с каждой минутой.

– Ну что там, Женя? – Степан заорал во всю мощь своих легких, но, похоже, крик его услышан так и не был.

Ладно, сами разберемся. Он сдернул с себя камуфляжку, не колеблясь, отрезал рукав и тотчас же обвязал им лицо. Дышать стало значительно легче. Та же участь постигла и другой рукав – для Улуши. К ней он добирался едва ли не ползком. Ветер даже здесь намеревался сбить с ног, опрокинуть, а то и унести вовсе, словно опавший осенний лист. Добрался-таки, обмотал нижнюю часть лица девушки рукавом и знаками показал остальным, чтобы те проделали со своей верхней частью одежды точно такую же процедуру.

Выполнив то, что было велено, Женя наклонилась к его уху:

– Все в порядке у нее с грудью. То она к своему талисману прикасалась.

Талисман. Миниатюрная деревянная копия местного божка, который был жив-живехонек и в свободное от работы время развлекался тем, что, переодевшись последним бомжом, посещал родной мир Степана да выдергивал из него ни в чем не повинных людей. А Улуша, значит, адепт его. Могла ли быть статуэтка чем-то наподобие коммуникационного устройства? Приглядывает божок за Степаном при помощи Улуши. «Господи, ну что за бред я несу!» – он потряс сиртю за плечи. Ничего так и не добившись, осторожно уложил ее наземь лицом к себе, чтобы видеть, когда девушка наконец очнется.

Их убежище мало-помалу засыпало песком. Поначалу он был лишь на дне, да и то тонким слоем. Теперь же можно было смело утверждать, что уровень песка поднялся сантиметров на десять. Что будет потом? Через час, через два, через пять часов? Уходить отсюда надо! Хоть ползком, хоть кувырком, но идти. Пока не поздно, пока ураган не начался в полную силу.

– Ходики! Ходики! – это Улуша кричит ему в ухо.

Очнулась-таки наконец, чтоб ей пусто было. И глаза на месте: словно два огонька во тьме тлеют. А и вправду, ходики надо делать отсюда, причем на полной скорости. В руку ему уткнулось что-то колючее и ворсистое. Веревка. Умна сиртя, ох как умна! Он обвязался ею вокруг пояса и пополз помогать остальным. Вскоре все были связаны единой цепью. Никто не потеряется, никто не будет унесен ветром. Если и сгинут – то все вместе. А там уже кто куда: кто в ад, кто в рай. У каждого из них своя дорога.

Улуша шла в цепочке первой. Она то и вела их с молчаливого согласия Степана. Вела вполне уверенно, в одно лишь ей известное место. К счастью, место это располагалось на востоке, как раз по пути следования урагана. Они бежали, ползли, катились, падали под порывами мощнейшего ветра, помогали подняться друг другу только затем, чтобы упасть вновь. Но, тем не менее, это было движение, это была борьба. Лучше умереть вот так, чем как крыса забиться в нору, наверняка зная, что ее неминуемо занесет песком.

Ураган становился все сильнее. Степан уже потерял счет времени. Куда они шли, зачем – его тоже теперь ничуть не волновало. Упал – встал. Поднялся – помоги встать другим. Уносит тебя ураган – лети ногами вперед. Широко расставь их и тормози. За веревку не забывай держаться одной рукой, чтобы избежать резких рывков. Глазам ничего не видно – забиты глаза пылью. Не открывай их – ты все равно ничего не увидишь. Степан неоднократно натыкался на Улушу, неутомимо бредущую вперед. Краем сознания удивлялся, каким образом она умудряется ориентироваться в этом апокалипсисе. Но удивлялся как-то лениво, нехотя. Апатия. Апатия – это хорошо. Лежать, не делая ни единого движения, чувствовать, как тело твое заносит теплым песком – ни с чем не сравнимое наслаждение.

Степан очнулся оттого, что кто-то сильно хлестал его по щекам. Сиртя. Она била его, заставляя подняться ради того, чтобы идти вновь. Он пошел. Словно телок на привязи, которого ведут на заклание.

Упала Женя и больше не вставала. Поднять Женю, нести. Приоткрыть повязку и выплюнуть густую жвачку, в которую превратилась его слюна. Темнота, темнота кругом. Чьи-то руки помогают ему нести Женю. Или не Женю? Или часть ее, потому что ноша теперь почти невесома. Холодно. Почему так холодно? Или он уже на том свете? Шершавая стена. Уткнуться лбом о шершавую стену и стоять, чувствуя как по голове стекает влага.

Кто-то промыл ему глаза и снова ударил по щеке. Степан покорно открыл их и только теперь осознал, что не слышит завываний ветра. Комната. Нет, не комната. Каменный мешок, посреди которого горит костер. Узкие ответвления коридоров на две стороны. Штольня? Над ним стоит Улуша и протягивает флягу. Степан, оказывается, лежит. Он принял из рук девушки флягу, жадно приложился к горлышку и долго пил, чувствуя, как к нему по крупицам возвращается жизнь. Нашел в себе силы оглядеться вокруг. Да, они несомненно находились в шахте. То, что он изначально принял за камень – не что иное, как соль серовато-бурого оттенка. Соляная шахта. Заброшенная, надо полагать. Половина подпорок сгнила и держится на одном лишь честном слове. Стены, потолок, пол – соль. Все соль. Комната выдолблена в сплошной соляной глыбе неизвестно когда и неизвестно кем.

Он бросил взгляд на ее середину. Там, у костра, вповалку лежали тела его товарищей. Живы ли? Степан вскочил и бросился к ним. Женя, Дима Бавин, Радченко. А где Ряднов? А нет Ряднова. Точнее есть то, что от него осталось. Сиротливо лежит у стенки тело, наполовину обглоданное острыми зубами какой-то твари. Живот распорот, часть кишок вывалилась из него прямиком на пол. Одна нога выше колена отсутствует, другая съедена едва ли не дочиста. Обглоданный костяк с редкими остатками сухожилий. Грудная клетка проломлена ударом чьей-то могучей лапы.

– Кто? – спросил Степан и сам не узнал своего голоса.

– Буревей,– серьезно ответила Улуша и показала в лицах, как все было. Понятные Степану слова, чтобы описать подобное, в ее словаре пока что отсутствовали.

Сиртя показала, как шла их группа перед бурей, а за ними уже крался зверь, терпеливо выжидая, когда же они потеряют бдительность, застигнутые врасплох сумасшедшими порывами ветра. Как они шли цепочкой, связанные веревкой в единое целое, как совершенно выбились из сил, не видели и не слышали ничего вокруг, а зверь в это время уже начинал свою трапезу, заживо пожирая того, кто шел последним. Показала Улуша, как громко кричал Алексей, моля друзей о помощи, а буря уносила его слова туда, где их никто и никогда не мог услышать.

– Этого не может быть! Просто не может быть! – как заведенные твердили его трясущиеся губы, но разум понимал с убийственной и четкой ясностью: все то, о чем поведала ему сейчас эта светловолосая девушка с глазами замученной рыси, есть абсолютная правда.– Прекрати! Хватит! – Степан плакал, как малый ребенок. Плакал громко, навзрыд. Его слезы стекали с подбородка и тотчас же впитывались в алчную до дармовой влаги соль.


* * *


Улуша молча застыла, не в силах поверить в то, что видели сейчас ее глаза. Демон плакал. Плакал так, как плачут над человеком, который тебе дороже собственной жизни. Плакала его душа. Ее всегда интересовал вопрос: есть ли у демонов душа, и вот сейчас она убедилась воочию что да, действительно, есть. По крайней мере у этого точно. И хотя Сероглазый не являлся повелителем всех демонов, как она себе совсем недавно навоображала, но это было даже к лучшему. Простой старший демон. С израненной, как и у нее, Улуши, душой. Она обнимала его за вздрагивающие плечи, гладила по волосам, шептала слова утешения и тотчас же находила новые. Статуэтка на ее груди засветилась ярче яркого – это Володарь Животворящий явился и сейчас скорбел вместе с ними.


* * *


– Что с остальными? – Степан с трудом заставил себя отвести глаза от груды растерзанной плоти, которая совсем недавно была Алексеем Рядновым.

Улуша улеглась на пол, закрыла глаза и засопела, старательно изображая спящую.

– Спят.

– Спят,– повторила она за ним новое для себя слово, поднялась и извлекла из котомки пучок засушенной травы. Предложила ее Степану, но тот наотрез отказался. Тогда она пожевала его сама, затем смочила водой тряпку, перевернула на спину Женю и принялась протирать ей лицо от пыли, время от времени поплевывая на тряпку зеленой кашицей. Вскоре такая же участь постигла и Дмитрия с Юрием. Никто из них даже не шелохнулся. Лишь Радченко застонал и что-то пробормотал во сне.

– Они знают? – Степан указал на тело Алексея.

– Нет,– Улуша подняла на него глаза и отрицательно помотала головой.– Не смогла говорить.

Чтож, возможно это и к лучшему. Он заставил себя подняться и направился к ближайшей штольне.

– Не ходи! – Улуша тотчас же вскочила со своего места. Голос ее эхом отразился от стен.– Не ходи, Степан!

Ну вот, она впервые назвала его по имени.

– Надо,– отрезал он и ступил во тьму, левой рукой придерживаясь шероховатой стены.

Штольня уходила куда-то вниз причем, судя по всему, она была здесь явно не одна. Дважды рука Степана проваливалась в пустоту, и он вынужден был сворачивать туда, куда вел очередной коридор, прекрасно отдавая себе отчет в том, что если он оторвет руку от левой стены, то врядли сможет найти потом дорогу назад. Ему надо похоронить тело. Похоронить до того, как его увидят ребята. Надо – и все тут. Это не обсуждается. Под его ногами что-то звякнуло и откатилось в сторону, вынудив Степана остановиться и потратить драгоценную спичку. Старинный рыцарский шлем с поднятым забралом. Ржавчина сожрала его почти весь. Он сжег еще четыре спички для того, чтобы осознать, что топчется сейчас на чьей-то могиле, на которой видимо и лежал перед этим шлем. Чтож, значит судьба. Лежать теперь Алексею рядом с таинственным незнакомцем, Бог знает сколько сотен лет назад нашедшим здесь свое последнее пристанище. Он вернулся к Улуше, знаками показал ей, чтобы она прихватила с собой дрова для костра, сам взял на руки тело Алексея и они медленно побрели по той самой штольне, в которой Степан облюбовал место для могилы.

Вскоре они нашли его: невысокий холм с неровными краями, на котором явственно виднелись отпечатки Степановых ног. Рядом валялся шлем. Степан уложил тело Алексея наземь, наклонился и водрузил шлем у изголовья чужой могилы. Улуша тем временем возилась у костра. Не прошло и пяти минут, как он уже весело потрескивал, освещая своды их штольни неровными языками пламени.

Верхний пласт соли поддавался с трудом. Они долго долбили его ножами прежде чем добрались, наконец, до следующего. Дальше дело пошло проще: новый пласт отслаивался крупными кусками, стоило лишь ударить по нему в нужном месте. И соль здесь уже была белая, как снег. Степан скосил глаза на Улушу: девушка работала в поте лица невзирая на то, что сама едва держалась на ногах. Чтож, похоже он был ей кругом должен. И за спасенные жизни его людей, и за свою собственную. А теперь вот за это.

Могила получилась что надо. Они опустили в нее тело Алексея со сложенными на груди руками. А так как Степан не знал наизусть ни единой молитвы, то просто пожелал усопшему счастливого пути и удачи в том мире, в который направляется сейчас его дух. Улуша тоже сказала над могилой несколько слов на своем певучем языке. Чтож, прощай, Алексей. Сообща они быстро заполнили могилу солью и соорудили над ней небольшой холмик. Ну вот, пожалуй, и все. Затушили костер, побрели обратно по темной штольне, думая каждый о своем.

– Где Алексей? – Женя проснулась первая и теперь озиралась по сторонам в поисках недостающего члена группы.

– Нет Алексея.

– Как нет?

– А вот так,– Степан рассказал, как все произошло, не опуская ни малейшей подробности. Повел, показал его могилу и, подбросив в костер новую порцию дров, роль которых играли сейчас полусгнившие остатки подпорок, вновь прикрыл глаза, уходя от кошмара последних суток.

Женя не поверила Степану. Не поверила ни единому его слову. Попросту не хотела поверить.

– Какой еще буревей? – прицепилась она теперь уже к Улуше, и та вынуждена была долго показывать ей в лицах то же, что показала в свое время и Степану.

– Где он сейчас?

– Буря приходить – буревей ходики буря. Буря нет – буревей спать.

– Где спать?

Улуша недоуменно пожала плечами и подняла указательный палец кверху:

– Буря. Буревей ходики.

Однако Женя была неумолима:

– Идем искать эту тварь. Немедленно. Он сейчас сыт и не мог далеко уйти.

Степан болезненно поморщился:

– Тебе же сказали – буря. Как ты его искать собираешься?

– Не знаю. Но что-то делать надо! – она растолкала Радченко с Бавиным, и они долго совещались, обсуждая последние события да выдумывая планы один нелепее другого по уничтожению зверя. Степан участия в обсуждении не принимал. Какой смысл сотрясать воздух, если и дураку понятно, что во время урагана хищника им не выследить? А после – и подавно. Следы заметет так, что толк от всех их стараний будет ровно нулевым.

– Товарищ сержант, а что вы думаете по этому поводу?

Степан приоткрыл глаза и мысленно чертыхнулся. Все смотрели на него с непоколебимой уверенностью. Мол вот сейчас он, Степан, непременно изречет просто невероятно сложный по исполнению, чрезвычайно мудреный и опасный план, который, тем не менее, наверняка приведет их к успеху. А уж они, будьте уверены, товарищ сержант, приложат к этому все свои силы, без остатка. Чтож, сейчас самое время проклясть себя в очередной раз за то, что вообще согласился руководить группой.

– Алексей мертв. Убьете вы буревея или нет – этим его уже не вернуть,– он повернулся к Улуше: – Сколько времени будет продолжаться буря?

Как ни странно, сиртя поняла его вопрос.

– Три солнца.

Три солнца. Трое суток, значит. Времени на то, чтобы обследовать оставшуюся часть территории на предмет наличия поселений, теперь у них попросту нет. Ну и ладно. Выбраться бы отсюда да людей вывести. А там хоть трава не расти. Не расстреляют же его, в конце концов, за невыполнение задания.

Как и предсказывала Улуша, буря продлилась ровно три дня. На четвертый день они выбрались из шахты на поверхность, и Степан даже присвистнул от удивления: степь приняла ярко выраженный сероватый оттенок. Все вокруг было покрыто толстым слоем мелкой, как труха, пыли.

– Вы знаете, где мы находимся? – Женя завертела головой во все стороны, с беспокойством осматривая местность.

– Она знает,– Степан кивнул на Улушу. Не торопясь развернул карту и поманил ее пальцем.

– Тут,– не долго думая, девушка ткнула ногтем в точку неподалеку от того места, где, по его прикидкам, они и становились лагерем перед бурей.

– До территории, контролируемой Империей, нам добираться не более полутора суток. Это если по прямой и без приключений. Проскочим лесной массив, а там глядишь – и наши недалеко.

Дмитрий с Юрием обрадовано переглянулись. Женя же даже лицом посветлела – наверняка считала минуты когда сможет наконец принять душ да прикорнуть на своей собственной кровати, укрывшись с головой одеялом и совершенно при этом не заботясь о том, что какая-то голодная тварь может разорвать ее спящей. У Степана тоже настроение было более чем приподнятым. Откровенно говоря, он и сам устал. А домой ему хотелось, пожалуй, даже больше чем остальным. Нюра наверняка ждала его каждый день. А уж какой она стол накроет при встрече! Любая свадьба позавидует. А потом он затащит ее на кровать и они будут долго заниматься любовью. Степан так отчетливо представил себе эту картину, что даже ком к горлу подкатил, а желудок заурчал громко и требовательно, заставив вздрогнуть от неожиданности не только Степана.

– Ладно, пошли.

Они пошли вперед, щурясь от яркого солнечного света. После темного зева шахты окружающий мир казался настоящим чудом, под завязку наполненным красками всех цветов и оттенков. Даже оводы не так раздражали. Они лениво отмахивались от них и продолжали идти дальше, думая каждый о своем, заветном. Сиртя, как всегда, брела рядом со Степаном. Интересно, о чем думает она? А, впрочем, никогда он об этом не узнает. Дойдут они до своей территории, и Степан любезно с ней распрощается. А как иначе? Вести ее в лагерь надеясь на милость руководства? Нет уж, дудки. В лучшем случае просидит за решеткой весь остаток жизни, если не пристрелят сразу, конечно. Или вот еще вариант: домой он ее к себе приведет на постоянное место жительства. То-то Нюра обрадуется! Степан даже зажмурился от удовольствия. Картинка получалась та еще.

– Там дым какой-то валит!

– Где?

Степан повернул голову в ту сторону, куда указывал Радченко и вмиг остановился. Сдернул с шеи бинокль. Холм. Кусты на холме, припорошенные все той же пылью вперемешку с песком да дым кругом плотный такой, черный. Откуда дым, что за дым? Из-за холма дым. Точно: из-за холма. И запах какой-то неприятный, специфический. Даже досюда доносится. Степан втянул ноздрями воздух и сразу засомневался: в своем ли он уме? Уж не пригрезилось ли? Может голову солнцем напекло?

– Кто-нибудь может сказать мне, что это за запах?

– Жженая резина, кажется,– ответила за всех Женя.– Но я не уверена.

Еще бы, не уверена. Он и сам себе сейчас не верил. Откуда, спрашивается, посреди степи может взяться резина? Да еще и на территории дикарей?

– Проверить бы надо,– не колеблясь, он повернул в ту сторону, откуда разносился дым.

Ему никто не перечил, хотя Степан спиной чувствовал их общее недовольство. Мыслями они все были уже дома.

Расстояния в степи всегда обманчивы. Холм, который, казалось, был совсем рядом, на поверку оказался довольно-таки далеко. Они потратили добрых полтора часа, чтобы добраться к нему. Еще пятнадцать минут ушло на подготовку. Степан не хотел неприятных неожиданностей, поэтому тщательно продумал сценарии, по которым должны были развиваться дальнейшие события. Это могло быть очередное поселение сиртей, могла быть и засада. Если на холме находится наблюдатель, он наверняка засек приближение их отряда. А значит по ту сторону холма в полной боевой готовности засело сейчас N-ное количество воинов. Что они ожидают от Степана? Что тот поведет отряд вокруг холма. По левой, либо по правой его стороне. А если взобраться на холм и зайти сверху? Ожидают ли их там? Ожидают, несомненно ожидают. Но, скорее всего, в гораздо более меньшем количестве. Сирти, как ни крути, тоже люди. А следовательно склонны судить по себе. Их оружием дальнего боя являются луки. Из лука лежа не постреляешь – это факт. Зайди горстка лучников с верхней части холма, и они станут прекрасной мишенью для тех, кто находится снизу. Укрытий то на холме практически нет, не считая нескольких чахлых кустиков. Так то вот. Верхом надо идти, значит. Им то из ружей стрелять из положения лежа как раз посподручнее будет. И для пулемета обзор идеальный. Непросто с высотки сковырнуть опытного пулеметчика, ой непросто. В Великую Отечественную сколько людей полегло при взятии таких вот «высоток»!

– Идем верхом,– озвучил Степан наконец свое решение и первым полез вперед.

К счастью, все его предосторожности оказались излишни. На холме никого не было. За ним – тоже. Живых никого. А вот мертвых – хватало. Трупы были разбросаны вокруг остова дирижабля, который, догорая, и распространял на всю округу стойкий запах жженой резины.

– Вот и долетались ребята,– он перевернул на спину полуобгоревшее мертвое тело в черном летном комбинезоне Люфтваффе. Свои, имперские.

Женя присела на корточки у трупа светловолосой женщины лет сорока. Голубые глаза ее были устремлены в небо. На левой стороне груди – рваная рана. Свежая еще. Кровь выходит из нее редкими толчками, орошая примятую траву.

– Как вы думаете, кто это их?

– Ясное дело кто. Сирти,– Юрий посмотрел на место трагедии с плохо скрываемым беспокойством.– Дирижабль потерпел крушение во время урагана, сирти вышли на место аварии и добили всех, кому удалось выжить.

– Полностью с тобой согласен,– Степан обошел вокруг то, что осталось от дирижабля.

Четыре трупа снаружи. Двое из них скончались от полученных после падения травм. Еще один – от ожогов. Пытался отползти от пылающего дирижабля, да так и застыл на полдороги, вцепившись скрюченными пальцами в траву. Умершей насильственной смертью оказалась лишь найденная Женей женщина.

– Умерла она совсем недавно.

– Я вижу,– Женя согласно кивнула головой.

– Ее убили, правда?

– Да.

Степан был очень недоволен. Близкое соседство с убийцами совершенно не вписывалось в его планы.

– А мы можем их найти?

– Врядли. Скорее уж они найдут нас. Да и времени больше нет.

Он снял с шеи погибшей аусвайс, мысленно извинившись за причиненное беспокойство. Затем поспешно обошел другие трупы. С шеи сгоревшего заживо аусвайс упорно сниматься не хотел: впаялся в обгоревшую плоть так крепко, что пришлось отковыривать его ножом.

Наконец, все было кончено, и Степан повел отряд на юг. Благо, с той стороны не было никаких препятствий. Местность при помощи бинокля просматривалась от и до. Он посмотрел на Улушу, которая шагала с ним рядом с совершенно безмятежным видом. Как ей сказать, что вскоре их совместное путешествие подойдет к концу? Ладно, не стоит пока.

К лесу они добрались уже к вечеру. Попадали на первой попавшейся поляне на разогретую за день землю и тотчас же провалились в сон. Все, кроме Дмитрия. Ему близость дома покоя не давала никак. Поэтому он и вызвался, в сущности, покараулить.

Разбудил Степана ни свет ни заря все тот же Дмитрий. Невыспавшийся. С воспаленными глазами.

– Что, не терпится?

– Не терпится,– откровенно признался он.

– Ладно. Давай, буди остальных.

Они наспех позавтракали вяленым мясом, запивая его остатками воды, и двинулись в путь.

Искомый квадрат, в котором они должны были перейти линию фронта, находился в семи километрах южнее. Лес там подходил практически вплотную к зоне отчуждения, представляющей собой вырубленную просеку шириною около трехсот метров. Когда до цели оставалось не более трех километров, Степан остановил группу, приблизился к Улуше и знаками показал девушке, что теперь она должна их покинуть. Странное дело: ни истерики, ни слез так и не последовало. Сиртя лишь коснулась рукою статуэтки божка, что висела у нее на груди, молча кивнула и тотчас же исчезла в лесной чаще.

– Ну вот и попрощались,– Дмитрий с сожалением поглядел ей вослед.– А она ничего, красивая.

– Да уж. Ни здрасьте тебе, ни до свидания,– Степан даже ошалел слегка. Ему то казалось, что Улуша испытывает к ним хоть какие-то чувства. Впрочем, возможно, оно даже и к лучшему. Видеть они ее больше никогда не увидят, а слезные прощания ему и самому в тягость. Он посмотрел на Женю, которая даже притоптывать стала ногами от нетерпения: – Ну что, готовы к последнему рывку?

– Готовы. Пойдемте уже!

– Ну как знаете. Дима, давай пулемет на треногу ставь. Юрий тебе нести поможет.

– Это еще зачем?

– Затем. Делай, что велено.

Не нравилась, ох как не нравилась ему эта тишина! До линии фронта рукой подать, а ни выстрела, ни звука. Вообще ничего! Да и лес вымер, словно ожидая чего-то. Птиц – и тех не было слышно. Нехорошо это, неправильно. Степан пошел, крадучись, вперед чуть поодаль от остальных. Обошел по кругу поваленное недавней бурей толстенное дерево (крона на нем еще не успела до конца завянуть), миновал еще одну небольшую поляну, как две капли воды похожую на ту, где они совсем недавно становились лагерем. Осмелел, пошел вперед чуть быстрее и едва не поплатился за свою беспечность: прямо перед ним стоял сирть. Мгновение – и изогнутое лезвие летело к шее Степана. Как он умудрился присесть, когда успел вытащить из ножен шашку и наотмашь рубануть ею вислоусое лицо, что возникло словно из ниоткуда, Степан и сам не знал. Все произошло буквально за доли секунды.

К счастью, сирть был один. Он наклонился к истекающему кровью врагу, извлек притороченный к голенищу нож и одним-единственным заученным движением вонзил его под лопатку жертвы. Тело вздрогнуло в последний раз и обмякло. Так, остальные где? Наверняка ведь бродят где-то поблизости! И неизвестно сколько их, тварей. Он пошарил глазами по сторонам и напоролся на побледневшее лицо Юрия.

– Чего встали? Продолжаем движение! – прошипел одними губами.

Теперь они уже шли все вместе. Даже не шли – бежали практически, стремясь уйти от места стычки на как можно более дальнее расстояние. Внезапно послышались выстрелы. Поначалу винтовочные, редкие. Постепенно огонь крепчал. Деловито застрекотали пулеметы, внося свою лепту в какофонию звуков. Ухнул миномет, и по лесу прокатилось эхо от взрыва. А ведь это недалеко, между прочим. Совсем недалеко. Чуть левее от того места, где им предписано было перейти линию фронта. Ладно, прорвемся. Степан наподдал как следует, и сам не заметил, как вылетел из подлеска и оказался в зоне отчуждения. Тотчас же упал наземь, огляделся по сторонам, оценивая обстановку. Сирти. Множество сиртей. Выбегают из левой части подлеска и несутся прямиком на окопы. Не глядя по сторонам, не видя, как пачками падают их товарищи, ужаленные россыпями жадных до поживы пуль. Мужчины и женщины. Даже дети. Глаза их устремлены вперед, к цели. Первая волна, вторая, третья… Бегут, падают, перецепаясь о мертвые тела. Поднимаются и устремляются вновь вперед. И нет конца этому потоку. Словно река, прорвавшая плотину. Степан видел, как «волны» подкатываются к окопам все ближе и ближе. Видел лица солдат, отмеченные печатью тоскливой безысходности. Смерть уже предъявила на них свои права. А когда это случиться – всего лишь вопрос времени. Причем, похоже, времени пройдет не так уж и много.

– Группа, за мной! Вперед! – закричал Степан во всю мощь своих легких и припустил по прямой, ничуть не заботясь о том, что может быть замечен кем-то из атакующих. На бегу коротко обернулся, проверяя выполнили ли его люди команду. За ним бежали все, кроме Бавина. Тот плелся далеко позади, сгибаясь под тяжестью пулемета. Вот идиот! Степан развернулся и побежал назад, кляня Дмитрия на чем свет стоит.– Брось пулемет! Брось!!! – орал он на бегу, отчаянно жестикулируя. Бавин наконец понял: бережно, словно ребенка, опустил пулемет на землю и лишь потом побежал за Степаном.

Сирти на появление их маленькой группы никак не прореагировали. Видели, приняли к сведению, что да, мол, кто-то бежит. Куда бежит, зачем бежит – дело десятое. Потому что им, сиртям, в первую очередь оборону прорвать надо. А с такими мини-группами, наподобие Степановой, они и позже вполне смогут разобраться. Впрочем, на это и расчет был. Степан даже ухмыльнулся на бегу, донельзя довольный тем, что его умозаключения полностью подтвердились. Ухмыльнулся – и тотчас же покатился по траве, наполовину оглушенный взрывом. По ним били минометы. Грамотно били, со знанием дела. А ведь наверняка их расчеты были поставлены в известность, что именно на этом участке фронта, именно сегодня, в это время, будет прорываться разведгруппа Степана. Что это: преступная халатность или приступ паники, вызванный внезапной атакой во много раз превосходящего по численности противника? А хотя какая разница? Сейчас свои же их и уничтожат. Еще один взрыв и закричал Радченко. В ноге его торчал осколок.

– В «вилку» берут. Все, амба,– Степан с холодным бешенством поднялся во весь рост, выдернул из кобуры парабеллум и отстрелял весь магазин в сторону окопов. Затем в ход пошла граната. И хотя взорвалась она далеко от цели, его намек, как ни странно, был понят. Минометный огонь вновь перенесся на участок, которым прорывались сирти, а со стороны окопов взлетела в воздух зеленая ракета. Опомнились, наконец, сволочи. Он подхватил Радченко под левое плечо и потащил вперед. С другой стороны ему помогал Дмитрий. Женя держалась чуть поодаль, с беспокойством оглядываясь назад. Не полетят ли из лесу вдогонку за ними стрелы? К счастью, обошлось. Чьи-то руки подхватили их ношу, помогли самому Степану взобраться на бруствер.

– Все за мной, быстро! – невысокий седовласый офицер явно спешил. Он повел их по траншее так резво, словно не замечал ни ранения Радченко, ни того, что они сами окончательно выбились из сил и дышали теперь словно рыбы, выброшенные на лед. Вскоре траншея закончилась. Она привела их к стоянке, под завязку запруженную крытыми брезентом фургонами с намалеванными на боках красными крестами. С трех сторон ее от неприятеля прикрывал высокий дощатый забор.

– Савельич, принимай гостей. Отвезешь куда скажут,– офицер на ходу передал их в руки плотного бородатого возницы лет под шестьдесят и, не тратя более ни минуты своего драгоценного времени на пришельцев, поспешил по своим делам.

– Тоже мне, такси нашли,– мужик смотрел на них из-под кустистых бровей с таким неодобрением, что Степана даже зло взяло.

– Видишь же – человек ранен!

– Вижу, чай не слепой. Так куда везти-то?

– На Сусанинку и вези. Тренировочный лагерь где знаешь?

– Отчего же не знать? Сестра у меня там за кузнецом местным в замужестве состоит.

– За Генрихом чтоли?

– Ага, за ним самым.

– Ишь ты!

Мужик уже не глядел на них зверем. Даже наоборот: засуетился, помогая поудобнее устроить Юрия внутри фургона. Медицинский фургон, оказывается, был оборудован встроенными койками в два ряда по обеим сторонам.

– Трогай!

Возница кивнул, и вскоре фургон сдвинулся с места, мало-помалу набирая скорость.

– Как там дела у Юры? – Степан повернулся к Жене, которая уже успела стянуть с парня брюки и теперь внимательно осматривала рану.

– Похоже, что ничего страшного. Осколок с внутренней стороны бедра, застрял в мягких тканях. Артерия не задета.

– Вытащить сможешь?

– Наврядли,– она с сомнением покачала головой.

Полезла в карман за тряпицей, протерла запотевшие линзы очков и, водрузив их вновь на переносицу, принялась сноровисто перевязывать рану.

– Ну как знаешь,– Степан хотел было уже последовать примеру Бавина и завалиться на одну из пустующих коек, но в последний момент передумал. Освободился от вещмешка, сдернул с плеча винтовку и с облегчением повел плечами. Хорошо-то как! Словно кожу старую сбросил.– Савельич, можно к тебе?

– Отчего же нельзя? Я хорошей компании завсегда рад,– пробасил возница и сам откинул полог.

Степан примостился на пустующую половину козел, с наслаждением набрал полную грудь наполненного всевозможными ароматами воздуха. Долго держал его в себе и выдохнул лишь тогда, когда почувствовал, как запульсировала в висках кровь.

– Что, пахнет? – Савельич искоса поглядел на него и ухмыльнулся.

– Пахнет.

– Так это тебе домом пахнет, служивый. Долго по лесам маялся?

– Долго, очень долго,– фургон свернул вправо и Степан зажмурился. Солнце било ему теперь прямо в глаза.

– На вот, хлебни.

Он с благодарностью принял граненый бутыль, на треть наполненный мутновато-белой жидкостью, громко, с хлопком, выдернул пробку, вырезанную из пористой древесины дерева неизвестной ему породы, и надолго присосался к его надбитому горлышку. Возница даже крякнул уважительно, глядя с какой лихостью Степан поглощает его ядреное пойло.

– Ты это, не серчай на меня за то, что везти вас поначалу отказывался. Заваруха там сейчас серьезнее некуда. Сирти как чумные прут и прут. Видал что твориться?

– Видал,– Степан оторвался наконец от бутыли.– С чего это они так?

– Да пощипали их наши, селений пару пожгли. Вот те и взбеленились. Покою от них четвертые сутки нет никакого. Ну, а это сам понимаешь – раненые. Вывозить их на чем-то надо? Надо. А тут вы на мою шею, как с неба свалились.

– Заканчивай, Савельич. Понимаю я все. Ты мне вот что скажи: стоит Сусанинка?

– Стоит.

На душе у Степана сразу стало легче. Что поделаешь, так уж устроен человек. Чужие беды его волнуют мало, так, постольку поскольку. Посочувствовать может, иногда даже помочь. А вот что касается своего, кровного, то тут уж дело совершенно иначе обстоит. Ехал Степан теперь уже с совершенно безмятежным видом, даже удовольствие от поездки получать начал. Вальяжно откинулся на спинку козел да по сторонам поглядывал, хозяйским взглядом окидывая бескрайние просторы своей новой Родины. Устав от созерцания ржаного поля, что раскинулось по обеим сторонам ухабистой дороги и никак не желало заканчиваться, повернул голову к вознице:

– Как думаешь, Савельич, удержат наши рубеж?

Тот задумчиво пожевал губами, затем решительно кивнул.

– Удержат. Туда батальон Эйзенберга перебрасывают.

– А это еще что за птица?

– СС. Ох и крутые ребята! Да еще и вооружены неслабо: автоматы у всех, плюс одних только пулеметов штук восемь будет.

– Сила,– Степан внимательно прислушался к себе, стремясь вычленить из памяти то, что его сейчас обеспокоило. Наконец понял: СС. Это буквосочетание резало слух, навевая страшные картины из далекого прошлого его родного мира. Точно так же в свое время бравые немецкие вояки с закатанными по локоть рукавами да автоматами, висящими поперек груди, уничтожали деревни и села его народа. Уж не то же самое происходит здесь и сейчас? Настолько ли сирти кровожадны или их попросту вынуждают идти на верную смерть ради своих родных и близких? Он крепко зажмурил глаза, стремясь отогнать назойливые мысли и представил перед собой Нюру. Такой, какая она есть: худощавая пигалица, девчонка-подросток с широко распахнутыми изумрудными глазами, что смотрят на мир беззаботно и весело. Представил ее лукавую улыбку, мысленно провел рукою по волосам цвета воронова крыла и даже умудрился почувствовать их аромат. Да пропади они пропадом, все эти международные конфликты! Лично ему нет до этого ровным счетом никакого дела. Степан едет домой, к Нюре. Едет – и точка. А сирти с Империей уж сами как-нибудь между собой разберутся. Разбирались же они как-то задолго до появления Степана?

– Эй, служивый!

– Да,– Степан вздрогнул и потер глаза, которые открывались почему-то с явной неохотой.

– Приехали.

– Как приехали?

– А вот так. Ты проспал полдороги.

– Неужто и вправду спал?

– Спал-спал.

Степан громко отрыгнул, и возница поспешил отвернуться. Ничего себе амбре! И как с таким перегаром пред ясны очи начальства являться? А потом домой, к Нюре?

– Ох и зелье же у тебя, Савельич! Ядренее некуда!

– Ну дак и я о том же хотел тебе сказать,– возница хитровато улыбнулся.– Да вот не успел только. Ты ж его одним глотком высосал.

– Спасибо тебе, удружил. Ничего не скажешь. И что мне теперь делать?

– А ничего. На вот, пожуй,– он порылся у себя в кармане и торжественно вручил Степану горсть высушенных листьев, источающих стойкий аромат мяты.

– Помогает?

– Не помогало бы – не предлагал.

– Ладно, спасибо.

Степан положил пару листьев в рот, поработал челюстями, тщательно перемалывая их в труху, полученную зеленую кашицу проглотил и сделал пробный выдох. Нормально. Савельич на этот раз не поморщился, даже когда он дыхнул в его сторону.

– Где это мы?

– Что, не узнаешь места-то родные? Через пяток минут в лагере будем.

Действительно: вскоре фургон уже подъезжал к воротам тренировочного лагеря. Завидев, что в салоне находится раненый, охрана пропустила их внутрь без всяких проволочек, не озаботившись даже проверкой аусвайсов. Савельич доставил их прямиком к госпиталю, сдал Юрия на попечение санитаров и лишь потом укатил по своим делам, не забыв перед этим тепло попрощаться с каждым членом их группы. Женю с Дмитрием Степан сразу отправил в казарму, препоручив им свои вещи. Сам же предпочел остаться в госпитале. Присел в холле неподалеку от столика регистратора, облюбовав монументальное кожаное кресло, да так и застыл в нем, полностью уйдя в свои мысли.

– Вы по поводу Юрия Радченко? – средних лет медсестра в снежно-белом халате приблизилась к Степану. Брови ее вопросительно изогнулись.

– Да,– Степан отвлекся от созерцания лепнины на потолке и с тревогой посмотрел на нее.

– Не волнуйтесь, все в порядке. Ранение пустяковое, осколок уже вытащили. Через неделю будет бегать ваш воин, как раньше.

– Спасибо,– он позволил себе виновато улыбнуться.– Ничего, что я в таком виде расселся?

– Ничего, все нормально. Идите домой, вас там наверняка уже ждут,– женщина с состраданием смотрела на его изможденное лицо, которого давным-давно не касалась бритва.

– А откуда вы знаете?

– Знаю. Оттуда, откуда вы пришли, возвращаются редко, да и то только в том случае, если очень сильно желают этого.

– Еще раз спасибо большое. Ну я пойду?

– Идите-идите. Ничего не случиться с вашим Юрием. Его уже в палату перевели, скоро ужинать будет.

Ужин. Степан покинул больницу, удивляясь тому, как быстро летит здесь время. На улице было уже темно, но он зашел-таки в штаб, зная привычку Фридриха засиживаться на работе до позднего вечера. И он не ошибся: куратор и впрямь сидел в кабинете, склонившись над испещренной множественными обозначениями картой.

– Добрался-таки наконец! – он обрадовано вскочил со своего места, крепко облапил Степана за плечи и долго не выпускал из своих медвежьих объятий.– Да, потрепало тебя, я смотрю.

– Есть немного. Но вернулся зато. Целым и невредимым.

– Ну то что целым – я уже заметил. А вот невредимым ли – это мне завтра Нюра твоя доложит.

– Так уж и доложит,– Степан улыбнулся одними уголками губ.– На вот, держи,– на стол перед Фридрихом легла потрепанная карта.– Часть территории обследовать не успели.

– Догадываюсь почему. Буря?

– Да. Потрепала неслабо. Человека потеряли.

– Одного?

– В бурю одного.

Фридрих разложил на столе карту и некоторое время молча изучал пометки, сделанные на ней рукой Степана. Не поднимая глаз поинтересовался:

– Каково общее количество потерь?

– Два человека. Ряднов, Федотов.

– Повезло.

Степан непонимающе смотрел на друга. Тот словно уловил его взгляд – оторвался от карты и медленно, с расстановкой произнес:

– Когда я говорю повезло, значит – повезло. Во время этой операции мы потеряли восемнадцать из сорока шести групп. И это только на нашем участке фронта. Количество потерь в каждой уцелевшей группе в среднем составило шестьдесят шесть целых и семь десятых процента.

– По-нашему, это сколько? А то у меня голова что-то не варит, устал.

– Группа состоит из шести человек. Вот, считай, четверо из них не вернулись.

– Тогда и впрямь повезло,– Степан пододвинул стул поближе к столу Фридриха, сел.

Куратор закончил, наконец, заниматься картой, отодвинул ее в сторону и извлек из ящика стола непочатую бутылку шнапса.

– Нет, не хочу. Давай завтра?

– Ну, как знаешь. В девять ноль-ноль жду тебя у себя для более развернутого доклада. В одиннадцать ноль-ноль к особисту сходишь и в финотдел по дороге заглянешь по поводу премиальных – там твоя подпись в ведомостях нужна вроде бы. Все понял?

– Понял. Разрешите идти?

– Давай, иди. Нюрка там уже на пупке извертелась.

– Так она знает???

Рот Фридриха растянулся, обнажив в улыбке прокуренные зубы:

– А ты сам-то как думаешь? Сарафанное радио оно, брат, почище дивизионной разведки работает. Да, кстати, чуть не забыл: ходатайствовать буду о представлении тебя к награде – железному кресту за доблесть.

– Ну, спасибо,– Степан был всерьез озадачен.– Даже не знаю, что на это и ответить.

– А ничего пока не отвечай – рано.

Куратор вновь подвинул к себе карту, тем самым давая знать своему сержанту, что аудиенция закончена. Степан бесшумно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь и быстрой походкой направился к выходу. Миновал вестибюль с двумя охранниками, не спеша спустился по каменным ступеням, нащупывая их ногой. После яркого электрического света в кабинете Фридриха глаза его адаптироваться к вечерней полутьме пока не желали. Постоял чуток, освоился, мазнул безразличным взглядом по небу, сплошь усеянному чужими созвездиями, да и побрел себе дальше. Надоели они, если честно, созвездия эти. Втошнились можно даже сказать.

У ворот КПП его ждал сюрприз. Степан и не заметил его поначалу – уж слишком этот «сюрприз» был мал. Да и в тени стоял. Как тут углядишь? Но когда этот «сюрприз» с размаху натолкнулся на Степана, едва не сбив его с ног, он в одно мгновение подхватил почти невесомое тело, крепко прижал к груди и целовал до тех пор, пока не устали губы.

Нюра ничуть не изменилась: все та же девчонка-подросток с горящими глазами. Разве что волосы в косу заплела да похудела еще больше. Ну да ничего, откормим. Степан протянул охраннику аусвайс, подождал, пока тот не вернется к нему через выходное отверстие переносного терминала и, молча сунув черный кругляш в карман, понес свою драгоценную ношу через лес к деревне.

– Поставь меня на землю! – Нюра обрела наконец дар речи и теперь упиралась в грудь Степана кулачками, отчаянно стараясь высвободиться.– Поставь, кому сказано!

– Еще чего,– он лишь прибавил шагу да пощекотал губами ее маленькое ушко.

– Поставь, ну пожалуйста,– в голосе ее послышались просительные нотки, и Степан наконец сдался.

Едва оказавшись на твердой земле, жена тотчас же поправила задравшийся до неприличия сарафан и произнесла, сердито надув губы:

– Поворачивай, назад пойдем.

Брови Степана от удивления поползли наверх:

– Это еще почему?

– Потому что у ворот лагеря осталась Евгения, и если ее сейчас задерут волки, то я тебе этого никогда не прощу!

– Погоди, а зачем нам нужна Женя? – он никак не мог взять в толк с какой стати Нюре понадобился снайпер из его группы и вообще, что делает Женя у ворот лагеря, если она давным-давно должна почивать в казарменной койке. Абракадабра какая-то!

– Ну что ж ты у меня такой глупый? – видя, что Степан так ничего и не понял, она разжевала ему словно маленькому ребенку: – Евгения – беременна. И теперь она будет жить с нами!

От столь сногсшибательной новости Степан словно к земле прирос. Постоял с минуту, глядя на Нюру, затем произнес одеревеневшими, словно не своими, губами:

– Как беременна? У меня же с ней ничего не было!

– С козой–то? Не сомневаюсь.

– С какой козой?

– Нашей козой. Я ее сюда привела.

– Ах с козой…– теперь до него постепенно начало доходить.– Я и не знал, что ее Женей зовут.

– Евгенией,– автоматически поправила Нюра, и они пошли рука об руку туда, где уже слышалось жалобное блеяние.

Обратно к деревне они добирались уже втроем. Степан шел посередине, правой рукой обнимая любимую за плечи. По левую сторону вышагивала коза, то и дело путаясь под ногами да норовя попробовать на вкус его штанину. С удивлением Степан вдруг осознал, что именно сейчас, именно в этот момент он абсолютно и бесповоротно счастлив.

– Между прочим, ты можешь сейчас загадать желание,– Нюра прижалась к нему еще плотнее, и Степана окатила такая волна нежности, что даже в груди защемило.

– Почему же?

– Ну… ты идешь между двумя беременными женщинами.

– Серьезно? Но ведь как бы рановато еще. Откуда узнала?

– Чувствую.

– А, ну если чувствуешь…

– Что, не веришь, да? – она обиженно засопела ему в плечо.

– Верю, конечно верю,– вдали показались огоньки деревни, но домой спешить отчего-то решительно не хотелось.– А давай еще куда-нибудь сходим?

– И думать забудь. Ходок, тоже мне. Ты же еле ноги переставляешь!

Обидно, конечно, но Нюра была действительно права. Накопленная за все эти дни усталость тяжким грузом легла на его плечи, придавливая тело к земле. Чем ближе к дому, тем менее Степан находил в себе сил, чтобы двигаться дальше. Даже на Нюру стал опираться. Ненавязчиво так, чтобы не заметила. Завидев контуры родного дома, заставил себя прибавить шагу и вскоре собственноручно распахивал жалобно скрипнувшую калитку. Сразу видно, что хозяина дома не было: ни смазать некому, ни подправить. Ну да ладно, завтра. Все завтра.

В доме за время его отсутствия ничего не изменилось. Вся мебель стояла на своих местах – там, где он ее и помнил. Деревянные полы надраены до зеркального блеска. Посреди комнаты стол, сервированный на две персоны. Надо же, и когда только успела?

– Есть будешь?

– Конечно, буду. И искупаться бы – воняю как мерин.

– Хорошо, я мигом воду нагрею.

Она заметалась около печки, растапливая ее да наполняя водой высокий чан. Степан же решил прилечь на кровати, пока суд да дело. Прилег – и тотчас же провалился в глубокий сон.

Проснулся он ни свет ни заря. Долго лежал с открытыми глазами, постепенно приучая себя к мысли, что он, наконец, находится дома. Осторожно повернул голову. Нюры рядом с ним не было. Зато на подворье послышались звуки перебранки. Что там происходит в конце концов? Степан сбросил с тела одеяло, не без удивления констатировав тот факт, что теперь он был абсолютно наг. Вскочил, прошелся по комнате в поисках одежды и, не найдя ничего более подходящего, облачился в старые форменные брюки да длинную холщовую рубаху навыпуск.

Нюра долго и со знанием дела отчитывала козу. Степан, стоя на крыльце, только диву давался: словарный запас его жены мало того, что был воистину неиссякаем, так еще и изобиловал такими терминами и оборотами речи, которые молодая, приличная девушка из хорошей семьи знать как бы и не должна. Он и сам, конечно, не прочь был временами ввернуть крепкое словцо, но чтобы вот так… Да, ему еще многому придется научиться у Нюры.

– Что за шум, а драки нет? – произнес он наконец, заметив, что энтузиазм у любимой потихоньку идет на убыль.

Нюра, оказывается, только сейчас увидела Степана. Щеки ее вмиг стали пунцовыми, глаза стыдливо забегали из стороны в сторону.

– Ты что, тут был все это время?

Степан с серьезным видом кивнул.

– Ой стыдно-то как!

Ага, стыдно ей, держи карман шире. Глаза-то хитрющие. На публику играет небось. В данном случае, на него с козой.

– Я больше так никогда не буду, честное слово!

Простить ее, что ли, или непрощенной пускай побегает пока?

– Ладно,– смилостивился наконец Степан.– Прощаю.

– Вот спасибо то! Ну и Евгению тогда прости заодно!

– А что Евгения?

Одно маленькое, но очень пакостное предчувствие посетило Степана, и теперь протягивало к нему свои мохнатые лапки.

– Да так. Форму твою немного подпортила. Я ее постирала спозаранку, на просушку вывесила, а она тут как тут. Еле спасти успела.

– Так все-таки успела? – он позволил себе облегченный выдох.

– Ну, то что осталось – да.

– Так, показывай, давай. Ах ты ж мать честная!!! – Степана затрясло мелкой дрожью, когда он увидел то, что протягивала ему Нюра. Кусок рукава. И больше ничего. Просто долбанный кусок рукава. Теперь уже Степан набросился на козу, а Нюра, скрестив руки на груди, с интересом слушала его словоизлияния.

– Полегчало?

– Да.

– Ну тогда завтракать пойдем.

– Нет, искупаюсь сначала.

– Так я же воды не успела нагреть!

– А и не надо. В холодной даже лучше.

Оно и вправду. Даже сейчас, ранним утром, жара на улице стояла немилосердная. Да что там на улице! В доме тоже было не продохнуть – только сквозняками и спасались. Пораспахивали все двери-окна, да так и держали круглые сутки.

– Нюр, а зима у вас здесь бывает?

– Зима то? – она сморщила лоб словно вспоминая. – Да, бывает. Как не бывать? Декабрь, январь и февраль. У нас второй урожай картофеля как раз тогда поспевает. И редиска в это время года тоже хороша: ни пустот в ней, ни трещин, и горечь не так сильно чувствуется.

– То есть снега нет? – уточнил Степан на всякий случай.

– Нет конечно. Мне про него отец когда-то рассказывал. А ты сам-то снег видел?

– Видел. Ладно, пойду, искупаюсь. Мне в лагере на девять утра надо быть.

Он подошел к ванной, установленной на кирпичах в увитой виноградом беседке, включил насос и она стала довольно быстро наполняться холодной, как лед, колодезной водой. Нюра подкралась к нему сзади, обхватила за талию руками:

– А что ты оденешь?

– Погоди, а коза камуфляжку тоже того…съела?

– Нет,– она весело рассмеялась, глядя на его испуганное лицо.– Я сняла ее от греха подальше. Да и высохнуть она успела уже.

– Ну и слава тебе, Господи,– в одно мгновение избавившись от одежды, Степан плюхнулся в воду, обдав окружающее пространство целым фонтаном брызг. Злорадно усмехнулся: истошный визг жены показался настоящей музыкой для его ушей.

– Ах ты вот так значит, да? – Нюра попыталась ухватить его за ухо, но тут же была поймана и водворена к нему в ванную.

– Ага, именно так. А теперь и вот так еще.

Отбиваться от цепких рук Степана она уже и не пробовала. Только мелко подрагивала: то ли от вожделения, то ли просто от того что вода была холоднее некуда, а может от того и от другого вместе.

В кабинете куратора сидели трое: сам Фридрих, молодая стенографистка с некрасивым, вытянутым, словно лошадиным, лицом да длинными наманикюренными ногтями, и розовощекий, круглолицый майор с неизвестными Степану эмблемами рода войск на петлицах.

– Знакомьтесь.

– Майор Терещенко. Особый отдел.

Степан крепко пожал протянутую руку и вопрошающе уставился на девицу.

– Хадувиг Пройсс,– Фридрих Подольский сам представил ее и приглашающее указал на стул посреди комнаты.

От самой же Хадувиг Степан удостоился лишь короткого кивка. Инициативу взял в свои руки майор Терещенко. Со Степаном он говорил подчеркнуто официально, слегка картавя при этом слова. Глаза его из-под набрякших век смотрели вполне миролюбиво и даже с толикой некоего уважения.

– Степан Махров,– слова, несомненно, были адресованы так же и стенографистке, пальцы ее тотчас же забегали по клавишам клавиатуры.– Опишите полностью, с первого до последнего дня ваши действия и действия членов вашей группы с того момента, когда вы оказались в тылу противника. Рассказывайте максимально подробно, не упуская ни малейших, даже самых незначительных, с вашей точки зрения, деталей.

Степан молча кивнул, устраиваясь поудобнее на жестковатом казенном стуле и, уставившись в одну точку, начал неторопливо излагать события в хронологическом порядке. Подробно рассказал об убиенном им сирте, о найденных селениях, о смерти Федотова от руки свихнувшегося Хохленко, о дирижабле, потерпевшем крушение, об убийстве Алексея Ряднова буревеем. Не забыл упомянуть об Улуше, но как-то вскользь, словно о чем-то незначительном. Акцентировать внимание на самом факте контакта с представителем враждующей стороны ему очень не хотелось. Напоследок выложил на стол горку аусвайсов, снятых с мертвых летчиков «Люфтваффе», аусвайс Хохленко и найденного в один из первых дней трупа офицера вермахта. Отдельно положил аусвайсы Игоря с Алексеем.

– Ну вот, кажется, и все,– он посмотрел на особиста и уловил в его глазах такой неподдельный интерес к собственной персоне, что сразу же понял: нет, не отвертеться ему таким вот простеньким рассказом. Вытянет из него майор все жилы, все соки выжмет, но добьется еще более конкретной информации. И дернул его черт рассказать об Улуше! Как думал – так оно и вышло.

– А Улуша… Расскажите еще раз подробнее, когда и при каких обстоятельствах произошел у вас с ней первый контакт.

Степан тяжко вздохнул. Глянул на Фридриха – тот был серьезен, как никогда.

– Она сама вышла на нас. Преследовала какое-то время, дождалась темноты, а затем похитила весь имеющийся у нас на тот момент в наличии провиант и воду,– про нож Радченко он дипломатично решил умолчать.

– Вот значит как.

– Да. Следующим днем пришла на нашу новую стоянку в лесу и все вернула. В целости и сохранности.

– Странно. Очень странно, – глазки особиста масляно заблестели. Степан его уже ненавидел, авансом. – И как вы думаете, чем можно объяснить ее странное поведение?

– А ничем. Сиртя – она сиртя и есть.

– Ну что ж, логично. И после этого инцидента, говорите, она все время была при вас? Вы не отрицаете этот факт?

Взгляд Фридриха Подольского стал чернее тучи.

– Нет, не отрицаю,– Степан спокойно глядел в глаза особиста, мысленно посылая того к черту. Тыловая крыса, мать его. Таких тварей пруд пруди на его приснопамятной Родине. Сейчас, наверняка, запугивать станет.

– Хорошо. Интересовалась ли она тем, что вы делаете? Принимала участие в вылазках к поселениям сиртей?

– Принимала. Причем самое непосредственное. Можно воды?

– Да, конечно.

Фридрих молча налил воды в граненый стакан, подошел и вложил его в протянутую руку Степана. А, ладно, была не была! И он рассказал про то, как сиртя весьма нетрадиционным способом спасла его группу, когда трое бойцов попали в окружение у одного из поселений врага.

Установилась мертвая тишина. Лишь через какое-то время майор снова нашел в себе силы подать голос:

– Откровенно говоря то, что вы нам только что рассказали, скорее напоминает детскую сказку, чем рапорт руководителя разведгруппы. Пускай даже новоиспеченного,– видя, что Степан желает вставить свое слово, Терещенко затараторил еще быстрее, по-бабьи размахивая перед собой короткими руками, заканчивающимися толстыми, мясистыми пальцами.– Ну сами посудите: прямо перед глазами, под самым носом значительно превосходящего по силам противника вы стали в кружок, взявшись за руки, и сразу же сделались невидимы! Я правильно вас цитирую?

– Именно так все и было,– Степан допил воду и с такой осторожностью поставил стакан на край стола, словно тот был хрустальным.

– Вы-то сами верите в то, что говорите?

– Какой мне смысл лгать? Я мог вообще умолчать о сирте и давно спокойно бы сидел уже дома, не находите? И почему вы так яростно отрицаете наличие паранормальных способностей у дикарей? Они ближе к природе и, следовательно, в этом отношении могут быть гораздо развитее нас. Теорию эволюции разума Хешбеля не читали случаем?

Особист как-то по-новому взглянул на Степана:

– То есть вы уверяете нас сейчас, что сирти в настоящее время обладают технологией невидимости, которая позволяет им незамеченными пересекать оборонительные рубежи Империи?

– Не все. Отдельные личности. Но в целом – да, такое возможно.

– Спасибо большое. Вы очень помогли.– Терещенко скомкано попрощался с Подольским, пожал руку Степану и быстро направился к выходу в сопровождении стенографистки.

Фридрих устало откинулся на спинку кресла, извлек из пачки сигарету и, не прикуривая, завертел ее между пальцев:

– Да, ну и наломал же ты дров, приятель.

Степан безразлично пожал плечами:

– Что, возможны последствия?

– Даже не знаю. Случай беспрецедентный, можно сказать единственный в своем роде. По идее, за сотрудничество с врагом трибунал светит. С другой стороны – законом данное правонарушение не предусмотрено. Повторюсь: прецедентов подобных твоему в Империи еще не было.

– Ноль контактов? Это точно?

– Именно. Уж поверь мне – абсолютно точно.

– Ну и в чем тогда проблема? Нет закона – следовательно инкриминировать мне нечего. Пожурят, по допросам подергают, да и отпустят с миром. Я тебе больше скажу: их моя скромная персона интересует теперь мало. Сиртя с ее паранормальными способностями – это да. Наличие потенциальной угрозы со стороны таких как она адептов прослеживается вполне четко.

– Дело говоришь,– Фридрих усмехнулся в усы.– Я тоже заметил с какой скоростью Терещенко испарился. Наверх побежал докладывать, не иначе. Да и насчет угрозы ты прав. Только не потенциальная она, а самая, что ни на есть настоящая.

Тут уже Степан посмотрел на куратора с недоумением:

– Ты это сейчас о чем?

– О том же, о чем и ты. Если принять во внимание то, что твой доклад о паранормальных возможностях сиртей чистая правда, объяснимыми становятся множество несчастных случаев со смертельным исходом, как среди мирного населения, так и в военной среде.

– Несчастные случаи тут каким боком подмешаны? Мы о невидимости говорили.

– Да, конечно, невидимость. А ты уверен, что твоя знакомая сиртя только это и может?

– Да ну, бред какой-то! – Степан от возмущения даже со стула вскочил, едва не зацепив при этом рукой стоящий на краю стола пустой стакан. Уж в чем в чем, а в хладнокровных убийствах он подозревать Улушу ну никак не мог.– Не убивала она никого, точно тебе говорю!

– Думаешь? – подкурив наконец свою сигарету, Фридрих с наслаждением вдохнул чуть сладковатый дым.– А что ты скажешь насчет асфиксии с летальным исходом одновременно у семерых солдат, включая унтер-офицера вермахта? И это не единственный случай, поверь. Их сотни.

– Все равно должна быть тому какая-то иная причина,– Степан уперто стоял на своем, хотя червоточина сомненья уже крепко угнездилась в его душе. Асфиксия – вот ключевое слово. Удушье. Он прикрыл глаза рукой, словно защищаясь от нахлынувших воспоминаний. А ведь было дело. В тот день, когда появилась Улуша, он и сам тогда едва не задохнулся. Совпадение? Как знать. Если могла – то почему не убила? Что заставило ее передумать в последний момент?

– Ты в порядке? – в голосе Подольского слышались тревожные нотки.

– Да. Жара замучила. Никак не привыкну к особенностям местного климата.

– В госпиталь сходи. Там тебе пилюли какие-то дадут. Говорят – помогает.

– Нет уж, спасибо. Я лучше домой. Да и в финотдел зайти бы не помешало. К особисту, я так понимаю, сегодня уже заходить не стоит?

– Нет. Незачем туда заходить. В финотделе я тоже уже договорился: тебе всю сумму на счет перечислили.

– Вот спасибо! – Степан, обрадованный, пожал руку друга и поспешил удалиться.

Так, куда теперь? Он брел по центральной аллее лагеря почти не глядя по сторонам, полностью погруженный в свои мысли. К Юрию в госпиталь зайти надо? Надо. И Женю с Димой проведать бы. Привык он к ним, если честно. Слишком многое было пережито вместе. А дома Нюра ждет не дождется. Ее бы тоже и полученной премией обрадовать, и сводить куда-то. Совсем она без него дома засиделась. А еще Степан хотел посетить город. Не поселок городского типа, не деревеньку вроде Сусанинки, а именно город. Настоящий. С толпами на улицах, с рядами магазинов, полки которых уставлены всевозможными товарами. С той своеобразной атмосферой бурной деятельности, которая присуща лишь большим городам.

Чисто случайно на глаза ему попала вывеска от продуктовой лавки, и он, не долго думая, вскоре уже сворачивал в ее сторону.

– Бананов бы мне. С килограмм. И апельсины, если есть, тоже взвесьте.

Сухая как жердь девица в полинялом переднике, что стояла к нему спиной пересчитывая пол-литровые банки с маринованными огурцами, повернулась, являя Степану свое лицо, изуродованное длинным белесым шрамом. Левый глаз у нее отсутствовал напрочь, как, впрочем, и одна из рук, которую вполне успешно заменял хитроумный деревянный протез с суставчатыми пальцами.

– Молодой человек, бананов у нас нет, не сезон,– голос у продавщицы, вопреки ожиданиям, оказался очень приятным. Не портил его даже легкий немецкий акцент.– Возьмите кляйнберны, если хотите, они в этом году удивительно сочные.

– Кого взять? – Степан слегка опешил от неизвестного названия.

– Ну вот, сразу видно, что вы человек неместный,– девица отошла чуть поодаль и ловко подхватила из стоящего на полу подле прилавка большого картонного короба крупный плод с темно-синей кожурой.– Попробуйте, очень советую. Пусть эта дегустация станет вашим маленьким гастрономическим приключением,– тонкие бескровные губы ее изогнулись в улыбке.– Ну как, рискнете?

– Даже не знаю.

Плод был величиной с голову годовалого ребенка, слегка сплюснут по бокам и покрыт тончайшими розововатыми ворсинками. Мягкими, как шелк. Степан ощутил это, когда принял его из рук девушки. Зачем-то взвесил в руке, понюхал. Запах резкий, но неприятным не кажется. Правда и знакомым его тоже не назовешь. Нет в нем ничего знакомого, а, следовательно, и сравнивать не с чем.

– А давайте вместе попробуем? Я заплачу,– предложил он девушке, и та залилась таким заразительным смехом, что Степан вынужден был и сам улыбнуться.

– Надо же, а с виду такой бравый вояка! Ладно уж,– она в мгновение ока освободила плод от шкуры, нарезала ломтями, словно арбуз и расположила их на расписном деревянном подносе.– Пробуйте.

Степан еще раз с недоверием принюхался, в сердцах махнул рукой, мол, будь, что будет и, выбрав дольку потоньше, вгрызся в сочную нежно-розовую мякоть с тонкими белыми прожилками. А ведь вкусно, черт побери! Сладко и вместе с тем кислинка чувствуется. Нет, не описать ему этот вкус, ну никак! Девица тоже прикипела к подносу и очень скоро они полностью уничтожили все его содержимое.

– Дайте-ка мне штук пять этих ваших кляйнбернов,– невнятно пробормотал Степан, пережевывая последний кусок удивительного плода и протягивая руки к полотенцу, которое продавщица предусмотрительно выложила на прилавок.

– Ну вот видите! Я была уверена, что вам понравится. Апельсины давать?

– Да. Мне товарища в госпитале навестить надо. Может еще что присоветуете для поднятия его боевого духа?

– Сильно ранен? – в глазах его собеседницы светилось такое искреннее сочувствие, которое может испытывать лишь человек, сам выстрадавший немало.

– Ранение пустяковое. Осколок в ногу поймал, когда линию фронта переходили.

– Так значит вы уже успели повоевать?

Степан усмехнулся:

– Разок только. Вчера с задания вернулись.

– Ясно. Рейд по неподконтрольной Империи территории с целью обнаружения мирных поселений сиртей? – она подчеркнуто выделила слово «мирных».

– Для простого продавца продуктовыми товарами вы отлично информированы,– попробовал было отшутиться Степан и вдруг добавил совершенно неожиданно для самого себя: – И умны.

– Спасибо,– улыбалась девушка легко и непринужденно. Так, словно они сто лет были знакомы. Странное дело: не портили ее ни отсутствие глаза, ни руки, ни болезненная, едва ли не анарексическая худоба. Было в этой девушке то, что люди, так и не найдя для неуловимой, осязаемой лишь духом черты более подходящего определения, привыкли называть харизмой.– Берите ваши апельсины с кляйнбернами и смело можете идти в госпиталь. Больше вашему другу врядли что-либо потребуется – кормят там просто отлично.

– Еще раз спасибо вам большое за все,– Степан протянул девушке аусвайс для оплаты и задумчиво прикусил губу.– Не могли бы вы глянуть, сколько у меня на балансе? А то только что премиальные свои первые получил и теперь вот сгораю от нетерпения: сколько?

– Не проблема,– терминал на прилавке проглотил «таблетку» аусвайса практически бесшумно и тотчас же выплюнул, словно ему не понравилось угощение.– У вас на счету в настоящий момент одна тысяча шестьсот восемьдесят два имперских рубля и сорок четыре копейки.

– Это много?

– Очень много. Можете кутить смело.

– Нет, не могу,– Степан с серьезным видом принял из рук девушки аусвайс и пару бумажных пакетов с фруктами.– Я женат.

– Ну вот, а говорите, что недавно здесь.

– Так я и правда недавно. Кстати, а хотите я вас с женой познакомлю? Чаю попьем, поболтаем.

– Думаете, откажусь? – она убрала поднос под прилавок и протянула здоровую руку для рукопожатия: – Ильса.

– Очень приятно. Степан,– рука у девушки оказалась на удивление твердой.– Ну тогда я зайду за вами вечером?

– Заходите, конечно. Я в шесть заканчиваю.

– Ну вот и договорились. Ладно, побежал я. Вы уж извините, что так скоро, но дел просто невпроворот.

– Удачи.

Он покинул помещение магазина, чувствуя на себе ее доброжелательный взгляд. Надо же, вот оно как, значит. Уже начал обзаводиться друзьями, знакомыми. Так и прирастают к новому месту, прикипают намертво, что и не отдерешь.

– Кого я вижу! – Юрий, завидя Степана, даже с койки сделал попытку вскочить.

– Куда это ты? А ну лежать!

– Ну вот, сразу видно, командир явился,– подал голос с соседней койки хлипкий мужичонка с повязкой, накрест пересекающей его впалую грудь.

– Командир, кто же еще? Да вы присаживайтесь.

– А что, и присяду,– он вручил Юрию пакеты с фруктами и, подхватив из угла палаты табурет на толстых деревянных ножках, уселся подле кровати больного: – Ну как? Я слышал, ты на поправку идешь.

– Да не ранение это, а так, сплошное недоразумение! Сами посудите,– Юрий высунул из-под одеяла волосатую, словно у сатира, ногу и принялся ею мотылять из стороны в сторону, рискуя сорвать повязку, которая и так, казалось, держалась на одном честном слове.– Домой хочу. В казарму то есть,– поправился он и с удвоенным энтузиазмом продолжил начатое дело, раскачивая своими телодвижениями кровать словно попавшую в бурю шхуну.

– Прекращай, давай,– Степан не без труда утихомирил подчиненного.– Обход был?

– Был обход. Эта выдра очкастая сказала, что выпустит меня отсюда не меньше, чем через неделю.

– Так уж и выдра?

– Выдра самая натуральная. Битый час расспрашивала, чем переболел в детстве, кем работал в своем мире, был женат раньше или нет… Все жилы вытянула, а под конец еще и на неделю в госпитале оставить пригрозила, если буянить не перестану.

Степан ухмылялся. Втайне поражаясь наивности друга:

– Ты не подумал, что она просто знакомство завязать с тобой хочет?

– Кто? Она? – Юрий едва не задохнулся от негодования.

– Она-она! Ты вот попробуй по-хорошему с ней как-то, поласковее. На свидание пригласи. Конфеты, цветы… Если конечно из госпиталя желаешь пораньше выйти.

Юрий задумчиво почесывал пятерней висок, обдумывая новую для себя мысль. Черные, как смоль, брови на его покатом лбу сошлись к переносице, образуя известную букву английского алфавита.

– Ну все, пока. Пора мне,– Степан, видя, что Юрий с головой ушел в собственные мысли и теперь совершенно не обращает на него внимания, бочком протиснулся к двери, махнув напоследок рукой соседу по палате.

У госпиталя он нос к носу столкнулся с Дмитрием и Женей. Обрадовано облапил обоих, Женю даже в щеку поцеловал – уж очень шло ей короткое пепельно-серое платье, плотно облегающее ладно скроенную фигурку.

– Ну как там наш Козлоходик? – Женя до сих пор так и не смогла заставить себя забыть прозвище, метко данное Юрию Улушей.

– Буянит. Домой просится. Говорит: жизнь без вас ему в тягость, а, значит, и незачем влачить свое жалкое, бессмысленное существование.

– Все шутите? – зардевшись от поцелуя Степана, она теперь не знала куда девать руки.

– А вы зайдите, проверьте. Вижу, что и гостинцы ему принесли?

– Ага, принесли,– прогнусавил Бавин, баюкая в руке внушительных размеров сверток, в котором угадывались уже знакомые Степану округлости.

– Правильно. Кляйнберны – фрукты хорошие и чрезвычайно полезные для молодого, растущего организма,– он изобразил шутливый полупоклон Диме, галантно поцеловал руку вконец растерявшейся Жене и поспешил удалиться, оставив их в полнейшем недоумении.

Вот так. А теперь к Нюре. И желательно прибавить скорости, чтобы успеть вовремя к обеду. Точнее нет: теперь уже к ужину. Степан и не заметил, как быстро пролетело время. Только сейчас он вспомнил, что пригласил в гости свою новую знакомую – Ильсу из продуктового магазина. Раскрыл луковицу часов и обомлел: без пятнадцати шесть.

– Так вот вы где! Я уже грешным делом подумала, что вы позабыли о своем приглашении,– Ильса стояла неподалеку от здания магазина, прислонившись спиной к раскидистой пальме с узловатым, сплошь покрытым шарообразными вздутиями, стволом.

– Простите, совсем забегался,– Степан остановился, с трудом переводя дух, затем взял под локоть девушку и повел ее по боковой аллее в сторону контрольно-пропускного пункта.– Мы в Сусанинке живем. Это совсем рядом.

– Могли бы и не говорить,– полной грудью вдыхая посвежевший к вечеру воздух, Ильса откровенно наслаждалась прогулкой.

Впрочем, вечер и вправду был великолепен. Закат окрасил небеса в огненно-красный цвет, суля к завтрашнему утру сильный восточный ветер. Уходящее солнце уже не слепило: лишь ласково касалось лиц двух путников, которые молча брели по аллее, вбирая в себя чарующую прелесть готовящегося ко сну удивительного, неповторимого мира.

Первой нарушила молчание Ильса:

– Скажите, вы счастливы?

Счастлив ли он? Пожалуй, что да, счастлив. Степан так и не ответил ей, слегка озадаченный странностью заданного вопроса.

Она поняла его молчание по-своему:

– Я тоже. Удивлены?

– Не очень. Счастье – достаточно аморфная субстанция. Никогда не узнаешь, глядя на человека, счастлив он или всего лишь делает вид, что счастлив, зачастую не признаваясь в этом даже самому себе.

Их беседу прервал солдат у контрольно-пропускного пункта, бесцеремонно затребовавший аусвайсы для осуществления идентификации личностей. Дальше они шли уже молча и лишь подходя к дому Ильса спросила с легким смущением в голосе:

– А ваша жена не обидится на то, что вы вот так, без предупреждения, привели в дом совершенно постороннюю женщину?

– Ну почему сразу постороннюю? – Степан сделал большие глаза.– Мы же с вами кляйнберны вместе ели!

Нюра копалась на огороде, увлеченно выпалывая из гороховой грядки редкий бурьян. Завидев девушку рядом со Степаном, она напряглась поначалу, затем лицо ее озарилось радостной улыбкой:

– Ильса, какими судьбами?

– С мужем твоим сегодня познакомилась, он и пригласил в гости. Чаю грозился налить и женой-красавицей похвастать. Ты же знаешь, мужики это дело любят.

– Ага, любят. Раньше за ним правда такого не водилось. Да вы проходите в дом, я сейчас.

Степан усадил гостью за стол, а сам принялся растапливать печь. Дело не клеилось. Дрова, будучи совершенно сухими, упорно не хотели разгораться.

Ильса деликатно кашлянула в кулак:

– Простите, что вмешиваюсь, но не могли бы вы вон ту заслонку открыть? А то тяги не будет.

– Какую заслонку?

– Эту,– приблизившись к печи, она стала на цыпочки и потянула на себя едва заметную округлую рукоять, что располагалась у самого потолка на дымоходе.– Вот так.

Действительно: пламя разгорелось почти сразу, с неуемной жадностью поглощая сухие, как порох, дрова. Степан выругался сквозь зубы и вдруг ощутил на своем плече узкую ладонь Ильсы. Развернулся резко, словно ошпаренный, и встретился с ее холодным, оценивающим взглядом.

– Степан, прежде чем вернется ваша жена, я хотела бы узнать от вас ответ на один жизненно важный для меня вопрос: как вы относитесь к имперской политике по отношению к коренным жителям этой планеты?

– Почему вам так важно знать мое мнение? – ответил он вопросом на вопрос, желая потянуть время для того, чтобы собраться с мыслями. Итак, Ильса – работник Особого Отдела. Приставлена к нему с целью проверки на политическую благонадежность молодого, подающего надежды сержанта. Сходится? Вполне. Отыграла свою роль девушка попросту замечательно. Ненавязчиво познакомилась, втерлась в доверие. Ай да Терещенко! Ай да молодец! Такие кадры у себя прикормил!

– Вы здесь человек новый,– взгляд ее несколько смягчился,– а, следовательно, свободны от влияния местных стереотипов. Итак?

– Даже не знаю, что и сказать. Неожиданно как-то все, спонтанно. Да и для того, чтобы мнение собственное составить, необходимо наличие определенного количества информации. Вы не находите?

Ильса не сдавалась:

– А вы все-таки попробуйте!

– Хорошо, я попробую,– Степан подхватил с печи кипящий чайник, разлил кипяток по чашкам, добавив туда янтарной жидкости из неказистого заварника. Приглашающе махнул рукой Ильсе, и та робко присела на краешек стула, вплотную сведя ноги словно школьница на уроке ботаники.– Давайте рассуждать вместе: я достаточно молод, у меня есть жена, которая готовится стать матерью. У меня есть дом. Не хоромы, не люкс в шестизвездочном отеле, но, тем не менее, место, в котором чувствую я себя легко и комфортно. За работу мне платят деньги, и немалые. Сами говорили: кутить на них можно сколько вздумается. Иначе говоря: всем я доволен и все меня устраивает. Теперь по поводу того, что касается политики: образцовым государством в моем понимании является то, которое в первую очередь заботится о финансовом благосостоянии своих граждан. А притесняют дикарей, не притесняют – это, между нами говоря, дело десятое. Естественный процесс. Эволюция, можно сказать. Я достаточно ясно выразил свое мнение?

– Более чем,– Ильса добавила в чашку сахара и теперь задумчиво помешивала его резной чайной ложкой.

В избу пулей влетела Нюра: краснощекая, запыхавшаяся, но зато с красиво уложенными волосами и вымытыми руками.

– Не выпили еще чай? Я пирожков с малиной у соседки выпросила для такого случая.

– А ну-ка давай сюда! – Степан мигом вскочил со своего места, выхватил из рук Нюры объемистый пакет и высыпал его содержимое на первый попавшийся поднос.

– Нет, спасибо большое, но мне уже пора,– Ильса отставила в сторону недопитый чай, скомкано попрощалась и вышла, оставив Нюру в полнейшем недоумении.

– Ты зачем девушку обидел? – насела она на Степана.

– Да ничем я ее не обижал! Она задала мне вопрос – я ответил. На этом все.

– Какой вопрос?

– Как я отношусь к имперской политике и вообще счастлив ли я.

– Интересно. Ну и что ты ей на него ответил?

Степан подхватил жену на руки, усадил к себе на колени и, найдя под иссиня-черными волосами ее маленькое розовое ушко, нашептал в него все то, что он говорил Ильсе.

– Странно. Не понимаю,– Нюра, пригревшись в объятиях Степана, несколько утихомирилась.– Кстати, а что ты знаешь об Ильсе?

– Ничего не знаю кроме того, что она продавец в продовольственном магазине.

– Она тебе не рассказала?

– О чем именно она должна была мне рассказать?

– Даже не знаю. Ну хотя бы о том, что в прошлом Ильса – бригадный генерал имперских вооруженных сил.

Вот те раз! Сказать, что Степан был огорошен – значит ничего не сказать. Ильса, худая, изможденная калека с единственным глазом и протезом вместо правой руки – и бригадный генерал? Немыслимо. Выдал бы ему эту информацию кто-то другой, не Нюра – не поверил бы ни за какие коврижки, непременно поднял завравшегося шутника на смех.

– Ты уверена? – выдавил он наконец.

– Естественно, уверена. Бригаденфюрер в отставке, Ильса Келлерман по сей день пользуется уважением в ставке Верховного Главнокомандующего. Ее неоднократно просили вернуться к занимаемой должности, но раз за разом получали вежливый отказ.

– Погоди, она в отставку по ранению вышла?

– В том то и дело, что нет. Сама, по собственному желанию. В то время эта новость прогремела подобно разорвавшейся бомбе.

– Не понимаю…

– Не ты один! – Нюра, посмеиваясь, слезла с коленей Степана.– Хочешь что-нибудь посущественнее, чем пирожки? Ты же не ел целый день.

– Нет, спасибо,– рассеянно поглаживая край скатерти, он не переставал думать о женщине со столь странной, неординарной судьбой. Сколько ей лет, интересно? Спросить у Нюры? Впрочем, какая разница? Гораздо более его сейчас заботило, почему Ильса заинтересовалась именно его скромной личностью. Крайне маловероятно, что экс бригаденфюрер все свое свободное время посвящает работе на Особый Отдел. Не того полета птица, да и характер не тот. С другой стороны: что Степан знает о ее характере? Сколько раз обжигался, думая, что понимает, видит человека насквозь, а в итоге тот преподносил настолько неожиданные «сюрпризы», о которых и вспоминаешь то не иначе, как с омерзением. Ладно. Поживем – увидим, что за фрукт такой: Ильса Келлерман.

За вечер они с Нюрой умудрились слопать все пирожки, запивая их ароматным крупнолистовым чаем. Выращивали его здесь же, на одной из ближайших ферм, что кольцом опоясывали и саму деревню, и тренировочный лагерь с одноименным названием. Затем долго танцевали: Нюра учила Степана танцу, сплошь состоявшему из нелепых подпрыгиваний, книксенов и размашистых движений руками. Вконец умаявшись, он с трудом доковылял до кровати и хотел было уже отойти ко сну, как вдруг вспомнил о полученной сегодня премии. Не без гордости озвучил сумму прижавшейся к нему сбоку Нюре, и та обрадовано затараторила что-то насчет завтрашней поездки в город. Что именно – Степан разобрать так и не успел. Уснул мгновенно, крепко и без сновидений, словно медведь в берлоге, переживающий студеную зиму.

Утро выдалось на редкость приятным. Всю ночь без остановки шел ливень, прибивая пыль к земле да орошая измученную долговременной засухой почву. Воздух, хотя и все еще чуть тяжеловатый, тем не менее радовал относительной свежестью. Степан долго брился, приводя себя в порядок. Не поленился стать и под холодный душ. Это нехитрое действо не только придало ему сил, но и вызвало такой зверский аппетит, что заспанная Нюра едва успевала курсировать от печи к столу да от стола к подполу, извлекая оттуда все новые и новые яства.

Оделись красиво, словно на праздник. Степан вырядился в карамельного цвета костюм, принадлежавший ранее покойному отцу Нюры, а теперь вот по наследству, можно сказать, перекочевавший к нему в бессрочное пользование. Пиджак едва заметно жал: самую малость, в подмышках. Особую же тревогу внушали Степану брюки. Те были откровенно узки и едва ли не трещали по швам, когда он, покраснев от натуги, застегнул-таки их на все пуговицы и сделал несколько пробных шагов по комнате.

– Маловат,– с неудовольствием вынуждена была признать Нюра.– Но тебе очень идет.

– Думаешь? – он с опаской присел на краешек стула и был немало удивлен: брюки выдержали испытание с честью.– Далеко до города?

– Не очень. Семь – восемь часов хода при условии, если лошади свежие. А там мы тебе, первым делом, что-нибудь из одежды обязательно прикупим. И обуви,– Нюра с нескрываемым осуждением глянула на ноги Степана, обутые в классические черные лакированные туфли.

Уж они-то как раз были впору, да и новые практически.

– Туфли-то чем тебе не угодили?

– Старье. У нас в таких не ходят уже давно.

– А в каких ходят?

– Увидишь,– расплывчато пояснила Нюра и поспешила к зеркалу, поправляя на ходу прическу.

Хороша… Глядя на фигурку жены, выгодно подчеркнутую бирюзового цвета платьем, Степан не смог удержаться от восторженного вздоха. Нюра поняла его воздыхания несколько иначе: заторопилась, сунула в руки Степана брезентовую суму, доверху набитую запасами снеди и воды и быстроногой ланью метнулась за дверь.

– Стой, ты куда? – он нагнал любимую у самой калитки, пошел с ней вровень, соизмеряя шаг.

– Бондаренки в город всем семейством сегодня направляются, вот к ним и пристроимся.

– А возьмут?

– Куда денутся? Односельчане ведь, как ни крути. У вас не так?

– Так, наверно,– Степан задумался, вспоминая. Прошлое казалось таким далеким, словно подернутым серой дымкой.– А вообще транспорт постоянный из деревни ходит?

– Из деревни нет. А вот от лагеря да, ходит. Раз в сутки, по трем направлениям: Оберсвальде, Звенигород, Сумы. А оттуда уже куда угодно можно добраться, хоть до самого Петрограда кати.

Бондаренки, средних лет супружеская чета с целой оравой галдящей ребятни, встретили гостей вполне радушно. Нашлось для них и место на возу – громоздком шестиколесном сооружении с невысокими наборными бортами. Четверка коней была уже запряжена. Все, как один, игреневой масти, белогривые, в яблоках, они нетерпеливо взрыхляли копытами землю. Степан помог перенести хозяину многочисленные тюки с поклажей, уложить их на дно телеги и лишь затем занял свое законное место – рядом с возницей. Нюра же примостилась около жены Бондаренко, и они тотчас же принялись оживленно судачить о чем-то своем, женском, зачастую дополняя слова энергичными жестами.

– Ну что, тронули? – ребятня восторженно заорала, когда Бондаренко-старший свистнул хлыстом, и лошади резвой рысью рванули с места.– Ннно, родимые!

Телега лихо неслась по кривой деревенской улочке, и Степан с замиранием сердца то и дело посматривал назад: не выпадет ли кто из юных пассажиров на особо крутом повороте, удержится ли за ходором ходящие, с виду такие ненадежные деревянные борта. К счастью, все его треволнения оказались тщетны – ребятня явно ездила не впервой. Даже самая младшенькая, белоголовая малышка лет семи от роду, и та, цепко вцепившись одной ручонкой за подол мамкиного платья, другой – за Нюрину коленку, с восторгом повизгивала, явно испытывая наслаждение от их бешенной скачки.

Наконец, деревенька кончилась и возница поневоле вынужден был сбавить скорость. Дорога была явно не чета той, по которой они только что ехали. Степан давно заприметил одну забавную особенность: стоило лишь пересечь границы любого населенного пункта Советской Империи Рейха, как дорога превращалась в нечто невообразимое, воспетое народным фольклором с Бог знает каких времен еще на его исторической Родине. Именовалось это диво дивное одним-единственным словосочетанием: русская дорога. Именно благодаря ей, по мнению многочисленных экспертов, и были изобретены маты.

– Ах ты ж, чтоб тебя перевернуло и шлепнуло башкою да о ржавую кадушку!

– Это вы о ком?

– Что? – Бондаренко повернул к нему свое одутловатое лицо с узкими бойницами глазок, и на Степана пахнуло таким ядреным сивушечным перегаром, что на глаза его невольно навернулись непрошенные слезы.– Да о старосте нашем, Людвиге свет Анатольевиче, мир его будущему праху! Это ж сколько раз на собрании говорилось: подай в волость заявку на ремонт дороги!

– И что, подал? – губы Степана раздвинулись в широкой улыбке.

– Да какое там! Пропойца поганый, только в гаштете и умеет квасить!

– Так ведь с тобой же, иродом, и квасит! – вклинилась в разговор жена Бондаренко: высокая, чуть полноватая женщина с усталыми глазами.

Они с Нюрой, оказывается, уже какое-то время не без интереса прислушивались к диалогу мужчин.

– А ты не влазила бы в чужие разговоры, котомка подержанная! – не остался в долгу Бондаренко-старший и злобно заелозил на месте.

Степан же едва сдерживался, чтобы не расхохотаться во весь голос. Надо же, стоило очутиться за тридевять земель от родной планеты для того лишь, чтобы услыхать подобную перепалку!

Дорога тем временем стала чуть шире и зазмеилась по лесу, обминая стороной поросший лиственницами холм.

– Паплюев холм,– со значением произнесла Нюра и все, включая малых детей, торжественно склонили головы и замерли, не произнося ни слова.

Степан последовал их примеру, отдавая дань уважения человеку, в честь которого было названо это место.

Ссора, если так можно было назвать словесную перепалку Бондаренко с женой, сама по себе сошла на нет. Едва телега миновала холм, женщины вновь затараторили между собой, обмениваясь насущными новостями, загалдели дети. Степан же с Бондаренко ехали теперь молча, думая каждый о своем.

Через пару-тройку часов телега свернула с наезженной колеи и остановилась под сенью гигантского дерева. Там еще с незапамятных времен была оборудована вполне приличная стоянка: большой прямоугольный стол человек на полтораста, стулья, роль которых играли высокие чурбаки, кое-где даже изукрашенные резьбой. Чуть поодаль в землю была врыта бочка, наполненная до краев водой.

– Родниковая, пей смело,– пояснила Нюра и, наполнив доверху чашу, первой испила прозрачную, как слеза, воду.

Степан с интересом заглянул внутрь бочки. Днище у нее отсутствовало напрочь, а из-под земли действительно бил родник. Тот же родник питал и поилку для лошадей, причем отвод для воды был выполнен весьма неординарным способом: желоб из распиленной надвое древесной коры тянулся от бочки к поилке, выдолбленной из цельного куска ствола спиленного тут же, на месте, векового вяза. Единственным, пожалуй, недостатком такой конструкции являлось то, что желоб имел скверную привычку забиваться опавшей листвой. Вот и сейчас поилка была практически пуста. Степан убрал ветошь, закупорившую желоб, и она тотчас же стала наполняться водой к вящей радости отирающихся подле нее лошадей.

Женщины тем временем не торопясь накрывали на стол. Для начала он был тщательно протерт и накрыт белоснежной скатертью, которую извлекла из своих запасов жена Бондаренко, затем на нем чередой стали появляться блюда. Степан за процессом наблюдать не стал: сходил по нужде в лесок, а после принялся слоняться по округе, стремясь размять затекшие от длительного бездействия ноги.

Нюра позвала к столу, когда остальные уже сидели на своих местах. Место подле нее было свободно. Он чинно присел рядом с женой и, видя что все без лишних предисловий приступили к трапезе, принялся наворачивать жаркое с сырным салатом.

В телегу грузились раздобревшие, ленивые. Даже кони, словно почувствовав настроение хозяев, с места двинулись так вяло, что Бондаренко-старший вынужден был трижды пройтись кнутом по их лоснящимся от пота спинам.

К городу, именуемому Звенигород, добрались уже к вечеру. Точного времени Степан не знал – как нарочно забыл часы в старых брюках. А что касается местного населения, в том числе и самой Нюры, так они надобности в часах, видимо, и вовсе не испытывали. Город был воистину великолепен. Гигантский, шумный, малопонятный, наполненный под самую завязку невероятными, казалось бы взаимоисключающими друг друга контрастами, он потрясал воображение настолько, что Степан готов был уже усомниться: а в здравом ли он находится рассудке? Дома, большей частью трех и четырехэтажные, выложенные камнем широкие улицы, тысячи и тысячи людей, снующих туда-сюда по одним лишь им известным делам, гомон, ор множества громкоговорителей, развешанных буквально на каждом перекрестке, миллионы разноцветных плакатов, воззваний, стеклянных витрин, уставленных целым сонмом разнообразных товаров (назначения некоторых из них Степан и в мыслях представить себе не мог).

Миновав блокпост у черты города, они катили все это время по одной из центральных улиц, заворожено глядя по сторонам. Степану бросился в глаза один из плакатов. С него сгорбленная, седая как лунь старуха сурово вопрошала: – А ты записался в партизаны? И еще один плакат рядом с первым. Скорее даже не плакат – черно-белый портрет средних лет мужчины с волевым подбородком. Снизу крупным шрифтом выведена надпись на русском и немецком языках. Гласила она следующее: – Отто Вебенбауэр – наш фюрер.

Телега же тем временем круто повернула вправо, миновала перекресток и свернула на следующем, пристроившись сзади к самой настоящей карете с кучером на козлах и позолоченным гербом двуглавого орла на боковой дверце. Людей и здесь было достаточно много. В основной своей массе они брели по тротуарам, ныряли в двери магазинов и контор с малопонятными названиями, которые ни о чем не говорили Степану. Однако, находились и такие, которые бесстрашно брели по проезжей части, ничуть не заботясь о собственной безопасности. Ни пешеходных переходов, ни светофоров не было и в помине.

– А матушка наша

Императрица

От сиртей спасет

Коммуниста и фрица!

Донесся до ушей Степана из громкоговорителя, установленного на высоком деревянном столбе у самого перекрестка, мимо которого они сейчас проезжали, отрывок песни, в ней явственно прослушивался мотив гимна Советских Социалистических Республик.

Степан лишь плечами пожал. Сил, на удивление, уже не осталось.

Телега вновь свернула еще на одну улицу, поуже, и вскоре подкатывала к длинному трехэтажному зданию, окруженному высоким забором. «У Федора и Петра» – гласила надпись на его закопченном фасаде.

– Ну вот мы и приехали,– Бондаренко-старший придержал лошадей у гостеприимно распахнутых створок ворот.– Здесь будете останавливаться или другое какое место для ночлега изыщите? – обращался он почему-то именно к Степану.

Нюра, видя его затруднительное положение, незамедлительно пришла на выручку:

– Нет, мы в «Скарабей» желаем податься. Спасибо вам большое, Ростислав Семенович, и вам, Василиса Андреевна,– лихо перемахнув через борт телеги, она отвесила чете Бондаренко глубокий поклон.

– Спасибо,– Степан крепко пожал мозолистую руку односельчанина, кивнул его жене и, подхватив суму с поклажей, спрыгнул наземь.

Малютка, сидящая на руках у матери, скорчила ему забавную рожу. Степан ответил ей тем же, чем вызвал у окружающих настоящий взрыв феерического хохота.

– Идем уже, горе ты мое луковое! – Нюра, все еще смеясь, подхватила его под руку и повела дальше по дороге. Они миновали булочную, контору по найму сезонных рабочих, кафе с каким-то неброским названием, которое тотчас же и выветрилось из памяти и целый квартал жилых домов: неказистых с виду, но выстроенных вполне основательно, с явным расчетом на века.

– Погоди.

– Что такое?

– Давай зайдем,– Степан махнул головой в сторону витрины на противоположной стороне улицы.

– В рыбный?

– Да нет, рядом.

– Букинист. – Сбавив шаг, Нюра на мгновение призадумалась, а затем и вовсе остановилась. – Ну давай, если хочешь. А ты что, книги собираешь?

– В каком смысле?

– Ну…– она явно затруднялась с ответом.– Книги – их же собирают!

– Может кто и собирает. А я – читаю. Что странного?

– А инфоцентр тогда на что? Там же все обо всем прочитать можно. И друзей встретить, и поболтать. Так как ты у нас вообще не читает почти никто, а книги так – для коллекционеров.

– Ну так то у вас. А я в одиночестве почитать люблю, лежа на диване. И чтобы не трогал никто.

– Даже я? – Нюра плутовато улыбнулась.

– Нет, ты – случай особый,– проговорил он со всей строгостью, на которую только был способен. Самому же чертовски захотелось прижать к себе, каждой частицей своего тела ощутить тепло, исходящее от этого вздорного, противоречивого существа.

Лавка букиниста ничего особенного из себя не представляла: помещение шагов двадцать в длину, сплошь заставленное многоярусными рядами книжных полок с единственным прилавком, у которого, в сущности, и свершалось таинство купли-продажи. Клиентов, как ни странно, хватало. Все они рылись по полкам, что-то выбирали, советовались друг с другом, время от времени подзывая для консультации быстрого, как ртуть, продавца с ярко выраженным одесским акцентом. Еврей, никаких сомнений. Причем наверняка не местного разлива, а точно такой же, как и Степан, «выкидыш».

– Молодой человек, вы каким годом интересуетесь? – продавец, завершив деловой разговор с представительного вида унтерфельдфебелем, приблизился к нему с явным желанием помочь сориентироваться в этом царстве запыленных фолиантов.

– Без разницы.

– Ну тогда все понятно. Издания с ограниченным тиражом, разумеется. Чтож, сегодня вам несказанно повезло. Как насчет автобиографии Курта Вогела, датированной тысяча восемьсот двенадцатым годом? Или «Правила хорошего тона» княжны Анастасии Белявской? Поверьте, очень редкая книга. В мире их насчитывается всего четырнадцать экземпляров. И совсем недорого!

– Уважаемый, мне бы почитать чего. И, желательно, посвежее.

– Почитать???

Удивление продавца было столь очевидным, что Степан счел за лучшее пояснить:

– Почитать. На русском языке. Детектив, приключения, можно историческое что-нибудь.

– Детектив, приключения, историческое…– продавец буквально смаковал каждое из этих слов, любовно повторяя их снова и снова. Глаза его горели, морщины на сморщенном, словно печеное яблоко, лице, почти совершенно разгладились.– Удивили вы меня, честное слово,– вымолвил он наконец, оправившись от волнения.– Хорошо, я попробую подыскать что-нибудь подходящее. Вы мне скажите только одно: стоит Одесса?

Степан понимающе усмехнулся:

– Стоит, куда денется.

– Ну, спасибо, успокоили старика. Вот, возьмите,– он извлек откуда-то из-под прилавка одну за другой четыре стопки книг общим количеством штук в тридцать и подвинул их в сторону Степана.– Выбирайте. Только имейте в виду: ни одна из этих книг не продается. Прочитаете – вернете.

– Почему так?

– Хорошие книги – в этом мире редкость. Печатают их крайне мало, а то, что выходит в свет, чаще всего годится разве что на распалку.

– Что, все так плохо?

– Не то слово. Так что вы берете?

– Даже не знаю. Вот эту разве что,– Степан пододвинул к себе потрепанный томик с выцветшей обложкой, на которой был изображен несущийся во весь опор всадник с копьем наперевес.

– «День гнева» Семюэля Гаста. Чтож, неплохой выбор. Еще что-нибудь?

– И эти две,– вытащив наобум из вороха книг пару первых попавшихся, он выложил их на прилавок рядом с первой.

Нюра тоже вытащила одну и теперь листала ее с неожиданным интересом, переворачивая одну за другой пожелтевшие от времени страницы.

– А я эту возьму. Можно?

– Сборник сказок Ивонны Морвининой? Вы уверены?

– Да. А что?

Степан ехидно ухмыльнулся и тотчас же охнул, получив ощутимый тычок под ребро острым девичьим локотком.

– Нет, ничего. Берите конечно. Только пожалуйста, постарайтесь держать их у себя недолго.

– А можно мы их вам посылкой отправим? – Нюра заграбастала понравившуюся ей книгу и сунула ее в котомку Степана.

– Вот, возьмите визитку. Отправите их по этому адресу. А я вам потом еще что-нибудь вышлю, если пожелаете.

– Спасибо огромное. Сколько мы вам должны?

– Нисколько. Читайте себе на здоровье.

– Неудобно как-то,– Степан с сомнением вертел в руках один из своих трофеев.

– Берите, не стесняйтесь. Может, Бог даст, свидимся как-то. Посидим за бокальчиком, вспоминая былые денечки.

– Ладно, спасибо еще раз. Удачи вам.

– И вам не болеть! – старик уже несся к очередным клиентам, когда Степан с Нюрой перешагивали порог магазина.

– Теперь куда? Веди, твоя очередь.

– Так, погоди минуту. Дай сосредоточиться,– она посмотрела по сторонам, что-то прикидывая в уме. Затем произнесла тоном, не терпящим возражений: – Одежду купим тебе. И обувь. Потом в «Скарабей». О постое с хозяином следует заранее договариваться, иначе мест может не оказаться потом. Ну а затем, естественно, на бал. Куда же еще?

Степана даже в пот бросило:

– Стоп. А вот с этого места поподробнее. Какой такой бал и почему мы непременно обязаны на нем быть?

Нюра уставилась на Степана круглыми глазами, похоже совершенно не понимая самой сути вопроса. Наконец заговорила, медленно подбирая слова:

– Бал – это место, где кавалеры с дамами кружатся в танце под звуки музыки, исполняемой оркестром. У вас такого нет?

– Я в курсе, что такое бал. Ты мне одно скажи: без него никак обойтись нельзя?

– Ты что! Ни в коем случае! – Нюра, похоже, всерьез решила «потусоваться». Оторваться, так сказать, по полной.– В кои-то веки в город приехали!

В ответ на такое заявление Степан вынужден был лишь молча кивнуть и, понурившись, брести туда, куда тянула его сейчас жена. А тянула она его все дальше и дальше, явно намереваясь попасть в центр города. Народу-то сколько! Сам того не заметив, он настолько прикипел к деревенской жизни, что сейчас явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Их одежно-обувные мытарства закончились, когда Нюра углядела магазин с броской надписью «Супермаркет императорского дома Романовых». Занимал он два нижних этажа относительно нового четырехэтажного здания и размерами своими внушал не то чтобы трепет (видал, видал Степан монстров и поболе), но немалая толика уважения все-таки присутствовала. Стеклянные витражи от потолка до пола, широко распахнутые трехстворчатые двери, швейцары в малиновых камзолах с позолоченными позументами застыли по обеим сторонам парой китайских болванчиков. Подхватив в фойе объемистую плетеную корзину, Степан с Нюрой прошествовали внутрь и неспешно побрели по рядам, смешавшись с толпой таких же, как и они, скитальцев.

Отдел готового платья нашелся почти сразу – стоило лишь свернуть влево, следуя за стрелкой-указателем. Первым делом Степан намерял костюм нейтрального серовато-стального цвета. Затем, не мудрствуя лукаво, прихватил четыре белых ситцевых рубахи да две пары светло-коричневых брюк. Еще одни штаны, наподобие совдеповских треников, Нюра категорически забраковала, пригрозив, что, в противном случае, будет ходить не иначе, как в прабабушкином сарафане, что пылился у нее дома в чулане еще со времен матушки-основательницы Советской Империи Рейха, дражайшей княжны Анастасии Романовой, светлая ей память, и да освятится имя сие в веках.

С обувью дело обстояло похуже. Они мыкались по рядам минут пятнадцать, пока Степан не удосужился, наконец, спросить у пробегающего мимо клерка, где, тудыть его растудыть, скрывается искомый отдел. Оказалось – на втором этаже. Туда вела отделанная мрамором широкая лестница, которую они с Нюрой, по какой-то непонятной причине, умудрились не углядеть. Разочарованию Степана не было предела: туфли, десятки тысяч пар на трехъярусных узких обувных полках, и все как один на высокой, от восьми до пятнадцати сантиметров, платформе. С пряжками и без, самых разнообразных вариаций и оттенков.

– Мужские ли они? – он поинтересовался у шагающей рядом Нюры и, удостоившись утвердительного кивка, окончательно сник.

Супермаркет покидали с ног до головы увешанные многочисленными свертками.

– Извозчик! – в ответ на зычный зов Нюры откуда-то справа подкатила двуколка с восседающим на козлах седобородым кучером и, лихо тормознув, остановилась у самых их ног.– На Шереметьевскую, к «Скарабею».

– Будет исполнено, фройляйн,– кучер сноровисто упаковал груз в выступающий у задней части двуколки короб, и вскоре они с ветерком неслись по вечернему Звенигороду, с наслаждением подставляя свои лица порывам освежающего северо-западного ветра.

«Скарабеем» именовалось мрачное старинное здание с выкрашенным в черный цвет фасадом да узкими стрельчатыми окнами. Внутреннее же его убранство мало чем отличалось от самой обыкновенной гостиницы. Фойе разве что как такового не было. Любой входящий сразу же попадал в трапезный зал, уставленный круглыми, опять-таки дубовыми, столами. Танцплощадка, место для оркестра – все это, разумеется, присутствовало и находилось там, где ему и полагалось быть: в самом дальнем углу зала. Сами гостиничные номера располагались этажом выше. Чтобы добраться до них, следовало для начала пройти у бармена простенькую регистрацию, получить ключ и лишь затем, пробравшись на второй этаж по узкой полутемной лестнице, оказаться в прямом, как стрела, коридоре.

– А ты себе почему ничего не купила? – Степан в чем был, в том и бухнулся на необъятных размеров кровать под вульгарным розовым балдахином. Полуприкрыв веки, он расслабленно наблюдал за тем, как Нюра копошится у шифоньера, раскладывая покупки по полкам.

– Завтра куплю. А ну не спать! – видя его дремотное состояние, Нюра зашевелилась еще быстрее.– На вот, костюм надень, да меня подожди, я мигом.

Спорить с женщиной, которая, во что бы то ни стало, собралась попасть на свой пресловутый бал – занятие из разряда совершенно бесполезных. Поэтому Степан, скрепя сердце, заставил-таки себя подняться, натянул купленный в супермаркете костюм, который загодя был уже поглажен, и теперь, сидя на краешке кровати, с тоской наблюдал за тем, как Нюра облачается в нечто совершенно непонятное, состоящее, казалось, из сплошных рюш, тесемок да переплетений. И как только умудрилась провести в котомке такое диво из самой Сусанинки?

– Ну как я тебе? Нравлюсь?

– Обалдеть.

Иных слов, чтобы описать увиденное, попросту не существовало в природе. Снегурочка с детского утренника. Или Белоснежка. Эх, не силен был Степан в классификации сказочных персонажей! А жаль.

Она еще битый час крутилась у зеркала: что-то поправляла, закалывала, укладывала непокорные черные пряди в вычурную прическу «домиком», подводила брови, ресницы, красила губы помадой цвета переспевшей клюквы. Под конец наклеила под нижней губой пикантную мушку и, критически оглядев еще раз свое отображение в зеркале, кажется, осталась, наконец, довольна.

На улице было уже темно, когда они, разодетые в пух и прах, покинули гостиницу. С приходом вечера людей на улицах стало еще больше. Так, по крайней мере, казалось на первый взгляд. И все они, в большинстве своем, были одеты столь же экстравагантно, как и Степан с Нюрой. Кавалеры, взяв под локоток своих дам, чинно прогуливались с ними по тротуарам, ведя непринужденную светскую беседу. Попадались прохожие и в форме. В основном, это были мужчины в парадных мундирах, зачастую увешанные таким количеством орденов и медалей, что просто не могли не вызывать заслуженное уважение.

Степан, чувствуя себя крайне неуютно в новых туфлях на высокой платформе, в отличие от Нюры, внимания на прохожих обращал мало. Не волновали его и местные достопримечательности. Туфли не то чтобы жали – скорее наоборот, были даже чуть великоваты, но, не разношенные, причиняли вполне ощутимые физиологические неудобства.

– Погоди, я так больше не могу! Давай такси вызовем! – взмолился он наконец.

– Какое такси?

– Извозчика то есть,– Степан скривился и, невзирая на все правила этикета, наклонился, ослабляя шнуровку туфлей.

– Так нет свободных. Да и идти всего ничего. Потерпи немного.

– Да уж, потерпи,– не нравилась ему эта затея с балом, не нравилась категорически.

Императорский дворец, как его благоговейно именовала Нюра, на самом деле был похож скорее на здание кинотеатра. Высокое здание с покатой крышей, вход облагорожен шестью витыми колоннами да золоченным императорским гербом, на котором двуглавый орел величаво расправил свои широкие крылья. Стрельчатые окна, лепнина где надо и где не надо. В общем, ничего такого, что всерьез могло бы поразить воображение человека, который в свое время в поисках острых ощущений облетел едва ли не весь мир.

– А нас вообще внутрь пропустят? Или приглашение какое надо? – Степан с некоторой долей настороженности окинул взглядом парочку мордоворотов, хозяйничавших у входа.

– Пропустят. На бал всех пускают, лишь бы одеты были прилично да трезвые.

Как говорила Нюра, так оно и вышло. «Фейсконтроль» был пройден вполне успешно, и вскоре Степан с Нюрой уже блуждали по бескрайнему залу, под завязку набитому людьми. Музыки слышно не было. Не было видно и оркестра.

– Антракт,– пояснила Нюра, видя немое удивление Степана,– скоро начнется.

И правда: не прошло и десяти минут, как из динамиков откуда-то сверху донеслась бравурная мелодия марша.

Нюра довольно улыбнулась:

– Ну вот. Эту сейчас отпоют, а дальше уже танцевать можно будет.

– Ага,– Степан напрягся, поймав краем глаза чей-то внимательный взгляд.

Девушка. Эффектная. Поглядывает на него тайком от своего кавалера – почтенного старца в генеральском мундире. Разница в возрасте между ними была столь очевидна, что ему поневоле стало жаль девушку.

Марш, между тем, сменился залихватской немецкой песней: «Майне либен фройляйн», и Нюра завертелась вокруг Степана юлой. Чтож, гулять, так гулять. Он тоже истуканом стоять не стал: запрыгал козлом, выписывая ногами замысловатые кренделя. Улучшив момент, наклонился к уху Нюры и прокричал, с трудом перекрывая музыку:

– Ну как, нормально?

– Неплохо для первого раза,– глаза ее прямо так и лучились от счастья.

Степану же данное времяпрепровождение радости доставляло мало. И дело было даже не в обуви, которая безбожно натирала ноги. Все эти «потанцульки» он недолюбливал с детства, считая их занятием бессмысленным и не приносящим никакой реально ощутимой пользы.

Далее был объявлен «Белый танец» и к ним приблизилась та самая дама, которая сопровождала престарелого генерала.

– Могу я пригласить вас на танец?

Степан вопросительно глянул на Нюру. Та молча кивнула. Иди мол, раз приглашают.

– Можете,– ответил он незнакомке, но она, похоже, уже не слышала. Вела его за руку поближе к середине зала да подальше от Нюриных глаз.

– Дайте-ка я угадаю. Вы не отсюда, верно?

– Думаю что да,– рассеянно ответил Степан, кружа даму в танце.

Все его мысли сейчас были заняты Нюрой. Что-то в ее взгляде настораживало. Что? Какое-то непонятное волнение. Страх, смешанный с ожиданием чего-то, что неминуемо должно произойти. Чувство это было знакомо ему давно. Печать неизбежности – так он его называл. Человек ведет себя как ни в чем не бывало: общителен, весел, но на лицо его уже опущена маска, сквозь прорези глазниц которой веет потусторонним, неземным холодом.

Складывалось такое впечатление, что Нюра кого-то ждала. Ждала, поглядывая по сторонам с нарочито безмятежным видом. Причем глядела не в их сторону, что было бы вполне естественным, а куда-то вбок.

– Вы чем-то обеспокоены? – лицо его партнерши оказалось совсем близко, а ноздри уловили тончайший аромат дорогого парфума. Грудь ее, скрытая за вырезом роскошного платья, прижалась к Степану так плотно, что он даже сквозь ткань костюма почувствовал жар разгоряченного женского тела.

– С чего вы взяли?

– Не знаю. Показалось, видимо. Так могу я узнать откуда вы?

– Уверен, что вы и сами уже обо всем догадались. Я так называемый «выкидыш».

– Вы правы,– девушка ослепительно улыбнулась.– В таких случаях сложно ошибиться. Люди наподобие вас живут как бы одним днем. Мир вокруг них наполнен яркими красками, им все интересно, все внове. Они как дети.

– Не могу с вами не согласиться,– Степан едва ли не прозевал тот момент, когда к Нюре подошел мужчина в гражданской одежде и принял из ее рук миниатюрный сверток, который она незаметно извлекла из лифа платья.– Минутку! – он рывком оттолкнул от себя девушку и пулей метнулся к Нюре, напрочь игнорируя любопытные взгляды танцующих пар.

Поздно. В одно мгновение они были окружены дюжиной мужчин с непроницаемыми лицами, а на тонких запястьях любимой уже защелкивались наручники. Та же участь постигла и человека, принявшего сверток. Ни он, ни она не выказали ни малейших признаков удивления. Скорее наоборот: оба, казалось, морально были вполне готовы к такой развязке.

– Что происходит? – Степан, не церемонясь, раздвинул окруживших Нюру людей широкими плечами и закончил свой путь лишь тогда, когда в живот ему уткнулось тупорылое дуло «Вальтера».

– Имперская Служба Безопасности,– один из них сунул ему под нос удостоверение с тисненым двуглавым орлом на обложке.– Ваша жена обвиняется в государственной измене по отношению к Советской Империи Рейха. Вам все ясно?

– Оставьте ее в покое,– Степан говорил, и не узнавал своего голоса. Холодный он был у него, мертвый. Да он и сам был уже практически мертв, лишь легкое нажатие на курок отделяло его от того, что принято называть смертью.

– Степа, не надо,– голос любимой дрожал, но в нем не было и намека на слезы.– Это правда.

– Что правда?

– То, что он говорит. Прости меня, пожалуйста, если сможешь.

– Ты вернешься?

– Конечно, вернусь,– удивительно, но она так и не научилась лгать. По крайней мере, ему.

– Пройдемте с нами. У вас будет две минуты на то, чтобы попрощаться с женой.

Степан, словно автомат, размеренно передвигал ноги, неотвратимо приближаясь к выходу. Под руку его поддерживал один из имперцев, на твердокаменном лице которого, как ни странно, явственно читалось сочувствие.

У дворцового крыльца уже стояла карета с зарешеченными окнами. Еще одна – карета сопровождения, пристроилась чуть поодаль.

– Ваше время пошло.

Степан вздрогнул, когда любимая обвила его шею закованными в наручники руками и прижалась всем телом. Так они и стояли, не говоря друг другу ни слова. Стояли целых две минуты, каждая из которых волшебным образом превратилась в вечность.

К действительности их вернули слова все того же имперца, который, похоже, и возглавлял эту операцию:

– Простите, но нам пора. Попрошу вас следовать со мной.

Только сейчас Нюра не выдержала и расплакалась. Слезы ручьем катились по ее лицу, орошали его рубаху.

Степан не помнил, что делал и куда шел, когда спина любимой исчезла за каретной дверцей. Утро он встретил где-то на задворках города, стоя истуканом перед витриной крохотного магазинчика скобяных товаров.

– Молодой человек, мы уже открыты. Вы хотите что-то купить?

– Нет, спасибо,– Степан невидящими глазами глянул на старуху в полинялом ситцевом сарафане, развернулся и пошел прочь. Сейчас он корил себя за то, что не сообразил вместе с женой поехать в Управление. Тогда ему было бы наверняка известно, на что следует надеяться, как в кратчайшие сроки провернуть дело по высвобождению Нюры из-под ареста, кому дать на лапу и сколько. «Адвокат. Мне нужен адвокат»,– вот, пожалуй, единственная светлая мысль, которая посетила его за весь этот промежуток времени.

– Где у вас располагается ближайшая адвокатская контора? – обратился он к первому встречному, которым оказался прыщавый юнец лет четырнадцати.

– Ближайшая за углом. «Карпенко и сыновья».

Искомая адвокатская контора явно переживала не лучшие свои времена. Покосившаяся вывеска с выцветшими от времени буквами. В крошечном холле – пара кожаных кресел настолько древних, что, казалось, тронь их пальцем – и они развалятся. Столь же нелицеприятно выглядел и сам хозяин конторы: сморщенный старец с седыми как лунь бакенбардами восседал за необъятных размеров письменным столом, который, похоже, являлся как минимум ему одногодкой.

– Что вам угодно? – голос престарелого джентльмена был сух, как, впрочем, и сам его обладатель.

– Мою жену арестовали по обвинению в государственной измене. Вы можете мне помочь?

Старец безмолвствовал, безучастно глядя куда-то в сторону. Лишь скрюченные подагрой пальцы, выбивающие по крышке стола замысловатую мелодию, выдавали в нем напряженную работу мысли. Наконец он заговорил:

– Видите ли, молодой человек… это непростое дело. Точнее – не дело вовсе. Как бы вам так попроще объяснить… Вы ведь не местный, правда?

Степан молча кивнул, не отводя взгляда от невыразительного лица адвоката.

– Дело в том, что суда как такового не будет. Не будет адвокатов, прокурора, свидетелей защиты.

– А что будет? – голос Степана предательски дрогнул, но он тотчас же взял себя в руки.

– Трибунал. Закрытое слушание, в котором будут принимать участие от трех до пяти высших военных чинов Империи. Какое они примут решение – даже не спрашивайте. Об этом не знает никто. В одном я могу заверить точно: жену свою вы больше не увидите. Никогда.

– Пожизненное заключение?

– Возможно. Если будут приняты во внимание смягчающие обстоятельства, ежели, конечно, таковые имели место. В противном случае – расстрел. Это все, что я имею честь вам сообщить.

– Минутку. Как насчет денег? У меня на счету достаточная сумма…

– Вы о подкупе? – губы старика раздвинулись в глумливой ухмылке.– Забудьте. Знаете ли, в нашем мире за получение взятки предусмотрена смертная казнь.

– Чтож, спасибо за помощь. Сколько я вам должен?

– Ровным счетом нисколько. Считайте мою консультацию просто актом сострадания человеку, попавшему в безвыходную ситуацию.

– Как пожелаете,– он хотел было уже выйти за дверь, как вдруг остановился, озаренный внезапно пришедшей в голову мыслью: – Скажите, могу я вас попросить об одной услуге?

– Разумеется. Все, что в моих силах.

– Мне нужно узнать, где именно содержат мою жену.

– Я же сказал: все, что в МОИХ силах,– адвокат раздраженно передернул плечами, удивляясь скудоумию назойливого клиента.– В каком именно месте содержится под стражей ваша жена – не дано узнать никому. Да и не допустят вас к ней ни под каким видом.

– А вот это уже мне решать. Так скажете или нет? Контора Службы Безопасности хотя бы где находится?

– Простите, ничем не могу вам помочь.

Город… Абстрактное сообщество. Смесь трех культур, трех заведомо чуждых друг другу идеологий. Степан брел по улицам, безучастно глядя по сторонам. Врал ли ему старик? Скорее всего – нет. Сейчас, в данный момент, он поделать действительно ничего не мог. Или мог? А что если обратиться к Ильсе? Наверняка у нее со времен службы остались какие-то связи. Да и его отношением к геноциду сиртей интересовалась она явно неспроста.

– Извозчик!

Карета, подкатившая на зов Степана, выглядела вполне прилично. Основным же ее достоинством являлись лошади: все как на подбор породистые, не взмыленные. По всему было видно, что возница только сейчас заступил на смену, и Степан являлся первым его клиентом.

– Сусанинка где находится, знаешь?

– Знаем, бывали,– бородатый мужик, восседающий на козлах, ничуть не удивился его вопросу.– За треху докачу, если пожелаете.

– В два часа уложимся?

– Нет, за два часа никак. В три еще куда ни шло да и то выйдет вам не меньше червонца. По рукам?

Степан спорить не стал – просто махнул рукой, забрался в карету, в которой было неожиданно прохладно, и устало прикрыл глаза. Карета тронулась с места и резво понеслась по улицам, ловко маневрируя среди таких же, как и она, экипажей.

За городом возница разогнал ее еще больше, благо движение было не столь оживленным. Только сейчас Степан вспомнил, что в гостинице остались их с Нюрой вещи. Вернуться? А, впрочем, Бог с ними. Нюра наверняка простит и поймет. А теперь спать. Кто знает, что ждет его в будущем, и когда в следующий раз найдется время и место для того, чтобы преклонить голову.

Время близилось к полудню, когда из-за поворота вынырнули первые дома деревни. По просьбе Степана возница доставил его к самым воротам тренировочного лагеря, вполне искренне пожелав удачи да не забыв при этом снять с его счета червонец за добросовестно предоставленные услуги. «Нюра. Как она там? Жива ли?» – эти мысли не давали покоя Степану всю дорогу и сейчас, когда он чуть ли не бежал по лагерной аллее, бились в его голове, словно птицы о прутья железной клетки.

Ильса оказалась на месте. Все так же стояла за прилавком, стирая с него несуществующие пятна смоченной в воде тряпкой. На влетевшего в магазин Степана глянула, поначалу, холодно и даже с некоей долей неприязни.

– Нюру арестовали! – он выдохнул эту новость одним махом и умоляющими глазами уставился на Ильсу.

– Когда? – голос девушки остался невозмутимым и звучал вполне обыденно. Лишь нервное подрагивание пальцев на единственной уцелевшей руке выдавало охватившее ее волнение.

– Вчера, под вечер. В императорском дворце во время бала,– Степан затараторил скороговоркой, чувствуя, что если сейчас не выговорится, то просто умрет, задохнувшись от навалившегося на его плечи горя.– Она встретилась с каким-то незнакомцем и передала в его руки сверток.

– Дальше,– с каждым словом Степана лицо Ильсы омрачалось все больше и больше.

– Дальше их арестовали.

– Со свертком что?

– Дался тебе этот сверток! – он уже почти кричал: – Ильса, Нюра арестована! Нюра!!!

– Я еще раз повторяю свой вопрос и, поверь, спрашиваю отнюдь не из праздного любопытства: сверток при аресте был изъят или им удалось от него вовремя избавиться?

– Был, кажется. Да нет, точно был. Они забрали его с собой. Это важно?

– Более чем,– теперь уже девушка не скрывала своей тревоги.– Сиди здесь, в подсобке. Жди моего прихода,– Ильса кивком головы указала на дверь по правую сторону от прилавка.– Можешь поесть, если захочешь. На столе пакет с продуктами.

Затем, не теряя времени и даже не глядя на убитого горем Степана, она вышла и закрыла входные двери магазина на ключ, не позабыв при этом мимоходом перевернуть табличку на «закрыто». Степан бездумно проводил взглядом ее удаляющуюся прямую, как стрела, спину и, не видя более причин оставаться в торговом зале, проследовал в скромных размеров подсобку, вмещающую в себя узкий кухонный стол да покрытую шерстяным полосатым пледом армейскую койку. Пакет с продуктами, как и говорила Ильса, стоял на столе. Есть решительно не хотелось. Хотелось просто упасть на койку и, укрывшись с головой пледом, забыться во сне, уходя от кошмаров окружающей действительности. Что Степан в общем-то и сделал, впрочем, не особо надеясь на удачу. И вправду: сон упрямо не шел к нему. Он какое-то время сверлил глазами потолок, затем, поняв, что заснуть не удастся, поднялся с койки, распаковал пакет с продуктами и принялся бездумно поглощать его содержимое, порой даже не осознавая, что именно он ест.

Ильса вернулась поздним вечером, когда Степан, совсем умаявшись от безделья, мерил из конца в конец шагами крошечное помещение подсобки.

– Нюра жива,– тут же, с порога, сообщила Ильса и едва не отдала Богу душу от его медвежьих объятий.

– Жива? Где она? Сколько ее продержат?

– Где ее содержат узнать не удалось. Да и не радуйся ты особо: ей дали пожизненное заключение с конфискацией имущества. Дом ваш уже опечатан, так что первое время поживешь у меня.

– Пожизненное заключение…– Степан проговорил эти слова вслух. Чтож, он вытащит оттуда Нюру, чего бы это ему не стоило. Вот только оружие свое он оставил дома. Нехорошо это, неправильно. И переодеться бы не мешало. До чертиков осточертел этот клоунский наряд, а самое главное – туфли.

– Ты куда? – Ильса, завидев приготовления Степана, была изрядно удивлена.

– Домой сходить надо. Вещи кое-какие забрать.

– Ваш дом опечатан. Я же тебе говорила.

– Меня это не волнует. Ильса,– Степан подошел к ней впритык, и они какое-то время молча изучали друг друга, словно стремясь прочесть то, что было сокрыто в их мыслях. Первым подал свой голос Степан: – скажи, твои люди могут помочь мне освободить Нюру?

– Мои люди?

– Сопротивление, оппозиция. Мне без разницы, как вы себя позиционируете. Важен результат.

– Почему ты решил, что я принадлежу к оппозиции? – говорила она совершенно спокойно. Так, словно речь шла о чем-то вполне обыденном.

– Домыслы, догадки. Называй, как хочешь. Ну так как?

– Прости, но это невозможно.

– Так я и думал. Чтож, до скорого,– он тихо затворил за собой дверь и остановился на пороге, ожидая, пока глаза не привыкнут к вечернему полумраку. Следом за ним вышла и Ильса.

– Что ты теперь будешь делать? – голос ее был тих и печален.

– А у меня есть выбор?

– Выбор всегда есть.

– К сиртям пойду. Дела у меня там.

Какие у него могут быть дела с сиртями, Ильса расспрашивать не стала, и Степан, в общем-то, был благодарен ей за это. Он и сам не до конца уяснил, чего именно он хочет добиться, покинув территорию, контролируемую Империей. В одном он был уверен на все сто процентов: ему необходимо найти Улушу, а там, учитывая ее экстраординарные способности, глядишь, и удастся освободить из заточения Нюру. Вот только как ее найти на этом бескрайнем материке? Да и согласится ли? Он думал над этим всю дорогу и едва не пропустил дом, который он совсем недавно мог по праву называть своим. Ильса не обманула: ворота и входные двери были тщательно опечатаны. При ближайшем рассмотрении оказалось, что и окна – тоже. Впрочем, когда его это останавливало?

Степан, крадучись, пробрался в комнату и замер, когда тихо скрипнула половица. К счастью, все его предосторожности оказались излишни: в доме никого не было. Парабеллум, две коробки патронов к нему и шашку он сразу же отложил на кровать. Затем занялся одеждой и обувью: снял туфли, стащил с себя надоевший костюм и облачился в то, что показалось ему наиболее подходящим – широкую льняную рубаху и столь же свободного кроя брюки, надо полагать, из гардероба покойного отца Нюры. И штаны, и рубаха были изрядно поношенными, однако Степан, критически оглядев себя в зеркале, остался вполне доволен. Сейчас он выглядел в точности как сирть, не отличишь. Наряд его дополнили добротные армейские ботинки, с которыми, взвесив все за и против, он расставаться все-таки не пожелал.

Спустился в подпол, вернулся оттуда с целой охапкой домашних колбас, кинул в рюкзак затвердевшую краюху хлеба, да, за неимением другой тары, наполнил свежей колодезной водой внушительных размеров стеклянный бутыль. Не поленился наполнить и флягу, которую тотчас же пристроил на поясном ремне под рубахой. Что еще? Нож. В рюкзак пока его. Спички. Ну, кажется, и все. С патронами вот только беда. Кто знает, сколько времени он проведет в пути? Лишняя коробка патронов в этом случае не то чтобы помеха, а наоборот – насущная необходимость. Тем более что винтовку Степан решил не брать. Незачем. Громоздкая она, да и сыграть злую шутку с ним может. А без винтовки глядишь – сирти за своего и признают. Хотя бы на расстоянии, пока рта не успел раскрыть. Так, ничего не забыл? Он взвесил в руке рюкзак и недовольно поморщился: кирпичи в нем, что ли? В последний момент прихватил с туалетного столика станок для бритья да кусок мыла. Теперь на склад, в тренировочный лагерь. И пошустрее, пока никто не обнаружил, что дом Нюры, а ныне собственность Империи, подвергся несанкционированному взлому.

Патрульный у оружейного склада тихо всхлипнул и осел наземь, получив тщательно выверенный удар ребром ладони по горлу. Навесной замок на дверях склада также не доставил проблем. Степан, не таясь, щелкнул переключателем и помещение тотчас же осветилось добрым десятком мощных электрических ламп, открывая взору длинные ряды полок вдоль стен, сверху донизу уставленные ящиками с оружием. Хватало и боеприпасов. Он изрядно умаялся, прежде чем обнаружил искомые девятимиллиметровые патроны под свой парабеллум. Не поленился поживиться и гранатами. Да и грех было не поживиться: ящик с ними стоял у самого выхода, с приглашающее раскрытой крышкой. А вот теперь действительно пора. Часовой у входа уже начал подавать признаки жизни, когда Степан миновал его и быстрой походкой направился в сторону контрольно-пропускного пункта. Его никто и не думал останавливать. Даже аусвайс на выходе не проверили. В другое время Степан непременно попенял бы солдат за безалаберность – теперь же это его не волновало вообще. Кража со взломом, по законам Империи караемая смертной казнью, единым махом поставила его по другую сторону баррикад. Грань эту он сейчас чувствовал так явно, словно она была физически осязаема.

Едва ворота тренировочного лагеря скрылись за поворотом, Степан тотчас же свернул в лес. Ночь, как назло, выдалась темнее некуда и, хотя глаза его давно адаптировались к полуночной мгле, он то и дело спотыкался, норовя ненароком сломать шею. А тут еще и туман откуда-то умудрился наползти, причем с каждой минутой становился он все плотнее. Куда он идет? Пожалуй, Степан не был готов сейчас ответить на этот вопрос. То ли по скудоумию своему, то ли по какой-то иной причине, ему и в голову не пришла мысль обзавестись картой и сейчас он корил себя за это, время от времени выплевывая порции замысловатых ругательств сквозь крепко стиснутые зубы. Последнюю точку в его ночном путешествии поставила какая-то коряга, об которую он спотыкнулся и так крепко припечатался лбом к дереву, что едва не потерял сознание. Под сенью этого дерева, которое на поверку оказалось дикой грушей, Степан и решил скоротать остаток ночи. Какое расстояние отделяет его от тренировочного лагеря? Километра три-четыре, не более. Ничтожная цифра если учесть, что к утру весь личный состав наверняка будет поднят на ноги, и перед людьми будет поставлена задача прочесать прилежащий лесной массив. Оставаться на ночевку так близко от лагеря несомненно опасно, слов нет. С другой стороны: идти по ночному лесу, рискуя в любой момент сломать себе шею – тоже занятие не из приятных. Тем более что ночка выдалась та еще. Степан поднес к глазам руку и увидел вместо нее едва заметное размытое пятно, в котором пятерня с растопыренными в разные стороны пальцами угадывалась довольно смутно. Нет, так дело не пойдет. Остаемся здесь, а там уже как фишка ляжет. Он заворочался, устраиваясь поудобнее на земле, закрыл глаза и замер, прислушиваясь к ночным звукам девственного леса. Уснул внезапно, словно провалился в бездонный сумрачный омут, на дне которого его давным-давно ожидала Нюра.

– Спокойно, не двигаться!

Степан открыл глаза и увидел направленное на него дуло автомата. Солдаты. Двое. Стоят спокойно. Тот, у которого в руках автомат, смотрит на него с полупрезрительным прищуром. Второй и вовсе стоит расслабленно – даже винтовки с плеча не снял. А и правильно: чего опасаться то? Лежащий на земле человек виден как на ладони, любое его движение легко проконтролировать.

– Вставай, давай. С нами пойдешь,– не обнаружив у пойманного дезертира оружия, солдаты и вовсе потеряли бдительность.

Зря они так. Степан медленно поднялся и сделал два шага вперед, держа руки так, чтобы их было видно. Сейчас маскировка «под сиртя» оказала ему неожиданную услугу: длиннополая широкая рубаха надежно скрывала его пояс, на котором болталась кобура с парабеллумом. На шашку же, что лежала неподалеку от набитого под завязку рюкзака, солдаты не обратили ни малейшего внимания. Так, как это использовать? А, впрочем, надо ли?

– Задом повернись,– тот, у которого была за плечами винтовка, сделал шаг вперед и застыл, ожидая от Степана ответных действий. Второй же сместился чуть влево, изменяя тем самым угол обстрела. Нет, не просты солдаты. И дело свое знают. Выходит, ошибался Степан насчет их некомпетентности. Стоя на месте, он выполнил команду и замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Сейчас. Солдат вздрогнул и выронил из руки моток веревки, когда стоящий перед ним человек с заведенными за спину руками внезапно оказался сзади, а висок его ощутил прикосновение холодной стали.

– Ну что, повоюем или по-мирному разойдемся? – Степан говорил не отрывая взгляда от автоматчика, который сейчас замер в растерянности, похоже не зная, что предпринять. Лоб его покрылся испариной, и Степан с некоторой долей злорадства наблюдал, как капли пота, стекая по гладко выбритым впалым щекам, оставляли на них едва заметные глазу влажные дорожки. Наконец решение было принято. Он понял это по тому, как разом потухли глаза автоматчика.

– Ты это, только не дури, паря.

– Не буду,– Степан согласился легко, совершенно не кривя при этом душой.– Только автомат брось. Да на вот, руки себе свяжи,– под ноги окончательно упавшего духом вояки бухнулся моток веревки, которым тот не замедлил воспользоваться. Автомат перед этим был уложен наземь и подальше отброшен в сторону тяжелым армейским ботинком.

Едва автоматчик выполнил его требование, Степан, не церемонясь, двинул по темени своего заложника, что истуканом стоял все это время, надеясь на благополучный исход событий, рукоятью парабеллума и аккуратно уложил обмякшее тело на траву. Теперь пришло время позаботиться и о его более опытном сослуживце. Как и следовало ожидать, тот схалтурил. Пришлось слегка повозиться, но зато теперь Степан был уверен, что развяжется его подопечный без посторонней помощи уже нескоро. Моток веревки, к счастью, оказался достаточно большим – его с лихвой хватило на обоих.

– Так-то лучше,– он отошел на пару шагов, с удовольствием глядя на дело рук своих.– Ну что, воины, покажете в какой стороне лагерь находится?

– Тебе то зачем? – вояка, тот что порасторопнее, глядел на него с недобрым прищуром. В голосе его, тем не менее, явственно сквозило удивление.

– А ты не спрашивай, здоровее будешь,– взгляд Степана, словно невзначай, упал на автомат, что так и продолжал невостребованным валяться на земле неподалеку от его ног.

– Ну как знаешь. На западе лагерь, в двадцати минутах ходьбы,– для верности солдат мотнул головой, указывая искомое направление.

– Вот и славно,– Степан двинулся в указанную сторону, подхватив мимоходом свой рюкзак да так и оставшуюся невостребованной в потасовке шашку. Не останавливаясь, на ходу водрузил рюкзак на плечи. Шашку, после недолгих раздумий, приторочил к поясному ремню слева. Как предки умудрялись таскать столь громоздкое оружие без вреда для собственного здоровья – один Бог ведает. Или может секрет у них какой имелся? Сейчас-то ведь уже и не спросишь. Степану же ношение вышеозначенного предмета доставляло нешуточные муки. Ножны постоянно норовили то зацепиться за крючковатые ветви, что в изобилии встречались сейчас на его пути, то путались в цепких грязно-коричневых стеблях какого-то местного растения. В остальное, свободное от вышеперечисленных препон время, они немилосердно били по икре левой ноги. Не то чтобы это доставляло физическую боль. Нет. Зато изрядно действовало на потрепанные за последние дни нервы.

Скрывшись из глаз плененных им солдат, Степан еще некоторое время продолжал идти по направлению к лагерю. Затем, решив, что пройдено уже достаточно, круто взял вправо и как следует наподдал в скорости, желая как можно быстрее оказаться вдали и от лагеря, и от поисковых групп, которыми наверняка сейчас кишел лес.

Автомат. Мысль об оставленном оружии не давала ему покоя. Правильно ли он поступил, бросив автомат на поляне? А если незамеченным ускользнуть не удастся и его вынудят принять бой? С другой стороны – это лишний вес. Рюкзак, доверху набитый необходимым для выживания барахлом, и так неслабо оттягивал плечи. Ладно, хрен с ним. Сделанного не воротишь, а значит пусть все остается как есть. Он слегка сбавил темп, огибая неглубокий глинистый овраг, на дне которого копошилась какая-то длиннорылая тварь, с завидным аппетитом пожирающая пучки той самой грязно-коричневой поросли, которая то и дело цеплялась к ножнам его шашки. Животное не обратило на человека ровным счетом никакого внимания – лишь проводило его безразличным взглядом слегка выпуклых мутноватых глаз, не отрываясь от трапезы. В другое время Степан непременно заинтересовался бы. С гастрономической точки зрения животное выглядело довольно-таки привлекательно. В меру упитанное, покрытое бурым щетинистым мехом, оно напоминало средних размеров медведя. Сложившийся стереотип ломала разве что сильно вытянутая вперед морда, заканчивающаяся нежно-розовым пятаком. Медведь ли, свинья – вдаваться в подробности Степан не стал: лишь припустил еще быстрее по краю оврага, старательно повторяя все его прихотливые изгибы.

Очень скоро овраг закончился и Степан взял еще чуть вправо. Перед глазами его вдруг отчетливо встала карта. Вот тренировочный лагерь, вот Сусанинка, окруженная гектарами ухоженных полей. Подсознание, приятно удивляя Степана, добавляло все новые и новые подробности. Вот и приграничная линия или линия фронта, как называют ее местные обитатели. Не близко, но и не очень далеко. Он рисовал в голове своей маршрут милю за милей. Сплошь по девственным лесам да участкам степи, минуя малые и большие населенные пункты. Так, словно сама по себе, нарисовалась и точка выхода. Примерно посередине, на одном из самых наименее опасных, по его мнению, участков. Степан на миг приостановился, намертво впечатывая маршрут в память, поправил съехавшую с плеча лямку и, взяв еще чуток вправо, двинулся на прежней скорости, не забывая поглядывать по сторонам да прислушиваться к звукам пробудившегося от ночной дремы леса.

Через пару часов сделал привал. Был он скорее вынужденным, нежели необходимым. Лес, и ранее росший достаточно плотно, превратился теперь и вовсе в непроходимую чащобу. Что делать? Пробираться по нему дальше, теряя драгоценное время, или же пойти в обход? Решение за Степана принял случай. Едва он сдернул с плеч надоевший рюкзак да запустил в него руку, выуживая кольцо колбасы, как вдруг откуда-то из-за спины тонкий мальчишеский голос произнес, слегка оттягивая гласные:

– Дяденька, а у вас воды случайно не найдется?

Ребенок. Паренек лет двенадцати. Изможденный, худой. В глазах целый винегрет чувств: радость и удивление, опасение перед чужаком и облегчение оттого, что в этом бесконечном царстве древовидных папоротников да диковинных деревьев вперемешку со знакомыми лиственницами, нашлось еще одно двуногое существо. Человек. И хотя выглядит этот человек довольно устрашающе и наверняка вооружен, но зато в рюкзаке у него, возможно, есть вода, а то, что он держит в руках, издает такой непередаваемый аромат, что во рту сами собой непроизвольно начинают набираться слюни. Колбаса. Домашняя колбаса. А ведь он уже всерьез начал сомневаться в ее существовании, считая все мясомолочные продукты лишь плодом своего больного воображения.

– Подходи, не бойся,– Степан сделал приглашающий жест рукой и потянулся к рюкзаку, желая извлечь бутыль с водой. Зря. Ребенок тотчас же юркнул в кусты. Вот ведь незадача! – Тебе что, вода уже не нужна? Ну, как знаешь,– чувствуя себя довольно неловко оттого, что разговаривает с безмолвствующим кустом, он, тем не менее, достал злополучный бутыль и прильнул к его горлышку, делая нарочито громкие глотки да причмокивая губами от удовольствия. Уловка сработала. Он понял это по тому, как одна из ветвей слегка шелохнулась словно под порывом несуществующего ветра. Так, а теперь контрольный. В ход пошло кольцо колбасы. Он рвал его зубами с такой жадностью, словно не ел как минимум месяц. Наконец, кусты раздвинулись, и из них высунулась сначала перепуганная физиономия, а затем на свет появилось и все тщедушное тельце мальчугана. Била его крупная дрожь, скуластое лицо побледнело настолько, что, казалось, он вот-вот грохнется в обморок.

– Да подходи ты уже! На вот,– Степан, не глядя, протянул бутыль, и его сразу подхватили по-птичьи цепкие руки нового знакомца.

Когда бутыль опустел почти на треть, а живот пацаненка заметно раздулся, Степан выудил из недр рюкзака еще одно кольцо колбасы и краюху хлеба.– Давно по лесам бродишь?

– Давно. Неделю или может быть даже две. А вы кто?

– Я то? – столь прямолинейно заданный вопрос слегка озадачил Степана.– Человек.

– Это я уже заметил,– бледные губы ребенка тронула едва заметная улыбка, которая, впрочем, тотчас же исчезла, едва Степан вновь потянулся к рюкзаку.

– Все нормально. Не обижу я тебя. Просто уходить мне из этих мест надо. И как можно скорее.

– Хорошо, пойдем,– парнишка вскочил со своего места и теперь терпеливо ждал, пока Степан соизволит закинуть рюкзак себе на плечи. Весь его внешний вид говорил о том, что теперь-то уж владельцу драгоценного рюкзака с N-ным количеством колбасных изделий от него точно никуда не деться. Да и надо ли? Не бросать же горемыку одного посреди лесной чащобы! Вообще удивительно, как он до сих пор остался жив. Степан не без содрогания вспомнил отвратительных крылатых созданий, атаковавших ночью его маленькую группу. Да разве ж только они? Сколько еще разнокалиберной нечисти бродит по дебрям этой забавной планеты – один лишь Бог ведает. Местный. Наш-то, пожалуй, земной, и сам не в курсе. Не его епархия, значится.

– Зовут тебя как?

– Саша.

– Ну что ж, пошли, Саша.

Благодаря наличию живого «балласта» сомнения Степана сами собой отпали. Ну разумеется, не сунется он в дебри, обойдет их стороной по краю. Сэкономит силы, а, возможно, и время. Часы неумолимо тикают, тренировочный лагерь – вот он, рукой подать. Степан пошел легким шагом, время от времени поглядывая на своего попутчика. Не отстает малец. Бредет с невозмутимым выражением лица. В левой руке – ломоть колбасы. В правой – краюха хлеба. Ест уже не спеша, явно затягивая удовольствие. И на разговоры его не тянет. Что тут скажешь? Идеальный попутчик.

Отмахали километров пятнадцать, присели отдохнуть. Мокрые, взмыленные. Местное светило, не скупясь, разбазаривало свой свет налево и направо, накаляя воздух до предела. Казалось, пройди они в таком темпе еще километров двадцать, и из их тел выпарятся последние остатки влаги.

– Устал?

– Неа. Ноги вспотели.

Степан молча наблюдал за тем, как парнишка расшнуровывает потертые кроссовки, снимает носки и блаженно вытягивается на траве. Время от времени лениво отмахивается от мух. Ни к селу ни к городу добавил:

– А меня Степаном зовут.

– Это хорошо.

Почему хорошо, он спросить так и не успел. Саша уже тихо посапывал, подложив под голову руку. Степан и сам соорудил себе из пожухлой травы нечто наподобие лежака, прикрыл глаза и крепко задумался. Что делать? Таскать за собой ребенка по лесам до тех пор, пока они не натолкнутся на сиртей? А ведь натолкнутся, как пить дать. В сущности ради этой пресловутой встречи он и дезертировал из лагеря. Сирти народ горячий. Как они отреагируют на появление двух путников – сомневаться не приходится. Это он, Степан шел к ним в надежде на чудо да от тягучей, тоскливой безысходности. С арестом Нюры что-то надломилось в нем. Что именно – он и сам, пожалуй, не мог сейчас внятно описать. А вот Саша… Лежит перед ним, глаза закрыты. Острые черты лица разгладились. Правая нога слегка подергивается, не иначе как убегает от кого-то во сне. Понимание того, что паренька, во что бы то ни стало, необходимо вернуть в лоно цивилизации, а в данном случае в Империю, нахлынуло и уже не отпускало. Хватит, натерпелся пацан. Теперь дело за малым: каким образом он это сделает? Степан так задумался, что даже вздрогнул, когда до его слуха донесся какой-то посторонний звук.

– Подъем.

– Что это? – Саша, казалось, словно и не спал. Теперь уже и он прислушивался к отдаленному скрежету, который раздавался с пугающей периодичностью.

– Не знаю и знать не хочу,– мгновение – и за плечами Степана уже висел рюкзак, а ноги сами несли его в сторону, прямо противоположную той, откуда раздавался звук.

Его новый попутчик не возражал: споро перебирал ногами, время от времени оглядываясь назад с неприкрытым любопытством. Пожалуй, в этом Степан был с ним солидарен. Более того – не будь сейчас рядом Саши, он непременно бы поинтересовался, что именно является источником столь странного звука и уже потом, основываясь на увиденном, выстраивал свою линию поведения. Впрочем, ни к чему сейчас забивать голову пространными размышлениями.

Лес, как и прежде, не отличался особой проходимостью. То и дело под ноги попадались поваленные стволы деревьев, по большей части старые, покрытые мшистым серо-зеленым ковром, перемежающимся с липкой красноватой слизью. Попадались и вовсе непроходимые места. Такие они старательно обходили, не желая попусту тратить время. В какой то момент Степан не выдержал, поинтересовался-таки, откуда родом Саша, и как занесло его в лесные дебри. Ответ не заставил себя долго ждать: ребенок оказался воспитанником Смоленского детского дома, точно таким же «выкидышем», как и он сам. Словно предотвращая последующие расспросы, ответил коротко и внятно:

– Ушел. Захотел – и ушел. Надо просто очень сильно захотеть, понимаете?

– Еще бы не понять,– Степан хмыкнул, походя срывая с первого попавшегося куста узкий стреловидный листок, растер его в ладонях и ощутил приторный терпкий аромат.– А ты отдаешь себе отчет в том, что благодаря своему горячему желанию оказался на совершенно иной планете? И эта планета не подарок, между прочим. Здесь идет война.

– С кем война? – Саша живо заинтересовался. Даже щеки порозовели.

С кем… Как ему объяснишь? Как втиснуть такую груду информации в несколько простых, понятных для ребенка слов?

– С исконными жителями этой планеты, сиртями, и такими же людьми, как мы, выброшенными в то или иное время с нашей с тобой родной Земли. Так понятно?

Саша кивнул. Казалось, он что-то хотел сказать в ответ, но промолчал. Так они теперь и шли: молча, думая каждый о своем. Время от времени останавливались, и тогда Степан сверялся с картой, накрепко впечатавшейся в его память.

Погони за ними не было. То ли оттого, что отошли они уже от лагеря на довольно приличное расстояние и оставили далеко позади шерстящие лес патрули, то ли на Степана попросту махнули рукой, справедливо рассудив, что либо тот сам сгинет в лесной чащобе от дикого зверья, либо рано или поздно проявится вблизи какого-нибудь населенного пункта, где его можно будет легко взять, не разбазаривая человеческие ресурсы на затяжные поиски. А уж если беглецу взбредет в голову перейти через линию фронта на территорию, контролируемую сиртями, то и того проще. Нет человека – нет проблемы. Дикари постараются, чтобы смерть дезертира была достаточно мучительна.

– Степан.

– Что? – он отвлекся от своих мыслей, повернул голову в сторону мальца. Встретился с тем глазами и, сам не зная почему, отвел взгляд.

– А кто побеждает?

– По большому счету, никто. Победителей пока нет. Империя контролирует лишь небольшую часть материка, но имеет на вооружении более современное оружие. Сиртей гораздо больше, контролируют они всю остальную территорию, но вооружены как дикари и ведут преимущественно кочевой образ жизни,– Степан чувствовал, что, как ни старается, а в роли учителя он претерпевает полное фиаско. Слова, срывающиеся с его языка, были какими-то казенными, угловатыми. А чего стоит этот менторский тон!

Тем не менее, Саша понял. Кивнул с серьезным видом и спустя какое-то время вновь забросал его вопросами. Отвечал Степан поначалу нехотя, то и дело сбивался, мучительно подбирая слова, затем, сам того не заметив, так вошел во вкус, что затараторил практически без остановки. Рассказал все: и про то, как попал сюда, и про рейд его группы, про нежданную любовь, свалившуюся ему на голову и последующую за этим событием свадьбу. С горящими глазами слушал парнишка сказ Степана о величавом городе Звенигороде, полном всяческих чудес, казусов и забавных курьезов, которых попросту не могло бы существовать, не будь Империя спаяна воедино из трех диаметрально противоположных друг другу идеологий. Не удержавшись, он даже напел Саше услышанный им в Звенигороде отрывок марша, чем окончательно сразил своего благодарного слушателя.

– А матушка наша

Императрица

От сиртей спасет

Коммуниста и фрица!

Смеясь, как потерянные, они горланили потом эту песню раз за разом до тех пор, пока оба едва не сорвали голос. Что было дальше, Степан уже рассказывать не стал. Сами того не заметив, они едва не проворонили тот момент, когда над кронами деревьев начала сгущаться предвечерняя мгла.

Ночью особых происшествий не было. Их стоянка, а точнее группа гигантских, сросшихся воедино, ощетинившихся во все стороны темно-фиолетовыми колючками величиной с палец, кустов, в самую сердцевину которой с превеликим трудом они забрались тамошним вечером, исправно отваживала всех нежеланных клыкасто-когтистых визитеров. Даже Степану, в кои то веки, удалось выспаться, едва он убедился, что убежище, предложенное предприимчивым Сашей, действительно безопасно. Теперь он понимал, каким образом ребенку удалось выжить в лесу столь длительное время и всерьез зауважал своего нового друга.

Утро встретило сильными порывами ветра вкупе с неприятным тлетворным запахом. Казалось, шел он буквально отовсюду. Даже одежда пропиталась настолько, что, будь у Степана выбор, он, ничуть не сожалея, избавился бы от нее при первом же удобном случае и продолжил путь нагишом. Сдержав очередной рвотный позыв, Степан выматерился и искоса глянул на Сашу. Запах этот, как ни странно, похоже, привел его подопечного в совершенно неуместный восторг. Натянув кроссовки (а спал он почему-то исключительно босым), Саша выбрался из убежища и исчез в неизвестном направлении, предварительно знаками показав Степану, чтобы тот оставался на месте. Что бы это могло значить? Впрочем, ответ на этот вопрос мог быть только один: неподалеку что-то сдохло, судя по всему крупное, и малец, воодушевленный своей неуемной любознательностью, пошел посмотреть, что бы это могло быть. Сдохло возможно еще вчера, а за ночь туша вспухла и теперь источала нешуточное зловоние на весь лес.

– Чтоб тебя! – Степан сплюнул тягучим как смола комком слюны и судорожно сглотнул. Зачатки хорошего настроения, кои как ни странно имели место быть, окончательно испарились.

Отсутствовал Саша буквально минут пятнадцать. Вернулся перепачканным какой-то желтоватой слизью. Его байковая рубашка в крупную красно-зеленую клетку изрядно оттопыривалась на животе.

– Вот! – с горделивой улыбкой извлек он из-за пазухи нечто продолговатое, сверху донизу покрытое язвенными наростами.

Плод (а эта хреновина при ближайшем рассмотрении оказалась именно им) имел ярко выраженный ядовито-желтый окрас, а по величине и внешнему виду напоминал этакий перезревший огурец-переросток.

– Ну и зачем ты сюда это притащил? – брезгливо скривив губы, Степан вертел в руках находку Саши.

– Вы только пупырышки на нем не раздавливайте.

– А что будет?

– Вонять будет, вот что,– с этими словами юный естествоиспытатель, не спросясь, извлек из-за левого голенища Степана нож и принялся ловко срезать им шкуру очередного плода. Сколько их там еще у него пригрето за пазухой оставалось лишь догадываться.– Огуречное дерево созрело. Оттуда и вонь,– чуть погодя изрек он авторитетно и впился зубами в сочную мякоть.

– Огуречное говоришь? А что, похож,– Степан, как завороженный, вертел диво дивное в руках до тех пор, пока ноготь указательного пальца ненароком не встрял в одну из выпуклостей. Далее случилось то, что в принципе и должно было произойти. Жижа, истекающая из поврежденного нароста, одарила его такой порцией «аромата», что сдержаться было попросту невозможно. Вытерев рукавом внезапно набежавшие слезы, он боровом ломанулся сквозь цепкие ветви приютивших их гигантских кустов. Желудок горел огнем. Рвотные позывы следовали один за другим. Казалось, еще мгновение и все: искорежит, вывернет наизнанку, исторгнет из тела все то, что когда-либо было съедено им в этой жизни. Вонь? Нет, ну какая же это вонь? Это квинтэссенция вони! И не придумано еще такого слова, которое могло бы описать то, что источал из себя поврежденный нарост злополучного плода.

Рядом с ним бежал Саша. Тоже напрямик, как и он, невзирая на шипы, бьющие по незащищенным участкам кожи, оставляя на ветвях окровавленные красно-зеленые клочья байковой рубахи.


* * *


– Ты в порядке? – Степан склонился над телом Саши, с тревогой вслушиваясь в его натужное, хриплое дыхание.

Губы ребенка побелели. До Степана только сейчас начало доходить, что состояние его попутчика вызвано не только их вынужденным бегом с препятствиями на расстояние около полутора десятков метров. За время, которое они провели здесь, у поваленного дерева с переточенным вредителями трухлявым стволом, дыхание должно было давно нормализоваться. Но этого не случилось. Почему? ОН ЕЛ ПЛОД!!! Сейчас Степан отчетливо вспомнил этот момент. Медленно, но верно лицо Саши покрывала мертвенная бледность. Дыхание уже едва прослушивалось. Он просто раскрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, да судорожно тянулся к правому карману брюк. Рука его при этом то и дело соскальзывала, царапала ногтями землю и вновь начинала свой путь, чтобы затем снова бессильно упасть на влажную от утренней росы траву.

«Карман!» – повинуясь внезапному наитию Степан положил на бедро ребенка руку и тотчас же ощутил сокрытый под брючной тканью продолговатый предмет. Добраться до него было делом нескольких мгновений. И минуты не прошло, а он держал уже в руках белый цилиндр с полустертой этикеткой. Не мешкая, поднес его ко рту Саши раструбом вперед и нажал на выступающую сверху крышку баллончика большим пальцем. Это сработало. Струя аэрозоля, пущенная в рот Саши, делала свое дело довольно быстро. Вскоре он уже не задыхался, щеки залил здоровый румянец.

– Почему ты не сказал? – присев на корточки, Степан рассеянно вертел в руках баллончик ингалятора.

– Вы не спрашивали.

Чтож, и то верно.

– Выходит плод здесь ни при чем?

– Нет, астма у меня врожденная,– Саша с трудом приоткрыл глаза и с вызовом глянул на своего спасителя: – А если бы и сказал – это что-то изменило? Вы бы меня в лесу бросили?

– Нет конечно! – Степан даже оторопел от такого нелепого заявления.– Но если бы я был предупрежден, то дело, возможно, не зашло бы так далеко, и ты не лежал бы сейчас вот так на земле. Приступы часто бывают?

– Не очень.

Видя, что его оппонент начинает потихоньку закипать, Степан ухмыльнулся и поинтересовался с ехидцей в голосе:

– Огурец-то хоть вкусный был?

– Вкууусный,– губы Саши тронула легкая улыбка.– Хотите попробовать? Я его где-то по дороге бросил.

– Нет уж, извольте. Мы люди простые, на колбасе перебьемся,– сказал – и в задумчивости уставился на Сашу: – А ну-ка, эксперт по внеземным растительным формам жизни, проинформируй-ка меня – вонь эта когда выветрится?

Саша замолчал, прикидывая что-то в уме. Наконец, после недолгих раздумий, выдал:

– Через неделю. Может две. Пока плоды на дереве не переспеют. Но нас это не должно волновать. Главное не прокалывать те наросты на кожуре, о которых я вас предупреждал.

Во время их отсутствия, к счастью, никто на поклажу не позарился. Степан мельком проверил содержимое рюкзака, закинул его на плечи и, преодолев сопротивление колючих до безобразия ветвей, выбрался к ожидавшему его Саше. Уходили медленно, не торопясь. Вонь, как ни странно, теперь уже особого беспокойства не доставляла: то ли принюхались, то ли попросту приняли ее, как должное. Есть – ну и пускай будет. Нам, дескать, наплевать. Впрочем, чем дальше они отходили, тем она становилась все менее ощутимой. А через некоторое время исчезла вовсе.

В течение последующих двух суток ничего существенного с ними не приключилось. На ночлег останавливались все в таких же колючих кустарниках, охранно-оборонительные функции которых Степан теперь уже успел ощутить сполна. Пару раз потревожили невиданных ими ранее животных. Те, к сожалению, сразу же исчезли из поля зрения. Быстроногие, приземистые, коренастые, испещренные вдоль и поперек серовато-грязными полосами, с длинной гривой из спутанных рыжих волос, свисающей едва ли не до самой земли, они чем-то напомнили Степану диких монгольских лошадей.

На третьи сутки появился и повод для беспокойства: исчезли ориентиры. Согласно карте, которую Степан запомнил от и до, именно на том месте, на котором они сейчас стояли, должна была нести свои воды небольшая река. Не Дунай конечно, не Днепр, но, тем не менее, не заметить ее просто невозможно. А еще левее, километрах примерно в трех, всенепременно обязан был обнаружиться и дорожный тракт, и мост через эту самую реку. Как быть и в чем прокол? Анализируя в уме весь пройденный ими путь, он досадливо поморщился: гиблых по определению, а то и просто труднопроходимых мест встречалось более чем достаточно. На каком именно отрезке пути дало брешь его хваленое чувство направления, сейчас уже и не скажешь. Впрочем, а может все не так уж и плохо?

– Саша,– подозвал он паренька, и тот немедленно отвлекся от созерцания крупного мохноногого паука, сварганившего паутину буквально перед его носом. И паук, и Саша рассматривали друг друга уже достаточно долго.

– Да. Что случилось?

– Похоже, мы потерялись. Смотри сюда. Вот здесь…– он присел на корточки, смахнул в сторону пласт сухих листьев вперемешку с прелыми и, вооружившись прутиком, принялся рисовать на земле тот участок карты, на котором, по его мнению, они должны были находиться,– река. Рядом, вот в этом месте – мост и дорога. Уяснил?

– Да, вроде бы. А где это?

– ЭТО,– Степан сделал ударение на первом слове и ткнул прутиком ближе к реке,– как раз то место, где мы сейчас стоим.

– Не вижу я здесь никакой реки.

– Правильно. Потому что ее нет. Мы либо слегка отклонились от маршрута либо… забрели вообще невесть куда.

– Теперь понятно. Ты предлагаешь походить поблизости и поискать реку?

Степан, пряча улыбку, согласно кивнул. Паренек впервые назвал его на ты!

– Хорошо, я согласен.

– Ну вот и славно.

Слегка размяв затекшие от долгого сидения на корточках ноги, они двинулись гуськом через рощу стройных высоких деревьев с матово поблескивающей при солнечном свете белесой корой. Кроны их облюбовала стая пестрокрылых птиц. Завидев путников, они устроили такой переполох, что Степан с Сашей, поневоле, ускорили шаг. Через некоторое время вышли к подлеску. Далее, насколько хватало взгляда, простиралась пустошь, буйно поросшая степными травами вперемешку с низкорослыми корявыми кустарниками. А чуть правее – рукой подать – змеилась та самая искомая дорога.

– Ну слава тебе, Господи! Не ошибся я значит. Ну разве что самую малость,– поправился Степан. Ликованию его не было предела. Приподнятое настроение передалось и Саше:

– Это та самая дорога?

– Она, родимая.

– И куда она ведет?

Вопрос, заданный с наивной детской непосредственностью, поставил его, что называется, в тупик.

– К поселку Галицино, кажется. И дальше – к линии фронта,– только сейчас он вспомнил, что так и не рассказал ничего Саше о том, как плачевно закончилась его счастливая семейная жизнь с Нюрой. И о своих дальнейших планах умалчивал и по сей день.– Погоди, давай присядем.

Там же, в подлеске, он развязал тесемки рюкзака, извлек часть его содержимого и расположил на импровизированном столе из свежесорванных неподалеку крупных листьев какого-то лопуховидного растения. Вытащил бутыль с водой, поставил посреди «стола» и сделал приглашающий жест рукой. Паренька не пришлось долго упрашивать: кольцо домашней колбасы (запасы хлеба давным-давно подошли к концу) таяло буквально на глазах. Степан же тем временем прикидывал так и этак каким образом поведать о своих планах касаемо его, Сашиной, дальнейшей судьбы. Решил не врать – ни к чему это, лучше уж вывалить всю правду-матку на голову пацана, а там уж будь что будет.

– Помнишь я тебе рассказывал про свою свадьбу? – начал он издалека.

– На Нюре? Конечно помню!

– Ну ладно, слушай тогда,– и он пересказал от начала до конца все те события, которые произошли с ним после свадьбы. Арест Нюры на балу, его метания по городу в попытке ее спасти. Трибунал, приговор, пожизненное заключение. Затем, сам того не заметив, перескочил на встреченную им в свое время сиртю, Улушу, с ее экстраординарными способностями. Долго и сбивчиво пояснял, что именно она может помочь ему вызволить Нюру, и ее надо обязательно найти. Саша даже жевать перестал. Слушал крайне внимательно с серьезным, «взрослым» выражением на лице.

– А если ты ее не найдешь? – спросил он, когда Степан закончил свою многословную тираду. Вопрос, что называется, в яблочко.

– Найду, должен найти.

– Ну, а если все-таки нет?

Степан поднял мрачный, не выражающий ничего хорошего взгляд на Сашу и встретился с ним глазами. Сочувствие, скользившее в них, казалось, вернуло его с небес на землю. Долго молчал, приводя в порядок всколыхнувшиеся эмоции, затем произнес уже своим спокойным, будничным голосом:

– Все равно к сиртям пойду. По закону за дезертирство на территории Империи меня ждет смертная казнь.

– А сирти? Примут?

– Скорее всего – нет. С чего бы это им меня принимать?

– То есть ты идешь на верную смерть. Правильно?

Степан безразлично пожал плечами:

– От сиртей смерть или имперцев – все едино.

– А я? Обо мне ты подумал?

– Подумал. Поодаль, за мостом, поселок Галицино. Я тебе уже говорил о нем. Там наши пути расходятся.

– Ты меня бросишь? – пальцы Саши непроизвольно сжались. Создавалось такое впечатление, что еще мгновение – и он набросится на своего обидчика с кулаками.

– Не брошу. Оставлю. Потом вернусь.

– Как же, вернешься,– теперь в голосе ребенка сквозило презрение.– Ты сдохнешь, как собака, как идиот, как мой папашка в пьяном угаре, бросившийся под колеса автобуса. Ты сволочь, ты последняя сволочь! Уходи!

Степан застыл как вкопанный.

– Куда уходить? – наконец, едва ли не шепотом, произнес он.

– Уходи куда хочешь. И Галицино свое засунь себе в зад!

– А ты куда?

– В лес вернусь. Раньше до тебя жил в нем и сейчас как-нибудь проживу!

С этими словами Саша вскочил и в мгновение ока исчез в лесной чаще. Исчез, словно морок, словно и не было его. Лишь недоеденный кусок колбасы немым напоминанием остался лежать на земле. Опомнившись, Степан махнул было за ним, но быстро понял, что искать его теперь – то же самое, что и искать иголку в стогу сена.

– Саша! Саша! Вернись! – орал он во все горло, ничуть не заботясь о том, что его могут услышать со стороны дороги.– САША!!!

Но лес молчал. Лишь легкий порыв ветра прошелся рябью по кронам ближайших деревьев, да где-то громко хлопнула крыльями потревоженная его криками птица.

– Саша!

Весь день и весь вечер просидел Степан истуканом в подлеске в том месте, на котором вспыхнула их ссора. Внутри у него все словно застыло. Никаких мыслей, желаний, жажды жизни – ничего этого не было, сегодня все, все выгорело в нем дотла, а пепел развеял невесть откуда взявшийся ветер. Крепчал он с каждой минутой все больше, гоняя по небу чернильные кляксы облаков, грозя со временем перерасти то ли в бурю, то ли в неистовый тропический ливень.

Ближе к утру Степан подкрепился кольцом колбасы. Остальную, всю без остатка, высыпал из рюкзака на траву на самом видном месте. Оставил бутыль с остатками воды. Выдернул из-за голенища нож и вонзил его рядом. Если Саша вернется, будет ему на чем продержаться первое время. Ушел не оборачиваясь – незачем душу бередить.


ГЛАВА 6


Поселок Галицино. С полсотни хат, если навскидку считать. Длинное двухэтажное здание казарменного вида – то ли управа, то ли и вправду казарма. Впрочем, Степана сейчас это здание заботило мало. В череде первоочередных задач числилось у него на почетном первом месте пополнение пищевых запасов, необходимых для продолжения дальнейшей жизнедеятельности. На втором месте стоял нож. Или два. Их он без проблем сможет достать в любом доме. Другое дело: насколько качественно они окажутся изготовленными, подойдут ли для его нужд. А хотя, и это тоже не являлось проблемой. Не найдет в одном месте – найдет в другом. Вот, кстати, и подходящий дом. Стоит на отшибе. Наличие в саду фруктовых деревьев поможет качественно и незаметно подобраться вплотную к любовно оштукатуренной стене. А на стене окно, которое почему-то никто не озаботился закрыть. Торчит себе, раскрытое нараспашку, и манит к себе Степана, манит… Есть собака? А нет собаки. И твари, заменяющей ее в этом мире, тоже нет. Это хорошо, это правильно. Окно уже совсем близко. Прислушаться? Чего уж там, можно и прислушаться. Да только тихо кругом. Спят хозяева. А между прочим уже шестой час. Нормальные селяне в его разумении обязаны просыпаться аккурат часов в пять. Ну да ладно, нам это даже на руку. Подтянуться на пальцах, заглянуть в окно.

Спальня. Домотканый ковер на левой стене. С правой стороны – трельяж. С левой, у ковра, широкая кровать изголовьем вперед. На кровати – громоздкая туша, укрытая цветастым ватным одеялом. Почему именно ватным? Климат-то далеко не северный. Очень даже южный можно сказать климат. А впрочем, это ее, туши, дело. Далее за трельяжем один за другим два шифоньера. Дверцы их богато изукрашены резьбой. Красиво – аж жуть!!! Напротив крайнего шифоньера – дверь. Из спальни, надо полагать, выход.

Перебросить тело через подоконник и коршуном застыть над кроватью. Эмоций у туши: ноль. Туша знай себе сопит в две дырочки, распространяя вокруг себя едкий аромат пота. Вот что значит спать в жару под ватным одеялом! Теперь тайна нараспашку раскрытого окна – уже и не тайна вовсе. Это для того, чтобы самому не просыпаться от собственной вони! Только бы не скрипнула половица. Просочиться через спальню в другую комнату в поисках кухни. И под ноги внимательно смотреть – вдруг нарисуется люк в подпол. А подпол – это как раз то, что доктор прописал. И консервы там, и колбасы, и соленья всякие, недоеденная с вечера снедь… Да мало ли еще найдется в мире чудес, которые может хранить в себе подпол? Уж он-то был в подполе у Нюры, он знает! Нюра… Тугой горький ком подошел к горлу, напрочь сбил дыхание, на глаза навернулись слезы.

– Бабушка?

Пулей метнуться за спину фигуры и ладонью зажать ей рот. Заученным до автоматизма движением свернуть шею или двинуть ребром ладони по затылку? Две секунды на размышление и переоценку ситуации. Жалобно скрипнула кровать – это туша перевернулась на другой бок. С тихим присвистом вновь загулял в ее ноздрях испорченный воздух.

Сделать глубокий вдох, расслабиться. Теперь выдох. Скосить глаза на добычу, тряпкой обвисшую в его руках. Девчонка. Пухлая, высокая, круглолицая и совсем юная. Повернуть к себе лицом и поймать взгляд побелевших от ужаса глаз. Приложить палец к губам и просипеть на ухо чужим, неузнаваемым голосом:

– Заорешь – убью, сука. Ты поняла?

Мелкие частые кивки и дрожание подбородка. Высокий покатый лоб покрыт крупными бисеринками пота. И факт этот отчего-то бесит, доводит буквально до исступления.

– Подпол где?

– Ттам,– палец ее указывает на еще одну дверь, сокрытую за плотными бордовыми шторами. Это и есть его искомый объект