Евгений Евгеньевич Сухов - Убить Сталина

Убить Сталина 1368K, 314 с.   (скачать) - Евгений Евгеньевич Сухов

Евгений Сухов УБИТЬ СТАЛИНА


Часть I. ОПЕРАЦИЯ «ВОЗМЕЗДИЕ»


Глава 1 ЗАГОВОР

В кабинете царил полумрак. Солнце, по-весеннему яростное, норовило пробиться сквозь темно-синие шторы, но безуспешно — терялось в плотной ткани. Только в том месте, где оставалась крохотная щель, оно добиралось рассеивающимся лучиком до кресла, на котором сидел плотный мужчина в добротном сером костюме. Но даже безукоризненный покрой костюма не мог скрыть недостатки его полнеющей фигуры. На мужчине были черные ботинки, вычищенные до блеска. На шее в цвет костюму модный галстук в тонкую белую полоску, повязанный крупным узлом. Круглое, слегка одутловатое лицо, хищный нос с небольшой горбинкой.

— У меня есть информация, что Сталин месяца через три-четыре поедет в Сочи на лечение, — сказал он негромко с едва заметным кавказским акцентом.

— Не самое удачное время, немцев едва с Волги отбросили, — изрек его собеседник, человек в военной форме с погонами комиссара третьего ранга. Молод, не более тридцати пяти лет. Коротко стрижен, сквозь колючий редкий ежик предательски пробивалась светлая макушка.

Собеседников разделял небольшой стол, на котором была разложена карта.

— У Сталина больные ноги. Запускать эту болезнь нельзя. Он, как приезжает в Сочи, так сидит в лечебной ванне по пять-шесть часов кряду. А потом ведь в Сочи нет войны. Что вы думаете по этому вопросу?

Генерал потер ладонью гладко выбритый подбородок и задумчиво сказал:

— Насколько мне известно, Сталина в Сочи очень хорошо охраняют. Только внутренняя охрана дачи состоит из двухсот автоматчиков.

Плотный мужчина одобрительно кивнул:

— Я вижу, что вы хорошо осведомлены. Могу только добавить, что дача Хозяина расположена в лесном массиве и внешнее кольцо контролируют еще до тысячи автоматчиков. Добавьте к этому, что все подходы к даче заминированы. Кроме этого имеются еще тайные посты охраны и всевозможные секреты. Рядом с берегом на боевом дежурстве всегда находится военный корабль, а на соседнем аэродроме целая эскадрилья. Так что атаковать дачу Сталина нет смысла ни с моря, ни с воздуха. Ни тем более со стороны леса.

— Так что же вы тогда предлагаете?

— Но все-таки слабое место в охране Сталина имеется. — Глаза горбоносого плутовато блеснули, грузинский акцент стал особенно заметен. — Это лечебница, где он принимает ванну. Непосредственно перед тем, как Сталин прибывает в санаторий, обычно всех отдыхающих удаляют.

— Да какие сейчас отдыхающие? — махнул рукой комиссар третьего ранга.

— А вот и не скажите, отдыхающих в последние месяцы как раз особенно много. Город превратился в один сплошной госпиталь. Так что этот фактор нужно будет использовать. После того как все отдыхающие будут удалены, охрана переводится на усиленный режим и занимает круговую оборону здания. Никто не может ни войти, ни выйти без соответствующего разрешения. — Победно улыбнувшись, он добавил: — Вот в это время и можно уничтожить Сталина.

— Каким образом? Подкупить кого-нибудь из его охраны?

Горбоносый отрицательно покачал головой:

— Это исключено. Охрана всецело предана Сталину. Кроме того, все они еще и следят друг за другом. Каждый их шаг контролируется, обо всем докладывается начальству. И очень часто лично Абакумову. Я говорю совсем о другом. В здание можно проникнуть заранее. Ночью по трубе, через которую подается лечебная вода. Диаметр трубы довольно большой. Конечно, люди с такими комплекциями, как у нас, по трубе не проберутся, но вот более стройные смогут проникнуть туда без труда.

— Но вы же сами сказали, что в нее подается вода.

— Вот в этом как раз и заключается вся хитрость, — весело продолжал горбоносый. — Ночью вода в лечебницу подается небольшим ручейком. Через трубу можно пройти до водосборника. — Он провел остро заточенным карандашом по карте. — А там можно затаиться до прихода Сталина. Действовать нужно группой, потому что одному человеку здесь не справиться. Оттуда можно будет пройти в рабочее помещение, в котором обычно находятся операторы, подогревающие воду. — Карандаш размашисто очертил овал вокруг предполагаемого помещения.

— Сколько там может быть операторов?

— Обычно их там бывает двое. Хорошо подготовленные люди легко могут уничтожить их без шума. Дальше идет кладовая. — Карандаш вновь заскользил по гладкой бумажной поверхности. — Обычно уборщицы хранят здесь свой скарб — ведра, совки, швабры, тряпки. В этом помещении, как правило, никого не бывает, а вот дверь кладовки выводит в коридор, где дежурит охрана. Охранников может быть трое или четверо. После того как охрана будет уничтожена, можно будет зайти в ванную комнату, которую занимает Сталин, и уничтожить его! — Он размашисто обвел большой круг, в центре которого поставил восклицательный знак. Кончик карандаша при этом обломился, и невзрачный серый осколочек грифеля остался лежать на бумаге.

— Наверняка завяжется бой, и вряд ли нашим людям после акции удастся выбраться оттуда, — помолчав, сказал лысоватый генерал.

— Верно. Обратного отхода не предусмотрено. Группа погибнет. Поэтому в нее должны войти только те, кто ненавидит Сталина и готов пойти на самопожертвование.

— А если все-таки им удастся уцелеть?

— В любом случае им все равно не выйти за территорию лечебницы. Каждого из них нужно будет снабдить ампулой с ядом. Как только задание будет выполнено, они должны будут ее проглотить. Мне известно, как в военной контрразведке выколачивают секреты, так что смерть для них будет самым благоприятным исходом. У вас найдутся такие люди?

— Думаю, что найдутся, — после некоторого колебания кивнул генерал. — Во всяком случае, один уже имеется, майор ГБ Трухин.

— Достойная кандидатура. Вам не жалко посылать его на смерть?

— Он понимает, на что идет.

— Хорошо. Подбирайте группу. Большую не надо, думаю, что человека четыре будет вполне достаточно, и займитесь ее подготовкой. Этот план можете оставить у себя, — показал он на карту. — Где-нибудь за городом, подальше от любопытных глаз, постройте здание — точную копию сочинского санатория и приступайте к тренировкам.

— У меня есть такое место, — оживился генерал. — Под Жуковском. Там у нас огорожена большая территория. Охраняется силами НКВД. Именно там мы отрабатываем приемы с оружием и всевозможные варианты захвата.

— Вот и приступайте. И помните, у вас в запасе не более трех месяцев.

— Слушаюсь.


Глава 2 ДЕВЯТЬ К ОДНОМУ

О прибытии Верховного в Сочи можно было догадаться по огромному количеству сотрудников НКВД, дежуривших в эти дни по городу. Немало их было и в санатории, где Сталин обычно проходил курс лечения. Пропускной режим сразу ужесточился, и лечебница воспринималась как режимный объект. Разгуливать днем по территории санатория было запрещено, а потому раненые отдыхали в палатах — поглядывали в окошко и только иной раз выбирались на крылечко, чтобы выкурить папиросу на вольном воздухе.

Относительный покой наступал лишь с заходом солнца, когда охрана отправлялась в казармы, — на территории оставалось только человек десять, еще столько же патрулировали по периметру санатория. И фронтовики, находящиеся на излечении, с оглядкой на запрет, все-таки выползали из палат.

Солдатский отдых всегда короток. Нужно успеть многое: насладиться предоставленной свободой, отдохнуть малость от грохота войны и попытаться завязать скоротечный, ни к чему не обязывающий роман с понимающей медсестрой.

Море, солнце, озорные глаза фронтовиков располагали к близости, а потому не стоило изумляться тому, что даже самые неприступные из сестричек кидались в любовные приключения с такой страстью, как будто опасались, что до завтрашнего утра могут не дожить. И в самых тенистых уголках санатория, куда редко заглядывают отдыхающие, можно было услышать жаркий любовный шепоток.

Жизнь всюду находит отдушину: на передовой, где до вечности возможно мгновение, и в глубоком тылу, в объятиях милой медсестры.

На невысокого широкоплечего человека в полосатой больничной пижаме и с подвязанной рукой никто не обратил внимания (мало ли кому вздумается затянуться дымком на свежем воздухе). Раскурив у крыльца папироску, он свернул в темную часть территории санатория, куда не добирался даже свет фонарей. Присев на лавочку, раненый с наслаждением покуривал, отправляя тонкую чуткую струйку дыма в темное небо. Вверху пустота. Кромешность. Баловала только луна, желто-ярким оком выглядывавшая из-за клочковатых туч.

Швырнув папиросу в траву, он подошел к ограде и отодвинул одну из досок. И тотчас на территорию санатория прошмыгнули две тени в темных маскировочных халатах. В руках у каждого было по небольшому мешку.

— Никого? — спросил один из подошедших (невысокий, но очень плотный парень, эдакий лесной боровичок), осматриваясь по сторонам.

— Все тихо, — приглушенно ответил широкоплечий. — Принесли?

— Все здесь, — показал парень на мешок. — Лешак, переодевайся, а то ты в своей пижаме, как бельмо на глазу, — произнес он, развязывая горловину мешка.

В носоглотку тотчас ударил запах оружейного масла. Вытащив маскхалат, он протянул его Лешаку.

— Размер твой. А пижаму давай сюда. Не бросать же ее под кустом.

— Тоже верно.

— А тебя не хватятся? — спросил третий, маленький и гибкий, как хорек. Телосложением он напоминал недоразвитого подростка.

— Не хватятся. Здесь у меня свояк неподалеку живет. Сказал, что к нему пойду.

Переодевшись, Лешак сунул пижаму в мешок и сказал:

— Пошли. Только давай поаккуратнее.

Стараясь не шуметь, они прошли вдоль кустов сирени, плотной стеной росших вдоль ограды.

— Где-то здесь, — прошептал Лешак, посматривая себе под ноги, — будьте повнимательнее. Ага, вот!

Чугунный люк, встроенный вровень с землей, был неразличим даже на расстоянии нескольких шагов, — его наличие выдавала разве что небольшая проплешина в коротко стриженной траве, которую можно было увидеть, только приблизившись вплотную.

Поднатужившись, Лешак отодвинул чугунную крышку — негромко и сердито шаркнул металл. Прислушался: вроде бы никого — и только после этого заглянул в темный зев. Оттуда неприятно дохнуло застоявшейся сыростью, запахло сероводородом. На дне негромко и успокаивающе журчала вода, перекатываясь по неровностям.


— Давайте за мной, только поаккуратнее.

Ухватившись за поручни, Лешак нащупал ногой металлическую перекладину и начал осторожно спускаться. Еще пара перекладин — и из люка торчала лишь его голова, нелепо задранная кверху.

— Никого?

— Слезай! Все в порядке.

Спрыгнув, Лешак почувствовал, как сапоги холодным обручем по-хозяйски обхватила ледяная вода. Вокруг мрак, только над головой хитровато подмигивала луна, размышляя о чем-то своем.

Он шагнул в тоннель и оказался в абсолютной тьме. Гулким эхом звучал каждый шаг, а вода, шум который сверху казался всего лишь ласковым шепотом, теперь звучала подобно водопаду. Включив фонарь, Лешак направил рассеивающийся луч в сторону убегающего потока. Диаметр трубы оказался большим: в полный рост, конечно же, не пройти, но вот согнувшись можно передвигаться без особых хлопот.

Рядом спрыгнул второй, мелкий и худощавый Хорек, по виду сущий подросток. Но на самом деле ему было далеко за тридцать, и, несмотря на свой тщедушный вид, он был очень опытным диверсантом.

Третий, плотный боровичок с короткими мускулистыми руками, без труда задвинул люк, спрятавшись от любопытного взора ночных светил.

Вот теперь им ничто не помешает!

В трубе нестерпимо пахло сероводородом и еще какой-то скверной гнилью.

— Неужели вождь способен полоскаться в такой гадости?

— Выходит, что способен. Сколько нам идти? — спросил Хорек у Лешака.

— Метров триста, — тихо сказал Лешак, продолжая неторопливо идти вперед. — Сейчас немного пройдем по прямой, а дальше будет поворот направо. А уж там мы на месте!

В трубе гулко умирало эхо. Казалось, что шаги были слышны по всей длине трубы, а их затухающие отголоски широкой волной вырывались наружу и разносились по всей вселенной предупреждающим хлюпаньем. Вблизи что-то недовольно пискнуло. Лешак повернул фонарь на источник звука, вырвав у темноты крупную крысу. Стало быть, и эта тварь принимает лечебные ванны. Свет отразился в крохотных черных глазках. Никакого страха. Неужели принимает за своего? Посмотрели друг на друга два зверя и разошлись каждый в свою сторону.

— Водосборник, — указал Лешак на невысокий пролет.

Поднялись по узкой лестнице. Наверху была небольшая площадка, но для троих места хватит. Внизу негромко и успокаивающе журчала вода. На площадку выходила небольшая дверь, обитая проржавевшим железом, за этой дверью дежурили операторы.

— А теперь слушай меня, по моим данным, Сталин приедет в лечебницу в четырнадцать ноль-ноль. Так что у нас будет время еще раз как следует все продумать. — Лешак приподнял фонарик. Рассеивающийся луч затронул посуровевшие лица спутников. — Действовать надо жестко, решительно, как на учении. Шансов у Сталина немного: девять к одному. А теперь давайте отдохнем. Скоро нам понадобятся силы.


Глава 3 СКАЗКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Начальник шифровального отдела щеголеватый лейтенант (собственно, таким и должен быть молодец в неполных двадцать пять лет), с тонкими ухоженными усиками на узкой капризной губе, негромко постучавшись, вошел в огромный кабинет Абакумова и, вытянувшись в струнку, подчеркнув и без того безукоризненную осанку, коротко доложил:

— Пришла радиограмма от Лисы.

— Давай сюда, — заметно нетерпеливым тоном потребовал Виктор Семенович.

Лейтенант решительно двинулся к огромному столу, за которым сидел начальник Главного управления контрразведки, и положил узкую полоску бумаги на одну из верхних папок.

— Разрешите идти?

Виктор Семенович воткнул ручку в чернильницу и взял радиограмму.

— Ступай.

Четко развернувшись, начальник шифровального отдела вышел из кабинета.

Абакумов взял шифровку.

«Волку. В ближайшую неделю состоится покушение на Сталина. Где именно, сказать не могу, но информация достоверна. Лиса».

Прочитав, Виктор Семенович Абакумов аккуратно свернул листок и положил его в папку, где обычно хранились шифрограммы от Лисы. Аккуратно завязал тесемки. Вот здесь и прячутся сказки для взрослых. Надо будет поинтересоваться, кто утверждал клички агентов. Наверняка какой-нибудь любитель побасенок (таких вполне достаточно даже в контрразведке). Почему бы одного из агентов не окрестить Шахерезада?

К полученному сообщению следовало отнестись со всей серьезностью: не в правилах Лисы передавать сомнительные или непроверенные данные. Лиса была одним из наиболее ценных агентов и отличалась особой дотошностью. Практически ее донесения не нуждались в перепроверке. Впрочем, срок, указанный агентом, не давал времени на перепроверку. Времени просто уже не было.

Весь вопрос заключался в том, где именно может произойти покушение на Верховного. Кремль?

Исключено!

Охрана Сталина была одной из самых профессиональных в мире, даже Рузвельта не охраняют так тщательно. За каждым человеком, ступившим на Красную площадь, ведется пристальное наблюдение, а проникновение недруга за Кремлевскую стену и вовсе из области фантастики.

Может быть, покушение на Сталина состоится во время движения колонны с его автомобилем по Москве? Абакумов отхлебнул давно остывший чай. Напиток показался ему горьким, но разбавлять его он не стал. Теоретически такое нападение вполне возможно: не поставишь же на городских улицах глухие заборы и плотную круговую охрану. Здесь Хозяин особенно уязвим. Но машина у Сталина сплошь бронированная, а из Кремля он выезжает в сопровождении нескольких одинаковых автомобилей, и никто никогда не знает, какую именно он предпочтет в этот раз. По Москве Иосиф Виссарионович всегда передвигается на большой скорости, и надо быть невероятно подготовленным стрелком, чтобы попасть в движущуюся мишень. Причем это нужно будет проделать на глазах у десятков людей, среди которых окажется немало сотрудников НКВД.

Так что этот вариант тоже отпадает.

Тогда где же состоится покушение?

В душе Виктора Семеновича шевельнулось едва уловимое сомнение. А может, на этот раз Лиса все-таки ошибается? Или хуже того, агент раскрыт абвером, и теперь военная разведка сливает через него заведомую дезинформацию?

Нет, вряд ли…

Такой человек, как Лиса, с ее обостренным чувством восприятия окружающей обстановки, не может не почуять интереса к своей персоне со стороны немецких спецслужб. Наверняка она нашла бы способ сообщить, что раскрыта. Следовательно, нужно исходить из того, что информация вполне достоверная. Да, в любом случае исходить надо именно из этого.

Виктор Семенович вспомнил о том, что через два дня Сталин собирался отправиться в Сочи — лечить ноги. Вагон у него бронированный, да и вообще поезд больше будет напоминать крепость на колесах — вряд ли кто из диверсантов отважится нападать на Хозяина в пути. По всей железнодорожной трассе в охранении будут находиться дивизии НКВД, которые не допустят никакой подозрительной возни рядом с железнодорожным полотном.

Остается — Сочи.

Но ведь и там товарищ Сталин будет хорошо защищен. Его тамошняя резиденция располагается в лесу на возвышенности, с которой отлично просматривается вся местность. Чаща вокруг содержит немало взрывоопасных сюрпризов, которые станут для нападавших последним в их жизни препятствием.

Тогда где же?

И тут Абакумова осенило — лечебница! Вот она — ахиллесова пята!

По долгу службы Абакумову приходилось бывать в этой лечебнице не однажды. Территория ее была застроена небольшими домиками для персонала, между которыми широко разрослись кусты сирени и вечнозеленого тиса. Здесь, в этих зарослях, найдется немало потаенных, хитрых уголков, где мог затаиться враг.

Что ж, надо быть готовым к самому худшему. Подняв трубку, Абакумов коротко распорядился:

— Маркова ко мне!

* * *

Лешак открыл глаза. С улыбкой отметил, что на деревянной перекладине под потолком были развешаны для просушки портянки. Все-таки странно устроен человек… Быть может, уже через пару часов парням отправляться в небытие, а они заботятся о сиюминутном удобстве. Взгляды его спутников спокойные, даже где-то умиротворенные, какие бывают у людей, вошедших в транс.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали пятнадцать ноль-ноль. Товарищ Сталин уже разместился в ванне и распаривает свои суставы.

Лешаку было известно, что вождь никогда не раздевался в присутствии посторонних и предпочитает принимать ванны в полнейшем одиночестве. Это значительно облегчало их задачу. Важно только пройти в коридор, а дальше их ожидает ванная комната с голым Иосифом Виссарионовичем.

Он усмехнулся. Плескающийся в чугунной ванне Сталин — презабавное зрелище. Хорошо бы убедиться в этом воочию.

— Собираемся, — распорядился Лешак.

Без лишних разговоров все трое быстро собрались. В который раз проверили надежность оружия и подошли к Лешаку.

— Первый, посвети, — сказал он, протянув фонарь Боровику.

Первый взял фонарь и направил пучок желтого света на замочную скважину. В какой-то момент, поддавшись минутной слабости, Лешак хотел было спросить, как зовут каждого из них (ведь не на гулянье же они идут, а на смерть). Но расчетливый профессионализм все-таки взял верх. Неизвестно, как сложатся ближайшие пятнадцать минут, а лишняя информация может погубить многих. Не стоит нарушать инструкции. Ведь каждая строка инструкции написана кровью. Пусть все будет так, как есть. Все эти три месяца он был для них Лешаком, себя они называли поскромнее: Первый и Второй. Он же про себя звал их Боровиком и Хорьком.

Умело открыв отмычкой дверь, Лешак оказался в темном служебном помещении. На крючках висели старые халаты. Здесь тоже был затхлый воздух, пахло плесенью. Казалось, что весь мир пропах сероводородом. Дальше находилась комната операторов.

Лешак взвел курок. Услышал, как позади него спутники проделали то же самое. Все роли давно распределены, теперь осталось только действовать.

Заглянув в замочную скважину, Лешак увидел человека, сидящего на диване, другой оператор разместился за приборами в кресле.

Вот теперь пора!

Ударив ногой в дверь, Лешак почувствовал, как расщепилась доска, а петли, не выдержав напора, сорвались с косяка.

Подняв пистолет, он дважды выстрелил — по пуле в каждую цель. Теперь можно прорываться в коридор, где должна находиться охрана. Каждое движение было отработано до мелочей в обстановке, которая с мельчайшей точностью воспроизводила помещение лечебницы. На учениях в девяти из десяти тренировок они одерживали победу — весьма неплохой показатель!

Лешак уже устремился к двери, чтобы выпрыгнуть в коридор, но боковым зрением обнаружил некую странность — операторы сохранили прежнее положение, лишь вяло колыхнувшись от ударов пуль. Мозг еще продолжал анализировать полученную информацию, а дверь уже распахнулась, и их встретило четыре пистолетных ствола, направленных точно в грудь. Выстрелов он не услышал (в состоянии транса случаются и не такие вещи), но зато отчетливо услышал, как за спиной раздался стон Боровика, увидел, как рухнул на бегу Хорек.

Но почему сам он тогда живой?!

В следующее мгновение широкоскулый охранник выбил из его рук пистолет, еще двое навалились на плечи, а третий, краснощекий детина, приподняв его голову за волосы, заорал прямо в лицо:

— Кто тебя послал?!

— Отпусти, скажу.

Хватка на секунду ослабла. Лешак локтем ударил краснощекого в переносицу и, вцепившись зубами в воротник рубашки, раздавил ампулу. По комнате почти тут же распространился характерный запах цианистого калия. Тело диверсанта дернулось и безвольно обмякло.

— Сдох, сволочь! — выругался старший, опуская тело на пол.

— Эх, надо было живым брать.

— Разве тут уследишь… Знал, на что шел, сучонок!

— Он мне лицо разбил, — пожаловался краснощекий, вытирая носовым платком кровь с лица.

Старший распрямился, посмотрел на распластанный труп:

— Проверь пульс. Может, ваньку валяет.

Один из охранников приложил пальцы к сонной артерии.

— Готов. Что теперь с ними делать?

Похлопав по карманам, краснощекий достал пачку папирос. Выбив одну, продул мундштук, после чего привычно примял его.

— А чего тут сделаешь? Мы свое дело сделали. Отнесем жмуриков в морг, дальше ими займутся другие.

Неожиданно отравленный диверсант вскочил и прыгнул в распахнутую дверь водосборника. Почувствовал, что во время прыжка что-то острое царапнуло по лицу — боль ожгла щеку. Ерунда… Главное — не останавливаться. Отстегнув от пояса гранату, Лешак швырнул ее в комнату и спрыгнул в журчащий поток.

Позади грохнуло.

Пройдет минут пять, прежде чем его начнут преследовать. Этого времени вполне достаточно, чтобы пробежать сто метров до боковой двери, совершенно незаметной снаружи, — за дверью прямая узенькая труба уходила в сторону моря. А там его уже не достать.


Глава 4 АМПУЛА С ЯДОМ

— Как так получилось, что он ушел, а, Степан Дмитриевич? — спросил Абакумов, подняв строгие глаза на заместителя.

Марков невольно вытянулся. На этот раз Виктор Семенович даже не предложил ему присесть. Весьма скверный знак.

Во внешности начальника следственной части по особо важным делам Степана Маркова не было ничего примечательного, тем более героического: китель на нем сидел мешковато (несмотря на то, что был тщательно отутюжен), нескладно топорщился по бокам; и хотя черты лица были правильными — широкий лоб, округлый подбородок, слегка выступающий вперед, но полные щеки придавали его облику некоторую простоватость. Впрочем, именно так и должен выглядеть разведчик — неброско и без особых примет.

Вот только когда он начинал говорить, ощущение от его неказистости улетучивалось мгновенно — невольно верилось, что имеешь дело с человеком, наделенным немалой волей.

— Когда диверсант раскусил ампулу с ядом, то бойцы захвата посчитали, что он мертв.

— Они что — не могли проверить его пульс?

— Капитан Кириллов утверждает, что он ощупал ему сонную артерию. Пульса не было. Когда диверсант раздавил зубами ампулу с ядом, по комнате распространился запах, характерный для цианистого калия.

— Хотя бы гранату у него с пояса сняли, — укорил его Абакумов. — Столько человек погибло!

— Ведь никто не мог подумать, товарищ заместитель наркома обороны. Ведь он же по всем признакам был мертв! Покойник покойником!

— Вот вам и покойник! Где нам теперь его искать? Куда он ушел по трубе?

— Оказывается, в трубе была замаскирована дверца. О ней никто не знал. За этой дверью был подземный ход. Видно, остался еще с царских времен. Вот по нему-то он и ушел к берегу моря. Мы прочесали всю прилегающую территорию, но так ничего и не обнаружили. Скорее всего, его там поджидала машина. Его описание у нас имеется, продолжаем искать.

— Как эта группа оказалась в санатории?

— В санатории по подложным документам оказался один человек из этой группы. Именно он и помог остальным проникнуть на территорию.

— Узнали, кто это такой?

— Ищем, товарищ заместитель наркома обороны. Номер части, откуда он прибыл, имя, фамилия — все вымышленное. Остается предположить, что за этим человеком стояли очень серьезные силы.

— А личности убитых удалось установить?

— Никак нет, товарищ заместитель наркома обороны. Ни по каким картотекам они не проходят. Отпечатки пальцев тоже ничего не дали. Их очень серьезно готовили. Учли все. Почти все… — поправился Марков.

— Понятно… Что же это за яд такой? С характеристиками цианистого калия, от которого не умирают?

— Мы уже проработали этот вопрос. Такое вещество делают в секретной лаборатории Малиновского. Кроме нашего ведомства, им пользуется и военная разведка.

— Военная разведка? Это новость, — задумался Виктор Семенович. — Сделайте вот что. Возьмите под наблюдение всех, кто так или иначе мог иметь дело с этим веществом. Вам ведь приходилось работать в Китае?

— Так точно, товарищ заместитель наркома обороны. Пять лет был резидентом в Шанхае.

— Кажется, у китайцев есть такая мудрая пословица — не стоит дергать за усы тигра. В общем, постарайтесь сделать все это как-то поаккуратнее, что ли.

— Я все понял, товарищ заместитель наркома обороны. Разрешите идти?

— Кстати, это не вы утверждали клички для агентов?

— Так точно, этим занимался я. Что-нибудь не так?

— Да нет, все в порядке… — усмехнулся Абакумов. — Кстати, у вас там, среди агентов, Шахерезады нет?

— Никак нет. А что?

— Так, подумалось… От Племянника ничего нет?

— Молчит, Виктор Семенович. Опасаюсь, что он раскрыт.

— Жаль, очень способный был разведчик. Повременим еще неделю, и надо будет готовить следующего агента. Мы не можем долго ждать.

— А что, если попробовать Герасимова?

— Герасимова? — задумался Абакумов. — Кажется, у него были репрессированы родители?

— Верно, он из репрессированной семьи кулаков. Воспитывался в детдоме. Окончил школу разведчиков. Его очень хвалил начальник школы генерал-лейтенант Голицын.

— Знаю такого. Не подведет этот ваш Герасимов?

— Я за него ручаюсь.

— Хорошо. Будь по-вашему. И продумайте как следует его легенду. Уверен, что немцы будут его тщательно перепроверять.

— Сделаем. Разрешите идти?

— Идите.

Марков четко развернулся и уверенным шагом вышел из просторного кабинета начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ, созданного совсем недавно, в апреле 1943 года.


Глава 5 Я ПРИШЕЛ СДАТЬСЯ В ПЛЕН

Командиром группы был назначен старший лейтенант Авдеев, веселый двадцатилетний парень с непокорной русой челкой. Про него поговаривали, что его отец был видным военачальником, репрессированным в тридцать четвертом. Так что свое детство Авдеев провел среди таких же осиротевших детей. Другой на его месте возненавидел бы Советскую власть и еще в сорок первом перешел бы на сторону немцев, а он так и лез под пули, чтобы своей невероятной храбростью реабилитировать память отца, сгинувшего где-то в глубоком угольном карьере под Воркутой.

Выползли на нейтральную территорию — самое скверное место! Потому что лупят по нему со всех сторон и свои, и чужие. Был бы верующим, обязательно поставил бы свечу во спасение, а так приходится ползти наудачу и надеяться, что пуля для тебя еще не отлита.

Ярко вспыхнула ракета, болезненно ударив безжизненным белым светом по глазам. Со змеиным шипением проворно забралась под купол небесной тьмы. Вот замерла на несколько секунд в самом зените, подвешенная на крохотном парашюте, и, осветив окрестность, начала медленно падать, постепенно угасая.

Бойцы, вжавшись в землю, затаились. На какие-то минуты Петру Комарову захотелось превратиться в придорожный камень, в комок глины, слиться с земной поверхностью, стать сухой травой, что несуразно торчит на проталинах.

Уф, кажись, пронесло!

На поле вновь легла спасительная темнота. Комаров готов был поклясться, что услышал, как над полем прозвучал вздох облегчения, — то же самое, что и он, чувствовали и остальные разведчики. Отдышались малость, а теперь вперед.

Путь разведгруппе преграждало несколько серых глыб, неряшливо припорошенных слежавшимся снегом, а немного сбоку еще несколько бугров. Вот один из них чуть колыхнулся, и Комаров отчетливо увидел поднятую ладонь — старший лейтенант торопил двигаться вперед.

Метрах в пятидесяти находился небольшой распадок, заросший колючим можжевельником. Узким изогнутым коридором он уводил за позиции немцев, и для всех оставалось загадкой, почему фрицы до сих пор не перегородили этот овражек колючей проволокой.

А может, они считали, что этот участок поля заминирован?

Первым в распадок скользнул командир. За ним, выждав секунд десять, проползли и остальные. Комаров двинулся последним. Этот участок дороги он помнил, как свою собственную ладонь. Сначала будут небольшие занозистые кусты, запросто рвущие одежду, но после первых тридцати метров с правой стороны появится небольшое углубление в откосе оврага, вот в нем можно и отсидеться.

— Не отставать! — негромко приказал Авдеев.

Ползти еще минут пятнадцать. Вряд ли будет много времени, чтобы оглядываться по сторонам. Тут, самое главное, не ободрать лицо о торчащее отовсюду рваное железо. Так что раньше чем через полчаса его не хватятся, а за это время он окажется очень далеко.

Прямо перед Комаровым, распластавшись на неровной земле ящерицей, полз двадцатидвухлетний сержант, которого месяц назад перевели к ним из штрафбата. Подвижный и ловкий, он умело лавировал между кустами и торчащими из земли железками и был естественной составляющей окружающей местности. Смелый до отчаянного безрассудства, он бесстрашно лез в самое пекло, а однажды просто из какого-то безумного озорства просидел на бруствере перед позициями немцев пятнадцать минут. Такой парень способен доставить противнику немало неприятностей.

Когда подошвы сапог сержанта растворились в ночи, Комаров приподнялся и юркнул в углубление. Затаившись в темной норе, ждал — не последует ли кто за ним. Тихо, ни шороха, ни чужого дыхания. Отдышавшись, чутко прислушался. Где-то далеко застрекотала пулеметная очередь, в ответ ей коротко и лениво рявкнул миномет. В состоявшейся перебранке не было ни злобы, ни азарта. Просто некоторая необходимость военного бремени — надо, так постреляем. Этот поединок напомнил Комарову переругивание деревенских псов, сидящих за высокими заборами. Вот один забрехал, давая понять, что сторож не дремлет, а ему в ответ, совсем не враждебно, а больше чтобы поддержать установленный порядок, звучит ответный лай, как бы тем самым предупреждая: «Бойся, неведомый злодей, охрана начеку!»

С немецкой стороны пролетел снаряд и разорвался где-то на нейтральной полосе перед первой линией окопов. Это уже посерьезнее, теперь надо ждать ответного выпада.

Не прошло и двух минут, как со стороны русских позиций открыли беглый артиллерийский огонь, заставив умолкнуть пулеметные трещотки.

Но опять-таки, в этой стрельбе отсутствовал должный кураж, не было и ярости, столь свойственной при атаке. Неведомый стрелок как бы утверждал: «Время позднее, вот переждем ночку, а там и повоюем».

Выждав минут пятнадцать, Комаров поднялся вверх по склону. Если судить по карте, то это разветвление оврага должно вывести его на немецкие позиции.

Было еще темно, но на горизонте узкой полоской уже пробился свет. Скоро совсем рассветет. Надо спешить.

Петр отшвырнул автомат, вытащил из кармана листовку, служившую пропуском на немецкие позиции, и, встав во весь рост, направился в сторону немецких укреплений. Он прошел уже метров триста, оставив позади два блиндажа, но его никто не окликнул. Где-то за спиной раздавалась гортанная немецкая речь, а впереди кто-то тоскливо наяривал на губной гармошке.

Первый немец, которого он встретил на своем пути, был худощавый солдат в очках с вытянутой физиономией (обычно именно такими рисовали немцев на пропагандистских листовках). С ведром в руке и без оружия он был весьма удачной добычей для разведчиков. Типичный «язык».

Застыв не то от страха, не то от удивления, он во все глаза смотрел на русского офицера, появившегося невесть откуда. Подняв руки, Комаров помахал над головой листовкой и, тщательно подбирая немецкие слова, сказал:

— Я — сын царского полковника. Я пришел сдаться в плен.

Оцепенение с немца сошло сразу, как только Комаров произнес последнюю фразу. Немец что-то быстро затараторил, помахивая пустым ведром, и тотчас на его оклик выскочило несколько пехотинцев с автоматами. Глядя на обступивших его фрицев, Комаров продолжал держать руки над головой и, помахивая листком, как белым флагом, продолжал говорить, стараясь как можно более четко выговаривать каждое слово:

— Я — сын полковника царской армии. Я пришел, чтобы сдаться в плен. Отведите меня к вашему командованию. Эта листовка является пропуском на ваши позиции.

Ефрейтор, стоявший рядом, осторожно, словно опасался какого-то подвоха со стороны русского солдата, вытянул у него из пальцев листовку, внимательно вчитался, после чего расслабленно кивнул:

— Гут!


Глава 6 РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ ОТДЕЛ

Пошел второй год, как майор Томас Макс возглавил разведывательный отдел немецкой Восемнадцатой армии, дислоцировавшейся под Санкт-Петербургом. Дело знакомое, аналогичную работу ему приходилось выполнять в Греции. В то время ему казалось, что от греческих партизан не будет спасения, теперь он вспоминал о них как о мелких баловниках и осознавал, что служба в Греции была едва ли не самым лучшим периодом в его жизни. Море, вино, доступные женщины, возможность прекрасно провести время в свободные часы остались в прошлом. Здесь, на Восточном фронте, расслабляться было преступно, да и работы было не в пример больше. Приходилось допрашивать военнопленных, добывать новые данные о противнике, производить среди них отбор для дальнейшей работы с ними, полученные данные наносить на оперативную карту, пресекать возможную измену и дезертирство в немецких частях. А еще к этому нужно прибавить проведение обычных занятий с солдатами на тему, как следует относиться к местному населению и военнопленным.

А кроме того, существовали и служебные трения, которые нельзя обойти, когда на одном полигоне пасутся сразу несколько разведок, зачастую просто дублирующих работу друг друга. Неделю назад он нажил себе очень сильного врага из команды абвера-3. Данная служба по отношению к разведотделу всегда занимала подчиненное положение, но молодой офицер отчего-то возомнил себя едва ли не куратором отдела, и поэтому его пришлось поставить на место. И в довольно резких тонах. Но неприятность заключалась в том, что этот офицер пожаловался в штаб войсковой разведки, у которой всегда были сильные позиции в Берлине, так что следовало ждать неприятностей со дня на день.

Сейчас же ничего более не оставалось, как продолжать службу. Особое отношение следовало уделять перебежчикам: весьма хороший материал для информации. После допроса их отправляли в немецкий тыл для дальнейшей работы. Однако по-настоящему способных для разведки людей среди них было крайне мало. Таких приходилось тщательно выискивать, а потому едва ли не еженедельно Томас Макс разъезжал по пунктам сбора военнопленных и лично беседовал с возможными кандидатами, при этом не забывал просматривать донесения переводчиков, которые, по сути, были главными вербовщиками разведывательного отдела.

В этот раз на столе майора лежало восемь дел, дела шести рядовых и двух офицеров. Предпочтение всегда отдавалось командному составу в силу того, что офицеры, как правило, владели информацией, столь необходимой в оперативных условиях. С каждым из них уже успел побеседовать начальник разведывательного отдела Седьмой дивизии лейтенант Карл Шульц, одновременно являвшийся заместителем Макса. Весьма неглупый парень, к его мнению следовало прислушаться. Одного из перебежчиков, некоего Комарова Петра, он выделил особо. Что примечательно, именно на этого Комарова как на весьма перспективный материал для дальнейшей работы указала также тайная полевая полиция. А ведь они допрашивают перебежчиков в первый же час, и именно на их донесениях в отделе зачастую строят всю дальнейшую работу.

Весьма редкое единодушие, и оно настораживало. Правда, Карл Шульц, обладавший острым оперативным чутьем, отмечал, что показания Комарова следовало бы перепроверить, уж слишком самоуверенно тот держался на допросах.

В зоне действия советской Восьмой гвардейской дивизии у майора Томаса Макса работал весьма перспективный агент, заброшенный сюда еще задолго до боевых действий. В поселке, где он обосновался и работал на железной дороге, его принимали за своего человека. Пусть проверит, действительно ли Петр Комаров тот, за кого выдает себя.

Томас Макс достал ручку и быстро написал на листке бумаги: «Леснику. Навести справки о перебежчике из Восьмой гвардейской дивизии Петре Комарове. Выдает себя за сына полковника царской армии. Доктор».

Позвав адъютанта, протянул ему листки и коротко распорядился:

— В шифровальный отдел.


Глава 7 СОРТИРОВОЧНЫЙ ЛАГЕРЬ

Сборные пункты представляли собой сущее столпотворение: военнопленные разных возрастов, национальностей, вероисповедания, по-разному относящиеся к существующему порядку. Скученность была неимоверная, невозможно было пройти, чтобы на кого-то не наступить. О гигиене говорить не приходилось, ее просто не существовало. Туалетом служил небольшой пятачок в углу зоны. Невозможно было подумать без отвращения о том, какое поднимется зловоние недели через две, когда солнце, окрепнув, оседлает отступающую зиму.

Отсутствовали бараки, в которых можно было бы укрыться от непогоды, на всей территории стояло только одно двухэтажное здание из темно-серого кирпича, на первом этаже которого размещалась караульная рота, а вот на втором, со сводчатыми окнами и ажурными решетками на них, располагалась администрация лагеря. Причем начальник лагеря, не желая замечать хаоса, развернувшегося у него перед глазами, выписал из Германии даже свою семью. Малолетние отпрыски, не смущаясь присутствия военнопленных, носились вдоль колючих ограждений, играя гильзами и прочим военным скарбом.

От холода Комарова спасала лишь тесная нора, вырытая кем-то из его предшественников. Он забился в нее с двумя такими же бедолагами, они спасали друг друга от стужи теплом своих исхудавших тел.

Ночью передвигаться по лагерю не следовало. Караул, засевший на вышках, стрелял из пулемета по любой двигающейся фигуре.

Через два месяца Комарова перевели в пересыльный лагерь. Там его встретила все та же скученность, но вот паек здесь был посытнее на целую рыбью голову.

Затем сортировочный лагерь, еще одна ступень вверх в иерархии военнопленных. Он размещался на окраине большого села, одной стороной колючие ограждения упирались в хвойный лес, неприветливый и темный, а другой уходили к веселой речушке, мелкой и каменистой.

В первый же час пребывания в сортировочном лагере на Комарова завели учетную регистрационную карту, в которую записали место его пленения, состояние здоровья, приметы, для чего-то внесли в карту даже девичью фамилию матери. Затем сделали фотографию и дактилоскопический оттиск указательного пальца.

Что самое странное, никакого разговора о его возможной работе на немецкую разведку не велось. Но глупо было бы считать, что о нем позабыли. Несколько раз Петр ловил на себе заинтересованные взгляды немецких офицеров, а старшина барака, дружески похлопывая по плечу, угощал его немецкими сигаретами, порой давал галеты.

Немцы — мастера вербовки, и обычно она начинается именно с таких мелочей, неприметных на первый взгляд.

В сортировочном лагере находилось человек восемьсот. Все пленные были разбиты на роты по национальностям и проживали в изолированных бараках. Перемещение по лагерю было строго ограничено. Режим был отлажен с немецкой педантичностью, умеющей учитывать всякую мелочь.

На окраине лагеря стоял отдельный барак для латышей (уж их-то никак к военнопленным не отнесешь), поговаривали, что через две недели они должны покинуть лагерь и влиться в соединение «Бранденбург-800». По сравнению с другими лагерниками они держались сплоченно и чувствовали себя за колючей проволокой, как у себя на хуторе. Даже похлебка у них была иной: Комаров видел, как в варево им подбрасывали мясо.

Соседом по нарам у Комарова оказался мужчина лет тридцати пяти. Представился он Гаврилой Варфоломеевым. Немногословный, с прямым взглядом, он умел внушить к себе уважение. Но более-менее дружеские отношения между ними завязались не сразу. Новый знакомый, приглядываясь к Комарову, поначалу неохотно говорил с ним, осторожно приглядывался.

Удивляться его недоверчивости не приходилось — лагерь был набит стукачами. У каждого пропагандиста, полицейского и начальника имелось с десяток осведомителей, которые докладывали о каждом слове лагерников. Потому-то дружбу пленные заводить не спешили, понимая, что каждое произнесенное слово доводится до сведения начальника лагеря. А уж тот умеет делать выводы. Неделю назад трое лагерников в частной беседе опрометчиво проговорились о том, что в третьем колене имели среди родственников евреев. А уже утром их вызвали из строя, посадили в крытый грузовик и увезли.

Больше их не видели.

Как позже выяснилось, новый знакомый Комарова был типичный хиви (в переводе с немецкого что-то вроде «добровольного помощника»). Работая шофером, Варфоломеев объездил весь север Германии, но после каких-то причуд судьбы был отправлен в сортировочный лагерь.

Здесь же в лагере жили и разжалованные полицаи, занимавшие два больших барака. Публика малоприятная, состоящая в основном из уголовников и бывших белогвардейцев, у которых были собственные счеты с Советской властью. Всех их называли оди, что означало — «полицейская служба».

Но самыми привилегированными были шума — «личный состав обороны». Прежде они принимали участие в карательных экспедициях. Жестокость была написана даже на их лицах, а потому с ними предпочитали не ссориться. Шума содержались отдельно от остальных — за двумя поясами колючей проволоки, с ними можно было пересечься только во время приема пищи. Но даже здесь для шума делалось исключение — их запускали первыми. Всем остальным приходилось терпеливо дожидаться у входа в столовую, пока наконец первые не съедят свою пайку.

Хиви не самая почитаемая каста в лагере. Кому-то надо драить полы и чистить туалеты, а лучше, чем добровольный помощник, этого никто не сделает. Варфоломееву еще повезло — умеет крутить баранку, чинить мотор. А большей части хиви приходилось быть на посылках у немецких солдат и убирать их казармы.

Первое слово было обронено только на четвертый день соседства, когда они успели насмотреться друг на друга и осознать, что от соседа угрозы не исходит. Но даже через месяц общения Петр Комаров знал о своем соседе немногое. Родом Гаврила был из Москвы, шоферил где-то в автоколонне. Женат. Правда, детьми не успел обзавестись. Выставлять напоказ душу в лагере было не принято, иное дело, если вопросы будут задавать в администрации.

Жизнь в бараке замирала в десять часов вечера, а потому времени было достаточно, чтобы пообщаться после отбоя. На соседних нарах покашливал Гаврила. Спать не хотелось.

— Знаешь, почему я перешел к немцам? — вдруг неожиданно спросил Варфоломеев.

— Почему?

— А потому что в плен попал! Куда деваться! — несколько повышенным тоном заявил он.

— Тише ты!

Комаров невольно обернулся на соседние нары, на которых тихо посапывал здоровенный хохол. Кажется, он ничего не слышал, но Гаврила очень рисковал, отважившись на подобное признание. Стукачу можно было бы заработать дополнительное очко и благодарственную запись в личное дело, стоило только ему заявиться с подобным сообщением к начальнику лагеря. На Варфоломееве можно было бы смело ставить крест — его тотчас переведут куда-нибудь в штрафной лагерь, откуда уже никогда не будет выхода.

Весь вопрос заключался в том, что Гаврила Варфоломеев был хиви, что подразумевало искреннюю, а главное, исключительно добровольную помощь рейху. А тут он признавался в том, что не сам сдался, а был захвачен в плен, а следовательно, автоматически терял предоставленные хиви преимущества.

— А чего мне оставалось делать? — прошептал он. — Не помирать ведь! Пришлось соврать, что ушел добровольно. Ладно, что особенно не копали. Вот что я тебе скажу: будь немцы поумнее да погибче, они бы выстроили свою политику по отношению к нам куда правильнее. Вот, скажем, взять хотя бы меня. Я у них в хиви был, но прежде чем до руля меня допустили, пришлось не один сортир вычистить. А моего согласия они спросили? Может, я не привык к тому, чтобы за кем-то дерьмо убирать! За быдло они нас держат! — вновь закашлялся Варфоломеев. Кашель был сухой, явно с легкими у него было не все в порядке.

— Так ты против немцев, что ли? — удивился Комаров.

Посмотрев по сторонам, Варфоломеев скривился:

— Не то чтобы против. Здесь тебе никто не скажет, что у него на душе. Никому верить здесь нельзя. Но политика немцев мне не нравится. Взять хотя бы Советский Союз. Что они хотят с ним сделать? Развалить его на части! Создают какие-то национальные формирования, которые только тем и занимаются, что режут русский народ. Я тут разговаривал с одним нацменом, — скрипнул он зубами. — Говорю ему, зачем ты мирных женщин-то убивал? И знаешь, что он мне ответил? Мол, чем больше мы убьем русских женщин, тем меньше они нарожают детей. Немцы обещают им независимость, так они тут же формируют свои правительства, а только они до этого еще не доросли! Сначала цивилизованными нужно стать.

По ходу разговора следовало бы поддакнуть, но Комаров воздержался, неопределенно хмыкнув. Разговор становился трудным. Гаврилу опасно было даже слушать, и по уставу лагеря о содержании разговора он обязан был немедленно доложить начальству.

— Вот скажи мне, для чего они хотят развалить Советский Союз? — Комаров только неопределенно пожал плечами. — А чтобы легче было прикарманить огромные территории России с ее немалыми ресурсами. А остальные и рады, думают, что независимость получат. А вот хрен им в дышло! — несколько громче сказал Варфоломеев и показал кукиш. Хохол, лежавший на соседних нарах, примолк. Поворочался малость, да и опять засопел. — Никакой независимости им не достанется. Немцы на них такое ярмо повесят, что им останется только ассенизаторами служить у чистокровных арийцев. — Варфоломеев говорил зло, нервно, трудно было поверить, что так может рассуждать обыкновенный хиви. — При Сталине, конечно, это не жизнь. — Он вдруг умолк, было видно, что ему есть чего вспомнить. — Насмотрелся я на них, — зло процедил он сквозь зубы. — Вот что тебе хочу сказать: нам с Гитлером по пути до тех самых пор, пока Сталина не свалим. А потом мы по другой дороге пойдем. С тех земель, которые он себе прибрал, мы обязательно его вытурим! Устроим свое государство без коммунистов. А то ведь они дышать не дают!

Петр слушал Варфоломеева затаив дыхание — за одни только эти слова им могла бы всерьез заинтересоваться разведка СД.

А уж она умеет выкручивать руки.

— Ты обрати внимание, что немцы делают? — откашлялся Гаврила в кулак. — Создают национальные формирования. Возьми хотя бы батальон «Бергман». Кто в нем служит? Грузины, азербайджанцы, выходцы с Северного Кавказа. Немцы составляют только командный состав. И куда потом отправляют это формирование? В Россию! С которой их ничего не связывает. Позверствовали на чужой территории и возвращаются на базу отдыхать. — Варфоломеев закашлялся. В какой-то момент Комарову показалось, что кашель его задушит, но ничего, откашлялся — и вновь с жаром заговорил: — А легион крымских татар! А эстонская дивизия! А легионы украинских националистов! Немцы даже не своими руками хотят задушить Россию, а руками вот этих самых отщепенцев!

— Мне кажется, что ты о себе чего-то недоговариваешь. Непростой ты мужик.

— А может, я и в самом деле непростой, — вздохнул Гаврила неопределенно.

— А ты не боишься, что я тебя сдам? — спросил Комаров. — Здесь ведь агентов через одного. Каждый хочет жить, а потому выслуживаются. Это не Россия, тебя здесь могут сдать с потрохами только за одно «доброе» слово от старосты барака.

— Ты не сдашь! — уверенно ответил Варфоломеев. — Или тогда я в людях совершенно ничего не понимаю.

— Для обычного шофера ты необыкновенно здраво рассуждаешь, — усомнился Комаров. — Давай я тебе кипятка принесу, что-то кашель у тебя какой-то нехороший.

— Вот за это спасибо, а то меня всего колотит.

Комаров налил из бака кипятку и принес его Варфоломееву. Тот пил крохотными глотками, наслаждаясь теплом.

— Ладно, давай спать, — отставил он кружку. — Уверен, что утром несколько человек доложат старосте, что мы с тобой шушукались до полуночи.


Следующий день начался, как и обычно, с подъема в шесть часов утра. После Комарова вызвал к себе начальник лагеря штурмбаннфюрер Хофмайер.

Черная эсэсовская форма необыкновенно шла к его долговязой фигуре. Он был молод (не более тридцати лет), хорош собой и наверняка нравился женщинам. По тому, как он разговаривал, было понятно, что он получил хорошее образование. В его кабинете стоял старинный рояль, конечно же, не для мебели, — Комаров не однажды слышал, как из корпуса раздаются чарующие звуки вальса. Поговаривали, что родом начальник лагеря был из Австрии, родился в семье иммигрантов, выехавших из России еще до революции. Вот отсюда и безупречное знание русского языка.

Оказавшись в кабинете начальника лагеря, Комаров вытянул руки по швам, как и требовал устав, приподнял голову. Позади, с дубинкой в руках, застыл рыжий конопатый эстонец из лагерной полиции.

— О чем с вами говорил Варфоломеев? — спросил штурмбаннфюрер.

Лагерь был сборный, подавляющее большинство содержащихся здесь пленных согласились служить немцам добровольно, но отчего-то полицейские расхаживали по территории лагеря с дубинами и немилосердно охаживали каждого, кто, на их взгляд, не поприветствовал их должным образом.

Пожав плечами, Комаров сказал:

— О пустяках… Говорил про родителей, которые остались в Москве. Очень жалел, что не успел обзавестись детьми, а теперь уже не до этого.

— Он выражал свои политические взгляды? — допытывался Хофмайер.

— Говорил, что Сталин ведет Россию в тупик. Что Советскому Союзу конец. Что Советы не продержатся и года. — Пожав плечами, Петр добавил: — Об этом все у нас говорят.

Штурмбаннфюрер очень любил свою форму. Сидя за столом, он то и дело посматривал на безукоризненно черные рукава. У канта оказалась какая-то крохотная соринка. Взяв ее двумя пальцами, он сдунул ее, после чего спросил:

— О чем вы еще разговаривали?

— Варфоломеев очень хотел бы вернуться в свою часть, чтобы помочь вермахту в победе над Сталиным.

Сухощавый, высокий, с густыми волосами, начальник лагеря напоминал мифологического арийца, какими их изображали художники рейха. Но держался он просто, вежливо обращаясь к военнопленному на «вы».

— Велись ли разговоры о евреях?

— Никак нет, господин штурмбаннфюрер.

По тому, как сузились глаза Хофмайера, Комаров догадался, что их разговором тот не удовлетворен.

— Почему же вы тогда так поздно уснули?

— Варфоломеев заболел, кашлял сильно, я ему кипятка приносил. Вы бы посмотрели, что с человеком, а то ведь загнуться может.

— Не беспокойтесь, мы уже давно за ним присматриваем. Кажется, вы добровольно сдались в плен?

— Точно так, господин штурмбаннфюрер.

— И чем же вас не устраивала Советская власть? — Тонкие красивые губы Хофмайера брезгливо дернулись. — Она ведь вас воспитала, растила, кормила, поила. А вы решили ее бросить. Некрасиво!

— Лучше бы меня воспитывал кто-нибудь другой, — хмуро заметил Комаров. — Я пострадал от Советской власти. Мой отец — царский полковник, вот поэтому я всю жизнь терплю несправедливость.

— Вы ведь учились в школе? — неожиданно спросил начальник лагеря.

Настоящая фамилия Хофмайера была Смысловский, — но он, как и многие неарийцы, предпочел иметь немецкие имя и фамилию.

— Приходилось, — чуть смешавшись, ответил Комаров.

— А разве вас советская школа не учила тому, что мать бросать нехорошо? — с укором спросил Хофмайер.

— О чем это вы? — нервно сглотнув, спросил Петр.

Он услышал за спиной легкое поскрипывание половицы. Ему даже показалось, что в этот самый момент полицейский, стоящий за его спиной, примеривается к нему дубинкой. Но удара не последовало.

— А вот о чем. На допросе в полевой полиции вы утверждали, что вы сын полковника царской армии. Однако мы навели о вас справки. — Он поднял шифрограмму, переданную ему Томасом Максом, и продолжил: — Так вот, вы не сын полковника царской армии. У вас самое обычное происхождение, так сказать, рабоче-крестьянское. Настоящая ваша фамилия — Таврин. Что вы на это скажете?

Вот она, фильтрация. Началось! После двух месяцев вынужденного безделья и ежедневного промывания мозгов немецкой пропагандой невольно возникает ощущение, что ты никому не нужен, что о тебе позабыли, но в действительности это не так, и каждый твой шаг четко контролируется и фиксируется десятками агентов-лагерников. А слова, пусть даже произнесенные невпопад, тщательно фиксируются и подшиваются в личное дело.

Несколько дней назад, вот после такой милой беседы с начальником лагеря, во двор вывели двух военнопленных и расстреляли перед строем, предварительно объявив, что они являются агентами русской разведки.

Смущенно улыбнувшись, Комаров сказал:

— Верно, я не сын полковника… Боялся, что со мной разбираться не будут и сразу же расстреляют. О тайной полиции я тоже наслышан. А царских офицеров немцы уважают.

— А может, здесь совсем другое? Сын царского полковника — это определенная гарантия благонадежности, так сказать, почти готовый материал для вербовки. На него даже не нужно тратить время пропагандистам, остается только загрузить полезными знаниями и навыками и отправить в тыл к русским осуществлять диверсии. Весьма неплохая легенда для русского шпиона!

— Господин штурмбаннфюрер, неужели вы думаете, что я русский шпион! — подался вперед Комаров и тут же получил ощутимый удар дубинкой по плечу. Как же он мог забыть об эстонце, стоящем за спиной!

— Ладно, об этом мы еще поговорим… Сколько времени вы находились на фронте?

— С полгода будет, — доложил Комаров.

— Это срок. Почему же вы не перешли на нашу сторону раньше, если так не любите Советскую власть?

— Даже не знаю, как начать…

— Как есть.

— Поверите ли… — заметно волнуясь, замялся Комаров.

— Мы должны не только верить, но еще и проверять сказанное. Работа у нас такая. Итак, о чем пойдет речь? — поторопил Хофмайер. — Слушаю!

— Мне пришлось трижды сидеть при Советах. Я испытывал гонения.

— За что же вас сажали? Обычная уголовщина?

— Не совсем… Я работал бухгалтером, была кое-какая растрата на производстве.

— И каждый раз вы сидели за растрату?

— Точно так. У меня это лучше всего получается.

— А может, у вас просто любовь к деньгам, господин Комаров? Кхм… И это вы называете гонениями? В каком городе, на каком предприятии вы работали в последний раз? — сухо поинтересовался штурмбаннфюрер и, махнув рукой, велел выйти стоящему в дверях эстонцу. Серьезный разговор свидетелей не терпит.

Эстонец молча вышел.

— Последний раз в Ростове, на заводе «Электроприбор».

Штурмбаннфюрер ничего не записывал, очевидно, где-то рядышком бобины наматывали магнитную пленку, фиксируя каждое слово.

— В каком году это было?

— В тридцать восьмом.

— Когда вас посадили в первый раз?

— Первый раз меня посадили в тридцать четвертом. Просидел недолго — сбежал!

— Похвально. Для разведчика это подходящее качество. Что было дальше?

— Потом посадили в тридцать седьмом, но попал под амнистию. Затем посадили уже перед самой войной. Дали пятнадцать лет. Когда мы пошли в баню, то я разобрал часть стены и опять сбежал. Потом раздобыл документы на имя Петра Ивановича Комарова. Так и жил по ним, пока меня не призвали в армию. Признаюсь, может быть, и дальше бы служил, но встретил на позиции своего соседа по дому. Он меня знал еще под настоящей фамилией… Когда мне сказали, что я должен явиться в особый отдел, то я сбежал к вам. Чего же так просто подыхать-то!

Хофмайер выглядел задумчивым.

— Тоже верно… Какая же в таком случае ваша настоящая фамилия?

— Таврин.

— Мы проверим все, что вы нам сказали. Вы готовы помочь рейху в победе?

— Разве у меня есть выбор?

— Тоже верно. А теперь садитесь за стол. — Комаров сел. — Вот вам чистый лист бумаги. Ручка. Пишите.

— Что писать? — удивленно посмотрел Комаров на начальника лагеря.

— А писать, друг вы мой любезный, нужно исключительно только правду. Я, Петр Иванович Таврин, добровольно сдался в плен воинскому немецкому соединению номер триста восемнадцать. Успеваете? — заботливо поинтересовался Хофмайер.

— Так точно, господин штурмбаннфюрер! — с готовностью отозвался Петр.

— Для того чтобы воевать рука об руку… — улыбнувшись, Хофмайер добавил: — Наше руководство любит всякие образы… с немецкими солдатами против Советов и Сталина. Хотел бы продолжить свою учебу в одной из диверсионных школ на территории Германии. В конце этой фразы желательно поставить восклицательный знак. А слова «диверсионная школа» не помешает подчеркнуть двумя жирными линиями. Для вас это ровным счетом ничего не значит, а наше руководство всегда подмечает подобные мелочи. Так что, когда мы с вами встретимся после победы, вы мне еще спасибо скажете. Написали?

— Да.

— Можно добавить что-нибудь от себя. Сделать какое-нибудь заявление. Будет считаться, что это порыв вашей души. Ну, например, готов давить советскую гадину всюду, где бы я ее ни встретил.

Подняв глаза, Комаров напоролся на острый взгляд начальника лагеря.

— Так и напишу, господин штурмбаннфюрер! — Петр склонился над листком бумаги.

— Распишитесь и поставьте дату.

Комаров размашисто расписался.

Вытянув у него листок бумаги, Хофмайер удовлетворенно кивнул:

— Вот теперь полный порядок. У вас блестящие перспективы, господин Комаров, — широко улыбаясь, сказал он.

— А что будет дальше?

— А дальше, если вы действительно тот, за кого вы себя выдаете… Принесете присягу на верность фюреру и вермахту, и вас ожидает сытая жизнь немецкого солдата! — Хофмайер вложил листок бумаги в довольно пухлую пупку. — Это ваше досье. — Комаров едва удержался от возгласа удивления: «Интересно, что они там понаписали про меня!» — В какой бы лагерь вы ни направлялись, оно всегда будет следовать за вами.

— Так, значит, меня скоро переведут в другой лагерь?

— Некоторое время вам придется еще побыть здесь. А вот дальше действительно последует перевод. Но вот куда — это военная тайна, — хитро сощурился Хофмайер. — Можете идти.

Когда за Комаровым закрылась дверь, штурмбаннфюрер быстро написал на листке бумаги: «В отдел 1Ц майору Томасу Максу. Прошу проверить, действительно ли Петр Комаров (Таврин) работал бухгалтером в 1938 г. на заводе „Электроприбор“ в Ростове. Штурмбаннфюрер Хофмайер».


Глава 8 СЕПАРАТНЫЙ ДОГОВОР

Несмотря на прохладу, начальник управления стратегических служб генерал-майор Донован вышел из Капитолия в одном легком сером пиджаке. Весьма легкомысленный поступок для марта. Даллес, дожидавшийся его на выходе, был одет по сезону — длинное пальто из толстого драпа, на голове фетровая шляпа, а чтобы грудь не остудил сильный промозглый ветер — теплый меховой шарф.

Поначалу Даллес подумал, что Донован решил пригласить его в Капитолий, чтобы продолжить беседу в теплом кабинете, но тот неожиданно повел его в сторону парка, не замечая порывистого ветра, размашисто хлеставшего по лицу.

Заложив руки за спину, некоторое время они шли молча, совершенно не замечая непогоды. Неожиданно Донован резко развернулся:

— Вы, кажется, встречались с Гитлером?

Весьма неожиданное начало. Кому же об этом знать, как не самому начальнику стратегических служб?

В 1926 году Аллен Даллес уволился с государственной службы и перешел в преуспевающую контору на Уолл-стрит. Но это совершенно не означало, что он находился вне государства, все это время он выполнял поручения правительственных кругов США, которые использовали его обширные связи в европейских банках и в инвестиционных компаниях. А с Гитлером он встречался в апреле 1933 года, опять же по просьбе Министерства иностранных дел. Ведь дипломатам весьма важно знать, с кем в ближайшие годы им придется вести переговоры. Именно для этих целей на основании наблюдений многих людей составляется психологический портрет политического лидера. В дальнейшем это очень помогает дипломатам выработать подобающую линию поведения.

Аллен Даллес составил тогда первую докладную записку о встрече с Гитлером, щедро поделившись своими личными впечатлениями, которые впоследствии были прочитаны первыми лицами государства, тщательно проанализированы, после чего материалы были подшиты в папку «Адольф Гитлер» и сданы на хранение в секретный отдел Капитолия.

— Да, это было одиннадцать лет назад.

— И как вам показался Гитлер?

— Хм… Я уже писал об этом в своей докладной.

— С докладной я знаком, меня интересуют, как бы это выразиться поточнее, ваши интонации.

— Ну, если так… Вопрос непростой. Но что именно вас интересует: Гитлер как человек или как государственный деятель? — уточнил Даллес, посмотрев в строгое лицо начальника управления.

— О том, какой он политик, в последнее время сказано довольно много. Меня больше интересуют его человеческие качества. Скажем так… какой он в быту?

— Ну-у, — замялся Даллес, — боюсь, что мой ответ вас может шокировать.

Донован улыбнулся:

— Ничего, я привычный.

— Ну, хорошо. Гитлер-политик и Гитлер-человек — это совершенно два разных типа. Я бы даже сказал, что они в некотором смысле — антиподы. Гитлер-политик, бескомпромиссный, недоверчивый, безжалостный, для которого целые народы служат всего лишь гумусом для его целей. Он верит в свое провидение и предназначение. У него невероятно сильная харизма, даже самые волевые люди в его присутствии теряются и попадают под влияние его личности. Гитлер обладает невероятным даром убеждения, умеет воздействовать на толпу, и даже самый скептический ум не способен противостоять его напору и аргументам. Он считает себя гением, такого же мнения о нем все те, кто ежедневно находится с ним в контакте. Как человек… это уже сложнее. К своему ближайшему окружению он необычайно внимателен и добр. Окружающие платят ему тем же самым. Гитлер не переносит одиночества и предпочитает, чтобы рядом с ним постоянно кто-то находился. Даже обедает он в большой компании. За столом предпочитает непринужденные, ни к чему не обязывающие беседы. Любит над кем-нибудь подтрунивать и шутить. Но всегда это делает безобидно и по-доброму. Обожает животных, особенно собак, проводит с ними массу времени, а со щенками может возиться часами. Очень любит лично дрессировать собак, и это у него очень хорошо получается. Весьма внимателен и нежен к женщинам. Обожает свою Еву Браун…

— Вы нарисовали портрет милейшего человека, вот только это впечатление портят газовые камеры, в которых он сжигает бедных евреев. Вы ведь участвовали в переговорах в Стокгольме? — чуть понизив голос, спросил Донован.

Не было ничего удивительного в том, что разведки враждующих армий всегда пребывают в некоем контакте — находятся вопросы, которые легче решить через профессиональных разведчиков, нежели через военных и политиков.

Встреча в Стокгольме была как раз из числа тех, когда слово дают разведке.

Операция была секретная, о ней знал только самый узкий круг лиц, но Донован входил в число посвященных. На немецкую разведку вышла МИ-6 с предложением от английского правительства заключить с немцами перемирие, но главным условием соглашения являлась отставка Гитлера. Узнав об этом, Адольф Гитлер пришел в ярость и немедленно отозвал свою делегацию, запретив Риббентропу любые контакты с англичанами.

Даллес на секунду задумался, после чего ответил с милой улыбкой (кому надо, тот поймет):

— Я об этом ничего не знаю.

— Все правильно, другого ответа я от вас и не ожидал. Вы поступаете, как настоящий разведчик. Возможно, что последующего разговора не случилось бы, ответь вы по-другому. Что вы можете сказать о русской армии?

Донован всегда умел удивлять. Даллес старался не выглядеть обескураженным. На подобный вопрос сподручнее отвечать главам государств, руководителям дипломатических миссий или хотя бы командующим армиями. То есть всем тем, кто владеет полной информацией. А что может сказать он, рядовой разведчик и бывший дипломат?

В разговоре с высоким начальством важно не теряться от неожиданного вопроса и уметь быстро подобрать подходящий ответ:

— Я думаю, что русские сильны как никогда. Может быть, сейчас это самая лучшая армия в мире.

— Вы правильно считаете, — неожиданно легко согласился Донован. — И если их не остановить в ближайшее время, то они пройдут через всю Европу, как раскаленный нож сквозь масло. А нам это может очень неприятно аукнуться в будущем.

— Вы рассуждаете, как стратег.

— Такова историческая реальность.

Даллес чувствовал, что начинает мерзнуть, а Донован даже не пытался застегнуть пиджак, полы которого немилосердно трепал ветер. Скрестив руки на груди, он хитровато улыбался.

— Наша главная задача состоит в том, чтобы помешать дальнейшему усилению нашего потенциального врага. Война не будет продолжаться бесконечно, скоро она закончится. Русские, не считаясь с потерями, продолжают идти вперед. Возможно, вам мои слова могут показаться кощунственными или, по крайней мере, странными, но хочу заметить, что Америка и Британия заинтересованы в сильной Германии. Во всяком случае, в Европе она будет хорошим сдерживающим фактором для русских солдат. На наш взгляд, было бы правильным не доводить войну до полного разгрома немцев, а остановить продвижение русских войск где-нибудь на границах с Германией.

— Но весь вопрос заключается в том, захотят ли этого русские? Насколько мне известно, они хотят «загнать зверя в его собственное логово». Во всяком случае, они так изъясняются.

— Я вас понимаю… Но ведь, кроме интересов Сталина, существуют еще интересы и планы других стран, и Россия с ними должна считаться. Вы согласны с этим?

— Безусловно.

— Так вот, мы должны помешать натиску русских. И вот теперь я хочу спросить у вас, на кого вы могли бы выйти из правительства Гитлера, с кем можно было бы вести серьезные переговоры?

— Я неплохо знаком с Риббентропом. Долгое время он проживал в Канаде. Имеет даже канадское гражданство, а в свое время даже играл в хоккей за сборную этой страны.

— Вот как? — удивился Донован. — Я об этом ничего не знал.

— Так что если оставить некоторые условности, то можно сказать, что он наш.

— А вот здесь вы ошибаетесь, — Донован покачал головой. — Риббентроп фанатично предан Гитлеру, совершенно не случайно, что он занимает пост министра иностранных дел Германии. Вы слышали о том, что на коронации английского короля в Лондоне Риббентроп приветствовал его «Хайль Гитлер»?

— Слышал, — сдержанно отозвался Даллес.

— Вот видите, а это о многом говорит. Нужно будет воспользоваться его фанатичностью и попробовать убедить его в том, что нужно устранить Сталина. Не будет Сталина, не будет войны. В России после его смерти будет сформировано новое правительство, с которым можно будет заключить мирное соглашение на выгодных для Германии условиях. А потом, весь советский режим держится только на одном человеке, на Дядюшке Джо! Не будет Сталина, не будет и Советского Союза. Риббентроп должен будет убедить свое руководство, что надо немедленно ликвидировать Сталина. Любой ценой.

— Они могут потребовать от нас каких-то уступок.

— Мы можем пообещать Риббентропу, что, как только Сталина не станет, Германия получит от нас безоговорочную политическую и финансовую поддержку, — кивнул он в сторону Белого дома. — Вы сумеете найти такого человека, который переговорил бы с Риббентропом?

— Думаю, что такой человек у меня есть, — уверенно кивнул Даллес. — А почему бы нам самим…

— И вот еще что, — перебил его Донован, — только не надо спрашивать у меня, почему нам самим не устранить бы Сталина. — Даллес едва заметно улыбнулся. — Это должны сделать немцы, чтобы как-то обелить себя перед историей. Это во-первых. А во-вторых, информацию такого рода невозможно долго держать в секрете, русские довольно быстро узнают о наших действиях, направленных против Сталина. Мне бы не хотелось детально вдаваться в эту тему, здесь слишком много подводных камней.

— Я вас понял…

— Но это только первая половина дела. Вторая заключается в том, чтобы устранить Гитлера. Не секрет, что в самой Германии уже давно зреет недовольство его политикой, найдутся и люди, которые будут способны его устранить. Важно только внушить им, что если Адольф Гитлер останется у власти, то никакого соглашения ни с американцами, ни тем более с англичанами у них не получится. После ликвидации Гитлера немцы немедленно должны будут создать правительство, с которым мы и будем впоследствии вести все переговоры, невзирая на протесты русских. Как вы думаете, с кем лучше вести переговоры по поводу устранения Гитлера?

А ведь Донован изрядно продрог: его лицо приобрело синюшный оттенок, а на шее проступила «гусиная кожа». Теперь Даллес понимал, почему тот не пригласил его к себе в рабочий кабинет, да и просто не пожелал обсуждать щекотливую тему в самом здании — опасался элементарного прослушивания. А здесь, на лужайке, вряд ли могут быть установлены микрофоны. Даже если предположить немыслимое, что они вмонтированы куда-нибудь в дорожки, то сильный ветер не позволит услышать содержание разговора. Так что ветер был их невольным союзником, да и в непогоду они вышли неспроста. Вот только непонятно, почему он не накинул на плечи пальтишко.

— Лучше всего на эту роль подходит Канарис, — уверенно ответил Даллес. — Я лично знаком с ним. И смею надеяться, что у нас установились добрые отношения.

— Что он за человек?

— Фридрих-Вильгельм Канарис прирожденный разведчик, но при первой встрече не производит подобного впечатления. Канарис очень маленького роста, метр шестьдесят, щуплого телосложения, сухощав, с густой седой шевелюрой. Имеет скверную привычку отвечать вопросом на вопрос. Некоторых это просто бесит! Я бы даже сказал, что он патриот Германии и что совершенно точно противник нацистского режима. В абвере таких, как он, много. Кроме профессиональных качеств, он подбирал людей со взглядами, схожими с его взглядом.

— Хм… У нас есть информация, что именно из-за этих политических взглядов его скоро должны отправить в отставку.

— Даже если его отправят в отставку, он будет по-прежнему пользоваться должным авторитетом. В абвере немало людей, которые преданы лично ему. — Донована пробрало, подняв воротник пиджака и застегнувшись на все пуговицы, он внимательно слушал Даллеса. А ведь какую-то минуту назад казалось, что начальник управления стратегических служб неуязвим для непогоды. — Канарис не любит Гитлера и при встрече со мной сказал, что служит родине, а не какому-то отдельному человеку. Такие люди, как он, склонны к самопожертвованию во имя идеи. Если ему объяснить, что устранение Гитлера — благо для Германии и что после этой акции можно будет заключить мирное соглашение с союзниками, то, я думаю, он не станет отказываться.

— Что ж, замечательно. Я не возражаю против этой кандидатуры. Что-то похолодало, — поежился Донован, — как бы меня совсем не продуло. Где вы хотите переговорить с Канарисом?

— Лучше всего сделать это в Италии, сейчас там находятся войска союзников.

— Десантирование англичан в Италии считается большим промахом абвера.

— Это не так. Нельзя упрекать Канариса в том, чему он сам же и способствовал. По его мнению, Италия не должна была воевать, она была втянута в войну Муссолини.

— Вы знаете и об этом? — удивленно посмотрел Донован на Даллеса.

— Да, сэр, Канарис всегда сочувствовал западным союзникам. После того как пал режим Муссолини, уже на четвертый день он встретился с шефом итальянской разведки и пообещал ему посодействовать в выходе Италии из войны. Как следствие этого обещания уже через два месяца англичане десантировались на юге Италии. Я даже полагаю, что англичане каким-то образом договорились с ним.

— Все так. Вижу, что вы осведомлены не хуже меня. И поэтому очень важно, чтобы с адмиралом Канарисом переговорили лично вы.

— Хорошо, сэр.

Кивнув на прощание, Донован быстрым шагом направился в сторону Белого дома.


Глава 9 ТАЙНЫ ДИПЛОМАТИЧЕСКОЙ МИССИИ

Иоахим Риббентроп любил Стокгольм — холодный, величественный и не похожий ни на один из городов Европы. В каждый свой приезд он неизменно шел на Гамла, чтобы полюбоваться исторической частью города. То же самое он сделал и сейчас. Правда, в этот раз эстетические удовольствия он решил совместить с деловой встречей, которая должна была состояться у ратуши, величественного здания, выложенного из красного кирпича и стоящего на берегу залива.

У причала, несмотря на стылую непогоду, находились несколько рыбаков в длинных прорезиненных плащах и ловили рыбу. Везло только одному, стоящему у края, — с периодичностью в три минуты он вытаскивал рыбину, а остальные бросали в его сторону слегка завистливые и растерянные взгляды.

Остановившись неподалеку, Иоахим Риббентроп с интересом наблюдал за удачливым рыболовом. Поначалу он даже считал количество пойманной этим везунчиком рыбы, а потом сбился со счета.

Рыболов, молодой мужчина лет двадцати пяти, с невозмутимым лицом снимал рыбу с крючка и небрежно бросал ее в ведро.

Риббентроп специально вышел за полчаса до назначенной встречи, чтобы постоять на причале и понаблюдать за рыболовами. В душе он не разделял их страсть, но рыба, бившаяся на натянутой леске, выглядела отчего-то неимоверно притягательно. В этом зрелище присутствовал какой-то рок, в который он верил, — как ты ни изворачивайся, а судьба твоя предопределена и быть тебе съеденным во время ужина.

— Иоахим, — услышал Риббентроп за спиной знакомый голос.

Повернувшись, он увидел крепкого высокого мужчину лет сорока пяти, одетого под стать непогоде — в длинный светло-серый плащ.

— Марк! — шагнул Риббентроп навстречу.

Рыболовы, стоящие на причале, даже не посмотрели в сторону этих мужчин. Не принято! А потом, каких только встреч не происходит в Стокгольме.

Обнявшись, они крепко потискали друг друга за плечи. Так радоваться встрече могут только старинные приятели.

— Сколько мы не виделись, Иоахим? — спросил мужчина, с интересом рассматривая Риббентропа. — Лет десять?

— Семь, — поправил его Риббентроп, — последняя наша встреча произошла в Вене. Ты тогда работал в американском дипломатическом корпусе.

— Я и сейчас там работаю.

— Но как тебе это удалось, ведь ты же канадец!

— Мой отец был американец. У меня двойное гражданство.

— Хм, что-то мне подсказывает, что это не основная твоя работа.

Марк махнул рукой:

— И не говори, Иоахим! В этом мире все так перемешалось, что даже не понять, где настоящее, а где фальшивое. Вот взять хотя бы тебя, ты имел все, чтобы стать великим игроком. Да и хоккей для тебя был не просто спорт, а настоящая жизнь! Когда мы вместе с тобой играли в хоккей, ты был лучшим нападающим. Тебе пророчили блестящее будущее! А потом ты неожиданно занялся другим делом.

Риббентроп расплылся в широкой доброжелательной улыбке. Воспоминания о молодости доставили ему радость.

— Я часто вспоминаю наши игры. У нас была сильная команда. Но ты не забывай, шел четырнадцатый год, начиналась Первая мировая война, Германия воевала, и я не мог оставаться вдали от своей родины.

— Верно, не мог, ты на все сто процентов немец. Вот у меня, например, французские корни, но что происходит на моей прародине, честно говоря, меня мало волнует.

— Сорвалась! — кивнул Риббентроп в сторону причала.

— Что? — растерянно спросил Марк.

— Это я про того рыбака, что стоит на пристани. Вон, видишь, в желтом плаще. Таскает рыбу за рыбой! А тут сорвалась. Крупная была…

— Ничего, в следующий раз повезет, — сдержанно отозвался Марк. — Я слышал, что в Первую мировую ты хорошо воевал.

— Хорошо — это громко сказано. Я делал то, что и все остальные. Просто мне повезло больше, чем другим. Теперь я кавалер ордена Железного креста первой и второй степеней. — В голосе министра иностранных дел Германии прозвучала скрытая гордость.

— В то время просто так кресты не раздавали. Ты всегда был храбрецом. Вот и сейчас рядом с тобой я не вижу никакой охраны.

— В Стокгольм я приехал как частное лицо. Может быть, меня и охраняют, но мне об этом ничего не известно. Давай немного пройдемся.

— С удовольствием.

Некоторое время они шли молча. Прошли через мост и направились вдоль стен ратуши.

— Где ты сейчас служишь? — спросил Риббентроп. — Мне кажется, ты меня пригласил в Стокгольм не для того, чтобы говорить о пустяках. Ты из военной разведки?

— От тебя ничего не скроешь, — широко заулыбался Марк.

— Все очень просто, сейчас не так-то легко попасть в Стокгольм, а тебе это удалось. Значит, тебя поддерживают какие-то очень серьезные и заинтересованные силы. А такими силами в наше время может быть только военная разведка. А потом все эти плащи, шляпы, — Риббентроп слегка поморщился, — от тебя так и тянет шпионом.

Марк расхохотался.

— Но я работаю в дипломатической миссии.

— И это ты говоришь министру иностранных дел?! — удивился Риббентроп. — Восемьдесят процентов дипломатической миссии составляют профессиональные разведчики. Может, даже и больше.

— Что ж, это упрощает дело. Тогда я опускаю все условности и перехожу к главному: очень серьезные парни поручили мне сказать тебе, что мы не заинтересованы в полном разгроме Германии, как того хотят русские.

Риббентроп ощетинился:

— А с чего ты взял, что Германия будет разгромлена?

Марк невольно улыбнулся, узнав в министре иностранных дел Германии того самого хоккеиста-нападающего, с которым когда-то был очень дружен. Именно поэтому Даллес обратился с просьбой к нему, зная, как непросто Риббентропу будет отказать бывшему приятелю и коллеге по команде.

— Перестань, Иоахим. Германия выдохнется. У нее уже нет тех могучих ресурсов, какими она владела в самом начале войны. Если вам не удалось победить русских в сорок первом году, то как же вам победить их в сорок четвертом? Только ты не перебивай меня… Речь сейчас идет даже не об этом. Я знаю, что в Германии ты весьма влиятельная фигура, имеешь свободный доступ к Гитлеру, и он охотно прислушивается к твоему мнению…

— Не тяни, говори, что тебе надо!

— Мы знаем, что очень многие люди в Германии относятся к американцам с симпатией. Мы тоже не испытываем ненависти к немецкому народу. Мы согласны заключить с вами мир, но для этого вы тоже должны постараться.

— Что ты имеешь в виду? Если речь пойдет о Гитлере…

— Ты не дослушал меня.

— Я слушаю тебя, — Риббентроп набрался терпения.

— Вы должны будете устранить Сталина!

Риббентроп даже не пытался сдержать удивления:

— Вот как! Я ожидал от тебя всего, что угодно, но только не этого. Интересная получается ситуация — министр иностранных дел занимается терроризмом.

— Ты меня не так понял, Иоахим. Тебе не придется заниматься этим делом лично. Ты вполне влиятельный человек, и тебе достаточно будет кому-нибудь поручить это дело.

Вышли на угол ратуши. Риббентроп остановился, посмотрел на Марка. За годы, что они не виделись, тот слегка обрюзг, на шее образовались глубокие морщины. Сейчас трудно было поверить, что двадцать лет назад своей статью он напоминал Геркулеса. Даже ростом сделался как-то пониже.

— И кому же я могу поручить такое дело?

На лице ни тени улыбки.

— Например, Кальтенбруннеру или Шелленбергу.

Вот так работает американская разведка. Оказывается, они уже распланировали операцию и даже назначили руководителей. А что, если применить против этого янки силовой прием, как когда-то в их далекой хоккейной молодости? Пусть поплескается в соленой водичке.

Дипломатический талант заключается в том, чтобы не показать своего настоящего настроения. Любезность, господа, правит миром! С нею можно выиграть самое серьезное дипломатическое сражение.

— Я бы предпочел Шелленберга. — Риббентроп помолчал, потом продолжил: — В любом случае такие вещи не делаются без согласия фюрера. На следующей неделе я должен быть в Ставке фюрера и попробую переговорить с ним. Но указывать сразу на Кальтенбруннера или Шелленберга не стоит. Это может вызвать подозрение. Я вызовусь сам уничтожить Сталина.

Марк не сумел скрыть своего веселья. Заулыбался широко, как когда-то в далеком четырнадцатом году.

— Иоахим, ни Гитлер, ни Кальтенбруннер не воспримут твои слова всерьез.

— Вот этого я как раз и добиваюсь. Я уже давно работаю дипломатом, так что многому успел научиться. Хороший дипломат всегда переиграет хорошего разведчика. Наверняка они поморщатся, а потом предложат собственные услуги.

— Так, значит, ты согласен, Иоахим?

— Да. Я сделаю это ради будущего Германии.

— Ты не ошибся. Если Сталина не будет, то война закончится сама собой. Союзники сразу заключат с Германией мирные соглашения. Вместо Сталина придет новый человек. А он уже не будет обладать тем огромным авторитетом, какой сейчас имеет Дядюшка Джо. И, опершись на нашу помощь, вам легче будет заключить мирный договор с Россией.

— Я сделаю все, что в моих силах, — согласился Риббентроп. — А теперь давай выпьем за встречу. Еще неизвестно, когда мы увидимся в следующий раз. И увидимся ли вообще! Здесь, сразу за ратушей, есть очень хороший кабачок, ты даже не представляешь, какие вкусные свиные ребрышки там подают.

— С удовольствием полакомлюсь, — с видимым облегчением согласился Марк. — Только давай я тебя угощу!

— Э, нет! — воспротивился Риббентроп. — Все-таки ты находишься у меня в гостях, а значит, я тебя и угощаю.

— Это каким же образом я оказался у тебя в гостях? Все-таки это Швеция, а не Германия. А может, пока я летел над океаном, Швеция уже капитулировала?

Риббентроп расхохотался:

— Нам ни к чему воевать с нейтральными странами, здесь и без того полно наших агентов. Ты мне скажи, каково расстояние от Швеции до Германии?

— Так вы же соседи.

— Вот то-то и оно! А теперь скажи, каково расстояние от Швеции до Америки?

— Теперь я понимаю, к чему ты клонишь. Хорошо, пусть будет выпивка за твой счет, но вот остальное беру я, а то так получается взятка должностному лицу.

— Договорились.

— Так где там находится твой ресторанчик?

— Он совсем недалеко отсюда, каких-то пятьсот метров. Ну что же ты стоишь? А еще там красивые официантки. Ты по-прежнему в форме?

— Разумеется!

— Раз так, пойдем! Я вот что у тебя хотел спросить, а тот гол в игре с американцами ты специально пропустил? Ведь ты же должен был отбить его стопроцентно. — В ответ Марк только рассмеялся. Риббентроп погрозил пальцем: — Теперь я понимаю, что ты еще тогда подыгрывал американцам!

Подождав, пока они скроются за углом, самый удачливый из рыболовов быстро свернул удочку и, положив ее рядом со своим богатым уловом, направился следом за приятелями.


Глава 10 УБРАТЬ СТАЛИНА

Замок Фушл считался резиденцией министра иностранных дел рейха Иоахима Ульриха Фридриха Вилли фон Риббентропа, обергруппенфюрера СС, а потому совершенно не случайно, что в нем проходили приемы иностранных дипломатических миссий.

Правда, свое влияние в международной политике Риббентроп заметно подрастерял с началом войны: большинство стран разорвало с Германией дипломатические отношения, а страны-союзники с подозрением посматривали на МИД Германии, скомпрометировавший себя по еврейскому вопросу.

Вместе с этим ослабело и влияние Риббентропа на Гитлера. В минуты наваливающейся на него хандры Риббентроп удалялся в свое имение под Зальцбургом, а тоску глушил охотой. Звери в окрестностях замка Фушл были не пугливые, подходили настолько близко, что их можно было отстреливать из окна.

В последний день марта 1944 года в замке Фушл проходил торжественный прием по случаю прибытия в Германию Муссолини. После того как были представлены все высшие чины и перед предстоящим банкетом возникла небольшая пауза, Риббентроп, взяв под локоток Шелленберга, сказал:

— Мне нужно с вами поговорить. Вы не возражаете, если мы это сделаем на свежем воздухе?

Шелленберг с интересом посмотрел на Риббентропа. Весьма неожиданный поворот. В замке Фушл Шелленберг оказался случайно, сейчас он должен был бы находиться в Берлине, в своей штаб-квартире. Вчера вечером в район Смоленска, Пскова и Новгорода транспортными самолетами было выброшено одновременно пятнадцать диверсионных групп. В назначенное время на связь вышло только шесть радистов, доложив о своем благополучном приземлении. Остальные девять пока молчали. Не исключено, конечно, что у некоторых из них при приземлении повредилась рация. Но могло оказаться, что остальные группы угодили в лапы русской контрразведки.

Группы, заброшенные на территорию русских, были разведывательно-диверсионными, но главная их задача заключалась в том, чтобы взорвать мосты через реки, имеющие стратегическое значение. Эти диверсии должны были сорвать доставку оружия к линии фронта. Однако в последнюю минуту планы неожиданно поменялись: Гитлер пожелал, чтобы Шелленберг лично сопровождал его до Зальцбурга, и, оставив руководство операцией на заместителей, Шелленберг вылетел в Австрию.

Вальтер Шелленберг, начальник военного управления имперской безопасности, не считал себя паркетным генералом, а потому неимоверно тяготился пустыми светскими беседами и изнывал от тоски в обществе праздных дам.

Единственное, что его привлекало на приемах, так это отличный ужин и великолепные французские вина, которыми были забиты подвалы замка.

Он не без зависти наблюдал за тем, как Риббентроп легко, будто скользя по льду, пробирался по переполненному залу, одаривая любезной улыбкой каждого встречного. Дипломатическая деятельность не прошла для бывшего торговца винами бесследно, он сумел обрести немалое обаяние и теперь щедро расточал его во все стороны: дамам отпускал красивые комплименты, замечая их украшения, а мужчинам по-свойски пожимал руки, широко улыбаясь.

Вальтер Шелленберг всерьез завидовал пусть и наигранному настроению министра, у него бы так не получилось. Самое большее, на что он был способен, так это нелепо скривить губы, выражая нечто похожее на беззаботное настроение. Хотя с тем же успехом можно было бы предположить, что у бригадефюрера СС от зубной боли сводит скулы.

Риббентроп вышел на крыльцо, шумно вдохнул горный воздух и, вскинув руки, восторженно протянул:

— Посмотрите, какая красота! Ну чем не рай! А ведь меня уговаривали не приобретать этот замок. Знаете, теперь я его не променяю на все сокровища мира.

Весна в горах наступает рано, а первые цветы так и вовсе пробиваются буквально из-под снега, и у Шелленберга невольно возникло ощущение, что они шагнули прямиком в тропический рай. Особенно красивыми были кусты, посаженные близ крыльца, — распустившись белым цветом, они напоминали хлопок. А между ветками виднелось озеро, зажатое со всех сторон горами. Поговаривали, что в нем водится необыкновенно вкусная форель, которой здесь так много, что она буквально бросается даже на голый крючок.

При наличии свободного времени можно будет проверить все эти россказни.

— Дышится и впрямь великолепно, — вынужден был признать Шелленберг.

— Вы знаете о том, что Фушл очень старинный замок? — с гордостью в голосе продолжал Риббентроп.

Еще одна скверная привычка рейхминистра заключалась в том, что даже самые серьезные разговоры он начинал с затяжной преамбулы. Вальтера Шелленберга подобная манера разговора несказанно раздражала, но из опасения нажить из-за пустяков серьезного и опасного врага приходилось выслушивать эти долгие предисловия, а чтобы не выпасть из образа, нужно было принимать учтивый вид.

— Только почему вы все время называете этот дом замком? — пожал плечами Шелленберг, стараясь скрыть нарастающее раздражение. — Я не вижу здесь ни крепостных стен, ни башен, ни каких-то других фортификационных сооружений.

Рассмеявшись негромким смехом, Риббентроп повел бригадефюрера СС Шелленберга к озеру. Под ногами негромко захрустел гравий. Как только раздвинули ветки, взору предстала ровная сверкающая водная гладь. Тишь и благодать. Даже слабый ветерок не потревожит этого покоя.

— Фушл — это не замок в нашем понимании. Некогда это был всего лишь охотничий домик для местных князей и епископов. — Рейхсминистр спустился к воде. — Место было чрезвычайно популярное, и знатные вельможи приезжали сюда со всей округи. Так что ни о каких фортификационных сооружениях не может быть и речи. Затем этот домик перешел в собственность кайзеровской семьи, но, видно, в то время у него были более сильные увлечения, а потому здание приходило во все больший упадок, и единственными жителями в нем были местные лесничие. Позже замок неоднократно перепродавался, закладывался, сдавался в аренду, пока наконец у него не нашелся в моем лице прекрасный хозяин. А сейчас залы замка украшают великолепные коллекции живописи и старинной мебели, лучшей в Европе. — Чуть подумав, он добавил: — А может быть, даже и в мире.

— Вы что-то хотели мне сказать, господин рейхсминистр, — сдержанно напомнил Шелленберг. — Скоро ужин, и я всерьез опасаюсь, что он начнется без нас.

Риббентроп улыбнулся:

— Не беспокойтесь, в этом доме не начинают ужин раньше хозяина. Обещайте мне: то, что я вам скажу, останется между нами.

— Господин Риббентроп, секретность — моя профессия. Да и ваша тоже…

— То, о чем я вам сейчас скажу, никто, кроме фюрера и Бормана, не знает. На нашем последнем с фюрером заседании я предложил убрать Сталина!

Где-то на середине озера раздался сильный плеск, словно кто-то ударил по поверхности широкой доской. Так могла шалить только щука. Разгоряченная погоней, она могла выпрыгнуть из озера и, ударив по воде хвостом, продолжить свою охоту.

Заявление было неожиданным. Шелленберг невольно повернулся в сторону источника шума, не представляя, как надо реагировать на высказывание министра. Не дождавшись ответа, Риббентроп со страстью продолжал:

— Сталин — это страшная коммунистическая зараза, от которой нужно избавляться. Жаль, что мы не сделали этого раньше, тогда, возможно, не было бы таких больших потерь на Восточном фронте. Но наше дело не проиграно, ошибку можно исправить. Весь советский режим держится исключительно на личности только одного человека, на Сталине! И если мы его устраним, Советский Союз рассыплется, как карточный домик, а мы поможем ему рухнуть своими победами на фронтах. Так что вы на это скажете?

— Значит, вы говорили с фюрером об этом? — как можно сдержаннее спросил Вальтер Шелленберг.

— Разумеется! Наш разговор состоялся в «Бергхофе». Я предложил организовать конференцию, в которой должен принять участие Сталин, а там ради фюрера и тысячелетнего рейха я готов пожертвовать собой и убить Сталина!

Не удержавшись, Шелленберг слегка поморщился:

— И как вы это собираетесь сделать — один? Без поддержки со стороны? Вы не подумали о том, что конференции подобного рода очень тщательно охраняются, а потом, нужна соответствующая причина для того, чтобы Сталин приехал туда, где будут наши представители, ведь он очень осторожен и подозрителен.

Рейхсминистр одобрительно кивнул:

— Примерно то же самое мне сказал и фюрер. Но я сумел убедить его в своей правоте, и он попросил назвать мне имя человека, который мог бы мне помочь. Я назвал вас!

Теперь плеснуло у самого берега, и волна накатила на песчаный берег.

— Можно вам задать вопрос?

— Разумеется!

— Почему именно я, а не Кальтенбруннер или, скажем, Канарис? Например, у военной разведки в таких делах немалый опыт.

— С Канарисом у меня не такие доверительные отношения, как с вами. А потом, он мне неприятен как человек. Например, он весьма резко отзывается о внешней политике Германии. Удивляюсь, как до сих пор фюрер не лишил его должности! На такой должности обязан быть не этнический грек, а настоящий стопроцентный ариец. А потом, я вам доверяю больше, чем кому-либо. Вы удовлетворены?

— Вполне!

— Я, конечно, понимаю, что на конференции будет весьма строгая охрана и что каждый человек будет тщательно досматриваться. Однако каждая серьезная разведка имеет свои маленькие хитрости. Шелленберг, фюрер велел мне с глазу на глаз обсудить возможность устранения Сталина и выразил надежду, что вы найдете какое-нибудь техническое решение этого вопроса, чтобы осуществить поставленную задачу.

Рейхсминистр выглядел возбужденным, говорил громко, сильно размахивая руками, и Вальтер Шелленберг всерьез опасался, что найдутся невольные свидетели их тайного диалога. Он уже пожалел о своем визите в замок: если бы предполагал, что разговор затронет столь щекотливую тему, то предпочел бы отсидеться в этот день в Берлине.

Имелось еще одно обстоятельство, которое очень раздражало Шелленберга, — он не терпел дилетантов, включая высших должностных лиц, которые, пусть даже косвенно, вмешиваются в его дела. Ведь он же не встревает в службу кабинета иностранных дел и не советует рейхсминистру, с кем следовало бы дружить Германии.

Положительные результаты можно получить только там, где действуют настоящие профессионалы.

И еще одна черта Риббентропа была не по нраву Шелленбергу. Подражая фюреру, он все свое окружение предпочитал называть по фамилии. Для него как будто бы не существовало ни имени, ни звания, просто фамилия, и все! В юности Риббентроп жил в Канаде и даже получил гражданство этой страны. Не исключено, что на многие его привычки наложил отпечаток американский сталь жизни.

Риббентроп сверлил Шелленберга взглядом, ожидая от него ответа. Кульминационный момент беседы настал, следовало как можно более тщательно подбирать слова, потому что его ответ будет доложен Гитлеру.

Вальтер Шелленберг понимающе кивнул:

— Мы примем участие в этой акции и разработаем план по устранению Сталина.

— Я бы хотел играть в этом деле главную роль, — воодушевился Иоахим Риббентроп. — Мой дипломатический иммунитет и ваши технические возможности гарантируют нам успех. Я, например, знаю о том, что в одной из лабораторий политической полиции изготавливают револьверы, которые ничем не отличаются от карандаша. Такой револьвер способен стрелять крупнокалиберными патронами и поражает цель на расстоянии до семидесяти метров, — уверенно вещал Риббентроп.

Из распахнутых окон зала раздавалась громкая музыка. Гости понемногу рассаживались на свои места.

— Да, такими новшествами у нас занимается группа «VI Ф», — не стал отрицать Шелленберг.

— Главное, что от меня потребуется, так это твердая рука. Но уверяю вас, когда речь идет о врагах рейха, я не промажу! А потом, я надеюсь, у меня будет возможность попрактиковаться.

Бригадефюрер едва заметно улыбнулся. Интересно, Риббентроп идейный фанатик или человек необычайного мужества? Впрочем, какая разница, подчас между этими двумя понятиями отсутствует всякая грань. Но как объяснить тогда этому фанатику, что от его плана веет изрядной долей авантюризма и что с первой же минуты он обречен на провал?

Но ответить Риббентропу сейчас отказом означало подписать себе смертный приговор, тем более что рейхсминистр уже сумел заручиться поддержкой самого Гитлера. Шелленберг самоубийцей не был.

Выдержав паузу, бригадефюрер уверенно заговорил:

— Ваш план в целом выполним. Хотя он не лишен некоторых недостатков. Но думаю, что если мы подключим свои технические службы, то сумеем его воплотить.

Пора было возвращаться к столу. Развернувшись, бригадефюрер Шелленберг зашагал в сторону замка, увлекая за собой рейхсминистра.

— Только меня смущает один момент, — неожиданно приостановился Шелленберг.

— Какой же? — мгновенно насторожился Риббентроп.

— Нужно действительно найти подходящую причину для того, чтобы заманить Сталина на подобную конференцию. Хотя, честно говоря, я смотрю на это дело с некоторым пессимизмом, особенно после нашего неудачного контакта с англичанами в Стокгольме.

— Может, вам попробовать связаться с русскими по своим каналам? Так сказать, неофициальным путем, все-таки вы возглавляете политическую разведку. Ведь наши официальные контакты с Россией прерваны.

Свет, струившийся из больших окон, падал на кусты, аккуратно стриженные длинными коробами, и освещал узкие дорожки, посыпанные гравием.

— Наши разведки установили такой контакт в Стокгольме, вы это знаете. Однако, уважаемый господин Риббентроп, вы сделали все, чтобы сорвать эти переговоры. А потом — я не особенно доверяю русским. Я солдат и готов подчиниться любому приказу. Лучше возьмите организационную часть на себя, придумайте причину, по которой Сталин приедет, и как только заручитесь его согласием, так я немедленно подключаюсь к операции.

Громкая музыка умолкла, на смену ей зазвучала скрипка. Иоахим Риббентроп предпочитал исключительно живую музыку, считая, что она благотворно влияет на аппетит. Шелленберг слышал о том, что в струнном оркестре первой скрипкой был старый еврей, который прежде играл в Венской опере. Правда, он выдавал себя за мадьяра. При брезгливости Риббентропа к неполноценным расам оставалось только удивляться, почему скрипач до сих пор не в Освенциме. А может, рейхсминистр настолько любит искусство, что решил не обращать внимание на его иудейское происхождение.

— Шелленберг, вы правы. В моем плане действительно имеются кое-какие неясности. Мне нужно будет проконсультироваться, а потом мы с вами поговорим об этом более обстоятельно. Пойдемте в обеденный зал. Знаете, я чертовски проголодался! — Подхватив Шелленберга под руку, он повел его в замок. — Вам уже сообщили, что будет на ужин?

Вальтер Шелленберг расслабленно улыбнулся, трудная часть разговора была завершена.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Устрицы! Я ведь знаю, что вы к ним особенно неравнодушны.

— Совершенно верно, господин Риббентроп, — расхохотался Шелленберг. — Я думал, что вы дипломат, а вы, оказывается, настоящий разведчик!


Глава 11 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Пошел уже третий месяц, как Таврина переправили в шталагерь, или по-другому — постоянный лагерь для военнопленных. В какой-то степени жизнь здесь была упорядочена: на огромной территории, вмещавшей около пяти тысяч военнопленных, стояло несколько бараков, прачечная и даже баня, чего не наблюдалось во фронтовых сборных лагерях.

В сравнении с тремя другими лагерями, в которых пришлось побывать Таврину, шталагерь представлялся воплощением порядка. Может быть, потому, что располагался он вблизи промышленного предприятия, которому никак было не обойтись без рабского труда. Вот и приходилось таскать уголек с железнодорожной ветки к сталелитейному заводу. С пустым желудком не очень-то наработаешь, а потому похлебка была сносной (попробовать сальцо не доводилось, но вот жижа явно была погуще).

Вся территория лагеря была поделена на зоны по национальному признаку, в каждой из зон имелся крепенький барак. Любые контакты между обитателями зон строго пресекались с чисто немецкой бескомпромиссностью — короткая автоматная очередь с вышки, и активисты оттаскивали очередного жмурика в яму. Поэтому нельзя было услышать никаких ободряющих криков через колючую проволоку, отсутствовал даже случайный интерес — ровным счетом ничего такого, что не вписывалось бы в устав лагеря. За соблюдение внутрилагерного режима отвечали дежурные коменданты и разного рода помощники из числа военнопленных.

А уж последние умели служить!

Только для того, чтобы подняться хотя бы на полвершка среди себе подобных, они готовы были всячески прислуживать, бить, убивать. В этом и состояла нехитрая философия выживания.

Обезличенные, высохшие, лишенные всякой индивидуальности, военнопленные походили друг на друга. Трудно было поверить, что в этом страшном местечке, обмотанном со всех сторон колючей проволокой, могло существовать хоть что-то похожее на сопротивление. Ведь на первый взгляд казалось, что военнопленные не только одинаково вышагивают строем, но даже мысли у них похожие. Сильный голод выхолащивал все инстинкты, волю, желание к побегу, мысли о доме, оставляя одно-единственное желание — выжить любой ценой, пусть даже за счет себе подобных. Таврина всякий раз удивляло, что в этой равной серой людской массе кто-то может думать по-другому и даже не соглашаться с уставом лагеря.

Три дня назад перед строем было расстреляно десять человек, как выяснилось впоследствии, они готовили побег. Каким-то образом военнопленные даже успели прорыть от барака хозчасти подземный ход в пятнадцать метров. До желанной воли оставалось совсем немного, когда в этот тоннель неожиданно провалилась смотровая вышка.

А неделю назад в тайную полевую полицию было отправлено четыре человека — ходил слушок, что это была группа советских разведчиков. Удивительно, но даже на этой крохотной территории происходило столкновение двух разведок.

За последние полгода у Таврина это был уже четвертый лагерь. Менялась территория, на которой они находились, бараки, окружающие лица, а неизменным оставался только немецкий порядок. Но в этот день в отлаженных немецких часовых механизмах их «орднунга» вхолостую провернулось какое-то колесико: работу отложили до двенадцати часов дня, так как в девять часов утра из Берлина должно было прибыть какое-то высокое немецкое начальство для встречи с русскими военнопленными.

Оставалось только радоваться хотя бы непродолжительному отдыху.

Ровно в девять часов утра русских военнопленных вывели на плац. На дощатый помост в генеральской шинели Русской освободительной армии вышел высокий мужчина. Поначалу Таврин удивился столь поразительному сходству, но когда тот заговорил, четко выговаривая каждое слово, то понял, что выступающим был Гаврила Варфоломеев, его бывший сосед по нарам.

Осмотрев строй из двух тысяч человек, Варфоломеев заговорил уверенным, хорошо поставленным голосом:

— Друзья мои! Я такой же русский человек, как и вы. А всего лишь около года назад я был военнопленным, так же, как и вы. Моя фамилия Жиленков. Зовут Георгием Николаевичем. В сорок первом я был назначен членом военного совета Тридцать второй армии Западного фронта в звании бригадного комиссара. А до этого я был секретарем Ростокинского районного комитета партии города Москвы. Если среди вас имеются москвичи, то вы должны меня помнить. Хочу вам сразу сказать, что я не добровольно сдался, а оказался в окружении и таким образом попал в плен. Только уже потом понял, оказавшись в лагере для военнопленных, в каком преступном государстве я проживал. Возможно, для вас мои слова будут неожиданными, но Сталин в первую очередь воюет со своим народом, русским народом, которого не любит и никогда не любил. А все потому, что сам он — грузин. А все его слова о том, что русский народ — старший брат для других народов, не что иное, как лицемерие. Страшно подумать, сколько русских людей сгнило заживо в лагерях, пока он находится у власти. Миллионы! Товарищи, друзья, история нам дала шанс сбросить с шеи сталинское ярмо! И судить Сталина как величайшего преступника и тирана! Я призываю вас вступать в Гвардейскую бригаду Русской освободительной армии, которая должна первой войти в Москву. Предательством будет — оставаться в стороне и помогать Сталину сохранять его преступный режим, в то самое время, когда сотни тысяч наших соотечественников используют как пушечное мясо. Вы находитесь в плену. Сталин не просто забыл вас, он вас предал! Для него вы все, попавшие в плен, предатели! Ни один руководитель страны не относился так подло к своим гражданам, как Сталин. Как только вы вступите в Гвардейскую бригаду, я обещаю вам, что с этого дня у вас начнется совершенно другая жизнь. Вы сами станете хозяевами собственной судьбы, а для этого мы должны сначала помочь немцам сокрушить преступный сталинский режим. Прошу выйти вперед тех, кто хочет жить в великой стране и с оружием в руках завоевать свободу для себя и своих близких и сбросить с рук сталинские оковы.

Строй неровно колыхнулся, и из него, почти одновременно, вышло около сотни человек.

— Вы сделали правильный выбор, товарищи, — сообщил Жиленков. — Вижу, что вы настоящие патриоты своей родины и желаете ей только добра. Кто еще желает помочь своей родине? Выходите, товарищи, смелее!

— Я хочу, — протиснулся вперед Таврин. — Да пусти ты, — отодвинул он коренастого парня, стоящего впереди. — Дай пройду! Товарищ Жиленков, запишите и меня в свою Гвардейскую бригаду!

Сейчас в Жиленкове ничего не было от того прежнего военнопленного, каким он был всего-то год назад. В первую очередь он изменился внешне — прибавил в весе, щеки заметно округлились, кожа сделалась лоснящейся. В немецкой армии, похоже, он достиг благополучия.

Всем бы так жить!

Бывший сосед по нарам в одну минуту пережил целую симфонию чувств, отразившуюся в его округлившихся глазах. Неподвижным оставалось только лицо, выглядевшее суровым и значительным. Он и раньше не был особенно привлекательным, а сейчас точно было понятно, что творец не удосужился подобрать для его внешности подходящую форму. Небрежно слепленный, будто бы на авось, с нелепо торчащими из-под фуражки большими ушами, он должен был бы вызывать у военнопленных снисходительные улыбки, однако потешаться никто не спешил.

Сбежав по ступеням, Жиленков-Варфоломеев широко распахнул объятия, как будто в порыве радости хотел сгрести в охапку весь строй, но, подступив к бывшему соседу по нарам, лишь только сдержанно протянул руку.

— Вот так встреча!

Рукопожатие Жиленкова оказалось на редкость крепким. Лицо дрогнуло и растеклось в доброжелательной улыбке.

Вблизи Жиленков был не так суров, как на трибуне. Таврин отметил, что фуражка на его заметно вытянутой голове сидела на самой макушке и была явно не по размеру. По тому, как он носил форму, в нем можно было сразу определить человека штатского. Отсутствовало в нем то щеголеватое умение носить форму, какое всегда присутствует у кадрового военного. Да и сам он казался каким-то ненастоящим, ряженным в чужую одежду.

— Я тоже не ожидал.

Военнопленные повытягивали шею, наблюдая за встречей двух приятелей.

— Знаешь, а я часто вспоминаю тот кипяток, которым ты меня поил в лагере, когда я загибался от простуды. Если бы не твоя забота, так мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

Таврин смущенно улыбнулся.

— Я не сделал ничего особенного. На моем месте так поступил бы каждый.

Жиленков нахмурился. Стало заметно, что ему есть чего вспомнить. Выждав паузу, он сказал:

— Не скажи… Мне тут пришлось много чего увидеть и пережить. Близких за корку хлеба задушат, только чтобы самим выжить. Давай отойдем…

Жиленков, попридержав Таврина за локоток, отвел его в сторонку. Военнопленные больше его не интересовали, казалось, что сейчас он был занят более важным делом. Комендант лагеря, длинный худой немец, встав перед строем, заговорил, слегка растягивая слова:

— Господа военнопленные, советую вам подумать над предложением генерал-лейтенанта Жиленкова. Это ваш шанс, чтобы достойно продолжить свою жизнь и своей доблестной службой помочь вермахту избавить Россию от большевизма и установить в ней новый порядок. Всем, кто хочет служить фюреру и доблестной Германии, подойти к старостам барака. А теперь — разойтись!

Военнопленные расходились медленно. Обычно так разбредаются с кладбища. Минуту назад была похоронена еще одна надежда.

— Быстро ты растешь, — заметил Таврин, — от простого шофера — до генерала!

— А ты не удивляйся, — сдержанно сказал Жиленков. — Во время войны еще и не такие стремительные карьеры получаются. Гитлер так вообще из ефрейторов в главнокомандующие шагнул!

Через несколько минут плац опустел. На расчерченном белой краской асфальте осталась осыпавшаяся с обуви грязь. Дежурный, вооружившись совком, бежал на плац, чтобы устранить непорядок, — немцы не прощают оплошности даже в малом.

Петр Таврин невольно обернулся — не слушает ли кто?

— Если ты окажешься порасторопнее, то обещаю тебе, что твоя карьера будет не менее стремительной, чем моя. Закурить хочешь? — неожиданно спросил Жиленков.

— Не отказался бы.

Таврин ожидал, что бывший приятель вытащит немецкие сигареты — легкие и приторно-сладкие, как карамель, но тот протянул пачку родного «Казбека».

— Можно взять парочку? — с надеждой спросил Таврин.

— Забирай всю пачку. Слава богу, у меня теперь этого добра навалом.

— Трофейные?

— Можно и так сказать.

— Благодарю. — Петр мгновенно упрятал папиросы в карман гимнастерки.

Разговор проходил рядом с запретной зоной — тихое местечко, к которому не рискует приближаться ни один военнопленный, а они вот стоят и свободно разговаривают. В их сторону даже ни один эсэсовец не глянет. Есть в этом что-то занятное.

Закурили. Словами не бросались, каждый думал о своем. Таврин наслаждался предоставленным покоем — не нужно было идти в душный барак к людской скученности и суете. Стоишь себе да просто так покуриваешь.

Жиленков тоже думал о чем-то своем, и Таврину хотелось верить, что ему вспоминалось их совместное житье в лагерном бараке. Кто бы мог подумать, что та кружка с кипятком сыграет такую роль.

— Это хорошо, что ты с нами, нам нужны надежные люди, — наконец сказал Жиленков. — А я к тебе еще тогда присмотрелся.

— Так почему ты шофером-то прикидывался?

— Немцы ведь не жалуют комиссаров, думал, что если узнают — сразу расстреляют. Вот пришлось на хитрость пойти. А водитель я неплохой, все-таки у меня своя машина была.

— Как же немцы о тебе узнали?

— Какая-то сволочь выдала. Думал, повесят. — Линия губ Жиленкова презрительно искривилась. — А они мне сотрудничество предложили. Если говорить честно, я и раньше к Сталину особой симпатии не питал, чувствовал, что у нас в стране что-то не так складывается. Ведь каких людей врагами народа признали! Ведь они же революцию делали! А вместо них пришли другие, непонятно кто. Удивляюсь, что меня самого не загребли, я ведь многих из репрессированных лично знал. То, о чем сейчас мы с тобой свободно говорим, об этом весь мир давно знает, а мы только по углам шепчемся. Все думали, что у нас лучшее отечество, а это совсем не так оказалось. Вот, к примеру, Сталин всех своих соратников да ленинскую гвардию уничтожил, которые знали, куда нам идти. Так что даже не поймешь, чего мы сейчас строим и куда движемся. И так ли все это было изначально задумано. А Гитлер со своими партийцами, которые его к власти привели, ни одного не оттолкнул. До сих пор с ними шнапс пьет. Я это еще тверже уяснил, когда по Германии поездил. Ведь они же Первую мировую проиграли, а как живут! Простые работяги на собственных машинах по всей Европе разъезжают! Ладно, сам со временем поймешь, что к чему.

Левый глаз Жиленкова слегка прищурился: дым от табака поднимался кверху, раздражая сетчатку.

— Большевики проиграют войну, это точно. И поделом! Вон как Гитлер на Кавказе попер. А дальше Волга, а там и до Урала уже рукой дотянуться можно. Теперь им не выбраться.

— Не выбраться, — согласился Таврин.

— Так что тебе нужно побыстрее определяться, куда ты пойдешь и с кем. Когда война закончится, знаешь, сколько людей будут говорить о том, что они приближали победу? Толпы! А вы помогите сейчас, когда большая кровушка льется.

— Как ты думаешь, сколько еще большевики продержатся?

— Думаю, что с год, максимум — полтора. Я тут поездил по Германии, многое чего увидел. Если бы ты знал, какую они силищу собирают. Весь мир теперь на фрицев работает. В России такого нет, я тебе точно говорю! И вот тебе мой совет, не думай, что ты родину предаешь. Родина там, где тебе хорошо и сытно, где тебя уважают как личность. А если ты не знаешь, в какую именно ночь тебя заберут на Лубянку — в эту или в следующую, — и держишь на всякий случай в коридоре сидорок на дорогу, с которым предстоит идти по этапу, то какая это, к дьяволу, родина! — зло сказал Жиленков. Помолчав, добавил — голос его сделался заметно глуховатым: — А еще и радуешься, что в эту ночь пришли забирать не тебя, а твоего соседа. Насмотрелся я, — обреченно махнул он рукой. — Вот, казалось бы, немцы, враги, я должен их презирать и ненавидеть, а однако я здесь себя чувствую своим. И знаю, что гестапо меня просто так не потревожит. Конечно, хочется побыстрее в Москву, но в такую, которая без большевиков. Вот как только вернусь, сяду где-нибудь у Кремля на скамеечке, откупорю бутылочку пива и выпью ее на радостях. Так что ты скажешь?

— Я уже сказал. Я с тобой.

— Вот и славно, — похлопал Жиленков приятеля по плечу. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. Обещаю о тебе позаботиться. Пойду к начальнику лагеря, расскажу о тебе все, что нужно. Нам требуются верные люди. Но ты не думай, что мы все время под немцами будем. Сейчас нам с немцами по пути. А вот когда мы большевиков растопчем, там уже и о себе подумаем, как нам всем быть дальше.

— О чем это ты?

— Немного вперед смотрю. Немцы обещали нам государственность. Вот только как там на деле произойдет — пока неизвестно. Не все мне в их политике нравится. Вместо великой России надумали создать независимые национальные государства. Формируют легионы, которые только тем и занимаются, что режут русское население. Мы с них еще спросим за это. И вообще, достойны ли эти нации самостоятельности, если ведут себя так нецивилизованно. Власов тоже недоволен действиями этих нацменов. Писал об этом Гитлеру, просил у него аудиенции, но тот почему-то его не принимает.

Таврин только кивнул. Заведи он сам подобные разговоры где-нибудь в бараке, так им тотчас заинтересовалась бы Тайная полевая полиция. А тут Жиленков рассуждает о вещах куда более серьезных, но вместо камеры пыток удостоился покровительства генералитета СС.

Как все-таки причудливо перемешался этот мир!

— А может, Гитлер думает, что Власов на большевиков работает? — предположил Петр.

— На большевиков он, конечно, не работает, — серьезно ответил Жиленков. — А вот только зря ты улыбаешься. У нас есть основание думать, что Гитлер считает, будто бы сдача в плен генерала Власова была тонким замыслом Сталина. А разбрасываться нашими территориями мы не дадим! — Он махнул рукой. — Ладно, давай поговорим о твоем будущем. Когда тебя вызовет к себе начальник лагеря, держись с ним уверенно, не тушуйся, но без дерзости. Скажешь, что хочешь служить великой Германии и готов обучаться в диверсионной разведывательной школе. Если будет спрашивать, какую именно специальность хочешь выбрать, то скажешь, что пока еще не определился. Нужно осмотреться, а там я тебе подскажу. Ты все понял?

— Да.

— А теперь давай простимся, — протянул руку Жиленков. — Пойду! Главное — не болтай лишнего.

Крепко пожав руку Таврина, Жиленков размашистым шагом направился к воротам.

Оставаться в одиночестве вблизи запретной зоны было неуютно. Поежившись, Таврин направился в барак, чувствуя спиной любопытные взгляды лагерников.


Глава 12 ПРОВЕРКА

Пройдя по тенистой Первомайской улице, расположенной в самом центре Ростова, почтальон отыскал дом под номером три и, оглядевшись, вошел в крайний подъезд. Прошагав два пролета по полутемной лестнице, он остановился перед семнадцатой квартирой и уверенно надавил на кнопку звонка. Где-то в глубине квартиры раздались неторопливые шаги, потом мужской низкий голос предупредил:

— Сейчас открою.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге предстал крупный мужчина с большим животом, обтянутым тесной белой майкой, будто полковой барабан.

— Здравствуйте. Вы не подскажете, тут проживает Петр Иванович Комаров?

— А зачем он вам нужен? — удивился мужчина.

— Тут на его имя пришел перевод на крупную сумму. Не знаем, как вручить.

— Что-то они поздно хватились. Он ведь здесь уже давно не проживает.

— А вы не знаете, куда он мог уехать?

— А куда тут можно уехать, если здоров? Только на фронт. Я бы вот тоже пошел, да здоровье не того, — постучал мужчина указательным пальцем по левой стороне груди. — Не позволяет!

Печально улыбнувшись, почтальон сочувственно вздохнул:

— А я вот по возрасту не могу. Вот и приходится почту разносить.

— Каждый на своем участке полезен.

Разговор был исчерпан. Пора было закрывать дверь.

— Он ведь, кажется, работал на заводе «Электроприбор»?

— Верно, — удивленно протянул сосед.

— Может, вы знаете кого-нибудь из его сослуживцев? Может быть, они подскажут, где он сейчас находится?

Мужчина безнадежно махнул рукой.

— Какой там! Люди к нему приходили. Петр представлял их как своих коллег по заводу. Бывало, мы с ним вместе с его гостями выпивали, но вот где они живут, сказать не могу. Ведь когда пьешь, в паспорт-то не заглядываешь? Хе-хе…

— Все правильно, — кивнул почтальон. — Ладно, пойду я. Извините, что побеспокоил.

Дверь захлопнулась. Мужчина подошел к окну, проследил за идущим по улице почтальоном. Затем поднял трубку телефона и набрал номер:

— Только что под видом почтальона приходил мужчина лет шестидесяти. Интересовался, где сейчас находится Комаров. Сейчас он свернул на Рабочую улицу. Возьмите его под наблюдение, но только поаккуратнее. Постарайтесь не упустить. — И положил трубку.

* * *

В этой части лагеря Петр Таврин оказался впервые. Отделенная высоким деревянным забором от остального мира, она казалась недосягаемой, как далекая галактика.

Первое, что бросилось в глаза Таврину, так это женщины в модных ярких платьях. Прислушавшись к их разговору, он понял, что это были немки, скорее всего, жены офицеров, охраняющих лагерь. Видно, в таких нарядах они ходили по улицам Германии и вот теперь дивили ими военнопленных, которым было разрешено работать в жилой части. Что ж, хваткие дамочки — отправились вслед за мужьями, чтобы урвать жирный кусок земли для имения.

Эсэсовцы провели Таврина через территорию немецкой колонии, построенной крепко, добротно, из красного кирпича, и, как виделось многим, на века. Пухловатые, с необычайно белой кожей немки выглядели прямо-таки обворожительными, вот только ни одна из них не удостоила его взглядом — эка невидаль, чего смотреть на папуаса в перьях! Таких здесь за колючей проволокой целый лагерь.

Вошли в двухэтажное строение. У парадного входа огромное полотнище со свастикой. Оно и понятно — административное здание обустроенной колонии. Наверняка именно здесь раздавались нарезы русской земли. Интересно, какой кусок российской земли они делят сейчас?

У клумбы, низко согнувшись и вооружившись небольшими граблями, копалась женщина лет тридцати пяти (наверняка жена одного из офицеров). Платье на ней было свободное, глубоко декольтированное, в глубоком разрезе просматривались две округлости нежной плоти, не ведавшей ультрафиолетового соблазна.

Петр невольно сглотнул, представив, какое богатство скрывают легкие цветные тряпки.

Взглянув на Таврина, женщина даже не попыталась укрыть оголенные части тела: пленный, да к тому же еще и дикий скиф, существо более низкого порядка, примерно такое же, как бездомный пес, — она увлеченно продолжала возиться с цветами.

Вошли в кабинет начальника лагеря оберштурмбаннфюрера Ламсдорфа.

— Господин оберштурмбаннфюрер, — обратился эсэсовец, — ваше приказание выполнено, военнопленный третьей роты под номером двести двадцать четыре дробь четырнадцать доставлен.

Оберштурмбаннфюрер терпеливо выслушал доклад. Лысый, с круглой головой и румяными пухлыми щеками, он выглядел вполне добродушно.

— Проходите вот сюда, — коротко распорядился он, указав на свободное место перед столом.

Таврин никогда не видел начальника лагеря столь близко — между ним и военнопленными всегда стояли три автоматчика, контролировавшие каждый шаг лагерника, — а сейчас он находился в его просторном кабинете, всего-то на расстоянии вытянутой руки, и внимательно следил за всемогущим хозяином лагеря и его узников.

— У вас серьезные покровители, — наконец сказал Ламсдорф.

Таврин слегка пожал плечами, не зная, следует ли отвечать на подобное высказывание. Оберштурмбаннфюрер Ламсдорф, похоже, тоже не ожидал от него ответа.

— Я тут полистал ваше дело. Вы сдались в плен добровольно, не так ли? Почему? Неужели Советская власть была к вам так немилостива?

Над головой оберштурмбаннфюрера висел большой портрет Гитлера в светло-коричневом френче. На груди фюрера был только Железный крест, полученный им в Первую мировую войну. И больше никаких знаков отличия. Фюрер был строг и проницателен одновременно. Такому не соврешь!

— Мне уже задавали такие вопросы. Я подробно отвечал на них.

— Да, я читал протоколы допросов, но мне бы хотелось услышать это от вас. Важно, так сказать, личное впечатление.

— На передовой меня увидел человек, который прежде знал меня под другой фамилией. Он сообщил обо мне в контрразведку дивизии. Если бы я не перешел к вам, то меня давно уже расстреляли бы.

— Насколько искренне ваше желание служить Германии?

Самый скверный противник — это прибалтийские немцы. Кроме знания русского языка, который, по существу, является для них родным, они прекрасно разбираются в психологии русских, а потому их не проведешь. Живущие на стыке двух культур, они являлись проводниками немцев в дремучую, на их взгляд, психологию скифских народов. А потому не могло быть и речи, чтобы обмануть его — раскусит сразу, как полый орех, стоит только взять неверную ноту. Спасти может только полуправда.

— Обратного пути у меня нет. Желание жить — это достаточная мотивация для верного служения вермахту?

— Нам нужны люди, которые служат рейху не из-за страха, а по убеждению.

Линия губ оберштурмбаннфюрера небрежно изогнулась. Ламсдорф смотрел на Таврина с таким видом, как будто только что поймал его за руку за кражей медного грошика. Да, он явно не такой простачок, каким выглядит…

— У меня свой личный счет к большевикам, — попытался уверить его Таврин. — Я три раза сидел в тюрьме.

— А вот это уже интересно. Надеюсь, это была политика, а не какой-нибудь пьяный дебош в затхлом ресторане.

— Ни то и ни другое. Я работал бухгалтером на одном крупном предприятии. Директор проворовался и все свалил на меня. Мне дали три года, но вышел я через полтора.

— Хорошо трудились на коммунистических стройках? Большевики умеют перевоспитывать.

— Нет, просто попал под амнистию к очередной годовщине революции.

— Значит, не перевоспитали. За что же посадили в следующий раз?

— Кхм… Повторилась та же история. Я работал бухгалтером, и при очередной проверке обнаружилась недостача. Меня осудили. Две судимости — это уже не шутка. И едва на меня упало очередное подозрение — особо церемониться не стали, посадили в третий раз. Ну, тут уж я не выдержал: подготовился и совершил побег. Мне удалось поменять фамилию… достать новые документы. С ними я и попал на фронт…

— Однако у вас патологическая страсть к легким деньгам. И к авантюрам… — заключил начальник лагеря. — Для советского человека с его верой в коммунистические идеалы это совершенно несвойственно. Ведь в скором времени, по утверждению Маркса, можно будет обходиться совсем без денег. Ладно, обо всем этом с вами еще поговорят те, кому это положено. Мне же поручено узнать, способны ли вы к диверсионной работе. Если да, то скоро вас переведут в спецлагерь «Предприятия „Цеппелин“. Какой дорогой вы ко мне шли? — неожиданно спросил оберштурмбаннфюрер.

— Сюда одна дорога.

— А вы, оказывается, остряк, — одобрительно заметил начальник лагеря. — Надеюсь, это вам пригодится в жизни. Напрягитесь и вспомните, какого цвета была брусчатка, по которой вы шли?

— Это была не брусчатка, а асфальтовая дорожка.

В глазах оберштурмбаннфюрера вспыхнули веселые искорки. Похоже, ответ его вполне удовлетворил.

— Верно. Оказывается, вы не такой простой, как может показаться вначале. Наблюдательность — это хорошо. Считайте, что первое испытание вы выдержали.

Голос у начальника лагеря сделался чуток теплее — способных людей ценят даже враги.

— Ладно, это был легкий вопрос, а сейчас ответьте мне, в какой цвет покрашены ступени на крыльце?

— Там не было ступенек, — уверенно ответил Таврин. — А если вас интересует, какая была дверь, то могу сказать, что она была деревянной, выкрашенной в темно-коричневый цвет.

— Вы меня заинтриговали. Вы первый, кто ответил на эти вопросы точно. Как же вы с таким блестящим умом, с вашей наблюдательностью попались на финансовых махинациях?

— Моя работа, а главное — моя тюрьма меня многому научили. Сейчас я бы не попался.

— Теперь мне понятны истоки вашей наблюдательности. Жизнь заставила вас быть наблюдательным. Теперь попробуем вот что.

Оберштурмбаннфюрер вытащил из кармана коробок спичек и положил его на стол. Выдвинув ящик стола, он вынул из него и положил на стол пистолет «вальтер», затем, немного покопавшись, выудил старый потертый портсигар, десяток патронов, среди которых было несколько больших — от крупнокалиберного пулемета. Затем на столе оказались какие-то шурупы, болты… Для немца, пусть даже прибалтийского, подобный хаос совершенно невозможен.

Таврин с видимым равнодушием наблюдал за стараниями начальства. Экзамен закончен, самое время, чтобы навести порядок на рабочем столе. Вот сейчас сгребет в одну кучу все лишнее и выбросит в мусорную корзину. Но неожиданно начальник лагеря распорядился:

— Отвернитесь.

Таврин молча повиновался. Что за новость, уж не собираются ли его пристрелить в затылок?

— И ответьте мне вот на какой вопрос: что вы видели на столе и в каком порядке лежат эти вещи?

— Четыре патрона от крупнокалиберного пулемета лежат все вместе рядом с вашей правой рукой. Пять патронов с трассирующими пулями с зеленой маркировкой разложены веером чуть выше. Коробок спичек лежит в центре стола, короткой стороной к вам. Рядом портсигар, длинной стороной он направлен в окно. Восемь шурупов лежат горкой. Шесть болтов выложены дорожкой. Вы неосторожны, господин оберштурмбаннфюрер, пистолет взведен. А что, если мне вздумалось бы его выхватить и направить на вас?

— Однако… Повернитесь.

Таврин немедленно подчинился и, посмотрев на предметы, разложенные на столе, остался доволен своей наблюдательностью. Пистолет уже благоразумно был спрятан в ящик стола.

— А вы молодец. Если бы я не был знаком с вашим личным делом, то подумал бы, что вы прошли серьезную подготовку в русской разведшколе. Впрочем, русский разведчик вел бы себя более благоразумно. — Оберштурмбаннфюрер небрежно смахнул весь хлам в выдвинутый ящик стола. — Пройдете трехмесячную подготовку у нас, а потом вас отправят в лагерь «Предприятия „Цеппелин“. Надеюсь, что вы будете полезны Германии и фюреру. А я со своей стороны напишу вам рекомендательное письмо. Что поделаешь, в наше время без протекции никак нельзя. — Широко улыбнувшись (Таврин никогда не видел его в таком хорошем расположении духа), он добавил: — Должны же знать о ваших способностях те, кому это положено знать по службе.


Глава 13 РАСПОРЯЖЕНИЕ ГИММЛЕРА

Перешагивая порог кабинета Генриха Гиммлера, Вальтер Шелленберг ощутил легкое волнение. Несмотря на просторный кабинет, каков и должен быть у одного из высших руководителей рейха, обставлен он был довольно скромно: длинный стол, за которым проводились совещания; шесть стульев, поставленных вдоль стен; в углу старомодный шкаф, в котором плотно стояли книги (предпочтение отдавалось немецкой классике и мемуарной литературе). Камин, выложенный зеленой изразцовой плиткой, рядом с камином возвышалось глубокое кресло. Обращала на себя внимание огромная картина, висящая напротив двери, — яркими сочными красками были нарисованы горы, к подножию которых притулилась небольшая деревушка с черепичными крышами, через деревушку проходила широкая, слегка петляющая дорога, терявшаяся в межгорье.

Этот незамысловатый пейзаж так и дышал покоем и безмятежностью и несколько смягчал казенный аскетический вид кабинета. С первого взгляда было ясно, что это полотно работы какого-то выдающегося мастера. Возможно, на оборотной стороне имеется даже музейный номер. Гиммлер не пропускал мимо себя ни одной красивой вещи, а к шедеврам питал определенную слабость.

Гиммлер сидел за небольшим письменным столом и что-то писал.

Выбросив вперед руку в нацистском приветствии, Шелленберг энергично поприветствовал рейхсфюрера СС. Генрих Гиммлер, как и подобает одному из высших руководителей Третьего рейха, лишь коротко ответил:

— Хайль!

Отодвинув в сторону бумаги, он внимательно посмотрел на бригадефюрера. Глаза проницательные, умные, собственно, такие и должны быть у руководителя разведки. Внешность у рейхсфюрера была очень даже располагающая, интеллигентная, а модные очки в золотой оправе придавали ему прямо-таки академический вид. Во время разговора он не делал никаких резких движений, был внимателен и любезен. Всем своим видом он напоминал обыкновенного учителя, какими были его родители, а поучающий тон еще более добавлял сходства. Всякий раз у Шелленберга при беседе с Гиммлером невольно возникало ощущение, что он вновь оказался на студенческой скамье и держит суровый экзамен перед именитым профессором. И очень опасается огорчить его своим неправильным ответом.

— Присаживайтесь, Вальтер, — кивнул Гиммлер на стул у стола.

Шелленберг неторопливо сел. О чем пойдет разговор, он даже не догадывался. Ранним утром ему позвонил адъютант Гиммлера и сообщил о том, что рейхсфюрер хочет видеть его в двенадцать часов дня. Шелленберг не любил таких незапланированных визитов хотя бы потому, что чаще всего они оборачивались какими-нибудь неприятностями. Роль нашкодившего школьника не для него, да и домашнее задание он всегда выполнял исправно.

Перед визитом Шелленберг еще раз внимательно пролистал все бумаги, касающиеся вопросов, по которым может пойти разговор, и, сложив их в папку, направился в рейхстаг.

Скорее всего, Гиммлера интересовали разведывательные проекты в Прибалтике, которые ведомство Шелленберга разрабатывало в последние четыре месяца, и он решил получить полный отчет по этому направлению.

За этот участок Шелленберг был спокоен: здесь имелись определенные успехи. В последнюю неделю было выброшено сорок диверсионных групп, тридцать из которых уже успели выйти на связь. В случае возможного продвижения русских на запад они должны будут заняться в их тылу активной диверсионной работой. В каждой из групп имелся специалист по подрывному делу, а взрывчатки им сбросили столько, что ее вполне хватит на два десятилетия. Так что в ближайшее время в этом районе следует ожидать активизации диверсионных действий, тем более что командование вермахта планирует на этом направлении серьезный прорыв.


— Вы, кажется, вчера разговаривали с Риббентропом? — Стекла очков Гиммера зловеще блеснули, но лицо его продолжало излучать любезную доброжелательность.

Шелленберг даже не удивился вопросу — руководитель секретных служб должен знать все.

— Да, господин рейхсфюрер. Риббентроп предложил мне принять участие в разработке теракта против Сталина. Он считает, что как только Сталина не станет, так советский режим рухнет сам собой. Он сказал, что заручился поддержкой фюрера. И готов лично устранить Сталина на какой-нибудь из конференций. Правда, я сомневаюсь, что подобная конференция может состояться в ближайшем будущем.

— Ах, вот оно как, — интонации Гиммлера прозвучали слегка раздраженно. — С каких это пор внешнеполитическое ведомство вмешивается в дела зарубежной разведки? И потом, действительно, с чего это Риббентроп взял, что Сталин захочет с ним встретиться? Что же вы ему ответили?

— Я сказал, что готов помочь, даже рад буду подключить наш технический отдел, но только пусть он заручится от Сталина согласием, что тот явится на какую-нибудь международную конференцию. — Шелленберг слегка улыбнулся.

Гиммлер рассмеялся. Ответ Шелленберга ему понравился. В рейхе ни для кого не были секретом натянутые отношения между главой внешнеполитического ведомства и рейхсфюрером СС. А потому Гиммлер не упускал случая, чтобы щелкнуть оппонента по кончику носа.

— Скажу вам откровенно, Вальтер, вряд ли Риббентропу удастся найти подходящую причину. Сталин не пойдет на контакт. Сейчас сорок четвертый год, а не сорок первый и даже не сорок второй… Раньше нужно было думать об этом. Русские сейчас переходят в наступление по всему фронту. Если с кем и можно встречаться, так это с его союзниками — американцами и англичанами.

Шелленберг застыл, стараясь ничем не выдать своего волнения. Все это весьма чревато… Рейхсфюрер произносил крамольные вещи. Если вдруг содержание разговора станет известно какому-то третьему лицу, то Гитлер, не колеблясь, лишит его всех наград и званий и велит публично казнить где-нибудь на Александерплац. Следовательно, Гиммлер полагает, что отношения между ними более чем доверительные.

— Как-нибудь, Шелленберг, мы с вами поговорим об этом пообстоятельнее. Я считаю, что у нас с американцами и англичанами много общего. Во всяком случае, нелюбовь к России… Об этом они тоже никогда не забывают. Я даже не исключаю, что в этой войне могут выиграть русские. Не удивляйтесь, Вальтер, я реалист и прекрасно осведомлен о том, что творится на фронтах. И американцы с англичанами подозревают, что как только эта красная чума разделается с нами, так она непременно обрушит весь свой гнев и на их головы. Тем более что за русскими будет психологическое преимущество — покоренная Европа и вера в то, что русские солдаты способны освободить весь мир! Ладно, сейчас не об этом… Если Гитлер хочет, чтобы мы устранили Сталина, что ж, мы постараемся сделать для этого все возможное. Я, честно говоря, не верю, что с его устранением война закончится и что русские войска двинутся в обратную сторону. Но ликвидация Сталина может дать нам какую-то временную передышку. А за это время мы постараемся договориться с союзниками. А уж они сумеют надавить на преемника Сталина. Сегодня у меня назначена встреча с фюрером, я обязательно подниму этот вопрос. И если он лично одобрит операцию по устранению Сталина, то вы должны будете подготовить подробнейший план, как осуществить эту операцию наилучшим образом.

— Слушаюсь, господин рейхсфюрер!


Глава 14 СЕКРЕТНОЕ ДОСЬЕ

В дверь негромко постучали, и в просторный кабинет Абакумова вошел адъютант и сказал прямо с порога:

— Виктор Семенович, пришла радиограмма, только что расшифровали.

— Давай сюда.

Адъютант, высокий краснощекий капитан, распрямив спину, уверенно прошел к столу (шесть шагов) и положил на него сложенный вдвое лист бумаги. Парень держался прямо, очень уверенно, но упругий шаг портили его огромные стопы, которые он ставил как-то вразлет. Создавалось впечатление, что он шагал не по кабинету начальника управления, а подходил к станку в балетном зале. Надо будет как-нибудь при случае поинтересоваться, не занимался ли он в прошлом бальными танцами.

Положив на стол бумагу, адъютант четко развернулся и уверенно, по-прежнему ступая елочкой, зашагал по ковровой дорожке к двери. Улыбнувшись, Виктор Семенович невольно задержал на нем взгляд — фактура впечатляющая, такими руками только балерин к потолку подбрасывать!

Оставшись один, Абакумов внимательно прочитал шифровку: «Волку. Есть информация, что одна из гитлеровских спецслужб собирается провести акцию по ликвидации товарища Сталина. В связи с этим фигурирует фамилия главы внешнеполитического ведомства Риббентропа. Лиса».

Сложив листок опять вдвое, Абакумов провел по его сгибу ногтями и небрежно бросил его на стол. Теперь содержимое шифровки недоступно даже случайному взгляду, и нужно быть большим наглецом, чтобы копаться на столе у начальника военной контрразведки.

Главная задача теперь состоит в том, чтобы выяснить, какая именно из разведок собирается провести против товарища Сталина террористический акт.

Но почему Риббентроп? Что-то здесь не вяжется. Такие акции не по его ведомству. Он весьма далек от диверсионных операций, к тому же у него нет должного влияния на военные ведомства. Войну выигрывают не дипломаты, а разведка с армией.

Вот с разведки и следует начать.

Разведок в Германии несколько, и любая из них способна осуществлять разведывательно-диверсионную деятельность.

Первая, конечно же, абвер, служба военной разведки и контрразведки, возглавляемая влиятельным адмиралом Канарисом. Вторая — это внешнеполитическая разведка Главного управления имперской безопасности, возглавляемая группенфюрером СС Эрнстом Кальтенбруннером, который официально именовался начальником полиции безопасности и СД. Формально оба управления подчинялись имперскому министру внутренних дел Фрику, но в действительности их руководителем был шеф СС и полиции Гиммлер.

Гиммлер весьма влиятельная фигура в рейхе, и без его санкции не осуществляется ни одна крупная диверсионная акция.

Акцию по устранению глав государств способен провести также иностранный отдел гестапо, находившийся в ведомстве любимца Гиммлера группенфюрера СС Генриха Мюллера.

Традиционна сильна разведка СД, руководимая бригадефюрером СС Вальтером Шелленбергом.

Имелись еще две силы, которые могли осуществить такую диверсию: иностранный отдел министерства пропаганды, во главе которого находится доктор Геббельс, и имперское колониальное управление.

Пожалуй, двумя последними можно и пренебречь: они не располагают ни хорошо подготовленными разведчиками, абсолютно необходимыми для проведения столь сложной акции, ни диверсионным опытом. Кроме того, для решения столь масштабной акции, как устранение Сталина, не обойтись без новейших технических разработок: ни колониальное управление, ни тем более служба пропаганды ими не располагают.

Следовательно, остаются четыре силы, которым вполне по плечу провести диверсию против руководителя Советского государства.

Абакумов нажал на кнопку под столом. Через несколько секунд в кабинет вошел адъютант.

— Вот что, Вадим, вызови ко мне Маркова, и пускай захватит досье на руководителей немецких разведок.

— Слушаюсь, — мгновенно отозвался адъютант.

Виктор Семенович посмотрел вслед удаляющемуся капитану, на этот раз его нестроевой шаг его не раздражал.

Минут через пятнадцать в кабинет с несколькими папками в руках вошел начальник следственной части.

— Вызывали, Виктор Семенович?

— Вызывал. Садитесь, Степан Дмитриевич. — Когда Марков удобно устроился на одном из стульев (по правую руку), Абакумов протянул ему листок шифровки: — Читай!

Марков, расправив листок, быстро прочитал шифровку и положил ее на стол, так же аккуратно сложив листок.

— Значит, Лиса, — задумчиво протянул Марков. — Она просто так не потревожит.

Под оперативным псевдонимом Лиса скрывалась женщина тридцати пяти лет (самый востребованный возраст в разведке. С такими данными, как у нее, она способна увлечь как восемнадцатилетнего юнца, так и опытного мужчину, имевшего в своей жизни не одну любовную победу). Звали Лису — Мария. Она была дочерью царского генерала-эмигранта. Пользуясь своими женскими чарами и природным обаянием, она умело выходила на человека, который предельно близко находился к важному источнику информации. Главное качество Марии как агента заключалось в том, что в центр она отправляла только перепроверенную информацию, причем старалась получить ее из разных источников. Ценность Лисы состояла еще в том, что она не совершала каких-то непродуманных поступков, столь свойственных женщине и часто продиктованных эмоциональным сиюминутным всплеском, — мыслила она трезво, по-мужски, и в каждом ее сообщении чувствовалась железная логика. Поначалу Абакумов подвергал ее информацию тщательной перепроверке, но потом стал доверять чуть ли не полностью.

— Вот именно. Какое ваше мнение?

— Ситуация очень серьезная. Риббентроп не тот человек, к которому стоит относиться пренебрежительно.

— Что вы можете сказать о нем?

Марков взял папку в коричневом переплете, лежавшую наверху стопки, и, немного полистав ее, сказал:

— У нас есть на него досье, довольно полное.

Виктор Семенович слегка кивнул. Удивляться не стоило. На каждого высшего руководителя вермахта в НКВД имелось подробное досье, которое постоянно дополнялось сведениями, добытыми агентурным и оперативным путем. Практика известная и своими корнями уходит в Римскую империю. Было бы наивно думать, что немцы не заводят аналогичные досье на высших руководителей Советского Союза.

— Иоахим Риббентроп — сын майора-артиллериста. Окончив гимназию, уехал в восемнадцатилетнем возрасте вместе со своим братом в Канаду в поисках лучшей доли. Жил в Монреале. Организовал винно-импортную фирму в Оттаве. После начала Первой мировой войны в нем взыграл патриотический порыв, он вернулся в Германию и записался добровольцем в армию, стал флаг-юнкером. Участвовал в Первой мировой войне. Причем вел себя мужественно, это надо отметить, кавалер ордена Железного креста первой и второй степени. В девятнадцатом году был демобилизован. Обладает крупным состоянием. Еще более обогатился после женитьбы на дочке фабриканта шампанских вин Хенкеля. В тридцать пять лет был усыновлен своей бездетной теткой, потомственной аристократкой, после чего получил право добавлять к своей фамилии приставку «фон» и был принят в аристократические круги.

— Значит, Риббентроп — человек довольно тщеславный?

— Даже очень! — подтвердил Марков. — Над этой чертой в его окружении очень многие подтрунивают. Он является специалистом по неофициальным политическим миссиям. У нас имеются основания полагать, что он имеет контакты с английской разведкой.

— Вот как! Откуда такая информация?

— В девятьсот девятом году он учился в колледже в Англии, правда, так его и не закончил. Но некоторые из его однокашников впоследствии стали работать в английской разведке. В 1936 году он даже был послом Германии в Великобритании и через своих старинных приятелей по колледжу вел разговоры о заключении мирного договора между странами. Крупнейший успех Риббентропа — подписание договора о ненападении на СССР в 1939 году и договора о дружбе и границах 28 сентября 1939 года с секретными протоколами. В 1942 году он стал министром иностранных дел Германии.

Марков протянул папку. Абакумов раскрыл ее на первой странице. С фотографии на него смотрело волевое привлекательное лицо. Ничего общего с теми карикатурами, которыми пестрит центральная пресса. Такой человек способен возглавить министерство. Так что не стоит поддаваться самообману, надо исходить из того, что приходится иметь дело с весьма сильной и цельной личностью.

Виктор Семенович перевернул следующую страницу. Человек, составлявший досье, не уступал немцам в педантичности: каждая фотография была аккуратно подклеена и сопровождалась пояснительной надписью. Причем многие снимки были сняты с такого близкого расстояния, что не вызывало сомнений в том, что съемку производил человек из самого тесного окружения Риббентропа. И снимки эти проделали длинный и очень опасный путь, прежде чем оказаться на столе у начальника военной контрразведки России.

Внимание Виктора Семеновича привлекла фотография, где Риббентроп был запечатлен на пляже. Он демонстрировал свои мускулы. Надо признать, что он неплохо сложен. Такую фотографию мог сделать только человек, отдыхающий вместе с Риббентропом.

Может, неизвестный фотограф — женщина?

— Что он за человек?

— Характер у него весьма непростой. Люди, которые находятся в первом круге от источника информации, называют его странным человеком. Он может быть рассеянным и слегка не в себе. Но до фанатизма предан Гитлеру, это подтверждают все. Вместе с тем характер у него очень независимый. По поводу внешней политики он постоянно конфликтует с Геббельсом и Гиммлером. Может даже поспорить и с Гитлером, но неизменно пользуется его расположением. Не удивлюсь, если инициатором устранения товарища Сталина является именно Риббентроп.

— Хорошо. Давайте пройдемся по следующей кандидатуре. Адмирал Канарис!

Марков поднял следующую папку. Но открывать ее не стал. Все правильно, информацию о своем коллеге из противоположного лагеря нужно помнить наизусть.

— Фридрих-Вильгельм Канарис. Руководитель абвера, вице-адмирал. Родился в семье директора сталелитейного завода. Грек по происхождению. Еще в школьном возрасте баловался симпатическими чернилами, тогда же придумал себе псевдоним — Кика, которым пользуется до настоящего времени. В немецких военно-морских вооруженных силах начал служить с 1905 года фенрихом, то есть кандидатом в офицеры, на крейсере «Бремен». После недолгой службы на миноносце получил звание обер-лейтенанта и был назначен на крейсер «Дрезден», действовавший у берегов Чили. Именно в это время он получает свое первое задание разведчика — создать агентуру, которая будет сообщать информацию о действиях и планах неприятеля. Во время Первой мировой войны был членом экипажа крейсера «Дортмунд». В марте экипаж принимает решение затопить свой корабль, оказавшийся в ловушке возле острова Хуан-Фернандес. Однако Канарис проявляет себя в этом предприятии с лучшей стороны, ему вместе с четырьмя офицерами удалось захватить небольшое парусное судно «Тинто». После четырехмесячного плавания им удается достигнуть берегов Норвегии, а оттуда через Швецию они возвращаются в Германию. С 1916 года он начал службу в военно-морской разведке и занимался организацией тайного снабжения немецких подводных лодок в водах Испании. Канарис пришел в разведку по призванию. Как говорят, он шпионит не ради фюрера, а просто потому, что это ему нравится. Кика очень много времени уделяет оперативной работе, учит агентов пользоваться тайниками и симпатическими чернилами.

— Интересная личность.

— Этого у него не отнять, Виктор Семенович. Еще через два года он стал адъютантом военного министра Носке. В последующие годы опять состоял на службе во флоте. В какой-то момент казалось, что его карьера оборвется навсегда. В 1932 году он был назначен командиром старого учебного линкора «Силезия», который во время учений инспектировал прусский премьер-министр Герман Геринг. У того случилась морская болезнь. Моряки, как это обычно случается, стали над ним подшучивать. Канарис не стал пресекать подобное поведение. Геринг в свою очередь пожаловался командованию военно-морского флота, и у Канариса с его непосредственным начальником контр-адмиралом Бастианом произошел конфликт. В результате конфликта Канарис был отправлен командовать захолустным портом в Синемюнде. В 1935 году у прежнего главы военной разведки контр-адмирала Конрада Патцига произошел конфликт с Гиммлером, в результате которого Патциг был уволен. В этом же году Гитлер пригласил Канариса на службу, и тот организовал управление разведки и контрразведки Верховного командования вооруженных сил Германии. По-другому — абвер. На мой взгляд, Канарис — прирожденный разведчик. До него военная разведка и контрразведка состояли всего лишь из одного или двух резидентов в некоторых странах. Часто совершенно неконтролируемых. Вплоть до назначения Канариса абвер проигрывал по всем статьям спецслужбам других государств. Он же создает широкомасштабную разведывательно-диверсионную сеть в Европе, Америке, Азии и в Африке. Кроме того, разведка Канариса обладает значительным техническим потенциалом. На мой взгляд, такой могучей разведке, как абвер, по силам провести подобную ликвидацию.

— Вот, значит, как… Все-таки Канарис? — задумчиво протянул Абакумов, взяв протянутую папку.

Открыв досье, он увидел групповой снимок, в центре которого стоял маленький и абсолютно седой человек с длинным носом и пронзительными умными глазами. Это и был руководитель всесильного абвера, сумевший причинить военной контрразведке немало хлопот.

Весьма достойный и непростой соперник.

— Я бы так однозначно не сказал, — после некоторого колебания предположил Марков. — Канарис весьма независимый человек, на каждый предмет он имеет свой взгляд и свое личное суждение. Кстати, на внешнюю политику Гитлера в том числе. У нас есть информация, что Канарисом чрезвычайно недовольны в нацистской верхушке, не считаться с мнением которой Гитлер просто не может. Не исключено, что в ближайшее время адмирал будет смещен со своего поста, а некоторые функции абвера перейдут СД. Скажу так, если бы перед Канарисом хотя бы год назад была поставлена подобная задача, то я не исключаю того, что она могла бы быть успешно осуществлена. На сегодняшний день, о чем говорит наш аналитический отдел, у него не существует таких возможностей.

— А что вы можете сказать о Мюллере?

Марков слегка откашлялся:

— Генрих Мюллер — из баварских крестьян. Профессиональный полицейский-оперативник. До 1933 года был сотрудником криминальной полиции и специализировался на борьбе с нацистскими группировками. Любимец Гиммлера. Он был одним из тех, кто участвовал в разработке операции в Грейвице, ставшей поводом нападения Германии на Польшу. Один из главных разработчиков плана по уничтожению и ограблению еврейского населения Европы. Мюллер очень образован, музыкален, вечерами любит играть на пианино, прекрасно рисует. Отлично играет в шахматы. Как говорят, выиграть у него практически невозможно.

— Для начальника тайной полиции он действительно очень разносторонен, — усмехнулся Абакумов. — Но в состоянии ли гестапо осуществить теракт против товарища Сталина?

— Их главная задача — выявление и пресекание оппозиции внутри Германии и на захваченных территориях. Агентурная работа в среде иммигрантов на территории Германии. Контрразведка, опять-таки на территории Германии и на оккупированных землях. Террор в глубоком тылу другого государства — это не их профиль. Думаю, что они не возьмутся за это дело.

— А что вы скажете о Кальтенбруннере?

В этот раз нужная папка оказалась в самом низу. Аккуратно вытащив, Марков протянул ее Абакумову.

— Фигура серьезная, прямо скажу! По мелочам размениваться не умеет. Вообще в Главном управлении имперской безопасности подобрались люди основательные. По национальности он австриец, как и Гитлер… Родился в семье юриста. Хорошо образован, имеет два высших образования. Сначала окончил Высшую техническую школу в Граце, а потом получил и высшее юридическое образование. Несколько лет работал даже в Зальцбургском суде, имел частную практику в Линце. В 1932 году вступил в национал-социалистическую рабочую партию Германии. С 1935 года лидер австрийских СС. Участник нацистского выступления в 1934 году, когда был убит австрийский канцлер Дальфус. С июня 1941 года он руководитель СС и полиции в Вене. А после убийства Рейнхарда Гейдриха, любимца Гитлера, занял его место, возглавив Главное управление имперской безопасности.

— Послужной список основательный.

— И, кроме того, безукоризненная репутация. Кальтенбруннер очень умный, хитрый и беспощадный человек. Пользуется очень большим доверием Гитлера. Внешнеполитической разведке имперской безопасности вполне по силам осуществить подобный теракт. По нашей информации, вблизи линии фронта они имеют весьма разветвленную агентуру и принимают меры к ее усилению для дальнейшего продвижения в наш тыл. Но подобная акция технически весьма сложная, они могли бы осуществить намеченное только в случае объединения с какой-нибудь разведкой.

— Например?

— Например, с ведомством Шелленберга.

— Что вы можете сказать о Шелленберге?

Степан Дмитриевич протянул Абакумову весьма объемистую папку в зеленой обложке. Малейшая информация о начальнике четвертого отдела подшивалась с особой тщательностью.

Виктор Семенович открыл папку. Вальтер Шелленберг был сфотографирован в военной форме бригадефюрера СС. Во внешности ничего отталкивающего, скорее наоборот, его можно было бы назвать весьма привлекательным. Во всяком случае, женщинам нравятся мужчины подобного типа. Ему было немногим более тридцати. Спортивен. Наверняка следит за своей внешностью. В рейхе таких любят, поэтому неудивительно, что его карьера складывается столь удачно.

— Вальтер Шелленберг родился в Саарбрюккене. Имеет высшее образование, окончил юридический факультет Боннского университета. — Едва улыбнувшись, Марков добавил: — В свое время в этом заведении учился Карл Маркс. Из весьма обеспеченной семьи, его отец был владельцем фабрики, выпускающей фортепьяно и пианино. Продукция пользовалась большим спросом по всей Европе. Член национал-социалистической рабочей партии с 1923 года. Зарубежную разведку СД возглавляет с 22 июня 1941 года.

— Значит, с первого дня войны с нами?

— Да, Виктор Семенович. Я думаю, что это не случайно. Все, кто знают Шелленберга, отдают должное его ясной голове и его невероятному чутью. С начала войны им реализуется план «Предприятия „Цеппелин“, направленный исключительно против Советского Союза. В рамках этого плана началась более энергичная диверсионно-террористическая деятельность на нашей территории. Уже сейчас на многих оккупированных территориях созданы разведшколы, в которых из бывших военнопленных готовят диверсантов. Немцы называют их активистами… В этих лагерях они проходят тройную фильтрацию. Непригодных для разведывательной работы отправляют в отряды СС. Прошедших фильтр переправляют в особые предварительные лагеря, называемые форлагеря. Активистов регистрируют, выдают документы, обмундирование. Затем они принимают присягу на верность Германии. А уже затем их направляют в гауптлагерь, где агенты получают квалификацию разведчиков: радиста, диверсанта, подрывника. У зарубежной разведслужбы СД очень богатый послужной список, они ведут разведывательную и подрывную деятельность во многих странах мира. На мой взгляд, на сегодняшний день это самая серьезная из всех разведок немцев. Если кому-то и по плечу осуществить террористический акт против товарища Сталина, так это только зарубежной разведке СД.

Виктор Семенович закрыл папку, побарабанил пальцами по столу.

— Как вы думаете, где именно могут готовить таких диверсантов?

— Наиболее сильные школы диверсантов, действующих против Советского Союза, располагаются в Вене. На территории Советского Союза в Прибалтике и в Пскове. Особенно сильный преподавательский состав в разведшколе в Риге. Руководят школами в основном прибалтийские немцы, прекрасно знающие русский язык и особенности национального характера русских. Имеются среди преподавателей и бывшие белогвардейцы, вставшие на путь сотрудничества с фашистами. Правда, таких не очень много.

— У нас есть агенты в этих разведшколах?

— Так точно, Виктор Семенович!

— Составьте, пожалуйста, мне список разведлагерей, в которых могут подготовить диверсию против товарища Сталина.

— Понял, Виктор Семенович! Разрешите идти?

— Идите.


Глава 15 СТАВКА ГИТЛЕРА

В последние месяцы большую часть времени Гитлер проводил в замке «Бергхоф» на Оберзальцберге, где чувствовал себя великолепно. По его словам, он уставал от городской суеты, а вид гор и девственной природы его успокаивал. Возможно, в горах и неплохо весной, когда природа благоухает, очень красивое время — осень. Но лето не самая лучшая пора, а от многочисленных комаров просто не было спасения.

Гиммлер никогда бы не уезжал из Берлина, который очень любил, но фюрер приказал перебираться поближе к своему замку, и рейхсфюрер не без сожаления покинул канцелярию, заняв для своей штаб-квартиры большую виллу под Зальцбургом.

Гитлер назначил встречу на пятнадцать часов, так что после доклада оставалось немало времени, чтобы заняться текущими делами. Обычно Гитлер вставал около полудня, затем верный доктор Морель делал ему возбуждающий укол, и фюрер отправлялся завтракать у себя за письменным столом. Едва ли не единственный отрезок дня, что он проводил в одиночестве.

Машина Гиммлера подъехала к замку.

Личная охрана Гитлера не делала исключения даже для рейхсфюрера, остановив автомобиль, молоденький оберштурмфюрер осмотрел салон и, не заметив ничего подозрительного, распорядился:

— Проезжайте!

Шлагбаум приподнялся, и «Мерседес-Бенц» въехал на территорию «Бергхофа».

Адъютант проводил Гиммлера в просторную гостиную, где обычно проходили мероприятия, и рейхсфюрер догадался, что сразу после его доклада намечается совещание, где Гитлеру должны будут докладывать об обстановке на Восточном фронте.

Ждать пришлось недолго — минут через десять в комнату вошел Гитлер. Где-то за дверьми раздался звонкий голосок Евы Браун, в замке она была полновластной хозяйкой. Гиммлер знал, что она сторонилась его общества, и если бы она сейчас вошла в комнату, то ему пришлось бы выражать преувеличенная учтивость.

Вскинув руку, фюрер поприветствовал Гиммлера издалека, а потом они обменялись рукопожатием.

Сев в свое любимое кресло, Гитлер предложил Гиммлеру устраиваться рядом. Поблагодарив кивком головы, тот неторопливо подошел и сел.

— В последнее время я очень много слышу о Национальном комитете «Свободная Германия» и «Союзе немецких офицеров». Что вы можете сказать об этом, Гиммлер?

— Эти организации были созданы по распоряжению Сталина из пленных немецких солдат и офицеров. К ним примыкают немецкие коммунисты, эмигрировавшие в Россию. Но уверяю, мой фюрер, они не имеют никакого значения даже в пропагандистских целях.

— Мне тут доложили, что Сталин собирается создать из них воинские формирования и отправить их воевать против нас. Что же это получится, немцы будут воевать против немцев!?

— У меня другая информация. Действительно, к Сталину обращались с такой инициативой, но он отклонил это предложение, сказав, что фашистов разобьют русские солдаты без помощи немцев.

— Хоть в этом он проявил такт… Хотя для Сталина не существует никаких правил в войне, он поступает всегда так, как ему заблагорассудится!

— Сталин зашел слишком далеко, мой фюрер, и чем раньше мы его уничтожим, тем будет лучше.

— И вы ко мне с тем же предложением, — нахмурился Гитлер. — Нечто подобное я выслушал две недели назад от Риббентропа.

— Риббентроп прав, мой фюрер. Большевистский режим в России держится только на Сталине. Как только мы его уничтожим, то немецкие солдаты больше не будут погибать.

Гитлер задумался, откинувшись на спинку кресла. Помолчав, он спросил:

— И как же вы это себе представляете?

— Предоставьте это нашим разведслужбам, они сделают все, что нужно.

Дверь в зал совещаний приоткрылась, и, цокая когтями по паркету, в комнату вошла любимая овчарка фюрера Блонди. Вильнув хвостом, она прижалась к ноге Гитлера.

— Ах ты, моя девочка. Хочешь, чтобы я вывел тебя погулять? — Гиммлер понимающе улыбнулся. — Хорошо… Если это необходимо для Германии, я согласен! Кому вы можете поручить это дело?

— Думаю, что лучше всего с ним справятся Кальтенбруннер и Шелленберг.

— Что ж, пусть так и будет.

— Разрешите идти, мой фюрер?

— Идите, мой друг…

Выходя из зала, Гиммлер едва не столкнулся с Евой Браун. Женщина сделала вид, что не заметила рейхсфюрера (так оно лучше для обоих, не нужно будет рассыпаться в реверансах). Говорят, что ее характер очень сильно надломился после того, как в Мюнхене, недалеко от ее виллы, какие-то женщины крикнули ей вслед: «Потаскуха фюрера». Гитлер приказал установить вокруг ее дома дополнительные посты полиции, но вряд ли она забудет это обидное происшествие.


Глава 16 СТАЛИНА УСТРАНИТ РУССКИЙ

Ханц Грейфе остановился перед высокой массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой, сделанной под старину. Достаточно одного взгляда, чтобы понять: человек, сидящий за дверью этого кабинета, — человек значительный и наделен в рейхе немалой властью. Впрочем, так оно и было в действительности, хозяином кабинета был начальник полиции и безопасности СД Эрнст Кальтенбруннер.

Первый раз Грейфе побывал в кабинете у группенфюрера в марте сорок второго года, когда тот решил познакомиться с будущим руководителем «Предприятия „Цеппелин“.

На «Предприятие» возлагались большие надежды. Диверсии в глубоком тылу врага, главным образом на оборонных предприятиях, железных дорогах, узлах связи. Распространение дезинформации и панических слухов среди мирного населения. Вербовка информаторов и агентов. Теракты против руководящих работников… Словом, тотальная работа, направленная на расшатывание тыла, подрыв экономики, устрашение населения. Руководить «Цеппелином» должен был опытный в таких делах человек, к тому же умеющий мыслить масштабно, видеть всю стратегию действий в целом и пренебрегать мелочами.

Побеседовав с Грейфе минут пятнадцать, он счел его кандидатуру вполне подходящей для вновь организованного отдела. Правда, в предстоящий план внес свои коррективы, пожелав, чтобы разведшколы, находящиеся в ведомстве «Цеппелина», работали на массовость. Что, собственно, впоследствии и было воплощено в жизнь. Людей, отобранных из русских военнопленных, отправляли в разведшколы, откуда они после прохождения краткосрочных курсов большими партиями отправлялись обратно в Россию в качестве разведчиков или диверсантов. Не всем суждено было добиться поставленной цели, большую часть из посланных русская контрразведка отлавливала едва ли не сразу же после приземления, многие сдавались сами, но вот те, кому все-таки удавалось проскользнуть в тыл к русским, передавали весьма важную информацию. Некоторые из них впоследствии были востребованы в рейхе и теперь в качестве преподавателей делились со слушателями накопленным опытом.

Так что Эрнст Кальтенбруннер умел мыслить масштабно и, обладая аналитическим умом, даже самую сложную проблему способен был разложить на ряд простейших составляющих.

Сегодняшняя их встреча будет пятой. Что будет на этот раз? Ханц Грейфе внутренне подготовился к тому, что впереди его ожидал какой-то новый служебный зигзаг.

На столе адъютанта Кальтенбруннера прозвенел звонок.

Молодой штандартенфюрер уверенно взял трубку.

— Хорошо, господин группенфюрер, — коротко ответил он и положил на рычаг трубку. Повернувшись к Грейфе, скромно сидящему у дверей, сказал: — Господин Кальтенбруннер ждет вас.

Ханц Грейфе поднялся. Не позабыл посмотреться в большое зеркало, висевшее на стене. Не без удовольствия отметил, что форма сидела на нем как никогда безупречно (чаще он был облачен в мешковато сидящий мундир), и, стараясь придать лицу подобающую уверенность, шагнул в сторону двери. Взявшись за массивную холодную ручку, почувствовал, как его напускная уверенность куда-то улетучилась, а волнение, взявшееся из ниоткуда, пробрало буквально до кишок.

Грейфе ожидал, что ему придется преодолевать сопротивление тяжелой двери, но она вдруг неожиданно легко поддалась, и в образовавшемся проеме он увидел худощавого Эрнста Кальтенбруннера, сидящего за широким дубовым столом. По правую руку от него располагался бригадефюрер Вальтер Шелленберг. Грейфе едва не крякнул, увидев своего непосредственного начальника. Кабинет подавлял размерами и больше напоминал зал для приемов.

Остановившись в дверях, Грейфе несильно щелкнул каблуками и вытянул в приветствии руку:

— Хайль Гитлер!

В ответ раздалось сдержанное, но четкое:

— Хайль! Прошу вас, оберштурмбаннфюрер, присаживайтесь.

Нечасто Грейфе приходилось оказываться в обществе генералов.

— Ваш русский заговорил? — спросил Кальтенбруннер. — Кажется, у него псевдоним Племянник?

— Точно так, господин группенфюрер. Он оказался крепким орешком и не пожелал сотрудничать. Его пришлось расстрелять.

— Ладно… Вы знаете, зачем я вас пригласил?

Группенфюрер заметно нервничал. Грейфе не видел его таким прежде. Только Шелленберг выглядел невозмутимым и был, как всегда, серьезен.

— Нет, господин группенфюрер.

— Вас мне рекомендовал бригадефюрер, — кивнул он в сторону Шелленберга. В ответ тот только слегка качнул головой, соглашаясь. В обществе вышестоящего начальства не следовало проявлять особого красноречия, тем более когда тебя об этом не просят. — Так вот, я хочу вам сказать, задание на этот раз будет непростым. Весьма непростым. «Предприятию „Цеппелин“ поручено устранить Сталина!

Конечно же, разведшколы готовили профессиональных диверсантов для подрыва экономики в глубоком тылу русских. Имели опыт террористических акций — несколько видных военачальников русских были уничтожены именно воспитанниками «Цеппелина», но столь высокая задача ставилась впервые.

Ханц Грейфе хотел выглядеть под стать сказанному — серьезным и одновременно спокойным, как скала. Но чувствовал, что вся его собранность понемногу тает и скоро от нее останется только пыль. Его губы нелепо дрогнули, но через мгновение он сумел сосредоточиться, придав лицу выражение серьезное и торжественное одновременно.

Кальтенбруннер выдержал паузу, словно хотел услышать его ответ, но, не дождавшись, продолжил:

— Что вы на это скажете? Вас не удивляет такое задание?

— Нет, господин группенфюрер. Идет война, а в ней хороши любые средства. Главная задача — это победа.

— Вы говорите, как настоящий солдат, — одобрительно заметил Кальтенбруннер. — Причем немецкий солдат. Но вы, кажется, родились в России?

— Я прибалтийский немец, господин группенфюрер. Но русский язык и характер русских людей, по-моему, знаю неплохо.

— Как вы оказались в СС?

— В двадцатые годы мой отец перебрался в Германию, и я долгое время был сотрудником «Русского лектората» в Лейпциге, подчиненного Главному управлению имперской безопасности. Так что мое появление в СС не случайно.

— Хорошо. Вернемся к нашему вопросу. Эта война действительно отличается от всех прошедших. Прежде существовали неписаные правила, согласно которым не следовало покушаться на главнокомандующего. Когда он попадал в плен, то ему оказывались почести, соответствующие его должности. Но сейчас другое время, слишком большие противоречия разделяют нас и большевиков. А потом, на карту поставлено не просто какое-то рядовое сражение, каких между нашими странами было немало, а операция, от которой, возможно, зависит исход войны. Вы прочувствовали серьезность ситуации, оберштурмбаннфюрер?

— Так точно, господин группенфюрер! — вскочил Грейфе.

— Садитесь, — великодушно махнул рукой Кальтенбруннер.

— Операцию по ликвидации Сталина предлагаю назвать «Возмездие»! Возражений нет?

Шелленберг благодушно кивнул, соглашаясь.

Эрнст Кальтенбруннер руководил Главным управлением имперской безопасности и подчинялся лично Гиммлеру, который руководил всеми секретными службами, а следовательно, операция была одобрена на самом верху. Будто угадав мысли Грейфе, Кальтенбруннер живо продолжил:

— Гиммлер уже обсуждал этот вопрос с фюрером, и именно на нас решено было возложить обеспечение этой задачи. Оберштурмбаннфюрер, вы имеете большой опыт диверсионных работ, у вас есть какие-нибудь предложения?

— Задача очень сложная, группенфюрер. Сталин — один из самых охраняемых людей в мире. Рузвельта не охраняют так тщательно, как Сталина! Мое мнение такое — устранить Сталина способен только русский.

— А если организовать какую-нибудь международную конференцию?

— Вряд ли Сталин появится на какой-либо международной встрече, он очень осторожен. Но при этом свободно разъезжает по Москве и в этом случае может быть уязвимым. Часто Сталин бывает в Большом театре, это тоже место, пригодное для осуществления нашего плана. Например, можно положить бомбу под его ложу.

— Вы, я вижу, сразу вникли в проблему, — похвалил Кальтенбруннер.

— Мне самому не раз приходила мысль об устранении Сталина. На предельно близкое расстояние к машине Сталина может подойти только человек военный. Такому всегда больше доверия. Чисто психологически… И как только Сталин окажется на расстоянии выстрела, то его можно будет застрелить из обыкновенного пистолета. Но чтобы наверняка поразить цель, пули должны быть отравлены, например, цианистым калием. Это один из вариантов.

— Но Сталин очень редко покидает машину, — заметил Шелленберг. — Если его можно уничтожить, так только на расстоянии.

— Что вы предлагаете? — с интересом посмотрел Кальтенбруннер на Шелленберга.

— Во внешней разведке есть очень серьезные лаборатории. Не так давно мы впустили в производство так называемые «стреляющие пуговицы». Имеются хорошие результаты.

— В этом случае должно быть что-то посерьезнее, чтобы пробить бронированную машину.

— Сейчас мы как раз работаем над этим.

— Имеется ли возможность направить десант на дачу Сталина? — посмотрел Кальтенбруннер на Грейфе.

— Имеется, господин группенфюрер, — быстро отозвался Грейфе. — Сейчас в районе Подмосковья насчитывается около сотни наших агентов, прошедших серьезное обучение в диверсионно-разведывательной школе.

— Насколько они надежны?

— Подбор производится самый тщательный. Каждый из них пострадал от коммунистов, так что у них имеются личные счеты к Сталину. Из них можно создать вполне боеспособный отряд и попытаться прорваться к даче Сталина. Тем более что его дача находится в глубоком лесу и, по существу, отрезана от внешнего мира. Большой группой можно пробиться через лес и расстрелять Сталина прямо на даче.

— Хорошо, — кивнул Кальтенбруннер, — для начала попробуйте этот вариант. Есть еще предложения?

— Есть, господин группенфюрер, — уверенно продолжил Грейфе. — Нападение на дачу Сталина — это крупномасштабная акция и требует довольно серьезной подготовки. Но нельзя отвергать и варианта, при котором машину Сталина можно расстрелять с близкого расстояния, например, в тот самый момент, когда она выезжает из Кремля.

— Хм… Это больше смахивает на самоубийство. Красная площадь тщательно контролируется органами НКВД, и каждый, кто появится там с оружием, будет уничтожен!

— Среди русских можно отыскать и таких людей, которые готовы на самопожертвование, только чтобы уничтожить Сталина.

— Ну что ж, попробуйте поискать. Обрисуйте в общих деталях, как вы себе это представляете?

— Среди пленных имеются люди, которые прежде работали в Кремле. Или, во всяком случае, там сейчас работают их родственники. А уж тут и до Сталина недалеко! Например, если агент работает в кремлевском гараже, то он сумеет прикрепить к машине Сталина бомбу.

— Хорошо. Нужно работать сразу по всем направлениям, рассматривать разные варианты. Если мы будем активны, то охрана Сталина занервничает и рано или поздно даст сбой. Ведь не может же Сталин безвылазно сидеть в Кремле! И одно из подготовленных нами покушений обязательно получится. — На минуту Кальтенбруннер задумался. На гладком полированном столе стоял небольшой бронзовый бюст Гитлера. Поддаваясь какому-то внутреннему порыву, он дотронулся до него кончиками пальцев, после чего продолжал говорить ровным голосом. От его прежней нервозности не осталось и следа. — Крупномасштабные акции требуют немалых затрат и больших сил. При этом не должно быть много людей, посвященных в детали операции, в этом случае всегда возможна утечка. Если кто и может уничтожить Сталина, так это только хорошо подготовленный одиночка. — Повернувшись к Грейфе, он произнес: — Постарайтесь подобрать среди ваших выпускников подходящую кандидатуру. Самое главное, чтобы у него был железный мотив для устранения Сталина.

— Будем искать, господин группенфюрер, — пообещал Грейфе, стараясь не отводить взгляда от сухощавого лица Кальтенбруннера.

— Прошу никогда не забывать о том, что операции «Возмездие» придается самое большое значение. А потому человек, который будет непосредственно устронять Сталина, должен быть отобран самым тщательнейшим образом. В этом проекте не может быть никаких осечек. Слишком многое зависит от результата. Не хотелось бы произносить высокопарных слов, господа, но, возможно, от результатов этой операции зависит исход войны. Как я себе представляю этого агента… Он должен иметь располагающую внешность. Одним своим видом должен внушать доверие. Окружающие любят, когда вокруг них красивые люди. Не исключено, что к Сталину ему придется пробираться, используя протекцию женщин, а они как никто ценят обхождение. Не надо забывать, что рядом с объектом находятся рядовые исполнители, это тоже чаще всего женщины. Именно они занимаются уборкой помещения, выносят корзины с мусором, в которых может быть весьма ценная информация. Подчас для них открыт доступ в такие места, куда запрещен вход людям с более высоким уровнем допуска. Так что нужно найти такого мужчину, который умел бы нравиться обслуживающему персоналу. Вы сумеете найти подходящую кандидатуру, оберштурмбаннфюрер?

— Это наша работа, господин группенфюрер.

— Как только подберете нужного человека, так сразу приступайте к его обучению. У нас не так много времени, как нам может показаться. Нужно будет выправить ему безукоризненные документы, Шелленберг.

— Да, господин группенфюрер.

— Этим займетесь вы. С вашей лабораторией сделать это будет нетрудно.

— Так точно, господин группенфюрер.

— Вот и отлично. Отобранному вами человеку предстоит пробыть в тылу русских весьма длительное время. Если он здоровый мужчина и почему-то не на фронте, то его длительное пребывание в тылу может вызвать только подозрение. Поэтому у него должны быть заметны явные увечья. Например, хромота, которая всегда очень бросается в глаза, или отсутствие пальцев.

Грейфе, воодушевившись, бегло делал карандашом заметки в блокноте.

— Не следует забывать, что даже если вы отберете агента, который подходит нам по всем показателям, надо исходить из того, что он все равно остается русским. Сегодня у него на уме одно, завтра может быть совершенно другое. Мы ведь воюем с русскими. К нему нужно будет приставить человека, который смог бы его уничтожить в случае предательства или малейшей нерешительности.

— На двух мужчин всегда обращают внимание, — заметил Шелленберг.

— Вторым человеком должна быть женщина. Но только такая, которая очень предана нам. Чтобы они все время были рядом. Можно будет даже поженить их, пусть поживут вместе, попривыкнут друг к другу. Ведь семейная пара внушает гораздо больше доверия, чем одинокий мужчина. У вас имеется на примете такая женщина?

— В разведшколе под Ригой готовят женщин-радисток, — на мгновение задумался Шелленберг, — но здесь нужно будет подумать.

— У меня есть такая кандидатура, — после некоторого колебания сообщил Кальтенбруннер. — Это мой личный агент. Русская.

— Как ее зовут, господин группенфюрер?

— Лидия… Она преподает в Берлинской разведшколе шифровальное дело. Через два дня она будет у вас.


Глава 17 ДИВЕРСАНТ ТАВРИН

Подполковник Грейфе с интересом рассматривал вошедшего. Высок, крепкого телосложения, лет тридцати пяти, не более. Взгляд открытый, располагающий к себе, держится спокойно. В черных, аккуратно зачесанных назад волосах неброско проступала седина, что добавляло его внешности даже некоторое благородство.

Весьма приличный экземпляр!

Такого человека трудно заподозрить в чем-то противозаконном, и тот, кто выделил его из множества людей, безусловно, угодил в десятку.

Русский не пытался отвести взгляд, смотрел уверенно и прямо, что внушало уважение и производило весьма благоприятное впечатление.

— Садитесь, — указал Грейфе на свободный стул.

Несмотря на внушительные габариты, русский сделал три неслышных шага и легко опустился на стул.

— В какой разведшколе вы проходили обучение?

— В сортировочном лагере я был у майора Хофмайера, где-то под Питером. Затем в шталагере под Зальцбургом.

На столе перед Грейфе лежало личное дело Таврина. В разведшколе он значился как агент под кличкой Полипов, причем преподаватели, у которых он проходил обучение, отмечали его природный ум, инициативность, весьма важное качество для разведчика, и прирожденную хватку провокатора. Грейфе невольно улыбнулся. Глядя на выпуклый, без единой морщины высокий лоб этого человека, трудно было поверить в его иезуитское коварство. Просто превосходный экземпляр для разведки. Единственное отрицательное качество заключалось в том, что он был стопроцентный русак. Не мешало бы, конечно, добавить украинской крови. Как-то понадежнее было бы.

В деле также имелась запись о том, что в шталагере он сумел выявить двух русских разведчиков во время учебного допроса.

Русских шпионов после тщательной проверки вновь отправили в лагерь для военнопленных, а сам Таврин был взят на особый учет.

— Кто был директором разведшколы в Зальцбурге? — спросил Грейфе, продолжая мерить Таврина долгим испытующим взглядом.

Грейфе пытался уловить на его лице что-нибудь похожее на смятение, разглядеть признаки хоть какой-то нервозности, но его взгляд уверенно встречали бледно-голубые глаза, от которых так и веяло сибирским холодом.

— Оберштурмбаннфюрер Ламсдорф, — не повышая голоса, ответил Таврин.

В личном деле Таврина об этом было написано, но Грейфе важно было понять, насколько уверенно тот держится с вышестоящим начальством, и теперь убедился, что русский превзошел его ожидания: он не тушевался, вел себя естественно и весьма достойно. С оберштурмбаннфюрером Ламсдорфом Грейфе был знаком давно, одно время они даже были в приятельских отношениях, и, разумеется, прекрасно был осведомлен обо всех его служебных перемещениях, но, сделав удивленное лицо, протянул:

— Вот как, а разве он не в Пскове? Он ведь там был начальником разведшколы.

— Его перевели в Зальцбург за полгода до того, как я попал туда.

— И сколько времени вы проучились в Зальцбурге?

— Ровно три месяца, господин оберштурмбаннфюрер.

— Какой специальности думаете себя посвятить?

Это была некоторая игра в поддавки, ответ был известен заранее, но важно разговорить собеседника, чтобы составить о нем собственное впечатление.

— Я бы предпочел террор.

Грейфе понимающе кивнул. Ну конечно же, террор, ведь не пропагандой же русский перебежчик должен заставить Сталина сложить оружие.

— Вот как. Неожиданный ответ. Это ваш собственный выбор?

С месяц назад в разведшколу под Зальцбургом приезжал Жиленков, наделавший при этом немало шума, он и рекомендовал Таврину выбрать террор, сообщив под строжайшим секретом, что в настоящее время организуется группа по ликвидации Сталина, и если Таврин будет настойчив, то его непременно включат в нее.

— Не совсем. Мне посоветовал выбрать эту специальность мой друг генерал-лейтенант Жиленков.

Грейфе одобрительно кивнул:

— Вот как… У вас серьезные друзья. Я с ним знаком, это весьма приятный человек. И против кого вы хотели бы, так сказать… направить свои усилия?

— Мне бы хотелось уничтожить Сталина!

Грейфе выглядел задумчивым.

— Не буду от вас скрывать, но мы готовим подобную акцию. Я даже не исключаю того, что вы можете попасть в создаваемую группу. Но вашу кандидатуру должны будут еще утвердить на самом верху, — поднял он глаза к потолку.

— Я готов подождать.

— Похвально. А вы не боитесь погибнуть?

— В отличие от русских немцы не бросают своих агентов, — сдержанно заметил Таврин. — Но если суждено погибнуть… — Всего-то крохотная пауза, после которой уверенно прозвучало: — Смею надеяться, что моя смерть будет не напрасной и принесет плоды.

— Кстати, а как вы планируете ликвидировать Сталина?

— У меня есть идея. Можно сконструировать довольно мощный портативный снаряд и спрятать его в одежде, например в рукаве. Думаю, что технические возможности лабораторий рейха позволяют изготовить нечто подобное в кратчайшие сроки. Как только мне удастся приблизиться, например, к машине Сталина, то просто подниму руку и произведу пуск.

— Идея хорошая, — сдержанно согласился Грейфе. — Мы подумаем, как воплотить ее наилучшим образом. — Неожиданно Грейфе рассмеялся. — Знаете, никогда бы не подумал, что человек с такой внешностью, как у вас, может выбрать террор. Одно дело разведка, контрразведка, ну еще пропаганда, и совсем иное — террор! Кстати, вы не играли в самодеятельном театре? — неожиданно спросил Грейфе.

Таврин не переставал удивляться оберштурмбаннфюреру Грейфе. Каким-то непостижимым образом в нем умещался типичный немец, но с психологией русского: рассуждал и говорил он так, как будто бы только вчера приехал из Советского Союза, хотя большую часть жизни провел в Германии (поговаривают, что в качестве эксперта по России).

Петр пожал плечами:

— Удивительно, как вы догадались? Это было в далекой молодости. Тогда я работал на заводе, а при нем был драмкружок. Вот я и посещал его некоторое время.

— Значит, у вас имелась тяга к искусству?

— Можно сказать и так. Хотя, если быть точнее, я ходил туда из-за одной девушки, которая мне очень нравилась. — Печально улыбнувшись, Таврин добавил: — Правда, у нас с ней так ничего и не получилось. Она повстречала какого-то полярного летчика, влюбилась в него по самые уши, и он увез ее куда-то на Север.

— А в театре вы, наверное, играли героев-любовников?

— Можно и так сказать, — чуть смутившись, ответил Таврин. — Я еще раз удивляюсь вашей проницательности.

— Особой проницательности здесь не требуется, — мягко улыбнулся Грейфе. — Человек с такой внешностью, как ваша, обязательно должен оказаться в театре и на сцене должен играть исключительно любовников. Знаете, ваш сценический опыт нам очень пригодится. Как правило, невозможно сразу подойти к объекту, тем более к такому объекту, нужны какие-то рекомендации. А от кого можно получить самую хорошую рекомендацию? Только от женщины, которая вас любит. Так что вам придется максимально использовать ваши природные данные. Хочу вам заметить, что террор — это не размахивание пистолетом или бомбой, это очень тонкая и опасная игра, замешанная во многом на чувствах. Для того чтобы подобраться к объекту, часто нужно понравиться женщине, которая находится с ним рядом. Возможно, даже соблазнить ее. И мы очень рассчитываем на вашу инициативу в этом направлении. — Грейфе вдруг поднял со стола небольшую коробочку. — Знаете, что здесь находится?

— Никак нет, господин оберштурмбаннфюрер.

— Здесь возбуждающие таблетки. Достаточно подмешать в вино женщине всего лишь несколько миллиграммов этого вещества, как она испытает сильнейшее половое возбуждение. К таким вещам тоже следует обращаться, совсем необязательно полагаться на свои внешние данные, они могут не сработать… Где вы сейчас остановились?

— На Потсдамштрассе, на конспиративной квартире.

— Я знаю этот район. Совсем неподалеку от этого места находится ресторан «Огни Берлина». Знаете, его посещают очень красивые женщины. Возьмите эту коробочку, — слегка подтолкнул Грейфе таблетки к Таврину. — Посмотрите, как они действуют. Считайте, что это ваше первое боевое задание на пути к вашей цели и… — он чуть помедлил, — большой славе.

Таврин сунул коробочку в карман.

— Я вам доложу о результатах, господин оберштурмбаннфюрер.

— Разумеется. Вы должны понять, что с сегодняшнего дня у вас не существует никакой личной жизни. Теперь вы всецело принадлежите рейху. Через неделю вас отправят в форлагерь под Варшаву, где вы пройдете дальнейшую подготовку. С этой минуты у вас кличка Полипов. А то, что касается устранения Сталина… Вот вам листок бумаги, карандаш, распишите, как вы все это себе представляете.


Часть II. АГЕНТ «ПРЕДПРИЯТИЯ „ЦЕППЕЛИН“


Глава 18 ОГНЕВАЯ ПОДГОТОВКА

Сигареты были слабенькие — никакого удовольствия. Даже глотку не дерут. Чего не хватало в разведшколе, так это русских папирос. То немногое, что было завезено в школу, было тотчас раскуплено и выкурено, и теперь приходилось довольствоваться немецким табаком, который не шел ни в какое сравнение с «Беломорканалом». Возможно, что немецкий табак был приготовлен по последней щадящей технологии с минимальным количеством никотина, но удовольствие от него нулевое. А потом, с чего бы немцам жалеть русские легкие?

Такая, казалось бы, пустяковая мелочь раздражала. А может, таким образом они делают им прививку к новому режиму? Если это так, то фрицы совершают большую ошибку, для русской души нет ничего более приятного, чем рвущий глотку самосад.

Разведшкола была устроена по образцу советской военной части, правда, с присущей немцам педантичностью, — ни в одной, даже самой образцовой части не увидишь столь аккуратно стриженных газонов и так тщательно выложенной брусчатки. Трудно даже поверить, что подобный порядок создавался руками русских, столь привыкших к анархизму. Ведь в каждом из них изначально заложен хаос, даже окурки они швыряли мимо урны вне зависимости от ее размеров. А попробуй не попасть в урну в немецкой школе, так тотчас будешь оштрафован. Лишиться пятидесяти марок из-за собственного разгильдяйства — весьма существенный удар по бюджету.

Курсанты разведшколы ходили по территории в советской форме, привычно отдавая друг другу честь, а у самого штаба (немцы пошли и на это) развевалось красное полотнище. Где-то в одном из корпусов, примыкавших к штабу, раздавалась задушевная «Землянка», и, похоже, слова песни никого не смущали. Поют себе русские, ну и ладно! Странно было другое, что при всей нелюбви немцев ко всему русскому русские песни им нравились. Порой некоторые из них, спешащие по двору, приостанавливаясь, не без интереса вслушиваясь в чужую речь.

На первый взгляд — обыкновенная советская часть, но вот стоило приподнять голову, как за высокими заборами просматривались смотровые вышки, на которых, зорко глядя на территорию русских, несли службу солдаты СС. Нечего было и думать о том, чтобы преодолеть четырехметровую стену, крепко опутанную колючей проволокой, — стрелять будут без предупреждения. По существу, жизнь в разведшколе мало чем отличалась от жизни обычной воинской части где-нибудь на территории Советского Союза. А деньги, что ежемесячно выдавались командованием, можно было потратить только в части, куда, кроме продуктов, привозили еще и проституток для поднятия душевного тонуса.

Однако хотелось большего.

Но командование подобную инициативу пресекало в корне. Так, например, месяц назад двое курсантов отстали от строя и, пренебрегая строжайшим запретом не вступать в контакты с местным населением, весьма неплохо провели время в соседней деревушке в обществе двух веселых солдаток.

Из разведшколы их отчислили на следующий день, предварительно прочитав перед строем приказ о нарушении воинской дисциплины. Сорвав погоны, гуляк посадили в грузовик и отправили в штрафной лагерь.

Таврин осмотрелся. У туалета, вооружившись совком и метлой, наводил порядок хохол по кличке Дрын. Учеба у него не пошла, и парня использовали на подсобной работе, но по тому, с каким вдохновением он орудовал своими нехитрыми инструментами, было понятно, что нюхать дерьмо для него куда более предпочтительно, чем сидеть за партой и постигать мудреные шпионские науки.

Следует отдать должное немцам (нация весьма рациональная) — умеешь учиться, так делай карьеру, повышай квалификацию, а если глуп, так убирай дерьмо за другими!

Докурив, Таврин швырнул окурок в мусорный бак и направился в учебный корпус.

Руководителем диверсионно-разведывательной школы был прибалтийский немец Редлих Роман Николаевич. Поговаривали, что ближайшим его другом был Альфред Розенберг, рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий и один из авторов теории, обосновывавшей истребление славян как низшей расы. Немецкий язык был для Редлиха таким же родным, как и русский. К своему делу он относился творчески, постоянно выдумывая какие-то проверки, чем держал в напряжении всех курсантов школы.

Интересно, что он выдумает на этот раз?

К своему удивлению, в учебном классе Таврин увидел только одного курсанта — Тараса Мартынюка, с которым у него с первых же дней пребывания в разведшколе не сложились отношения. То, что эта встреча была не случайной, он понял, когда в комнату вошел Редлих. Смерив долгим взглядом вытянувшихся курсантов, начальник школы великодушно разрешил:

— Садитесь! Кроме диверсионного дела и правильного поведения в тылу русских, вы должны уметь допрашивать. И от того, как вы будете вести свой допрос, зависит многое. И достоверность информации, и, что немаловажно, как быстро допрашиваемый сломается и начнет давать правдивые, исчерпывающие ответы. Вы меня понимаете?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

— Итак, сейчас мы проведем занятие по тактике и стратегии допроса. Мы будем вести запись, после чего сделаем выводы. Вам все понятно?

При всей его немецкой педантичности, Редлиху следовало отдать должное — в нем было немало от русского, а потому он не цедил слова сквозь зубы при разговоре со славянами и относился к курсантам уважительно, насколько позволяла его должность.

— Понятно, господин оберштурмбаннфюрер.

— Сегодня допрос ведет Мартынюк, — посмотрел он на Тараса.

По губам Мартынюка скользнула победная улыбка.

— Рассаживайтесь.

Комната скромная, казенная обстановка. Стол стоял у окна — с тем расчетом, чтобы улавливать малейшее изменение мимики допрашиваемого. С правой стороны была установлена лампа, которую можно использовать во время допросов, — приподнял чуток колпак, и свет бьет в глаза допрашиваемого. Намеренно созданные неудобства арестанту придется преодолевать за счет внутренних ресурсов, что, в свою очередь, позволяет разбалансировать его нервную систему и эффективно вести допрос. И никуда он не денется!

Таврин сел на стул напротив стола и тотчас осознал все неудобства этого положения. Стул был небольшой, с коротенькой спинкой, и стоило только откинуться назад, как острый, обитый железом край неприятно врезался в спину. Да и стоял он немного под углом к столу, чтобы ответить на вопрос, надо было слегка поворачивать голову.

— Можете начинать через пару минут.

Редлих ушел. Его кабинет находился через дверь. Прошло минут пять, но Мартынюк молчал. Наверняка в это время Роман Николаевич, нацепив на голову наушники, с интересом ждал начала допроса, посматривая на вращающиеся бобины магнитофона.

Тарас Мартынюк не спешил начинать допрос, наслаждаясь своей пусть короткой, но весьма реальной властью. Даже принялся перекладывать бумаги, лежавшие на столе, внимательно вчитывался в их содержание. Весьма эффективный способ, чтобы вывести допрашиваемого из равновесия, не выдержав ожидания, тот сам попросит, чтобы ему задавали вопросы.

Не дождешься!

Наконец Тарас поднял недобрые, пристальные глаза. Некоторое время он сверлил Таврина пронзительным взглядом, после чего угрожающе выдавил сквозь зубы:

— Как ты сюда попал, большевистский выкормыш?

Первым желанием Таврина было задушить Мартынюка здесь же, за столом, — вцепиться в горло пальцами и выдавливать из него жизнь по каплям, пока он не издохнет. Петр даже приподнял руки, чтобы осуществить задуманное, но потом, трижды неслышно выдохнув, спокойно опустил руки на колени.

Колпак лампы был приподнят, и свет нещадно бил по глазам. Мартынюк внимательно следил за его лицом, стараясь заметить малейшую перемену в нем.

— Большевичок, чего это ты меня глазами-то сверлишь? Может, тебе не нравится, что я говорю?

Пальцы, стиснутые в кулаки, не без усилия разжались. Разведчик обязан сохранять самообладание даже в самые критические минуты. Возможно, что это всего лишь последняя проверка перед решающим этапом задания.

Намотав нервы на кулак, Таврин, повернувшись вполоборота, сказал как можно спокойнее:

— С чего это ты вдруг решил, что я большевик?

В его голосе прозвучало столь нужное сейчас ехидство, а ведь какую-то минуту назад ему казалось, что он разобьет о хребет Мартынюка стул, на котором сидел.

На какой-то миг Мартынюк смешался. По растерянному лицу украинца было заметно, что он ожидал приступа ярости, готов был услышать в ответ на свои вопросы оскорбления, но вот чего не сумел предвидеть, так это холодно-безразличного тона. Его растерянность продолжалась какое-то мгновение, и уже следующий вопрос был задан с ядовитой любезностью:

— А потому что тебе при Советах хорошо жилось. Кем ты там был, кажется, бухгалтером? Чего же тебе на коммунистов-то обижаться? Имел денег столько, сколько хотел, жрал столько, сколько мог. Не думаю, что ты встретил немцев с распростертыми объятиями.

Вновь пальцы Таврина невольно сжались в кулаки, но его лицо оставалось спокойным. Каким и должно было быть. Хорошо, что в свое время он сумел просчитать этого Мартынюка, иначе непременно бы сорвался от его наглой нахрапистости. Спокойствие прежде всего. Обыкновенный провокатор, каких можно отыскать в любом большом коллективе, возможно, даже один из личных агентов Редлиха, который вообще любит опутывать разведшколу паутиной, заставляя курсантов наушничать друг на друга. После допроса он обязательно вызовет Мартынюка к себе и потребует от него подробнейшего отчета о состоявшемся разговоре. Одно дело беспристрастная пленка, и совсем другое — личное ощущение, а потому следовало быть убедительным.

— Выходит, что мне есть на что обижаться, иначе бы ты меня здесь не встретил.

— Полипов… или как там тебя? Может, это оперативная игра русской контрразведки?

В этом месте следовало возмутиться, и Таврин, сдерживая подступившую к горлу ярость, прошипел:

— Ты что несешь?!

— Я вас, коммунистов, с одного взгляда узнаю. Как твоя настоящая фамилия?! — с ненавистью выкрикнул Мартынюк.

В комнате для допросов Таврин был только однажды — в первый день своего пребывания в разведшколе. Помнится, оберштурмбаннфюрер удивил его тогда своим безупречным русским. Расспросил о его жизни до войны, об обстоятельствах, при которых он сдался в плен. Сказал, что бывал на его родине в Саратове, мимоходом заметив, что город ему понравился. Ничего общего с допросом, просто хотел посмотреть на человека, вокруг которого шныряют акулы из СД, чтобы составить собственное впечатление.

Во время той короткой беседы Петр заприметил в углу небольшой ящичек, спрятанный от случайного взгляда. Подслушивающая аппаратура могла быть вмонтирована именно в него. Таврин даже представил лицо Романа Николаевича Редлиха, застывшее в напряженном ожидании. Работа у него такая, расслабляться никак нельзя.

Что ж, придется вам подождать.

Удар кулака по столу получился сильным. Чашка, стоящая на краю стола, слетев на пол, раскололась на несколько кусков, добавив драматизма в ситуацию.

— Отвечай!

— А ты чего орешь-то? Меня самого гестапо проверяло, но как-то все мимо. Но тебе я скажу все, как есть… Я — сын Сталина! Только ты об этом никому ни словечка.

Глаза Мартынюка округлились, и казалось, что вот-вот должны были выкатиться из орбит.

— Сталина, значит.

— Получается, что так. Проверяй!

— Видно, здорово тебя русская контрразведка залегендировала. Хороший ход… Не ожидал. А я ведь тебя сразу расколол. Другие все Советскую власть ругают, а ты как-то молчишь и в разговорах наших не участвуешь.

— А что мне твои разговоры? Делом нужно доказать, насколько ты Советы не любишь. Вот выбросят тебя куда-нибудь под Самару, и тогда посмотрим, чего стоит твое геройство.

— Хм… Посмотрим. Линию фронта ты перешел под фамилией Комаров и вроде назвался сыном царского генерала.

Распространяться о своем прошлом курсантам было строжайше запрещено под страхом быть отправленным в штрафные лагеря. Никто не знал настоящего имени даже своего соседа по койке: каждому курсанту присваивался псевдоним, с которым он срастался на время обучения. О прежней жизни невозможно было выболтать даже по дружбе, потому что ее просто не существовало. А вот доносительство было! Начальству школы был известен каждый шаг своих питомцев. После обучения они разлетались по всей прифронтовой полосе, зная друг друга только по псевдонимам. А то, что Мартынюк знал некоторые подробности из его биографии, свидетельствовало о том, что он сумел познакомиться с его личным делом. А отсюда следовало, что этот разговор был не просто рядовой беседой, а очередной проверкой. Быть может, самой важной.

— И что с того? Ты бы повнимательнее посмотрел мое дело, там все написано.

— А с того, что ты все врешь! Как это простой бухгалтер способен делать вещи, которые под силу только профессиональному разведчику? В какой разведшколе ты проходил подготовку? Московской? Питерской?

Таврин молчал.

— Как фамилии преподавателей? Какое задание ты получил от русской разведки?

— Меня этот разговор начинает утомлять. Придумал бы что-нибудь посвежее.

— С кем из военных контрразведчиков ты встречался в Советской Армии?

— Ни с кем. У меня с ними не было бесед.

— Тогда как ты оказался в разведроте? Без согласия военной разведки, что ли?

Цепким взглядом Мартынюк впился в его лицо, Таврин даже почувствовал легкий зуд на переносице. На какое-то мгновение Петр испытал самый настоящий страх. Достаточно показать, что ты сконфузился, как тотчас психологический перевес окажется не на твоей стороне. Ему даже показалось, что его невольный страх удушливой волной распространялся по комнате. Мартынюк не мог его не почувствовать, его широкий нос раздулся, и он аппетитно вдохнул в себя распространившийся запах страха, заряжаясь им для новой атаки.

— Это был не контакт, — как можно спокойнее ответил Таврин. — Это был инструктаж.

— Понятно, — многозначительно кивнул Мартынюк. — С кем из военной разведки ты был знаком?

— Ни с кем.

— О чем вы разговаривали?

— Ни о чем.

— А может, тебя инструктировали о том, как проникнуть в немецкую разведшколу и как следует вести коммунистическую пропаганду изнутри! — нахмурился Мартынюк.

— Хм… Крепко за горло держишь, тебя бы в русскую контрразведку.

— Кто, кроме тебя, в школе работает на русских? — продолжал наседать Мартынюк.

— А ты попробуй угадай, — разговор начинал приобретать иронический оттенок.

Дверь неожиданно распахнулась, и в комнату вошел старший преподаватель Старостин, угрюмый малоразговорчивый человек. Ему было не больше сорока, но выглядел он значительно старше из-за глубоких морщин, что разрезали его лицо, будто глубокие шрамы. В школе он преподавал диверсионное дело и был на весьма хорошем счету у начальства, а оно просто так никого не отмечает. Можно было не сомневаться в том, что с его появлением в разведшколе хлопот у русских прибавилось. Говорить о преподавателях было не принято, но однажды заместитель начальника школы рассказал, что на счету Старостина три перехода через линию фронта. А это весьма приличный показатель. У него был легкий прибалтийский акцент, и оставалось только недоумевать, почему этот человек носит русскую фамилию. Хотя, скорее всего, это был псевдоним.

— Все, допрос закончен! В следующий раз поменяетесь местами.

Старостин всего лишь на мгновение задержал взгляд на лице Таврина, но Петр готов был поклясться, что в этот самый момент на его угрюмом лице отразилось нечто похожее на улыбку.

Мартынюк с Тавриным мгновенно поднялись, одернув гимнастерки.

— В пятнадцать ноль-ноль огневая подготовка, потом бег на полосе препятствий. Выходи строиться!

Каждый день в разведшколе был расписан с немецкой педантичностью. И порядок никогда не нарушался. Если было объявлено, что огневая подготовка состоится в три часа, то можно было не сомневаться, что так оно и произойдет, ни минутой раньше, ни минутой позже.

Развернувшись, Старостин вышел из комнаты. Таврин почувствовал, как пространство, сравнительно свободное каких-то несколько минут назад, вдруг изменилось, как-то скукожилось и принялось выдавливать их из помещения. К двери они с Мартынюком шагнули одновременно, едва не столкнувшись плечами. Петр почувствовал, как его словно с головой окатила волна злобы.

Где-то в соседней комнате продолжали бесстрастно вращаться бобины, а человек в наушниках продолжал анализировать каждый их вздох. Здесь шутить не любили.

— Мы с тобой еще поговорим, большевичок, — злобно прошипел Тарас Мартынюк.

Соглашаясь, Таврин прикрыл глаза и первым вышел из кабинета.


После построения Старостин повел группу в тир. Своим объемом и глубиной тир напоминал скорее капитальный бункер. Через железобетонные перекрытия и два десятка метров грунта, нависших над головой, в помещение не проникало ни звука. Даже самый отчаянный вопль казался здесь приглушенным. Прислушавшись, можно было различить только пальбу из автоматов, больше напоминавшую негромкие щелчки, как будто кто-то наступал на просыпанные орехи. Поговаривали, что бункер был вырыт военнопленными, вот только спрашивать об их судьбе ни у кого не было желания.

В бункер вела всего лишь одна небольшая дверца, спрятанная между двумя гранитными валунами. И только перешагнув порог подземелья, можно было оценить грандиозность этой постройки. Ничто не свидетельствовало о том, что находишься на глубине трех десятков метров. Изобретательный инженерный ум сумел предусмотреть вентиляцию, удобные коммуникации и прочие вещи, при которых здесь можно было бы существовать вполне автономно. Но особенно удивляли механизированные мишени, которые по сигналу выводились откуда-то из глубины стен и с большой скоростью преодолевали открытое пространство. За считаные секунды нужно было расстрелять всю обойму, без права на промах. Но если все-таки случалась оплошность, то на груди у мишени вспыхивала лампа, имитирующая ответный выстрел, а из динамиков звучал сопровождающий вспышку грохот. Курсант через провода, что были присоединены к его телу, получал весьма ощутимый электрический разряд. Так что учение после таких «усиленных методов» продвигалось неимоверно быстро, и уже после трех занятий в таком режиме редко кто оставался «убитым».

В этот раз занятия были значительно усложнены. Четыре мишени поочередно должны были появляться на какие-то две-три секунды, — требовалось уничтожить их поочередно, без права на ошибку.

Стены тира были расписаны пейзажами, переднюю стенку украшал смешанный лес, приглядевшись, можно было рассмотреть даже животных, робко выглядывающих из-за стволов. Из динамиков, придавая расписанным стенам некую достоверность, звучала соловьиная трель, из самой глубины леса глуховато, тревожно куковала кукушка.

Совсем не обязательно было подключать воображение, чтобы почувствовать себя в самом настоящем лесу.

В тире сейчас находилась небольшая группа курсантов, человек пятнадцать. Вместе им предстояло учиться еще месяца два. О дружбе не могло быть и речи, завязывались только приятельские отношения, но они не в счет, как бесконечно малая величина в математических уравнениях. Почти наполовину группа состояла из украинцев, которые держались особнячком, травили анекдоты о москалях и без конца вели разговоры о самостийной Украине. Еще четыре литовца, весьма неулыбчивые типы, презиравшие все русское. Редлих как-то обмолвился, что они специально просились в диверсионные подразделения, и совсем не исключено, что после окончания школы их отправят в соединение «Бранденбург-800» на офицерские должности.

Было еще трое русских. Малосимпатичные, надо сказать, субъекты. Уже после первой недели обучения Таврин ощутил полнейшее одиночество. Странным было другое: руководство школы официально объявило о том, что после двух месяцев обучения их должно остаться десять человек, а потому курсанты посматривали друг на друга с откровенным отчуждением. Уж очень не хотелось возвращаться в какой-нибудь сборный лагерь и снова хлебать мерзкую жидкую баланду.

Первым на позицию стрельбы вышел литовец под псевдонимом Вольф. Привычно вогнал четыре патрона в магазин «ТТ», подсоединил электрический провод к поясу и, устремив взгляд в нарисованный лес, стал ждать.

Две мишени появились почти одновременно — одна в центре, а другая далеко справа. Вольфу потребовался лишь миг, чтобы оценить ситуацию и выстрелить, — рука, будто сама по себе, двигалась в нужном направлении. Два выстрела — и мишени, одетые в форму советских солдат, опрокинулись. Две другие цели возникли с противоположных сторон. Всем поначалу показалось, что у литовца не хватит времени, чтобы поразить выглянувшие силуэты, но Вольфу потребовался только легкий поворот кисти, чтобы сразить сначала мишень справа и последним выстрелом — цель слева. Таврину даже показалось, что с четвертым выстрелом он намеренно потянул время, пытаясь отыскать на «красноармейце» наиболее уязвимую точку.

— Молодец, — коротко похвалил его Старостин.

Холодный, неулыбчивый Вольф как будто бы объявил войну всему окружающему миру, и первые, кто были в этом списке, — русские. Наверняка у Вольфа к ним какие-то свои личные счеты. Но ведь не спросишь же!

Отходя от позиции, литовец как бы случайно задержал взгляд на Таврине. Петр уверенно выдержал холод колючих глаз, сделав вид, что ничего не произошло.

Вторым стрелял Тарас Мартынюк. Присоединив электропровод к поясу, он взял «ТТ» и замер в ожидании.

Где-то позади за спиной собравшихся Старостин подал знак, и из-за деревьев импровизированного леса выглянул темный силуэт в офицерском кителе и с автоматом на груди.

Прозвучал выстрел. Толстые стены почти поглотили звук. Пуля угодила точно под каску, расщепив мишень. Следующие два силуэта появились в центре, на расстоянии какого-то шага друг от друга. Раздалось два глуховатых выстрела, и тотчас на уровне груди одной из мишеней ярко вспыхнула лампочка, давая понять, что прозвучал ответный огонь. Звук пистолетного выстрела, усиленный динамиком, мгновенно распространился по стрельбищу, и Мартынюк, вскрикнув, ухватился за грудь. Если бы не знать, что в это самое время он получил сильный электрический разряд, то можно было бы подумать, что он ранен по-настоящему. Неплохой повод, чтобы позлорадствовать, но Таврин вдруг поймал себя на сочувствии.

Четвертую мишень, вынырнувшую из угла, Мартынюк поразил в голову. И не без видимого облегчения положил на подставку пистолет, отцепил пояс.

После Мартынюка на позицию выходило еще четыре человека, и каждый из них получил по сильному электрическому удару. По тому, с какими вымученными лицами они отстегивали пояса, было видно, что электрические разряды были нешуточными.

— Вот что я вам скажу, товарищи курсанты, — шагнул вперед Старостин. Таврин обратил внимание на то, что «товарищи курсанты» было произнесено естественно, как если бы он всю жизнь прослужил в военном училище. К нему следовало присмотреться, возможно, что так оно и было в действительности. — Если вы будете так стрелять и дальше, то русские сделают из вас решето. Вы должны не только успевать выстрелить первыми, но и обязательно убить врага. В следующий раз мощность разряда будет увеличена. А теперь вы, — повернулся Старостин к Таврину.

Петр уже давно обратил внимание на то, что Старостин ко всем курсантам обращался на «вы», стараясь дистанцироваться от своих подшефных подчеркнутой вежливостью. В этот раз в его глазах было нечто иное, чем обычный преподавательский интерес.

— Даю вам шесть патронов, — положил он небольшую картонную коробочку с патронами на подставку. — Мишени будут стоять ровно две секунды. Не управитесь — получите удар током. Советую подключить периферическое зрение, у диверсантов оно должно быть развито в высшей степени. Вовремя заметил противника, значит, выжил. Не заметил — погиб!

Магазин с легким щелчком проглатывал патроны один за другим.

— Вам нужно помнить, что это не просто пальба по мишеням, это самая настоящая дуэль, из которой в живых выйдет только тот, кто более искусен в стрельбе.

Обойма загнана в рукоять. Теперь надо быть предельно собранным и сосредоточенным.

— Цель! — выкрикнул Старостин, и тотчас напротив себя Таврин увидел темный силуэт, выглянувший из-за макета дерева.

Мысли к черту! Подсознание управляло им. Как бы сама собой рука поднялась на нужную высоту, а палец уверенно надавил на спусковой крючок. Судьба простреленной мишени его более не интересовала, он знал, что угодил точно в корпус, продолжая периферическим зрением выискивать очередную цель. Нашел! Силуэты, спрятанные за искусственной дымкой, появились в противоположных концах тира одна за другой… Да, непростая задачка. Таврин повернулся в сторону ближней мишени и осознал, что и рука движется в нужном направлении. Привычно отыскал на мишени уязвимое место — в реальности при попадании кровь должна хлынуть фонтаном. Отчетливо осознал, что рука выбрала нужный градус наклона, а палец надавил на курок, поставив окончательную точку.

Вот и другая цель. Не медлить, но и не спешить, действовать в едином слаженном темпе. Еще через секунду мишень опрокинулась, пробитая в левую сторону груди.

А вот так уже не договаривались!

Из глубины леса, где была нарисована поляна с поломанной березой, вдруг появилась мишень в женской одежде. На какое-то мгновение сознание смешалось, теряя драгоценные мгновения. Таврин уже ожидал, что сейчас его ударит мощный разряд тока, но рука уже приняла решение самостоятельно, уверенно отправив порцию свинца точно в голову мишени.

«Барышня» была убита, и никакого внутреннего содрогания!

Рука выполнила то, что от нее требовалось. Где-то в гуще леса, там, где были нарисованы колючие кусты ежевики, Петр периферическим зрением заметил картонного мальчонку, выглядывающего из-под кустов. Но требовалась всего лишь сотая доля секунды, чтобы оценить ситуацию и нажать на курок. Но совсем неожиданно мишень вдруг поднялась в полный рост и быстро двинулась в дальний конец тира. Силуэт мишени, имитируя быстрый бег, слегка подпрыгивал, усложняя наводку. Расстояние небольшое, метров сорок, как раз для среднего боя. Вести огонь чаще всего приходится именно на таком расстоянии. Шансы уравнены. А поэтому победителем окажется тот, кто будет порасторопнее. Мозг работал оперативно, анализируя полученную информацию, а она стремительным потоком врывалась в подсознание. Странное дело, но он сумел рассмотреть ягоды ежевики, нарисованные на кустах с большим старанием. Время как будто бы застыло, но Таврин понял, что при дальнейшем промедлении он непременно получит разряд тока.

Куда-то пропал шум леса, раздававшийся из динамиков, не слышно стало пения соловья, он не замечал курсантов, обступивших его, был только удаляющийся силуэт мальчишки. Рука как бы сама собой вскинулась от ног к голове мишени, и тут Таврин заметил, что неизвестный художник был шутником, выписав на макушке мишени крохотный рыжий завиток…

И теперь существовал только этот рыжий завиток Таврин почувствовал, как указательный палец плавно выбрал спуск, выпустив из ствола пулю.

Мишень опрокинулась.

И тотчас где-то на расстоянии шестидесяти метров показалось еще два силуэта, бежавшие друг за другом. Это уже дальний бой! Выбрав точку немного повыше головы мишени, Таврин выстрелил, дернувшаяся вверх мишень получила пулю в голову. Та же участь досталась и следующей мишени.

Щелчок! Кончились патроны.

Внешние раздражители проснулись вместе с последним выстрелом. Таврин вновь услышал завывание ветра, раздававшееся из динамиков. Петр готов был поклясться, что почувствовал даже запах травы. Чего только не почудится после напряженного боя. А позади басовито и как-то разом загудели курсанты.

Таврин повернулся, натолкнувшись взглядом на жестковатое лицо Старостина, и угрюмо сказал:

— Бегущие мишени не предусматривались.

Едва ли не впервые за время долгой учебы Старостин изобразил на своем аскетическом, лишенном каких бы то ни было эмоций лице нечто похожее на улыбку и сказал то, чего обычно не говорилось в присутствии остальных:

— Задача была сложная, я согласен, Полипов. Но уж больно хотелось посмотреть, не напрасно ли вокруг вас СД вертится… Кто отстрелялся, на выход!

Сразу за разведшколой был густой смешанный лес, который во все стороны прорезали узенькие кривенькие тропинки, спускавшиеся к подножию крутого склона. Именно здесь проходили занятия по тренировке общей реакции. Требовалось пробежать с максимальной скоростью по крутому склону, уворачиваясь от торчащих веток, и перепрыгивать через ловушки, расставленные на тропе. При этом не следовало забывать, что курсанты, спрятавшиеся за стволами деревьев, могли бросить бегущему под ноги мешок, наполненный битым кирпичом.

Так что это занятие было не из самых веселых. Кроме хорошей наблюдательности, требовалась отменная реакция. Неделю назад именно отсюда уволокли двоих курсантов с переломанными ногами, и где они пребывали сейчас, никто не знал. Поговаривали, что имелась еще разведшкола для покалеченных во время боевых действий. Таврин всерьез подозревал, что травмы были причинены курсантам не случайно. Инвалиды, как правило, не привлекают к себе внимания и могут быть хорошими разведчиками. Во всяком случае, в России к калекам относятся куда более уважительно, чем к здоровым людям.

На спуск вышло десять человек. Таврин отметил, что Мартынюка среди них нет. Где же он может быть?

С гибким прутиком в руках перед строем курсантов прошелся Старостин.

— Вы, — он ткнул прутом в молодого литовца с псевдонимом Криворот (видно, за кривую ухмылку, что не сходила с его губ). — Бежите первым!

— Есть! — весело отозвался парень.

— Вы, — прутик уперся в двухметрового хохла, которого нарекли Амбалом, видно, за могучий рост. — Бежите вторым, вот по этой тропе.

— Есть! — отозвался тот.

— Вы, — остановил тяжеловатый взгляд Старостин на Таврине. И опять на его губах промелькнуло нечто похожее на усмешку. — Бежите по этой тропе, — показал он в сторону разросшегося куста боярышника.

Прежде Таврину по этой тропе бегать не приходилось. Но именно на ней в прошлый раз сломал ноги незадачливый белорус, которого накануне перевели из другой разведшколы. Он должен был пройти ускоренный курс взрывного дела. Что с ним стало, неизвестно.

Петра бросило в жар только от одной мысли, что он может разделить судьбу белоруса.

— А теперь пошли! — щелкнул Старостин секундомером.

Петр побежал, уворачиваясь от заостренных веток, торчащих по сторонам тропы. Сужаясь, тропинка уводила в самый бурелом. Где-то впереди легкий подъем, дальше — спуск, через каких-то метров двести бурелом станет не таким густым. Таврин чертыхнулся, едва не упав в глубокую яму. Перепрыгнув ее, он не без содрогания отметил, что из ее дна торчало несколько заточенных кольев. Все правильно, выживает сильнейший, вот так и готовят «волков».

Петр уже пробежал километра два, но совершенно не чувствовал усталости. В какой-то момент ему даже показалось, что эта дистанция не что иное, как прогулка на свежем воздухе, и тут же он едва не споткнулся о натянутую поперек тропы веревку, завибрировавшую на уровне колен. Скорее всего, он даже не увидел, а почувствовал опасность — листья на кустах колыхнулись, словно бы их потревожил ветерок (вот только откуда ему взяться в густом лесу!). Перепрыгнув препятствие, он почувствовал, что сбил дыхание. Потребуется полминуты ровного безо всякого ускорения бега, чтобы дыхание пришло в норму.

Периферическим зрением где-то в стороне от тропы он уловил едва заметное движение. Поначалу ему даже показалось, что оно не имеет к нему никакого отношения, но обостренное чутье, помноженное на боевой опыт, запротестовало: так не бывает! Повинуясь подсознанию, забившему тревогу, Таврин наклонился, и тотчас откуда-то из глубины чащи навстречу на большой скорости выкатилось бревно, — врезавшись в заросли кустарников, оно так же быстро вернулось обратно, будто бы его и не было.

Фу ты! Что же они еще придумают? Надо бы бежать помедленнее, чтобы не напороться на какую-нибудь ловушку. Но позади, подгоняя, ахнул выстрел. Таврину даже показалось, что пуля просвистела в опасной близости.

Сколько же он пробежал километров? Три? Четыре? Петр обрадовался, когда лес заметно поредел, тропа, сделавшись пошире, резко уводила под откос в сторону озера, пробившегося голубой полоской сквозь ветки крон.

Тропа вдруг сузилась и запетляла по краю каменистого обрыва, усыпанного огромными валунами. Стараясь держаться как можно ближе к лесу, Таврин молил только об одном — чтобы не скатиться вниз. Вот тогда не выбраться! А это конец. В лучшем случае — уродство. Хотя немцы подобный исход сочтут весьма перспективным. Подкатят куда-нибудь инвалидную коляску к железнодорожной станции, сунут в руки кепку для сбора милостыни и заставят считать проходящие эшелоны с вооружением.

Оставалось пробежать каких-то метров триста, Таврин даже рассмотрел впереди у самого подножия оранжевую ленточку, натянутую на уровне груди (так отмечается окончание дистанции). Только немного поднажать — и ты уже у цели.

Кто-то, стоявший за деревом, бросил ему под ноги громоздкий тюк. Таврин, легко перепрыгнув его, побежал дальше. Метров через пятьдесят из-за ствола дерева шагнул курсант из соседнего взвода, вооружившийся мешком, набитым каким-то хламом, он хотел ударить пробегавшего мимо Петра. Припав на левую ногу, Таврин легко уклонился от удара и несильно, чтобы было наукой, пнул ногой в грудь нападавшего.

Не расслабляйся!

Не сбавляя скорости, он устремился дальше вниз по склону — за спиной раздавались хруст ломаемых сучьев и глухая злобная ругань. Ничего, в следующий раз будет поосмотрительнее.

Вот тропа круто повернула налево, оставался самый крутой участок — десятка два метров вниз, а дальше пологая местность, с которой его уже никто не сбросит. А ведь что-то подсказывало ему, что так просто с этого косогора не сбежать. Значит, интуиция обманула? Не удержавшись, Таврин даже посмотрел вниз — его взгляд упал на острые камни. От ужаса у него свело челюсти, стоило только представить, что будет с его тренированным мускулистым телом, если он сорвется с кручи, — эти каменные клыки разорвут его куда с большей яростью, чем стая свирепых псов!

И в этот самый момент он услышал хруст веток, раздавшийся со стороны леса. Человек не просто шел к нему, а бежал, стараясь как можно быстрее сократить расстояние. Выплеснувшийся адреналин заколол в мозгу, Таврин понимал, что в этот момент он находится в смертельной опасности, достаточно всего лишь легкого толчка, чтобы он оказался на дне оврага с ощетинившимися и порыжевшими от непогоды острыми камнями. Если он окажется там, то неминуемо погибнет. Торчащие камни напоминали колья охотничьей ямы, которые для большей опасности смазывали внутренностями животных. Как никогда остро в нем проснулась жажда жизни. Отчетливо осознавая, что у него не остается времени для разворота, чтобы встретить опасность лицом, Таврин прыгнул вперед и, сгруппировавшись, покатился вперед по тропе кубарем, чувствуя, как лопатки и позвоночник натыкаются на угловатые камни. Чувствовал, что опередил преследователя шага на три, а это означало, что у него появилось время, чтобы обернуться и оценить ситуацию. Вскочив на ноги и развернувшись, он увидел набегавшего на него Мартынюка с заточенным колом в руках. Точнее, сначала он рассмотрел острый конец кола, направленный точнехонько ему в голову, и только после этого увидел горящие ненавистью глаза Мартынюка.

В его взгляде было нечто большее, чем просто личная неприязнь.

— Сейчас мы с тобой поквитаемся, большевичок! — выкрикнул Мартынюк, размахивая колом.

Удар! Мимо! Еще один замах, опять в пустоту! Заостренный деревянный конец едва не цеплял лицо, и на разгоряченной бегом коже Таврин чувствовал злой ветерок от этих мощных взмахов, слышал, как примитивное оружие Мартынюка со свистом рассекает пространство.

В какой-то момент Таврин хотел развернуться и, петляя зайцем, укрыться в ближайших кустах. Но генетическая память, доставшаяся от первобытных предков охотников, неожиданно воскресшая в этой экстремальной ситуации, предупреждала о том, что он не успеет пересечь открытое пространство. Важен фактор внезапности! Таврин продолжал действовать на рефлексах, отработанных в боевой обстановке. Умело уклонялся, отпрыгивал в стороны, заставляя Мартынюка терять равновесие. Но тот, широко расставив ноги, упрямо продолжал наступать, орудуя заточенной палкой, как обыкновенной дубиной.

Вряд ли в программе разведшколы было заложено это задание, просто этот упертый хохол хотел его убить.

Отступая, Петр даже не удивился тому, что уверенно обходит многочисленные камни, торчащие на тропе, не глядя перепрыгивает неглубокие рытвины и поворачивает в нужную секунду. Стараясь смотреть прямо в глаза Мартынюку, он, ведомый подсознанием, видел и отмечал то, что находится на периферии его зрения.

Увлекшись, Мартынюк не заметил, что в шаге от него находится внушительная глыба из песчаника. Гальки разного размера, спаянные между собой рыжим песчаником, напоминали глаза каких-то доисторических животных, не без интереса всматривающихся в жестокое единоборство. Вот сейчас его противник наступит на эти окаменевшие глаза, причинив им тем самым боль, а уж они его не простят!

Еще полшага, еще чуток… Таврин понемногу отступал, поединок должен напоминать преследование. Чаще всего худшее происходит в самой безобидной ситуации. Шагнув шире, чем следовало бы, Мартынюк ногой угодил в глыбу песчаника, и камень, противясь насилию, пошатнулся, сбрасывая с себя его ступню. Равновесие было потеряно всего лишь на какое-то мгновение. Беспомощность, плеснувшая в его зрачках, стала сигналом к нападению, и Петр, не мешкая, шагнул вперед, ухватился за кол и с силой дернул его на себя. Мартынюку следовало бы отпустить палку, тогда еще можно было устоять, но, разгоряченный противоборством, он подался вперед, продолжая крепко сжимать свое оружие. Выцветшая пилотка отлетела в сторону, а Мартынюк, грохнувшись коленями о камень, распластался у его ног.

Вот она, жестокая действительность.

Таврин видел голову, висок Мартынюка. Череп в этом месте гораздо тоньше. Достаточно ткнуть посильнее пальцами — и его можно проломить, как яичную скорлупу. В этот момент Таврин даже не испытывал к Мартынюку какой-либо злобы. На нее не оставалось времени, просто могучий инстинкт выживания и неимоверная жажда жизни заставили его вскинуть ногу и пнуть в ямочку на виске. Таврин почувствовал, как кость, хрустнув, поддалась.

Вздрогнув всем телом, Тарас коротко вскрикнул и, дернувшись, расслабленно вытянулся.

Взбудораженные рефлексы продолжали чутко реагировать на происходящее, подмечая малейшие изменения в окружающем. Но, кажется, картины, отпечатавшиеся в подсознании, не представляли угрозы. Взволнованно застрекотала над головой сорока и, пролетев над оврагом, скрылась в вершинах деревьев. Вокруг царила тишина, если не считать предсмертного крика Мартынюка.

Возбуждение понемногу улеглось. Восстановилось дыхание. Через какую-то минуту его внутреннее состояние придет в равновесие.

Надо действовать!

Наклонившись, Таврин увидел, что череп у Мартынюка с правой стороны проломлен, из пролома скупо сочилась кровь. Приличный удар. Глаза Мартынюка были открыты и смотрели как-то отрешенно и спокойно.

Поднатужившись, Таврин столкнул тяжелое тело на дно каменистого оврага. Раздался глухой удар о камни, с тихим шорохом просыпался галечник, и все стихло. Упав в расщелину между двух каменных глыб, Мартынюк был почти незаметен с тропы.


Глава 19 ТАЙНЫЙ АГЕНТ КАЛЬТЕНБРУННЕРА

Эрнст Кальтенбруннер подошел к окну и слегка отодвинул занавеску. Начальнику Главного имперского управления безопасности полагалось соблюдать осторожность и тем более оберегать свои личные секреты от глаз посторонних. Глупо было бы сообщать, что намеченное совещание он перенес на пять часов вечера только потому, что решил встретиться с женщиной (каким-то невероятным образом, пусть даже на сравнительно короткое время, она сумела заполучить над ним власть, и это Кальтенбруннеру не нравилось).

На улице никого. Только под окнами на противоположной стороне улицы маячил верный адъютант. Одетый в гражданскую одежду, он не привлекал к себе внимание. Больше напоминал кавалера, ожидающего запаздывающую девушку. Для конспирации он даже разок посмотрел на часы. Группенфюрер невольно улыбнулся: в адъютанте явно пропадал артист.

За спиной послышался едва различимый шорох, Эрнст Кальтенбруннер обернулся. Лидия, набросив на плечи легкий халатик, прибирала постель. Взбила подушку, аккуратно уложив ее в изголовье, при этом она так соблазнительно наклонилась, что группенфюрер почувствовал очередной прилив желания. Взяв со спинки стула сложенные покрывала, Лидия аккуратно постелила их поверх одеяла.

Лидия была не просто привлекательной женщиной, которая ему нравилась, она являлась еще и его личным агентом. Кальтенбруннер заприметил Лидию, когда инспектировал разведшколу в Таллине. Начальнику безопасности рейха Эрнсту Кальтенбруннеру представили Лидию как одну из самых способных и перспективных девушек, а еще через месяц, ознакомившись с ее делом, он вызвал девушку в Берлин, где она окончила курсы радисток, еще через полгода она уже участвовала в сложной радиоигре с русскими, где сумела проявить оперативность и сообразительность. Позже он перевел ее в Ригу на должность старшего преподавателя.

Его связь с Лидией продолжалась почти год. Даже самые занятые мужчины имеют право на некоторые житейские радости, а потому не было ничего удивительного в том, что раз в месяц он вызывал ее к себе в Берлин, снимая для предстоящего свидания уютный и тихий уголок. Нелепость ситуации заключалась в том, что Лидия была русская, а такая связь могла стоить ему карьеры. Одно дело — необязывающий флирт, и совсем другое, когда связь перерастает в устойчивые отношения.

В какой-то степени Кальтенбруннер вручил своему адъютанту, дежурившему у дверей гостиницы, не только собственное благополучие, но, возможно, и жизнь. В конце концов на Восточный фронт отправляют и за меньшие провинности, невзирая на близость к фюреру.

Адъютант обязан был предупредить своего шефа о малейшей опасности. Вот заварится каша, если коллега, руководитель четвертого управления имперской безопасности группенфюрер СС Генрих Мюллер надумает организовать в этом районе облаву и вместо предполагаемых коммунистов отыщет в номере гостиницы начальника Главного имперского управления безопасности со спущенными штанами.

Сухощавое лицо Кальтенбруннера тронула едкая усмешка. Он повернулся и отошел от окна. В форме сотрудника СС Лидия выглядела строго и официально. Идеальный овал лица, слегка выпирающие скулы. На старинных фресках своих храмов русские любили запечатлевать именно такие лица.

Поймав взгляд Кальтенбруннера, Лидия спросила:

— Что-нибудь не так, господин группенфюрер?

У нее, кроме эффектной внешности, была еще одна положительная черта — такт. Когда они лежали под одним одеялом, то Лидия нашептывала ему бог знает что. А сейчас, когда он облачился в генеральскую форму, она уже не позволяла себе прежних фривольностей, благоразумно перейдя на отношения начальника и подчиненного.

— Все так, Лидия, — поспешил заверить ее Кальтенбруннер. — Тебя что-нибудь смущает?

— Мне показалось, что в этот раз вы на меня как-то по-иному смотрите.

Ах, вот оно что. Кальтенбруннер не однажды замечал, что у Лидии невероятно развита интуиция. Что ж, тем лучше — он не ошибся в выборе агента.

— Да, это так, — признал он после некоторого колебания. — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

— Да, я это знаю, господин группенфюрер, — поспешно ответила Лидия.

— Признаюсь, я даже очень к тебе привязался.

— Мне это очень приятно слышать.

Кальтенбруннер подошел к Лидии. Высокая чернобровая казачка с открытым лицом. Такие женщины достойны восхищения, так что нет ничего удивительного в том, что она сумела затуманить мозги ему — чистокровному арийцу. И вот сейчас он сделал для себя немаловажное открытие — он понемногу освобождался от плена ее изумрудных глаз. Возможно, что через какое-то время у него появится другая радистка, такая же красивая, и свободные вечера он будет проводить в ее обществе, не исключено, что даже в этой же комнате, на этой же самой кровати.

Кальтенбруннер сел в кресло. Их нынешнее гнездышко было весьма уютным. Антикварная мебель, в углу у самого окна обтянутый зеленой тканью торшер, ковры. Приходить сюда было приятно.

— Садись, — указал он на кровать рядом с собой.

На противоположной стене висели деревянные часы, выполненные без единой металлической детали. Концы стрелок были смазаны фосфорной краской и походили на усики щеголеватого франта. Как-то хозяин гостиницы обмолвился, что купил их у одного еврея. Скорее всего, бедняга уже сгинул в одной из топок Бухенвальда, а вот работа его осталась. По лицу Кальтенбруннера мелькнула улыбка.

Через час начнется ужин у Гитлера, в рейхсканцелярии, а опаздывать на подобные мероприятия не полагалось.

Девушка присела рядом, подобрав под себя длинные, слегка полноватые ноги, и группенфюрер в который раз убедился в том, что выбор его был удачен. Худышек он не любил. В первую очередь женщина должна символизировать крепкое женское начало, так сказать, способность к детородности. От справной женщины рождаются здоровые дети. Но в то же время он не любил слишком уж пышнотелых, считая их формы некоторой степенью распущенности. Белокурая статная Лидия была мечтой немецкого солдата, живым воплощением домашнего уюта. Именно таких барышень можно увидеть на открытках, о таких хозяйках грезят солдаты в окопах. Не будь она русской, ее изображение можно было бы напечатать на плакатах и отправлять солдатам на Восточный фронт, чтобы одним своим видом она вдохновляла их на победы.

— Нам придется расстаться… На некоторое время, — подобрал группенфюрер подходящие слова.

Эрнст Кальтенбруннер не ожидал, что слова, которые он говорил женщинам многократно, сейчас будут даваться ему с таким трудом. Лидия держалась уверенно, похоже, что предстоящую разлуку она переживает гораздо более стоически, нежели он сам.

— Что ты на это скажешь?

— Я готова, господин группенфюрер, и всегда знала, что это когда-нибудь произойдет. Зачем же тешить себя напрасными иллюзиями.

Лидия была не только красива, но и умна.

— Я очень доверяю тебе, Лидия. И не только потому, что ты один из самых моих надежных агентов, но еще и потому, что ты мой самый настоящий друг.

— Я ценю это, господин группенфюрер.

Чуть улыбнувшись, Кальтенбруннер продолжил:

— Я жене не так доверяю, как тебе.

— Что я должна буду сделать?

— А вот это вопрос настоящего профессионала. Тебе предстоит убить Сталина. — Кальтенбруннер ожидал увидеть в ее глазах нечто похожее на удивление, возможно, даже страх, но она оставалась спокойна, словно каждую неделю ей поручали ликвидацию руководителей государства. — Тебя это нисколько не удивляет?

— Я готова выполнить любой ваш приказ.

— Я это знаю и поэтому обращаюсь именно к тебе. Но сначала я бы хотел устроить твою жизнь. Ты должна будешь выйти замуж. — Девушка слегка покраснела. — Я даже нашел тебе подходящую кандидатуру. Почему ты не спрашиваешь меня — кто он?

— Кто же он, господин группенфюрер?

От девушки пахло тонкой изысканной парфюмерией. С тех самых пор, как пал Париж, немецкие модницы получили в свое распоряжение лучшие лаборатории по выпуску духов. Но не каждая из них могла подобрать для себя подходящие духи. Лидия это умела. Ей следовало бы родиться немкой. Во всяком случае, многие вещи она делала лучше многих представительниц арийской расы. Может, это было связано с тем, что у нее были дворянские корни.

— Он тоже русский.

Кальтенбруннер извлек из кармана фотографию мужчины и протянул ее Лидии.

Снимок девушка взяла осторожно, но с заметным интересом. Кальтенбруннер впился взглядом в ее лицо. Вот правый уголок губ Лиды слегка дернулся. Поглядев еще немного на снимок, она лукаво улыбнулась.

— Так что ты скажешь? Я тебе угодил?

— Он хорош, — подняла Лидия глаза на Кальтенбруннера. — У него строгие черты лица, очень интеллигентный вид. Такие люди обычно работают в банке. Неужели он военный?

— Лидия, ты хороший физиономист. До войны он действительно был бухгалтером, — группенфюрер не стал вдаваться в подробности. — Тебе повезло и здесь, ведь кто-то же должен следить за семейным бюджетом!

— Мне казалось, что это лучше всего получается у женщин.

— Возможно… Но прежде чем ты заживешь с ним тихой и счастливой семейной жизнью, вы должны будете убить Сталина! Сейчас мы разрабатываем подробный план этой операции. Не хочу сказать, что это будет какая-то приятная прогулка по Москве. Здесь есть риск! И немалый риск!

— Я понимаю, господин группенфюрер.

— Зато потом вы купите себе домик где-нибудь на берегу моря, нарожаете кучу детей и заживете счастливо. И наверняка даже не вспомните вашего старинного приятеля Эрнста Кальтенбруннера.

— Я вас никогда не забуду, господин группенфюрер, — серьезно пообещала женщина.

— Мне приятно это слышать.

— Кто утверждал мою кандидатуру?

— Твою кандидатуру на эту операцию утверждал я. — Глаза девушки были широко открыты, наивными их не назовешь, в них так и читалось: что это за манера посылать на смерть людей, которых любишь! — В тебе я уверен! Но с твоим мужем могут возникнуть некоторые трудности… Хотя меня уверяли, что был произведен самый тщательный отбор и остановились на нем. Но интуиция меня обычно не подводит. — Кальтенбруннер забрал из рук девушки фотографию и сунул ее в карман френча. — Ты будешь присматривать за ним и добиваться от него решительных действий в выполнении вашего задания. Если ты вдруг заметишь, что он умышленно затягивает акцию или проявляет трусость, а то и малодушие, то немедленно должна будешь его ликвидировать. Я уж не говорю о том, если он вдруг встанет на путь предательства… Фюрер многого ждет от этой операции. Ты меня понимаешь?

— Как никогда, господин группенфюрер.

— Мы с тобой еще встретимся завтра, а теперь мне нужно идти. Фюрер устраивает званый ужин, и я приглашен на него.


Глава 20 ГРУППА «ВОЛКИ»

Беседа проходила в кабинете директора разведшколы. Школа числилась на хорошем счету, являлась показательной, и сюда едва ли не со всего рейха съезжались представители различных подразделений «Цеппелина» перенимать опыт.

Частенько наведывались в школу и весьма значительные чины. Роману Николаевичу Редлиху было что показать. Кроме диверсантов и радистов, которых готовили едва ли не в каждой школе, он создал так называемую группу «П», где готовили агентов-провокаторов для внедрения в партизанские отряды. Их обучение проводилось отдельно от остальных. Особое значение уделялось психологической подготовке и изучению методов работы органов НКВД.

В стеклянном шкафу на самом видном месте стояли фотографии именитых гостей. В центр композиции была помещена фотография Кальтенбруннера, запечатленного с группой офицеров, вторым справа от группенфюрера стоял начальник школы оберштурмбаннфюрер Редлих.

А «Подразделение „Цеппелин“, чья разведывательная деятельность была направлена исключительно на Восточный фронт, пользовалось в разведшколе особым уважением, и на другом групповом снимке можно было узнать начальника центра Ханца Грейфе.

В разведшколе Грейфе появился уже на следующий день после смерти Мартынюка: обстоятельства его гибели следовало разобрать на месте. Начальник разведшколы для беседы выделил свой кабинет — исключение для курирующей организации. Разговор продолжался уже около часа, но Грейфе никто не торопил, в конце концов именно он был настоящим хозяином разведшколы.

В какой-то момент разговора Таврину показалось, что карандаш в руках Ханца Грейфе переломится пополам, уж слишком нервно тот его покручивал. Но этого не произошло. Несильно стукнув тупым концом карандаша по столу, он аккуратно поставил его в стакан, где виднелось еще несколько таких же карандашей. После этого Грейфе как-то сразу успокоился и теперь поглядывал на Таврина почти добродушно. Трудно было понять, куда подевался тот строгий офицер СД, каким он был всего лишь несколько минут назад.

Вообще-то Грейфе не были свойственны частые перемены настроения, он отличался ровным характером, и порой даже казалось, что душевным всплескам он не подвержен. Ровен, выдержан, спокоен — стиль его поведения. Но кто бы мог подумать, что его способна так взбудоражить смерть какого-то несостоявшегося диверсанта. Ведь таких в школе наберется не менее трех сотен!

Грейфе поднял голову — сухощавый, слегка вытянутый профиль, прямой нос, голубые глаза и тонкие, чуть насмешливые губы. Типичный портрет настоящего арийца. Люди с такими внешними данными в Германии делают блестящую карьеру, а если к тому же они еще имеют хорошее образование, каким мог похвастаться оберштурмбаннфюрер Грейфе, то их ждут высокие руководящие посты.

Впрочем, помимо этих качеств, Ханц Грейфе был наделен незаурядным умом. Едва ли не все крупные диверсионные операции в «Предприятии „Цеппелин“ были разработаны им лично, или, во всяком случае, он принимал в них самое непосредственное участие.

— На случившееся можно было бы закрыть глаза, если бы Мартынюк не являлся личным агентом Редлиха. И надо сказать, тот его высоко ценил.

— И за что же, интересно? Он ведь был таким же курсантом, как и все остальные.

— А вот и не скажите! Он уже два года служит рейху и не раз доказал свою преданность. Диверсионную школу он закончил еще в начале сорок второго, а потом был отправлен под видом военнопленного в лагерь, где весьма успешно провел свою работу.

— В чем же она заключалась?

— Хм… Вас это интересует? Вообще-то это секрет. Но для вас я сделаю исключение. Например, он выявил несколько человек, чьи родственники служат в Кремле. В дальнейшем мы использовали эти связи в нашей оперативной работе. Обнаружил одного генерала, который выдавал себя за обыкновенного шофера… Да вы его знаете, это Жиленков. За это время Мартынюк сумел завербовать около двухсот человек, которые впоследствии успешно закончили разведшколу и были отправлены на восток. И хочу сказать, что там они тоже не остались без дела.

А вдруг кабинет начальника школы нашпигован подслушивающей аппаратурой и в это самое время Редлих с хитроватой усмешкой вслушивается в содержание разговора?

— Что же тогда он делал в этой разведшколе?

— У него было задание прощупать курсантов и узнать, чем кто дышит.

— Вот он и прощупал…

— А вы зря иронизируете. У него было невероятное чутье на советских агентов. За это его здесь и держали… Так чего он к вам прицепился?

Петр спокойно пожал плечами:

— Не знаю. Мы как-то сразу друг друга невзлюбили.

— Все было именно так, как вы рассказали?

— Да. Он хотел меня убить. Это точно! Вот только никак не пойму — чем я ему помешал?

Грейфе нервно постучал костяшками пальцев по столу. Затем, будто опомнившись, сцепил их в крепкий замок. Разведчику не пристало проявлять свои чувства.

— Что теперь со мной будет? Переведут в штрафной лагерь?

— Не думаю… В вас слишком много вложено, чтобы вот так просто переводить в штрафной лагерь. — Неожиданно улыбнувшись, он продолжил: — Нашлись свидетели вашего поединка. И они дали высокую оценку вашим действиям. А это еще раз доказывает, что мы не ошиблись в своем выборе. Считайте произошедшее еще одним этапом подготовки. А сейчас пока можете возвращаться к учебе.

— А как же Мартынюк?

— Считайте, что его не было. Скоро мы переведем вас в Берлин, и вы будете заниматься по индивидуальной программе.

* * *

Полистав папку с делом Петра Таврина, Вальтер Шелленберг небрежно отложил ее в сторону.

— Меня интересует ваше личное впечатление.

Бригадефюрер Шелленберг уже составил собственное представление о Таврине, но он никогда не озвучивал свои мысли сразу, сначала предпочитал выслушать подчиненных. В конце концов, в этом была своя логика: бригадефюрер занимался вещами масштабными, полагая, что в детали должны вникать заместители. Именно поэтому он предпочитал ставить на руководящие места людей въедливых, для которых не существовало второстепенных деталей. Руководитель «Предприятия „Цеппелин“ Ханц Грейфе был как раз из их числа.

— На мой взгляд, Таврин — прирожденный разведчик. У него молниеносная реакция, он очень быстро соображает. Он рискован, артистичен. Нравится женщинам и весьма успешно пользуется своим природным обаянием. В разведшколе у него были самые лучшие показатели.

— Как он проявил себя в нашей разведшколе?

— В нашей школе многоступенчатый уровень подготовки: два месяца, четыре и шесть. Уже после месяца обучения стало ясно, что за человек попал к нам в разведшколу. Мы определяем степень обучаемости, психофизиологию, механизм боевых рефлексов, выясняем восприимчивость органов чувств. В зависимости от их способностей мы разбиваем людей на три группы. В первую группу входят курсанты с заторможенными рефлексами и умственным аппаратом ниже среднего. Мы обучаем их два месяца по специальной программе. Самое главное для них — это научиться стрелять и интуитивно чувствовать противника. После этого мы отправляем их в сборные лагеря, откуда они отправляются в истребительные соединения. Главная их задача — борьба с партизанами. Этих агентов мы условно называем «овцы». Как правило, все они хорошие исполнители, умеют слушаться, но у них отсутствует всякая инициатива. В силу своей невысокой умственной организации у них занижен порог чувствительности. Как правило, они жестоки, у них отсутствует чувство сострадания, словом, для карательных экспедиций это весьма уместный материал.

— И какой процент они составляют?

— В отдельных случаях люди этого типа могут составлять до половины состава всей группы.

— Хорошо, что представляет собой вторая группа?

— Их мы называем «крысы», — с воодушевлением продолжал Ханц Грейфе. — Как правило, это люди среднего интеллекта, как и подавляющее большинство людей. Они в меру храбры, в меру трусливы, в меру инициативны. У них существует определенный порог обучаемости, выше которого они просто не способны подняться. Это касается как их психофизического устройства, так и умственного. В отдельных случаях при хорошем уровне подготовки они могут добиться весьма существенных результатов, даже где-то приблизиться к интеллектуалам и даже работать с ними на равных. Но тем не менее они никогда не сумеют добиться высоких показателей в разведке. Это заложено в их природе. У них не такой гибкий мыслительный аппарат, как у интеллектуалов. По-другому можно сказать так: «крысы» — это чернорабочие разведки. Некое пушечное мясо, если хотите. Они проходят четырехмесячное обучение, после чего мы отправляем их в тыл к русским. Главная их задача заключается в том, чтобы вести диверсионную войну в тылу русских. Причем делают они это весьма успешно. И совсем другое дело третья группа, мы называем их «волки». Это интеллектуалы, и это всегда штучный товар. Из набора в триста пятьдесят человек их может оказаться всего лишь десять или пятнадцать. Они обучаются по индивидуальному графику, а их учеба продолжается шесть месяцев. Как правило, «волки» легко владеют всеми видами боевой и умственной подготовки. Можно сказать, что они универсалы и практически не имеют слабых сторон. Кроме того, у них необычайно развита интуиция, они обладают звериным чутьем на опасность. Таких людей расточительно использовать как пушечное мясо, слишком много в них вкладывается.

— Где они работают лучше всего?

— «Волки» способны работать на любом участке. Это могут быть и диверсанты-одиночки самого высочайшего уровня. Но они могут выступать и в качестве особо ценной агентуры и резидентуры.

Шелленберг снисходительно улыбнулся:

— Вы воспитываете идеального диверсанта. Кто же с ними способен бороться?

К этому вопросу бригадефюрера Грейфе отнесся серьезно:

— С ними могут бороться только такие контрразведчики, которые подготовлены лучше, чем они. Русские называют таких людей «волкодавами». Русские контрразведчики. Скажем прямо, для нас традиционно неудобные противники.

— Почему?

— До Первой мировой войны в России была одна из лучших школ контрразведки. В этой системе работали лучшие преподаватели с большим оперативным опытом. Они многое взяли у восточных школ, переработали и адаптировали под себя. По чувственному восприятию русские профессионалы значительно опередили японских и китайских разведчиков, которым во время Русско-японской войны не было равных. Лучшее из русской школы мы переняли после Первой мировой войны, и сейчас на основе этого опыта проходит подготовка в наших разведшколах.

— А я думал, что все царские контрразведчики перешли к нам. Как же Советы сумели сохранить свою школу?

— На службе у Сталина осталось несколько генералов-контрразведчиков, которые учат русских солдат и офицеров всем тем премудростям, которыми славилась царская школа контрразведки.

— Вот что… Я не хочу, чтобы Таврина обучали по каким-то там шаблонам. Изолируйте его от остальных курсантов! Пусть его обучение проходит по индивидуальной методике.

— Сегодня же отдам распоряжение, господин бригадефюрер!

— Значит, вы считаете, что он наиболее подходящая кандидатура? — задумчиво спросил Вальтер Шелленберг.

— Да. Мы просмотрели около трехсот кандидатур градации «волк». По всем показателям Таврин превосходит их со значительным преимуществом. Кроме того, он обладает весьма инициативным складом ума, что весьма важно для разведчика. Но у него имеется одна слабость…

— Вот как? Какая же?

— Он падок на деньги.

— Не страшно, — вынес вердикт Шелленберг. — Эту его черту характера можно использовать в своих целях. Например, предложить ему после победы безбедное существование где-нибудь на берегу теплого моря.

— Есть еще один минус. Он был осужден и находился в заключении.

— И за что же?

— Причина та же — деньги. Сидел, кстати, три раза.

— Забавно. У русских, кажется, есть такая пословица: «Ищи храброго в тюрьме». Расскажите поподробнее.

— До войны он проживал в Саратове, работал бухгалтером, а потом, когда получил крупную сумму наличных денег, растратил ее. Подделал документы, но при первой же проверке подлог выявился, и он был осужден. Просидел недолго… Второй раз он опять устроился бухгалтером, но уже на крупный завод в Ярославле. Когда на завод привезли крупную сумму денег, он просто набил ими чемодан и попытался вынести их через проходную.

— Однако он обладает завидным постоянством, — сдержанно усмехнулся Шелленберг.

— В этом ему не откажешь, — охотно согласился Грейфе. — Но ему снова удалось сбежать. По подложным документам он проучился три года в финансовом институте, осознал, что знает гораздо больше, чем там преподают, и ушел. В этот раз он устроился на завод «Электроприбор» в Ростове. Воровал по-крупному, взяв в долю начальника планового отдела. Со слов Таврина, тот остался недоволен их очередным дележом и заявил на него в органы. Посадили обоих. Но он сбежал. Подговорил нескольких человек, они пробили в стене лаз и скрылись. Сменил свою прежнюю фамилию на фамилию Комаров, оставив себе только свои имя и отчество. Вот с этой фамилией — Комаров — он и перешел линию фронта. Его объявили во Всесоюзный розыск, но искали совершенно другого человека, которого больше уже не существовало.

— Теперь я вижу, что он действительно уже подготовленный разведчик.

— И во всех трех случаях он сумел завоевать доверие женщин, которые и становились его соучастницами.

— Вы спрашивали его, почему он перешел к нам?

— Таврин рассказал, что у него всегда были нелады с Советской властью. Сказал, что где-то в лагерях погиб его отец.

— Вы этому верите?

— Возможно, что и вправду погиб. Чему я неохотно верю, так это в то, что при Советах ему было очень плохо. Из его рассказов мне известно, что он ездил к Черному морю и отдыхал там, что в России могут позволить себе только очень обеспеченные люди. То, что он перешел к нам, во многом объясняется случайностью. На фронте он встретил своего соседа, который знал его под настоящей фамилией. Его знакомый тут же доложил об этом своему командованию, а Таврину велели утром прибыть в особый отдел.

— Почему же его не забрали сразу? Что-то это не похоже на русских.

— Он уходил с группой в разведку. Потом отстал от группы, вышел на немецкие позиции и сдался первому же солдату.

— Что было дальше?

— Полевой полиции он рассказал, что он — сын царского полковника, очень зол на Советскую власть и поэтому перешел на сторону немцев. Дальше его направили на сборный пункт для военнопленных, сдавшихся добровольно, там он познакомился с нынешним заместителем Власова неким Жиленковым, который впоследствии и рекомендовал его для работы в СД.

— Этот Таврин не так прост.

— Так и должно быть, господин бригадефюрер. Если бы он был простым, то наша разведка им бы не заинтересовалась.

— Тоже верно, — согласился Вальтер Шелленберг. — Но я не желаю, чтобы здесь оставались какие-то неясности. Слишком крупная игра. С этим Жиленковым все в порядке?

— Я выяснил ситуацию, в июне сорок первого он был назначен членом военного совета Тридцать второй армии Западного фронта в звании бригадного генерала. Под Вязьмой попал в окружение и отдал приказ управлению штаба армии самостоятельно выходить на Вязьму. В октябре он был взят в плен, при пленении выдал себя за рядового красноармейца. Попал в сборный лагерь для военнопленных. До мая сорок второго года служил в качестве шофера-хиви в транспортной колонне двести пятьдесят второй пехотной дивизии под фамилией Варфоломеев. Был арестован по доносу. На допросе признался, что по званию он — генерал-лейтенант, и согласился служить рейху.

— Это не может быть какая-нибудь контрразведывательная операция русских? Они умеют играть в подобные игры.

— С этой стороны мы все тщательно проверили. Здесь все чисто. В России Жиленков уже объявлен врагом народа, а его жена арестована. Он даже написал брошюру «Первый день войны в Кремле», в которой было описано, насколько наше вторжение было неожиданным для Сталина и какой паралич власти испытало в то время руководство страны. Так что обратной дороги в Россию для него не существует. Сталин не прощает таких вещей.

— Первый раз вы беседовали с Тавриным в Берлине?

— Да. Когда после шталагеря он получил кратковременный отпуск.

— Получается, что террор он выбрал добровольно?

Ханц Грейфе едва улыбнулся:

— Это не совсем так. Мне пришлось обратиться за помощью к Жиленкову, у них сложились приятельские отношения. А потом, они одного возраста, так что в их отношениях барьеров не существовало. Я попросил его рекомендовать Таврину именно террор. На мой взгляд, он идеально подходит для этой деятельности. Хладнокровный, изобретательный, не страдает излишней одержимостью, что тоже очень важно в нашем деле. Правда, у него есть амбиции, но в меру. Именно на этом и пришлось сыграть. Жиленков посоветовал ему заняться террором и попросить нас, чтобы мы доверили ему устранение Сталина. Так что, когда он пришел со своим предложением об устранения Сталина, я только изобразил удивление.

— Что было потом?

— Мой принцип — поощрять инициативу. Именно она позволяет понять, на что человек способен. Я предложил ему расписать, как он видит саму акцию устранения Сталина, с учетом всех малейших деталей. И через несколько дней он принес мне подробный план, который и был взят за основу. Конечно, многое мы подкорректировали, но главное осталось.

— Значит, идея с радиоуправляемой бомбой его?

— Да, господин бригадефюрер, но мне кажется, что здесь поучаствовал и Жиленков. В свое время он руководил одним из районов Москвы и прекрасно осведомлен о привычках Сталина и традициях руководства страны. На каждую годовщину Октября Сталин приходит в Большой театр. Здесь под его ложей можно установить радиоуправляемую бомбу.

— А чья выдумка с «панцеркнакке»?

— Идея принадлежит Таврину. Только он предлагал сделать какой-нибудь стреляющий чемодан. Но человек с чемоданом или громоздкой сумкой вызывает подозрение. Его может остановить любой патруль и проверить, что находится в чемодане. Совсем другое дело, если устройство будет спрятано, например, в рукаве. Дальнейшее уже детали. В рукав можно вмонтировать ствол, который совершенно не будет заметен снаружи. Уверен, если он окажется поблизости от машины Сталина, то Таврину хватит хладнокровия, чтобы поразить ее одним выстрелом.

Шелленберг поднял руки.

— Вы меня убедили. Давайте остановимся на Таврине.


Глава 21 «ПАНЦЕРКНАККЕ» — ПРОБИВАЮЩИЙ БРОНЮ

С высоты двухсот метров Дунай не выглядел столь уж широким. Где-то в закоулках души ворохнулось честолюбие: «А Волга-то пошире будет!»

И все-таки Дунай был красив, крепко стянутый по берегам холмами, поросшими хвойными лесами, он то ускорял течение в тех местах, где каменистые отроги подступали к самой воде, а то растекался привольно, когда выходил на равнину.

Берега ухоженные, на небольших ровных террасах вился виноград, а наверху холма, подавляя окрестности своим величием, возвышались развалины старинного замка. Петр Таврин невольно загляделся на величественные стены, взбиравшиеся по спирали к островерхой вершине.

— Когда-то здесь в плену содержался Ричард Львиное Сердце, — сообщил Грейфе. — Вы слышали эту легенду?

— Не приходилось.

— Во время Третьего крестового похода Ричард был захвачен в плен. Его оруженосец долгие годы обходил замок за замком, играя на свирели. И когда из этого замка отозвалась свирель хозяина, он понял, что Ричард Львиное Сердце заточен именно здесь.

На высоте двухсот метров было сравнительно прохладно, зато внизу, где стелились виноградники, царил самый настоящий зной.

Повернувшись к Ханцу Грейфе, Таврин спросил:

— Вы хотите сказать, что некоторые люди отличаются необыкновенной преданностью?

Оберштурмбаннфюрер рассмеялся:

— Вы меня не так поняли. Я просто хотел сказать, что здесь каждый камень дышит историей. Места красивые, и за многовековую историю находилось немало королей, которые хотели бы получить их в свое владение. Через эти места прошли и колонны римлян, и орды варваров. Бывали здесь и французы, и немцы. Знаете, австрийцы очень отличаются от них всех.

Оберштурмбаннфюрер Грейфе, заложив руки за спину, размеренно поднимался по асфальтовой дорожке к замку. В отличие от большинства немцев, он не придавал большого значения своему внешнему виду. Форму предпочитал чуть ли не на пару размеров больше, и она сидела на нем мешковато, собираясь в многочисленные складки. Вместо изящных очков в тонкой оправе, модных в среде офицеров, он носил массивные, с металлическими дужками. Густая рыжеватая шевелюра была вечно растрепана — он смахивал скорее на инженера какого-нибудь закрытого бюро, всецело находящегося во власти хитроумных формул. Правда, когда Грейфе вызывало высокопоставленное начальство, он умел выглядеть вполне молодцевато. В общем, Грейфе был милейшим человеком, но, как и всякий профессионал, он умел подавлять свои невольные рефлексы, и невозможно было понять, о чем он думает и что чувствует во время беседы.

При общении с оберштурмбаннфюрером у Таврина всегда возникало ощущение, что он продолжает сдавать ему нескончаемый экзамен. И никакие шпаргалки тут не помогут. Вот только правильность ответов оценивается не по пятибалльной шкале, как принято в средней школе, а расстоянием до штрафного концлагеря.

Таврин всерьез считал, что Грейфе намеренно носил маску этакого простака, чтобы убаюкать своего собеседника. В действительности тот обладал всеми нужными качествами профессионального разведчика: феноменальной памятью, интуицией, недюжинными актерскими способностями. Таврину порой казалось, что оберштурмбаннфюрер считает людей пешками в своей сложной оперативной игре. Вот только никогда не знаешь, в какой момент он может пожертвовать фигурой, чтобы получить комбинационное преимущество.

— Значит, теперь здесь немцы?

Грейфе неожиданно улыбнулся:

— А чему вы удивляетесь?

Дорога, уводившая в горы, заметно сужалась, ветки букового леса едва не хлестали собеседников по лицу.

Петр обратил внимание на то, что Грейфе задавал ему вопрос в тот самый момент, когда сам находился наверху. Отвечая на его вопрос, Петр должен был задирать голову кверху, ощущая при этом явное неудобство, — некая тонкая психологическая уловка, часто используемая при подавлении личности. Человек, стоящий наверху, становится как бы немного сильнее, что порой может сыграть решающую роль в споре. Кроме явного различия, какое существует между солдатами враждующих армий, их подходов к жизненным ценностям и идеалам, они имели различные взгляды на многие бытовые вещи. Происходило некоторое противоборство характеров, в котором Грейфе намеревался получить подавляющее преимущество. А ведь на первый взгляд — обыкновенный добряк, позволявший в минуты благодушного настроения похлопать себя по плечу. И никогда нельзя было понять, о каких оперативных комбинациях размышляет в этот миг его гибкий изворотливый ум.

— Немцы — великая нация, именно поэтому мы должны присутствовать всюду, — спокойно объявил оберштурмбаннфюрер. — Не раз история испытывала нас, случалось, что наша государственность, как и нация, стояли на краю гибели, но мы всякий раз находили в себе силы, чтобы начать все сначала для того, чтобы опять быть первыми. Разве это не говорит о величии? А если мы великая нация, то, следовательно, должны управлять другими народами, которые не столь совершенны и находятся на более низких ступенях развития. Вы будете со мной спорить, Петр?

— Я промолчу. Но ваши рассуждения очень напоминают мне лекции доктора Геббельса.

Грейфе делано рассмеялся:

— Я с ним не во всем согласен. Но в этом он прав. А вот и замок, — обрадованно сказал Грейфе, кивнув на трехэтажное строение, показавшееся между могучих буковых стволов. — Хотя правильнее назвать его охотничьей избушкой. Свое предназначение он потерял еще четыре столетия назад. И, поверьте мне, у него очень богатая история. Здесь любили бывать многие знаменитые люди. К тому же здесь очень хорошая рыбалка. Да и природа очень красивая. А как здесь дышится! — восторженно воскликнул Грейфе, глубоко вдохнув. — Вы не находите?

— Действительно, легко дышится, — сдержанно согласился Петр.

Они вышли к замку. У высокой двери, больше напоминающей ворота, стояли двое юношей в ливреях.

— А кому принадлежит этот замок сейчас?

— Риббентропу, — ответил Грейфе, уверенно направляясь в сторону распахнутых дверей. — Но сейчас его здесь нет. Он человек очень занятой и в замке бывает не часто.

По той уверенности, с которой Грейфе держался здесь, было понятно, что в замке Риббентропа он частый гость. Вот только не совсем ясно, что делает профессиональный разведчик в апартаментах министра иностранных дел.

Швейцары стояли неподвижно, напоминая манекены, и только полы короткого кафтана, что трепетали на сильном ветру, да румянец на щеках обоих свидетельствовали о том, что они сотканы из плоти. Едва Грейфе приблизился, как швейцары, одновременно ухватившись за массивные ручки, потянули их на себя. Двери приоткрылись, показывая гостям огромный холл с полом, выложенным паркетом из разных сортов дерева.

Оберштурмбаннфюрер, постукивая каблуками о паркет, уверенно пересек холл и направился к широкой лестнице, устланной темно-зеленым ковром.

— Нам сюда… я вам кое-что покажу. Вы готовы удивляться? — улыбнувшись, спросил Грейфе, хитро посмотрев на своего подопечного.

— Смотря что вы покажете.

По широкой ковровой дорожке они поднялись на второй этаж. На стене, сразу напротив лестницы, на огромном полотнище растопырилась свастика, а рядом с ней находилась низкая дверь. Дождавшись отставшего Таврина, Грейфе открыл ее и уверенно прошел внутрь помещения. В длинном зале с узкими окнами, украшенными цветными витражами — впрочем, несмотря на витражи, окна больше напоминали бойницы, — были выставлены образцы старинного оружия. Их было такое множество, что трудно было выделить что-то главное: алебарды, собранные в пирамиды, стояли по углам; длинные двуручные мечи были закреплены в специальных шкафах; шпаги, будто бы скрещенные для боя, висели под самым потолком. По одну сторону зала выстроились латы средневековых рыцарей, по другую — на стенах были закреплены арбалеты, луки, топоры с длинными рукоятками, клинки и тяжелые булавы, множество старинных пистолетов и ружей, лежащих на специальных подставках, устланных красным бархатом.

Петр невольно оторопел: такое обилие оружия можно было встретить разве что в музее, а здесь оно лежало на тумбочках и хранилось в шкафах без должного трепета, вроде как это были самые обыкновенные вещи.

Грейфе, не задерживая взгляда на оружии, направился в противоположный конец зала. Он остановился напротив неприметной белой трости, слегка поцарапанной. Вещь старая, но к раритету ее не отнести, а потому немного странно, что она заняла столь почетное место среди этой коллекции средневекового оружия.

— Знаете, что это такое? — неожиданно спросил Грейфе.

— Трость.

Оберштурмбаннфюрер хитровато улыбнулся:

— Вы правы только отчасти. На самом деле внутри этой трости помещается шпага… Но это уже классика. Знаете, такими вещами люди пользуются не одно столетие. — Осторожно сняв со стены трость, Грейфе продолжил: — Человек, держащий такую трость, со стороны может выглядеть весьма лакомой добычей для грабителя, но стоит только нажать на эту кнопку под рукоятью, — он показал на небольшой выступ, — как трость превращается в шпагу. Уверяю вас, Петр, у этой трости богатая история. А вот посмотрите сюда. — Он взял изящный посох из черного коралла. — На вид вполне изящная и очень красивая вещь. Однако это весьма серьезное оружие, внутри этого посоха перекатывается тяжелый шарик. При желании этой штуковиной можно переломить хребет даже слону. Как вам это?

— Впечатляет, — честно признал Таврин.

Повесив посох на крюк, оберштурмбаннфюрер Грейфе повернулся к соседнему шкафу.

— А что вы скажете о стреляющей трости?

Открыв шкаф, он вытащил из него изящную тросточку из слоновой кости, инкрустированную золотом.

— Правда, она великолепна?

— Занятная вещица, — согласился Петр, не без восторга разглядывая тросточку.

— Рукоять служит неподвижным затвором и корпусом ударно-спускового механизма. Ствол сделан под русский патрон. Из этой трости можно стрелять как дробью, так и пулей. Для того чтобы произвести выстрел, достаточно только повернуть медную втулку на рукоятке. А саму трость нужно держать, чуть отодвинув от туловища, и вам гарантирован успех. Мы разведчики, а потому должны быть изобретательными, ведь никогда не знаешь, с какими неожиданностями придется столкнуться. А вот взгляните на этот молитвенник. — Он бережно вытащил из шкафа старинный фолиант. — С виду довольно безобидная вещица, но достаточно только потянуть за этот язычок, — показал он на тонкую металлическую пластинку, спрятанную в переплете, — как тотчас прозвучит выстрел. Этот молитвенник принадлежал одному итальянскому герцогу, который очень опасался заговоров против себя. Так вот, однажды во время публичного выступления этот молитвенник спас ему жизнь. Правда, на очень непродолжительное время… Через год герцог был отравлен собственной супругой, которая завела себе молодого любовника. Но к нашему делу это не имеет никакого отношения. Я вот что хочу сказать вам: настоящий разведчик должен быть вооружен каким-нибудь тайным оружием. Только в этом случае можно гарантировать успех операции. — Грейфе подвел его к небольшому столу, покрытому плотной темно-желтой скатертью, под которой рельефно проступал какой-то длинный продолговатый предмет. — Как вы думаете, что здесь лежит?

— Трудно сказать, — пожал плечами Таврин.

— А вы пофантазируйте, подключите воображение, — улыбнулся оберштурмбаннфюрер, — как-никак вы разведчик. А настоящий профессионал обязан читать не только мысли своего собеседника, но и знать, что делается у него за спиной.

— Напоминает кусок трубы.

— Весьма неплохо. Продолжайте.

— Возможно, что это какое-то специфическое… скажем так, стреляющее устройство.

— Вы делаете большие успехи. Это еще раз доказывает, что мы в вас не ошиблись. Вы быстро учитесь, а следовательно, у вас высокая степень организованности, — все шире улыбался Грейфе, — что весьма важно для разведчика. Из этого вытекает, что у вас очень высокий потенциал, и в минуту опасности вы способны проявить себя как самый настоящий профессионал.

— Спасибо, господин оберштурмбаннфюрер.

— Знаете, я вам даже где-то завидую. О нас, рядовых солдатах разведки, скоро позабудут, а ваше имя останется в веках. А проведенная вами операция войдет во все учебники разведки. Уничтожить Сталина — это много значит! Потом вы поменяете фамилию, заберете с собой супругу и проведете старость где-нибудь на берегу моря, — мечтательно вздохнул Грейфе. — А теперь смотрите сюда, — он осторожно приподнял желтое покрывало.

Таврин посмотрел на оружие, явно приведшее в восторг оберштурмбаннфюрера Грейфе. То, что это было какое-то стреляющее устройство, было понятно с первого взгляда. По внешнему облику все это напоминало ручной протез с ремнями, к боковой стороне которого был прикреплен небольшой цилиндр. В глаза бросался ствол, конец которого зарывался в складки покрывала, место для крепления гранаты. Таврин впервые встречался с таким хитроумным стреляющим устройством. Видно, оно было под стать тому, что они видели в зале развешанным на стенах, только более сложной конструкции. Так сказать, шпионская техника нового поколения.

— Товар штучный. Он создан специально для вас в лабораториях Главного управления имперской безопасности. Мы использовали вашу идею, которую вы изложили мне в своей записке. Помните?

— Я просто фантазировал.

— А мы как раз те люди, которые воплощают фантазии в жизнь. Впечатляет?

— Да. Я даже не ожидал…

— Собственно, это и есть кумулятивный снаряд. На первый взгляд ничего особенного, трудно даже поверить, что он обладает огромным разрушительным действием.

Лицо Таврина посерьезнело, и оберштурмбаннфюрер, увидев эту перемену, удовлетворенно продолжил:

— Это оружие мы назвали «панцеркнакке», что значит «пробивающий броню». Весьма удачное название. Стреляет оно кумулятивными гранатами, и его можно легко спрятать в рукаве, при этом оно остается почти незаметным снаружи. — Улыбнувшись, он добавил: — Вот видите, как меняется техника. Если каких-то четыре столетия тому назад использовали трость или молитвенник, то сейчас можно придумать что-нибудь поэффективнее. Возьмите… Теперь оно ваше и сделано с учетом всех ваших анатомических особенностей.

— Когда же вы успели снять с меня мерки? — невольно удивился Таврин, рассматривая оружие.

— В то время, когда шили для вас костюм. Вы должны будете только оказаться как можно ближе к Сталину, а все остальное за вас сделает снаряд. Мощность его такова, что он пробивает стальной лист толщиной в сорок пять миллиметров. По-другому — танк! А машину Сталина просто разорвет на куски! Достаточно только подойти на расстояние выстрела, которое само по себе немалое, — полкилометра! Поднять руку и нажать на курок.

— Я сумею уйти с места выстрела? — настороженно спросил Таврин.

— Все зависит от вашей расторопности. Если при отходе у вас возникнут какие-то сложности, то тотчас включается группа прикрытия. С людьми из этой группы вы познакомитесь, как только прибудете в Москву. Люди очень надежные, кое-кто из них имеет выход на охрану Сталина. С ними на месте вы уже разработаете более детальный план. Они вам и подскажут, где лучше всего поджидать машину Сталина.

— Насколько мне известно, Сталин очень осторожен, выезжает, как правило, на пяти машинах, и никогда не известно, в какой именно он находится, — осторожно сказал Таврин.

— Это не должно вас беспокоить. В охране Сталина у нас имеются достоверные источники. К моменту выхода на позицию вы будете знать совершенно точно, в каком именно автомобиле поедет Сталин. Но это еще не все…

Петр ожидал, что оружие окажется тяжелым, но, к своему удивлению, обнаружил, что оно было немного тяжелее обыкновенного автомата. Поверхность его оказалась гладкой, приятной на ощупь. Наверняка ствол был изготовлен из какого-нибудь уникального сплава, который немцы держат в секрете.

— Что вы на это скажете? — едва скрывая нетерпение, спросил Грейфе.

— Я не ожидал, что он такой легкий, — честно признался Петр.

— Ваше оружие должно быть максимально легким, чтобы оно не сковывало ваши движения. Ведь вам придется таскать его с собой длительное время. Хочу сказать, что это уникальная разработка, единственная в своем роде. Над ее изготовлением у нас потрудились лучшие умы. И лучшие мастера.

Петр с интересом разглядывал оружие, заглянул даже внутрь ствола — гладко, как зеркало. Гранаты небольшие, напоминающие патроны крупнокалиберного пулемета, но отчего-то охотно верилось, что они обладают чудовищной убойной силой.

Подняв одну из них, Таврин с интересом повертел ее в руках. Тоже какая-то эксклюзивная вещица.

— Вам приходилось стрелять из гранатомета, Петр?

— И не один раз, — сдержанно кивнул Таврин.

— Ага. Понимаю, вы стреляли по немецким танкам. И каков был результат?

Таврин выглядел смущенным:

— Вы же знаете, господин оберштурмбаннфюрер, что я практически не участвовал в боевых действиях и при первой же возможности перешел на вашу сторону. Я уже неоднократно рассказывал об этом спецслужбам, а потом в моем личном деле.

— Не обижайтесь на меня, я не о том. Вы должны в совершенстве владеть стрельбой из этого оружия. Предупреждаю вас, это очень кропотливое дело, но вы должны с ним справиться.

— Когда начнутся тренировки?

— Сегодня! Возьмите свой «панцеркнакке» и будьте с ним, пожалуйста, поаккуратнее. Теперь вы должны дорожить им гораздо больше, чем собственной женой.

— Я не женат.

— Вот как? Не переживайте, мы это исправим. Неподалеку отсюда имеется прекрасно оборудованное стрельбище, сейчас вы там поупражняетесь.

Почти сразу же за замком находилось огромное поле. На нем Петр заметил несколько аккуратных лунок для гольфа. Наверняка в довоенные годы аристократы упражнялись здесь в глазомере. Но сейчас поле для гольфа было переоборудовано в стрельбище, и в дальнем его конце он увидел мишени. На краю поля Таврин увидел проржавленный «Виллис». Без стекол и с простреленным кузовом, напоминавшим решето, он выглядел этаким инвалидом войны.

— До этого «Виллиса» ровно сто пятьдесят метров, — сообщил Грейфе. — Вы должны поразить эту цель. Как только вы научитесь попадать с такого расстояния, мы удалимся еще на пятьдесят метров, и так до тех пор, пока расстояние не возрастет до пятисот метров. Скорее всего, вы никогда не будете стрелять с предельного расстояния. Как показывают наши предварительные исследования, реальная дистанция предстоящего выстрела — триста пятьдесят метров. Но мы должны быть готовы к любым вариантам. Потом задачу усложним, и цель будет двигаться со скоростью, с которой обычно движется правительственный автомобиль. Карл, — повернулся Грейфе к обер-ефрейтору СС в полевой форме, который за время их разговора все время находился неподалеку. Таврин обратил внимание на красный кант на его погонах, обер-ефрейтор был артиллерист. — Помоги нашему гостю с оружием.

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер, — молодцевато отозвался тот. Из сумки, что он держал в руках, вытащил легкий светлый плащ и протянул его Таврину. — Прошу вас, — он развернул плащ.

Петр обратил внимание на то, что покрой плаща был немного странный. Плащ был заметно мешковат, а рукава его расширены. Таврин, осмотрев плащ, надел его, тщательно застегнул все пуговицы.

— Это пробный экземпляр, — пояснил Грейфе, — потом вам сошьют другой в нашем подшефном ателье с учетом советской моды, а сейчас пока сойдет и этот. А теперь давайте сделаем вот что. — Обер-ефрейтор закатал рукава его плаща. — Вдевайте руку вот в этот манжет. — Таврин просунул руку. Обер-ефрейтор умело пристегнул к руке ствол гранатомета, а свисавшие тоненькие провода заправил в карман.

— Я был первым, кто стрелял из этого оружия, — сказал обер-ефрейтор, — и уверяю вас, что оно очень надежно. Отдача небольшая, так что опасаться не стоит. Ваша задача направить правую руку на тот объект, по которому вы хотите произвести выстрел, а левой рукой нажимаете на кнопку тумблера. Цепь замыкается мгновенно, и происходит выстрел. Только не нужно торопиться.

Грейфе одобряюще улыбнулся:

— Представьте, что в машине сидит Сталин.

— Я постараюсь.

— Если вам неудобно помещать электродетонатор в карман, то можете держать его в руках.

— Нет, я хочу так, как надо. — Таврин сунул в карман пластиковую коробочку.

На ощупь попробовал отыскать кнопку. Она была небольшой, и требовалось придать коробке нужное положение, чтобы нажать на нее должным образом.

Петр принялся медленно поднимать руку. Теперь расстояние до «Виллиса» не показалось ему таким незначительным. Следовало стрелять в заднюю половину салона, где обычно размещается командный состав. Сталин предпочитал сидеть за водителем — наиболее безопасное место. Но даже в этом случае ему не удастся спастись. Кумулятивная граната с легкостью прошьет стальной лист и, оказавшись внутри салона, разорвется на сотни осколков.

«Виллис» был крепко изуродован. Не исключено, что в недалеком прошлом он угодил под артиллерийский обстрел, и вот сейчас, убитый, он занял свое место на краю полигона, чтобы Таврин упражнялся в меткости стрельбы.

— Особенно долго не держите руку поднятой, — посоветовал бывалый обер-ефрейтор, — мышцы начинают уставать, и рука будет подрагивать. Как только выберете нужное направление, так тотчас нажимайте на кнопку.

— Хорошо.

— Еще вам не следует забывать о том, что ваша задача в действительности будет значительно сложнее. Машина будет находиться на большем расстоянии и наверняка будет двигаться.

— Я все понял.

Таврин медленно поднял руку почти на высоту груди. На этом уровне должна располагаться бронированная дверь. Зафиксировав на секунду руку в таком положении, он без труда отыскал кнопку на пульте и несильно надавил на нее большим пальцем. Правую руку резко тряхнуло. От неожиданности Таврин отступил на шаг. Выпущенная граната с сильным ударом прошила бронированное покрытие и, разорвавшись, вспыхнула белым светом.

Грейфе довольно улыбнулся:

— Поздравляю! Если вы будете так стрелять по машине Сталина, то, уверяю вас, ему конец.


Глава 22 ДИВЕРСАНТ ОТТО СКОРЦЕНИ

Отто Скорцени производил самое благоприятное впечатление — молод, красив, широк в плечах, от его облика веяло недюжинной силой. Волосы короткие, русые, аккуратно зачесаны назад. Могучую шею туго обтягивал воротник с петлицами оберштурмбаннфюрера СС. Даже огромный шрам, что рассекал его левую щеку — от уха до самого подбородка — не портил его внешность, а, наоборот, придавал ему некую дополнительную мужественность.

Не было ничего удивительного в том, что именно он стал руководителем разведывательно-диверсионных подразделений немецких спецслужб. Именно такой человек, как Отто Скорцени, смог спланировать и организовать похищение Муссолини. Это была блестящая акция.

Да что там дуче! Случись нужда, так он сумел бы выкрасть из Белого дома самого президента Соединенных Штатов.

Весьма крепкий экземпляр человеческой породы. Такие личности одинаково нравятся и мужчинам, и женщинам. Первые видят в них надежного товарища, а дамы — рыцаря, шагнувшего в действительность из мрачноватого Средневековья.

Того, что в этого человека было заложено природой, с лихвой хватило бы на троих. И, по мнению многих, такое излишество, собранное в одном человеке, было просто несправедливым.

Отто Скорцени поднялся со стула и шагнул вперед навстречу гостю. Его жесты были плавными, даже слегка медлительными, но они только оттеняли его природную силу.

Кроме Скорцени, за столом сидело еще два человека, но Таврин их не знал. Собственно, они его мало интересовали, он смотрел только на главного диверсанта Германии, буквально поедая его глазами и осознавая, что в этом кабинете он единоличный хозяин.

Следовало бы разглядывать Скорцени более сдержанно, но Петр чувствовал, что не может справиться с собой.

Отто Скорцени — личность легендарная. Даже если наполовину правда то, что о нем говорят, все равно он достоин наивысшего восхищения.

Скорцени держался очень естественно, ничего такого, что могло бы внушить антипатию. Здороваясь, протянул руку, слегка задержав ладонь в своих крепких пальцах, и, широко улыбнувшись, откровенно поинтересовался:

— Значит, это вам предстоит убить Сталина?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

Таврин почувствовал, что невольно попал под могучее обаяние Скорцени. Такому человеку хотелось не только верить, но и подчиняться. Наверняка и Скорцени знал о силе своей харизмы, а потому пользовался ею очень осторожно, как и подобает рыцарю плаща и кинжала.

— Кажется, это наша третья встреча?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер! — чуть приподняв подбородок, ответил Таврин.

— Но, к сожалению, в первых двух нам с вами так и не удалось толком поговорить, хотя я обратил на вас внимание еще при первой нашей встрече. Руководство диверсионной школы о вас самого высокого мнения. Так что я очень рад, что не ошибся в своих прогнозах относительно вашего будущего. Присаживайтесь, — предложил он свободный стул.

Стараясь не шаркать ножками стула по паркетному полу, Таврин сел.

— Когда вы отправляетесь?

Таврин был уверен, что Скорцени знал точную дату предстоящей операции, но все же предпочел спросить. Очевидно, для этого у него были свои основания.

— Месяца через четыре, — неуверенно ответил Таврин.

— Уже скоро.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер!

— Вы знаете, как я похитил Муссолини?

— Об этом до сих пор говорит весь рейх, господин оберштурмбаннфюрер! — браво воскликнул Таврин.

Отто Скорцени довольно улыбнулся.

— Мы приземлились на двенадцати планерах в Абруцких Апеннинах и в считаные минуты освободили дуче. Сначала мы перевезли его в Рим, а уже оттуда переправили в Вену. К чему я это вам говорю? А к тому, что террорист не похож на других людей и обязан обладать целым рядом уникальных черт, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу.

— Он должен быть смел, господин оберштурмбаннфюрер, — сказал Таврин.

Боковым зрением Петр увидел, что на лицах мужчин, сидевших за столом, промелькнули улыбки.

— Это вне всякого сомнения, — сдержанно ответил Скорцени, — смелость нужна даже для того, чтобы выйти на улицу, потому что никогда не знаешь, что тебя может ожидать за ближайшим углом. Но главное, нужно действовать решительно и не бояться смерти. Во время похищения Муссолини я тоже мог бы погибнуть, когда перепрыгнул ограждение замка, оказавшись буквально в двух шагах от карабинера. Я прикончил его безо всякого колебания. Если бы я замешкался хотя бы на сотую долю секунды, то наша с вами встреча не состоялась бы. А так я выполнил задание фюрера и, как видите, остался в живых. Как только вы убьете Сталина, так тотчас станете таким же героем, как и Отто Скорцени, — неожиданно широко улыбнулся оберштурмбаннфюрер, а офицеры, сидевшие за столом, доброжелательно рассмеялись. — Кажется, в первую нашу встречу вы говорили о том, что похищение в России происходило бы намного сложнее, чем в Италии?

— Мне неловко об этом вспоминать, господин оберштурмбаннфюрер, — живо ответил Таврин.

— А что, если я вам скажу, что сам бы занялся ликвидацией Сталина?

— Для Отто Скорцени нет ничего невозможного!

— А вы молодец. Желаю вам удачи. — Скорцени поднялся, протянув на прощание руку.

Напутствие главного диверсанта рейха было получено.

* * *

В этот раз Грейфе принимал Таврина в штаб-квартире «Цеппелин», где у оберштурмбаннфюрера был просторный кабинет, лишенный какой бы то ни было вычурности. Все сугубо только для дела: длинный стол с приставленными к нему восемью стульями, кожаный диван, на котором можно было отдохнуть, а из роскоши разве только торшер с синим абажуром, стоящий в углу кабинета.

Вот, пожалуй, и все.

— Мне было непросто отстоять вашу кандидатуру перед Кальтенбруннером и Шелленбергом, но все-таки они сочли мои аргументы убедительными.

— Спасибо, господин оберштурмбаннфюрер. Я вас не подведу.

— Я очень надеюсь на это. Если вы уничтожите Сталина, — сказал оберштурмбаннфюрер СС Грейфе, — то вы войдете в историю как величайший человек своего времени.

От его прежней сухости не осталось и следа. На какое-то время у Таврина появилось ощущение, что он общается с приятелем. В реальную действительность возвращала только форма СС, что сидела на плечах Грейфе в этот раз как-то особенно щеголевато. На кителе невозможно было отыскать ни одной складочки, а к соринкам, что оказывались на его форме, он относился столь же беспощадно, как к неприятелю. Как-то все это не было похоже на прежнего Грейфе.

Оберштурмбаннфюрер Грейфе поднял свой кожаный саквояж и поставил его на стол. Старый, затертый по бокам, в трех местах прошитый суровыми нитками саквояж, днище которого было скреплено металлическими скобами, лет двадцать назад он наверняка являлся предметом гордости для обладателя. Но сейчас — ветхость, перешитая вдоль и поперек суровыми нитками, а потому самое разумное — донести его до ближайшего мусорного бака. Но, судя по скобам, что скрепляли днище, и по замкам, что стягивали кармашки портфеля, можно было предположить, что хозяин этой вещью дорожил.

Никто никогда не видел, как оберштурмбаннфюрер открывал этот саквояж, и по поводу его содержимого у курсантов диверсионной школы ходили самые разнообразные версии. Таврин испытал самую настоящую неловкость, когда Грейфе щелкнул массивными крепкими замками.

Он ожидал увидеть папки, заполненные ценными документами, приказы Гитлера, донесения Ставки, но вместо этого оберштурмбаннфюрер выставил на стол весьма массивную шкатулку из березового капа и спросил:

— Вы знаете, какое значение мы отводим предстоящей операции?

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — энергично ответил Таврин, во все глаза рассматривая шкатулку.

Вещь весьма добротная, такие шкатулки любят делать в России мастера по дереву. Береза — материал благодарный, а слоевище капа создает неповторимый узор, так радующий взор. Другого такого узора в природе не существует! Приподняв крышку шкатулки, Грейфе положил на стол Звезду Героя Советского Союза.

— Теперь вы не Таврин, а заместитель начальника отдела контрразведки СМЕРШ Тридцать девятой армии Прибалтийского фронта майор Петр Иванович Маврин. Вам даже не надо будет привыкать к новой фамилии, они почти одинаковы. В дальнейшем мы к вам так и будем обращаться. Так что привыкайте. Вы поняли меня?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер, я — майор Маврин.

— Вот и отлично. Это ваша медаль. Она поможет завоевать доверие окружающих.

— К этой звезде полагается орден Ленина.

— А вот и орден Ленина. Два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды, орден Александра Невского, — Грейфе аккуратно укладывал на стол боевые награды. СМЕРШ — вас что-то смущает?

— Я хотел спросить, кому принадлежит эта Золотая Звезда Героя?

— Ах, вот вы о чем? Это не должно вас волновать, здесь все чисто. Все наши диверсанты имеют фальшивые документы, а у вас они подлинные.

— Мне это известно.

— Сейчас не тот случай, чтобы рисковать операцией «Возмездие» из-за таких мелочей. А Звезда Героя принадлежала одному генерал-майору, который попал к нам в плен под Курском. Мы предложили ему сотрудничество, он отказался. Но это уже дело прошлого. Взгляните сюда. — Оберштурмбаннфюрер вытащил газету «Правда».

— Что это?

На первой странице был напечатан портрет Таврина, а ниже двумя столбцами список награжденных Указом Президиума Верховного Совета, майор Маврин значился в этом списке семнадцатым.

Оберштурмбаннфюрер довольно улыбнулся:

— Вижу, что сюрприз удался. Никому и в голову не придет, что газеты фальшивые. Отпечатаны они именно для вашего случая. Но это еще не все. — Грейфе вытащил из саквояжа похожую шкатулку, правда, немного больших размеров. — Вы догадываетесь, что это такое?

Майор пожал плечами:

— Обычная шкатулка, у нас в России их продают на каждом базаре.

Оберштурмбаннфюрер Грейфе одобрительно кивнул:

— Это хорошо, что продают. Так вот, смею вас заверить, что в этой вещице находится очень мощное взрывное устройство. Оно будет вмонтировано примерно в такой же саквояж, — он любовно погладил шероховатую затертую поверхность кожи. — Но предупреждаю, это будет всего лишь запасной вариант. Вы им воспользуетесь в крайнем случае, если Сталина не удастся поразить из «панцеркнакке».

— Где лучше применить это взрывное устройство?

— Сталин любит бывать в Большом театре, не пропускает ни одной премьеры, а седьмого октября как раз должна состояться премьера спектакля «Лебединое озеро». Вы возьмете портфель, поставите его недалеко от ложи Сталина и уйдете из театра, а потом по радиосигналу ваш партнер взорвет мину.

— Значит, будет второй?

— Да.

— Как же я пронесу мину в театр, меня же могут проверить на входе, — усомнился новоиспеченный майор Маврин.

— Это исключено. Фронтовиков в Большом театре досмотру практически не подвергают, мы уже узнавали. — Широко улыбнувшись, он добавил: — Доверяют. А потом, у кого поднимется рука обыскивать Героя Советского Союза?

— Тоже верно.

— Жизнь — штука довольно непредсказуемая и очень часто вносит в любые планы свои коррективы. Но я совсем не удивлюсь, если вам вдруг удастся увидеть Сталина вблизи. Например, он захочет переговорить с группой офицеров-фронтовиков. Для этого мы тоже подготовили вам оружие. Пули будут разрывные и отравленные. Даже если пуля пройдет по касательной, то у него не останется ни малейшего шанса на спасение.

— Я вижу, что вы все предусмотрели, господин оберштурмбаннфюрер.

— Стараемся… Это наша работа, — серьезно ответил Грейфе. — За время учебы вы должны будете научиться пользоваться «панцеркнакке», стрелять из всех видов оружия, которыми мы вас снабдим, и вжиться в вашу легенду. Поверьте, как подсказывает наш опыт, последнее — самое трудное. Вы не просто должны будете поверить в свою легенду, но в какой-то степени даже суметь переродиться. Вы должны будете говорить, рассуждать и даже думать как Герой Советского Союза майор Петр Иванович Маврин. Походите немного в этой форме с медалями и орденами на груди, пообвыкните. Вы должны будете добиться того, что для вас это будет совершенно естественно. Малейшая неточность — и вы провалите столь тщательно подготовленную операцию.

— Я понимаю, господин оберштурмбаннфюрер.

— Хорошо, что понимаете, — слегка хлопнул Грейфе себя по коленям. — Ордена и медали я вам оставляю, а вот это, — показал он на вторую шкатулку, в которой находилась радиоуправляемая мина, — вам пока без надобности. Я заберу это с собой. — Звонко щелкнули замки. — Кстати, а вы умеете водить мотоцикл? — неожиданно спросил он.

— Доводилось, — растерянно кивнул Маврин. «Майор Маврин… Маврин — надо будет вживаться в этот образ…»

— В ближайшее время вам придется как следует поупражняться. Я вот еще что у вас хотел спросить, у вас в России осталась девушка?

Майор Маврин широко улыбнулся:

— И не одна!

— А вы, оказывается, баловник. А здесь у вас есть какая-нибудь девушка?

Три месяца назад после сдачи первого экзамена в учебном центре майор Маврин получил статус немецкого солдата. Отныне он мог отправляться в увольнение в город в гражданской одежде. Первое, что он сделал, когда оказался за пределами учебного центра, так это отправился в бордель, где за сносную цену получил восемнадцатилетнюю фрейлейн Луизу. Девка была слегка полноватой, но дело свое знала превосходно, и майор Маврин получил немалое удовольствие. Впоследствии он наведывался к Луизе не однажды, не забывая прихватывать с собой шоколад, до которого она оказалась большой охотницей. Так что можно было с полным правом сказать, что в холостяках он не ходил.

Прищур у оберштурмбаннфюрера был хитроватым. Наверняка он догадывался о его тайном влечении к фрейлейн Луизе. Неудивительно, о своих воспитанниках «Предприятие „Цеппелин“ старалось знать все, насколько это было возможно.

Следовало говорить правду.

Кисловато улыбнувшись, майор Маврин сообщил:

— В Германии у меня была девушка… Вот только я не думаю, что я у нее был единственным.

Грейфе оценил откровение воспитанника, дружески похлопав его по плечу.

— Вы видный мужчина и отыщете себе в рейхе женщину. Эти милые создания помогают скрашивать наши невеселые солдатские будни. Может, я даже помогу вам в этом.

Он надавил на черную кнопку, вмонтированную в углу стола.

Через минуту дверь открылась, и в комнату вошла молодая женщина в форме обершарфюрера СС.

Мило улыбнувшись, она спросила по-немецки:

— Вызывали, господин оберштурмбаннфюрер?

— Да, вызывал, — перешел Грейфе на русский язык. — Проходите, Лидия.

Девушка уверенно прошла в кабинет.

Петр невольно задержал взгляд на ее ладной девичьей фигуре. Черная, обтягивающая талию форма очень шла ей, выгодно подчеркивая овалы бедер. Прямые ноги с полноватыми коленями виднелись из-под короткой юбки, словно бы дразня. Не без усилия Петр поднял глаза и тотчас встретился с насмешливым девичьим взглядом.

— Садитесь, — указал Грейфе на свободный стул рядом с Мавриным.

Девушка послушно опустилась на стул, выпрямив и без того идеальную спину. Тонкие руки опустились на стол, отчего она стала походить на примерную школьницу.

«Кто она, немка или русская?» — невольно подумал майор, скосив взгляд на ее точеный профиль.

— Вы не знакомы? — спросил оберштурмбаннфюрер.

Ответ он знал заранее, но роль учтивого хозяина доставляла ему немалое удовольствие.

— Не имел чести, — четко ответил Петр Маврин.

— Это фрейлейн Лидия Шилова, наш сотрудник, — представил Грейфе девушку.

— Очень рад знакомству, — склонил голову Петр, поймав лукавую девичью улыбку.

— А это — Петр, тоже наш сотрудник. Надеюсь, что вы подружитесь. Вам предстоит работать вместе. По легенде Лида будет вашей женой… Впрочем, не только по легенде, если вы понравитесь друг другу, то можно будет узаконить ваши отношения… — Петр промолчал, девушка потупила взгляд. — В разведшколе Лидия прошла курс радистки, имеет опыт радиоигры. В Москве у нее имеются очень надежные связи. Мы очень рассчитываем на то, что ваш союз будет плодотворным. — Ханц Грейфе поправил указательным пальцем очки и, внимательно посмотрев на Петра, продолжил: — Мы очень тщательно подбирали кандидатуры для предстоящей акции. С каждым из претендентов работала целая группа специалистов разных профилей. Вам интересно знать, что они сказали о вашей связке?

— Если, конечно, это не является военной тайной, — пошутил Маврин.

— Вам по плечу самые сложные задачи, и вы идеально подходите друг для друга! Так что сегодняшним вечером у вас есть возможность убедиться в этом. — Посмотрев на часы, оберштурмбаннфюрер добавил: — Сейчас восемнадцать ноль-ноль. Я вас жду здесь завтра в десять часов утра. А сейчас пообщайтесь, можете сходить в ресторан, выпейте вина. Кстати, здесь за углом продаются прекрасные французские вина. Хозяину поставляют его из Бордо. А потом можете отправляться в гостиницу, вам нужно о многом поговорить, все-таки вы теперь супруги.

Майор Маврин поднялся. Следом, слегка одернув юбку, поднялась Лидия.

— Разрешите идти?

— Ступайте! А завтра я вам оформлю отпуск. Съездите к морю, отдохнете вдвоем. Полтора месяца вам хватит?

— Не слишком ли много, так и война закончится, — усмехнулся Маврин.

Оберштурмбаннфюрер весело рассмеялся:

— А вы, я вижу, не без юмора. Это хорошо!

Петр обратил внимание, что губы девушки разошлись в счастливой улыбке. Значит, он был ей симпатичен.

— Деньги мы вам выдадим, — продолжал Грейфе. — Привыкайте к роли женатых людей, наслаждайтесь обществом друг друга. Потом после вашего медового месяца опять начнется учеба и трудовые будни. Вам придется перебираться в Ригу. Сначала поживете в гостинице, а потом мы подготовим для вас квартиру.

— Почему именно Рига?

— Там одна из сильнейших наших разведшкол. Вы будете прикреплены к ней, но работать вам предстоит по индивидуальному графику. К тому же там есть очень хороший полигон, на котором вы будете оттачивать свое мастерство в стрельбе.

— Понятно, господин оберштурмбаннфюрер.

— Вот и прекрасно.

Ханц Грейфе углубился в разложенные на столе бумаги, давая понять, что разговор завершен. Дверь едва слышно приоткрылась, выпуская счастливую пару, а потом так же мягко захлопнулась.

Из соседней комнаты вышел бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг. Сосредоточенный, постоянно мрачный, он являлся полной противоположностью руководителю «Предприятия „Цеппелин“ Ханцу Грейфе — улыбчивому и доброжелательному.


— И вы всерьез доверяете этому русскому? — мрачно спросил он.

— Да, господин бригадефюрер!

— А не кажется вам, что это всего лишь тонкая комбинация русской контрразведки?

Желчь прорывалась в каждом слове бригадефюрера, разговаривать по-другому он не умел, и единственное, что Грейфе мог противопоставить своему молодому начальнику, так это холодную любезность.

— Хочу подчеркнуть, господин бригадефюрер, что кандидатуру мы подбирали самым тщательным образом. У нас был список из трех сотен претендентов, но все этапы тестирования прошел майор Маврин. Он хладнокровен, очень выдержан, у него мгновенная реакция, он обладает всем комплексом качеств, столь необходимые разведчику. Кроме того, у него имеются личные счеты с Советской властью. Его отец был зажиточным крестьянином, имел большое хозяйство и был расстрелял в 1918 году, когда мальчику исполнилось всего лишь восемь лет. Причем расстреляли отца у него на глазах. Но его главным стимулом является обеспеченная жизнь после исполнения акции.

На сухощавом лице Шелленберга промелькнуло некое подобие улыбки.

— Ваш русский любит пожить на широкую ногу?

— Именно так, господин бригадефюрер. Вы бы видели, с какими глазами он прогуливался по улицам Берлина. Так что у него была возможность сравнить жизнь в России и в рейхе. У него двойной стимул служить Германии — ненависть к Советам и желание обрести материальные блага.

— А вам не кажется, что двойной стимул — это как-то чересчур, хватило бы и одного!

Иногда Ханцу Грейфе казалось, что на свете не существует вещей, которые бригадефюрер не подвергал бы сомнению. Впрочем, удивляться не стоило, такова была его работа. Не имей он столь пытливого критичного ума, вряд ли сумел бы в тридцать один год стать бригадефюрером СС.

Грейфе не без усилия выдал:

— Смею с вами не согласиться, господин бригадефюрер. Некоторое время мы держали его в концентрационном лагере, где происходила фильтрация, а только потом он попал в поле зрения абвера. В течение года мы его тщательно проверяли, использовали в агентурной работе и лишь после этого решили привлечь к операции «Возмездие».

Лицо Шелленберга саркастически морщилось, словно бы Грейфе потчевал его какой-то несусветной гадостью. Надо было очень хорошо знать свое начальство, чтобы не обижаться на столь выразительную мимику.

— Хочу вас сразу предупредить: мне не все нравится в этой операции. Да и кандидатуру следовало бы подыскать более достойную. Предупреждаю вас, за операцию «Возмездие» вы несете личную ответственность.

— Так точно, господин бригадефюрер! — вскинул руку Грейфе.

— И все-таки этому вашему Маврину… или как его там… нужно устроить еще одну проверку. Перестраховаться лишний раз не помешает. Подумайте, как это сделать поэффективнее.


— У меня уже есть план, господин бригадефюрер.

— Вот и отлично. И подготовьте дублирующий вариант операции «Возмездие».

— Уже готовим, господин бригадефюрер.


Глава 23 ФАЛЬШИВОЕ РАНЕНИЕ

Прием у Гитлера в замке «Бергхоф» — событие значимое и очень важное. Группенфюрер Кальтенбруннер не часто удостаивался чести быть в числе приглашенных, а потому велел денщику подготовить парадный мундир и вычистить до блеска сапоги.

В «Бергхоф» были приглашены самые высшие чины, и Эрнст Кальтенбруннер остался доволен, что здесь он был единственным представителем СС.

Совещание затянулось. Вместо запланированных двух часов оно длилось уже четыре часа кряду. Присутствующим казалось, что Гитлер совершенно забыл и о еде, и о том, что у приглашенных желудок слипается от голода. В еде фюрер был очень неприхотлив и за весь день мог довольствоваться всего-то какой-нибудь жиденькой кашкой. Оставалось лишь надеяться, что он наконец вспомнит о своей роли хозяина и пригласит собравшихся в обеденный зал.

Когда был выслушан последний докладчик и все вопросы были исчерпаны, фюрер наконец поднялся и попросил всех проследовать в зал.

Подошедший ординарец проинструктировал о порядке мест за столом, и Кальтенбруннер был польщен тем, что оказался как раз напротив Гитлера и Евы Браун, там, где обычно сидит почетный гость.

В центре стола стояли букеты белых роз (обед в Ставке всегда проходил более сдержанно, и Кальтенбруннер никогда не видел там цветов), даже в малом чувствовалась женская рука.

За столом гости вели себя непринужденно — все проблемы оставались за дверями обеденного зала, что весьма способствовало пищеварению. Даже натянутые физиономии братьев Борман не могли испортить общего настроения.

За столом фюрер предпочитал легкие и ни к чему не обязывающие беседы, всякий раз выбирая для своих невинных насмешек новую жертву. Так что из-за стола Кальтенбруннер поднялся не только с переполненным желудком, но и в весьма хорошем расположении духа. Мимоходом Гитлер поинтересовался, как идет подготовка плана «Возмездие», и Кальтенбруннер уверил его, что подходящий человек подобран и сейчас ведется его усиленная подготовка.

Последние новости о подготовке к операции Кальтенбруннеру захотелось услышать от Грейфе, лично курировавшего агента, а потому он велел прибыть ему в расположение штаб-квартиры Главного управления имперской безопасности ранним утром. Вспомнив подробности прошедшего приема в «Бергхофе», он хотел было рассказать Грейфе анекдот про евреев, услышанный на обеде у фюрера, но, взглянув на серьезное лицо подчиненного, раздумал — не самый подходящий момент, чтобы отвлекаться на анекдоты.

Впрочем, вопрос, который он задал, был не из самых серьезных:

— Как у вашего подопечного обстоят дела с женщинами?

— Как у мартовского кота! — без улыбки ответил Грейфе. — Как-то он познакомился с пятью женщинами. Трех он привел к себе в номер, а у двоих оказались свои квартиры.

— Это были проститутки?

Оберштурмбаннфюрер отрицательно покачал головой:

— Нет, господин группенфюрер. Обыкновенные женщины, которые просто истосковались без мужской ласки. Одна из них работала в госпитале медсестрой, другая — горничной в гостинице, третья — продавщицей в обувном магазине. С четвертой и пятой он познакомился в кино, после чего привел к себе обеих.

Кальтенбруннер усмехнулся:

— Я смотрю, что в его любовном списке в основном женщины весьма невысокого социального статуса. Что вы на это скажете?

— Мы специально занимались этим вопросом, господин Кальтенбруннер. Кроме располагающей внешности, он будет иметь и погоны старшего офицера, а в России это много значит. Любая женщина из младшего персонала будет счастлива, если он обратит на нее внимание. Ведь в своем большинстве он должен будет иметь дело с женщинами, которые выполняют какую-то вспомогательную работу. Уборщицы, медсестры, стенографистки, машинистки, телефонистки.

— А как у него складываются отношения с… Лидией?

Грейфе сделал вид, что не заметил заминки.

— Они живут, как муж и жена. Кажется, что такое положение нравится им обоим. Я даже предоставил им отпуск. Скоро они должны вернуться.

— Когда вы планируете забросить их к русским?

— Думаю, что полностью они будут готовы месяца через четыре. Маврин должен в совершенстве научиться пользоваться «панцеркнакке», а потом, в самом этом устройстве нам не все нравится. Его нужно облегчить и провести дополнительные испытания.

— Он знает, что мы планируем сымитировать ему тяжелое ранение?

— Пока нет, господин группенфюрер.

— Займитесь этим немедленно, пусть подкоротят ему ногу. У наших врачей в этом деле очень богатый опыт. Иначе как объяснить, почему он не на фронте, когда все воюют? А потом, к раненым у людей всегда больше доверия, чем к физически крепким людям.

— Я займусь этим вопросом, господин группенфюрер, как только он вернется из отпуска.

— Что ж, желаю успеха, — губы Кальтенбруннера тронула лукавая улыбка.

* * *

Пошел уже третий день, как Петр с Лидией вернулись из отпуска. В рижской гостинице «Эксельсиор», как и было обещано, их ждал номер. Прошедшее время чем-то действительно напоминало медовый месяц, когда им хотелось только наслаждаться обществом друг друга. Было понятно, что такое состояние не может продолжаться вечно, но хотелось вырвать у судьбы хотя бы еще неделю покоя.

В дверь постучали в тот самый момент, когда Маврин щелкнул замком саквояжа с «панцеркнакке». Спрятав саквояж в шкаф, он подошел к двери и негромко спросил:

— Кто там?

— Петр, это я, открывайте.

Маврин повернул ключ и впустил оберштурмбаннфюрера.

— Не ожидал, — отступил он слегка в сторону.

— Я тоже не думал, что нанесу сегодня вам визит, но дело того требует.

— Что-нибудь случилось?

— Как отдохнули?

— Прекрасно, господин оберштурмбаннфюрер.

— Отдыхать всегда хорошо. Как Лидия? Отношения налаживаются?

— Мы хорошо понимаем друг друга.

— Это главное. Кстати, а где она сейчас?

— Ушла в парикмахерскую.

— Она молодчина. Мало того, что она красивая женщина, так она еще и умеет следить за собой.

Ханц Грейфе сел за стол. Петр Маврин устроился напротив.

— Теперь давайте поговорим о деле. Вы сами понимаете, какие большие надежды мы связываем с операцией «Возмездие». Ставки слишком высоки. И нам бы очень не хотелось испортить все из-за какой-нибудь случайности… В общем, так… Чтобы ваша легенда была более достоверной, мы решили инсценировать вам ранение.

— Что вы имеете в виду?

— Вам придется лечь на операционный стол. Наши врачи немного укоротят вашу ногу, чтобы придать вам некоторую хромоту.

— Вы хотите нанести мне увечье?! Вы шутите!?

— Нисколько. Дело очень серьезное, согласование происходило на самом верху. Уже имеется договоренность с рижским госпиталем. — Маврин невольно изменился в лице. — Да вы не пугайтесь так, — попытался успокоить его оберштурмбаннфюрер. — Все пройдет самым лучшим образом. Оперировать вас будут отличные специалисты.

— Я не дам себя уродовать! — сверкнул глазами Маврин, невольно повышая голос.

— Не пугайтесь. Никто не говорит об уродстве, мы просто слегка подкоротим вам ногу. А потом после победы мы проведем еще одну небольшую операцию, и вы будете ходить, как и прежде.

— Я категорически не согласен!

Грейфе вздохнул и пожал плечами:

— Без ранения никак не обойтись. И вы это знаете не хуже, чем я. Вы должны будете закрепиться в Москве. У вас очень серьезные документы, все они подлинные, они вам во многом помогут. А обосноваться в Москве без достаточно серьезных оснований невозможно. Вы должны будете иметь какое-то серьезное ранение, даже инвалидность! В противном случае на вас тут же обратит внимание русская контрразведка. — Грейфе развел руки в стороны и непреклонно сказал: — Выбирать не приходится.

— Я не согласен на эту операцию и на увечье! — отрезал Маврин.

Грейфе выглядел озадаченным.

— Если вы категорически против такого решения, то можно придумать вот такой вариант: мы сделаем вам рану на животе, которую можно будет принять за серьезное ранение. В действительности врачи просто сделают вам шрам. Нашим врачам приходилось делать подобные операции… Вы пролежите в гостинице пару недель, рана у вас зарубцуется и будет выглядеть как осколочное ранение. Ну, так что?

— Хорошо, на это я согласен, — после некоторого колебания кивнул Маврин.

— Вот и отлично! — обрадованно воскликнул Грейфе. — Только давайте договоримся, ничего не говорите об этой операции вашей жене.

— Почему?

— Так удобнее для дела. Просто скажите ей, что поехали на фронт, чтобы посмотреть обстановку. А когда вернетесь, то скажете, что получили ранение в живот. Русские женщины способны к состраданию, так что она будет любить вас еще крепче.

— Когда мне отправляться в госпиталь?

— А отправляться не нужно, — мягко улыбнулся Грейфе. — Мы довезем вас на машине. — Взглянув на часы, сообщил: — Кстати, она уже стоит у входа в гостиницу. Едем, дружище! Вам нужно будет сдать кое-какие анализы.

— Быстро вы берете в оборот. Даже продохнуть не даете, — сдержанно пожаловался Маврин.

— Что поделаешь, по-другому нельзя — война!

Вышли из номера. Маврин закрыл ключом дверь и заторопился за быстро идущим Грейфе. Он вдруг обратил внимание на то, что коридоры в этот час были пустынными. В таких делах не бывает случайностей, не исключено, что его опекуны позаботились и о том, чтобы они дошли до машины без свидетелей.

Водитель — плотный коренастый молодой мужчина в форме унтершарфюрера, которого звали Курт, — изобразил нечто подобное улыбке при появлении Грейфе и любезно распахнул перед ним переднюю дверцу, после чего так же предупредительно впустил в салон Маврина. Петр был знаком с личным водителем Грейфе без малого почти год, но за все это время не услышал от него и десятка фраз.

Машина тронулась. Курт аккуратно выехал на дорогу, не забывая при этом пропускать пешеходов.

— Я думаю, излишне будет говорить о том, чтобы вы ни с кем не вступали в контакт. У вас будет отдельная палата.

— Разумеется.

Водитель, притормозив на светофоре, пропустил молодую пару. Маврин невольно задержал взгляд на мужчине, интересно, почему он не на фронте? Может, тоже состоит в штате СД?

Водитель невозмутимо смотрел прямо перед собой, старательно делая вид, что не слышит разговора.

— Обещаю вам хорошую кухню, так что на поправку вы пойдете быстро. Сейчас вы пообщаетесь с врачом, он вам расскажет, как будет проходить операция.

— Хорошо, господин оберштурмбаннфюрер, я все понял.

— Да, и еще вот что… Вам нужно будет пройти еще один кратковременный курс в разведшколе. Но это после…

— В какой именно?

— У Редлиха.

— Вот оно как…

Грейфе невольно усмехнулся:

— Не хмурьтесь, вы будете обучаться по индивидуальной программе, так что это не займет много времени.


Глава 24 ВЫПУСКНОЙ ЭКЗАМЕН В РАЗВЕДШКОЛЕ

Главное, чему учили Маврина в школе Редлиха, так это стрелять из любого положения. Стрелять без промаха, выполняя при этом всевозможные подкрутки и прыжки. Уже через месяц интенсивных занятий из-за многочисленных падений Петр перестал воспринимать боль. Приближался выпускной экзамен. Обычно, как говорили, Редлих к этому дню готовил коварные сюрпризы, что будет на этот раз?

В этот день, как и обычно, должны были состояться стрельбы на полигоне, но после утренней проверки ворота школы отворились, и на территорию въехало два крытых грузовика. Истошно забрехали собаки, восприимчивые на чужой запах, принесенный с воли. И только когда откинулись тенты грузовиков, стало ясно — кузова были битком набиты очередной партией русских пленных.

А вот это что-то новенькое! Подошел взвод эсэсовцев со сторожевыми собаками, обступив грузовики, они терпеливо дожидались команды.

— Открывай! — распорядился Редлих.

Один за другим на асфальт повыпрыгивали военнопленные. В одинаковых выцветших гимнастерках без знаков различия они выглядели обезличенными, отличаясь друг от друга разве что ростом и цветом волос. Осатаневшие собаки рвали поводки, злобно скалились. По пороху, въевшемуся в поры кожи, было понятно, что красноармейцы недавно прибыли с фронта. Их выдавали и дерзкие взгляды, которые они украдкой бросали на обступивших эсэсовцев, — вот он, враг, рядом, до него можно дотянуться даже голыми руками!

Русские активисты, чья шеренга стояла неподалеку, только усмехались: поживут в лагерях на одной воде, так все их мысли будут только об одном — чтобы выжить в среде подобных и раздобыть кусок хлеба.

— Построились! — громко распорядился Редлих.

Команда была исполнена. Прибывшая толпа военнопленных вытянулась в длинную шеренгу и уныло застыла.

Собаки присмирели. Слышалось лишь только их злобное утробное урчание, реакция на запах — смесь крови, пота и всепрожигающих флюидов ненависти и страха, что остро чуяли только цепные кобели. Петр с тоской подумал о том, что от него тоже когда-то исходил точно такой же запах.

Две шеренги бывших красноармейцев, разделенные между собой строем эсэсовцев, держащих за поводки ощетинившихся собак, молча изучали друг друга. Солдаты одной армии, оказавшиеся врагами. Вот она, ненависть, воплощенная в зримой форме. Два материка, поделенные глубоководными впадинами. Две непримиримые стихии, такие же разные, как огонь и вода, сотворенные природой не столько для равновесия вселенной, сколько для того, чтобы уничтожать друг друга.

Повернувшись к военнопленным, Роман Редлих громко заговорил хорошо поставленным голосом:

— Перед вами самые дерзкие и самые боеспособные военнопленные, каких нам удалось разыскать. Некоторые из них имеют по две-три попытки побега из концлагерей. Они хорошие солдаты. Единственный их грех заключается в том, что они не желают служить великой Германии. Их можно было бы расстрелять сразу. Но мы решили поступить с ними гуманно. Мы дадим им шанс остаться в живых. И предоставим свободу каждому, кто справится со своей задачей. Сейчас вы разделены на две группы, в первой наши будущие выпускники, а во второй — военнопленные. Задача каждой группы заключается в том, чтобы захватить блиндаж противника. Для вас, товарищи курсанты, это будет выпускной экзамен… Да, чуть не забыл, все вы будете вооружены пистолетами, отличие между вами будет заключаться лишь в количестве патронов. У курсантов будет две обоймы, а у военнопленных всего лишь одна! Вопросы имеются? — обвел он строй курсантов долгим взглядом и, не дождавшись ответа, удовлетворенно скомандовал: — Разойтись! Готовься к бою.

* * *

Место для экзамена было выбрано на равнине между отрогами гор, поросших густым еловым лесом. Перерытая траншеями равнина таила в себе опасность. Впереди в двух километрах за холмом был устроен блиндаж, в котором господин оберштурмбаннфюрер Редлих предполагал ставить отметки о зачете. Вот, правда, дойти до него суждено было далеко не каждому.

Тихо. Оно и понятно, все-таки не линия фронта, а далекий тыл. Только вдалеке незлобиво и больше от скуки брехала собака. Тявкнет разок — и вновь устанавливается заповедная тишина. Еще одно напоминание о том, что они здесь не одни. Огромную территорию со всех сторон окружал отряд эсэсовцев с собаками. Для них это тоже своеобразный экзамен и возможность проверить своих псов в действии. Без погони они застаиваются. Лагерь для военнопленных находился по соседству, и не проходило недели, чтобы кто-нибудь из них не ударялся в бега. Порой сами эсэсовцы провоцировали их на побег, воспринимая предстоящую погоню как увеселительную забаву.

Где-то вдалеке прозвучало подряд два пистолетных выстрела, а в ответ им раздалась короткая гавкающая автоматная очередь. И опять тишина. Наверняка кто-нибудь из беглецов пытался преодолеть кордон и напоролся на пулю. Рядом с Петром, выглядывая из-за бруствера, затаился сержант со смешной фамилией Побегайло — невзрачный тип со светло-желтой шевелюрой, незаметный, осторожный, себе на уме, каким и должен быть крестьянский сын. За время обучения в разведшколе Петр не перемолвился с ним и двумя десятками фраз. Наверняка парень мыслил обзавестись большим хозяйством где-нибудь на юге России, вот только путь ко всему этому лежал через разведывательно-диверсионную школу. В классах он ничем особенно не выделялся, от него так и веяло апатией и скукой. Зато сейчас, оказавшись на природе, в родной стихии, он представлял собой злой сгусток энергии.

— Полипов, вон видишь, за тем деревом?

Маврин всмотрелся. Колыхнулась ветка, а больше ничего. Может, показалось?

— Ну и что?

— Их там двое. Один спрятался за бугорком, а другой за стволом стоит. Пистолетом не достать. Расстояние предельное. А просто так тоже не подойдешь. Пристрелят!

Петр понимал это и сам. И пришла кому-то в голову подобная блажь — устраивать такой экзамен! Хуже, чем на войне. Там хоть знаешь, за что погибаешь, а тут из-за дурости начальства. Впрочем, чего им особенно жалеть своих подопечных? Таким оперативным материалом все лагеря забиты. А может, у их нынешних противников все-таки холостые патроны? Петр слегка приподнялся, пытаясь рассмотреть укрывшихся военнопленных, и тотчас над головой зловеще вжикнула пуля, с глухим ударом врезавшись в древесину. Петр мгновенно вжался в землю. Патроны и пули в них были настоящими.

И еще одно обстоятельство смущало его… Зачем его, именно его, бросили в эту мясорубку? Это после того, как в его подготовку было вложено столько сил и средств. Ведь, по существу, таких, как он, совсем немного. Уникальный, штучный экземпляр. И вот пожалуйста, принимай участие в этой дурацкой бойне. Светись перед остальными курсантами, в общем-то в большинстве своем — рядовыми диверсантами, которым и знать не следует о его задаче. А если какая-нибудь шальная пуля сейчас разнесет его голову? Значит, насмарку пойдут труды оберштурмбаннфюрера Грейфе и других высококлассных специалистов, что обучали его… Нет, что-то тут не стыкуется, что-то тут не так. Надо держать ухо востро. В любом случае…

Метрах в двухстах послышалась яростная пистолетная перестрелка. Кто-то из курсантов пытался пробиться к блиндажу. На краю поля показался силуэт, короткими перебежками он пытался преодолеть простреливаемое пространство. Петр Маврин узнал в нем Лукьяна Ковалева, бесшабашного авантюрного курсанта. На фронт тот попал из Воркутлага, где отбывал длительный срок за двойное убийство. Штрафбат был для него неплохим исходом, чтобы амнистироваться подчистую. После первого боя, в котором были убиты до девяноста процентов штрафников, он был переведен в обычную часть и угодил в плен после первой же атаки немцев. Ковалев был из тех людей, кто легко приспосабливался к любой обстановке. Жизнь он воспринимал как игру в казаки-разбойники, а свистящие вокруг пули были для него не что иное, как спецэффекты к интересному спектаклю.

Вот он споткнулся и растянулся в рост. Да, все было по-настоящему — и свистящие пули, и смерть.

Еще один не сдал экзамена.

Ясно одно. Здесь все всерьез. Этот самый экзамен всего лишь продолжение войны. Если ты не убьешь врага, то он уничтожит тебя. Военнопленные — это не мишени в тире, которые можно расстреливать безо всякого ущерба для себя. В первую очередь это подготовленные для боя солдаты. Позади, за спинами Петра и Побегайло в четырехстах метрах находился точно такой же блиндаж, забросанный для маскировки еловыми ветками. Вот в него и нужно войти, перестреляв по пути сопротивляющихся. В одиночку это сделать невозможно, следовательно, они будут действовать сообща.

Маврин слегка приподнялся. Кто же у них за главного?

— Посмотри, — показал в сторону Побегайло. — А там еще четверо.

Маврин уже и сам видел, что происходит какое-то усиление. Наверняка пленные чего-то надумали, люди-то все военные.

Военнопленные поднялись неожиданно, почти одновременно и побежали вперед, петляя и пригибаясь. События развивались быстро. Теперь Маврин понимал, что от места, где залегли военнопленные, было кратчайшее расстояние до траншей. А значит, этот путь был наиболее удачным к замаячившей свободе. Вжавшись в землю, он наблюдал за тем, как быстро приближаются военнопленные. Вот уже перешагнули рубеж предельного расстояния для пистолетного боя. Еще каких-то несколько секунд, и они каблуками втопчут его в землю, после чего устремятся дальше.

Чем ближе они подбегали к траншее, тем плотнее сбивались в кучу, рассчитывая численностью получить превосходство. Маврин видел, что у каждого в руке был пистолет, и каждая пуля могла быть предназначена для него.

— Ну, я вас, гады! — скрипнул зубами Побегайло.

Едва приподнявшись, он уткнулся головой в землю. Вот и еще один не сдал экзамен. Во лбу аккуратная дырочка, из которой тонкой струйкой просачивалась кровь. Петр обратил внимание на то, что крови вытекло совсем немного.

Все верно, остается жив тот, кто выстрелит первым. Слева от себя, в каких-то метрах двадцати, Маврин рассмотрел высокие кусты бузины, от пистолетного огня они, конечно, не спасут, но вот от противника прикроют. Отыскав камень, Маврин с силой швырнул его далеко в сторону. Ударившись о ствол дерева, тот мгновенно привлек внимание наступающих. Развернувшись к источнику шума, они присели, ожидая нападения.

Воспользовавшись заминкой, Маврин выскочил из окопа и, не целясь, стал стрелять в плотную группу людей, стараясь двигаться как можно быстрее. Упал один, споткнулся другой… Кусты были совсем близко. Маврин нажимал и нажимал на курок, стараясь поразить как можно большее количество целей. Он не испытывал ни злости, ни страха, существовали только мишени, которые нужно было поразить в предельно сжатый срок. Маврин, стиснув зубы, давил на спусковой крючок, заставляя эти мишени ошибаться и падать.

Прыгнув в кусты, Петр почувствовал, как колючие ветки ободрали лицо, и струйка крови, неприятно досаждая, потекла по щеке.

Два выстрела пришлись выше, срезав над головой ветку. Значит, раскрыт, нужно перебираться на другое место. Перекатившись, Маврин спрятался в небольшой ямке, откуда можно было контролировать передвижение неприятеля.

А это что за призрак!

Поднявшись из неглубокой траншеи, прямо на него побежал невысокий красноармеец. «Качая маятник», он переступал с одной ноги на другую, уверенно сжимая пистолет и целясь точно в голову Маврина. В какой-то момент Петр был заворожен его правильными, до автоматизма отработанными движениями. И вдруг четко осознал, что еще одна секунда промедления — и он никогда не поднимется с земли. Перекатившись, Маврин тут же поднялся, выстрелив в надвигающуюся цель. Красноармеец, кувыркнувшись дважды, пальнул в ответ.

Происходящее превратилось в самый настоящий поединок. На кону серьезный приз — жизнь! За него стоило побороться. Не существовало никаких правил, никаких рекомендаций. Знай стреляй по всему, что движется, только оставайся в живых. Справа от себя Маврин уловил едва заметное шевеление и мгновенно выстрелил в ту сторону. Видел, что не попал, но просвистевшая пуля любого заставит задуматься.

Пальнул и отползай! Не будь мишенью. Петр Маврин уже поменял место, стараясь обойти наседавших красноармейцев.

Вот она, жестокая необходимость, — стреляй сам, иначе будешь убит!

В прогалине, со стороны леса мелькнула чья-то фигура. Петр увидел ее только периферическим зрением, ухватив лишь легкое шевеление.

Рука будто бы сама собой вскинулась, а палец дважды надавил на спусковой крючок.

На этой цели не стоило заострять внимание, даже если промахнулся, — выискивай следующую, этот уже не опасен.

И тут Маврина осенила страшная догадка: справа от него, там, где была небольшая осиновая рощица, у красноармейцев имелась хорошая возможность прорваться до блиндажа и получить желанную свободу. Там, похоже, не было никакого заслона. Но красноармейцы вопреки всякой логике и не считаясь с потерями обходили его с двух сторон. Так делают только в том случае, когда хотят захватить неприятеля в плен.

Нет, что-то тут не так!

Зачем им это надо? Что еще за игры!

Приподнявшись, Петр увидел, как на него надвигаются сразу несколько бойцов. Двигались они грамотно, преодолевая расстояние короткими перебежками. В какой-то момент Маврин почувствовал, что приближается развязка, — нападавшие стали реже стрелять, да и расстояние значительно сократилось. Сейчас они поднимутся одновременно все, плотным огнем прижмут его к земле, не давая возможности даже отползти в сторону, и захватят в плен.

Петр резко вскочил, понимая, что через какое-то мгновение он окажется совершенно беспомощным, и устремился прямо навстречу противнику, стреляя во все, что казалось ему подозрительным. До небольшой расщелины, заросшей кустарником, оставалось метров двадцать — это всего лишь рывок и три-четыре кувырка, вот только проделать все это надо на предельной скорости. Замешкался на мгновение — считай, что ты труп!

Два силуэта появились в тот самый момент, когда он уже находился у расщелины. Одним из тех, кто сейчас стоял перед ним на расстоянии убойного выстрела, был тот самый красноармеец, что так умело качал маятник. Крепко сложенный, хорошо тренированный, с задорной ухмылкой, он казался одним из подручных бога войны. Маврин какое-то мгновение смотрел прямо ему в глаза, периферическим зрением контролируя его пистолет. Каким-то шестым чувством Петр осознал, что в следующую секунду раздастся выстрел. И, совершив немыслимый кульбит, дважды, находясь еще в падении, выстрелил по надвигающимся фигурам. Почувствовал, что спиной упал на какой-то камень, но боль тотчас утонула в очередном мощном выбросе адреналина.

Падая, Маврин успел заметить, что слева поднялись еще два силуэта. Его явно пытались взять в клещи. Надо шевелиться… В опасной близости прозвучало два выстрела — пули легли совсем рядом.

Пригнувшись, Петр втиснулся в расщелину, мгновенно прополз по ней несколько метров. Вслед запоздало раздался еще один выстрел, но это уже не страшно. Теперь его не достанут. Есть несколько секунд, чтобы отдышаться, осмыслить ситуацию. Воспользовавшись передышкой, Маврин поменял обойму. Вот теперь можно вести круговую оборону. Прислушавшись, он понял, что его никто не преследует. Выждав еще некоторое время, Петр постарался как можно дальше отползти от этого места. Вскоре он выбрался в густой подлесок. Отсюда рукой подать до заветного блиндажа.

* * *

То, что произошло в следующий час, никак не увязывалось с отгремевшим ожесточенным боем. Петр находился у Редлиха, докладывая ему о подробностях схватки! Неожиданно дверь открылась, и в кабинет начальника разведшколы в сопровождении Грейфе вошел тот самый красноармеец, который «качал маятник» и казался заговоренным от пули. Ни малейшего намека на ранение, а ведь Петру казалось, что он его подстрелил. Что за черт?!

Оберштурмбаннфюрер Грейфе остался доволен произведенным эффектом, скупо улыбнувшись, он сказал:

— Знакомьтесь, товарищи… Хотя вы уже знакомы. — Показав на красноармейца, представил: — Гауптштурмфюрер СС Альфред фон Фелькерзам. А это, — он наклонил голову в сторону Петра, — Петр Иванович Полипов. Отныне вам предстоит работать вместе. Думаю, вы не обижаетесь, что мне пришлось провести столь жестокий экзамен. Но что поделаешь, по-другому поступить мы не могли. Руководство придает предстоящей операции очень большое значение, и поэтому нас интересует каждая мелочь. Например, как товарищ Полипов поведет себя в боевой обстановке, и станет ли он стрелять в красноармейцев. Так вот, теперь я могу сказать, что вы с успехом выдержали это нелегкое испытание. А господин гауптштурмфюрер дал вашим действиям самую высокую оценку. Мы с ним работаем давно, и я знаю — просто так он никого не похвалит.

Фелькерзам и Маврин пожали друг другу руки, без должной теплоты, но крепко. А ведь какое-то время назад Петр, не колеблясь, стрелял в этого человека в упор.

— Вижу, что вы слегка озадачены и что-то хотели спросить?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер.

— Спрашивайте.

— Значит, остальные тоже не были военнопленными?

— Не совсем так… Они, разумеется, военнопленные. Но изъявили желание служить великой Германии и прошли полный курс обучения в диверсионных школах. Так что для них это был самый настоящий экзамен. Вот только жаль, что для некоторых он закончился печально. Но что поделаешь, — оберштурмбаннфюрер развел руками. — Идет война, а потери во время боевых действий неизбежны. Вы ведь тоже могли быть убиты, а, однако, этого не случилось. Следовательно, вы — лучший, а это еще раз доказывает, что мы не ошиблись в своем выборе. Кстати, половина всех патронов были холостыми.

— Значит, Побегайло достался не холостой.

— Ему не повезло, и это печально. У нас имелись на него виды. А теперь присаживайтесь, господа, — показал он на свободные стулья. — Нам есть о чем поговорить.

— У вас есть подходящая команда? — спросил оберштурмбаннфюрер у гауптштурмфюрера.

— Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, — отозвался фон Фелькерзам. Голос у него оказался мягкий, с тягучими прибалтийскими интонациями. Именно этот говор почему-то особенно раздражал Маврина. Стараясь не показать своего раздражения, он смотрел прямо перед собой, разглядывая большую китайскую вазу, украшавшую кабинет Редлиха. — Это пятнадцать человек из тех, кто сдавал экзамен сегодня. Это опытные проверенные люди…

— Вы всецело уверены в своих людях? — перебил его Грейфе. — Русская контрразведка тоже не бездействует.

— Я уверен в них, как в себе самом, господин оберштурмбаннфюрер. Свою преданность рейху они уже доказали диверсиями на территории России.

— В этот раз все будет намного серьезнее, да и посложнее, пожалуй. В этот раз вам придется штурмовать резиденцию Сталина. А его, как известно, очень хорошо охраняют.

— Мы справимся.

— Что ж, отлично! Через линию фронта вам придется добираться по двое, каждая пара своим маршрутом, а встретитесь вы в Москве в условленном месте. У господина Маврина своя особая задача. Но вы будете действовать вместе. И не коситесь друг на друга. Сходите, выпейте пива, поговорите как солдат с солдатом и помиритесь. Вам предстоит делать общее дело, и нужно доверять друг другу.


Глава 25 ПЕРЕПРОВЕРКА ИНФОРМАЦИИ

Это был тот редкий случай, когда Абакумов распорядился перепроверить информацию Лисы, — уж очень невероятным было содержание ее последней шифровки. Через неделю Марков пришел к нему с докладом.

— Информация Лисы подтвердилась полностью. Другой наш источник, Артур, сообщил о том, что в настоящее время усиленно готовится группа для ликвидации товарища Сталина, — доложил полковник Марков. — Будет применено оружие, которое в настоящее время разрабатывают лаборатории СД. Оружие будет миниатюрным, но очень эффективным. Операция носит кодовое название «Возмездие», группу лично курирует группенфюрер СС Кальтенбруннер. Но, по данным других источников, идея устранения Сталина принадлежит Риббентропу.

— Кто такой Артур? — спросил Абакумов. Он не очень хорошо разбирался в хитростях зарубежной резидентуры.

— Артур — это оперативный псевдоним. — Марков оставался невозмутим. Хотя подобная некомпетентность главного контрразведчика страны его покоробила. — Настоящее его имя Маклаков Федор Никифорович. Он — из белоэмигрантов. Три года назад сам предложил нам свои услуги. В настоящее время он преподает диверсионное дело в разведшколе, старший преподаватель.

— Источник надежный?

— Да, Виктор Семенович. Немцы считают, что с устранением товарища Сталина советский режим рухнет сам собой и тогда им станет легче договариваться о мире с союзниками.

— Интересно, знает ли об этом плане Гитлер?

— По нашим данным, Риббентроп заручился поддержкой Гитлера. Разговор между ними проходил в стенах Ставки. Дальнейшее обсуждение этого плана состоялось в замке Фушл, во время приема глав иностранных дипломатических миссий.

— Откуда вам это известно?

— В близком окружении у Кальтенбруннера имеется наш человек, который и сообщил нам об этом обсуждении.

— Что это за человек? — Абакумов продолжал удивлять Маркова, который был разведчиком до кончиков ногтей и удивлялся бестактности и некомпетентности начальника.

— Он немец. Убежденный антифашист. Считает, что Гитлер для Германии зло. Согласился нам помочь.

— За деньги?

Полковник Марков отрицательно покачал головой:

— Нет. Он из аристократической и весьма обеспеченной семьи, в средствах не нуждается, работает за идею.

— Как он связался с вами?

— Вышел на нашу дипломатическую миссию в Стокгольме, они и передали нам его послание.

Абакумов задумался.

— Это может быть самой обыкновенной провокацией. Хотя… Если он действительно настоящий антифашист, то не хотелось бы терять столь ценного агента. Выходить на нашего атташе в Стокгольме ему больше не нужно, слишком рискованно. Наверняка немцы ведут за посольством наблюдение. Подошлите к нему какого-нибудь агента и продумайте возможность, чтобы эти контакты стали систематическими и проходили с минимальным риском для обоих.

— Сделаем, Виктор Семенович.

— Запросите у Лисы вот что, — Абакумов на секунду задумался, — пусть постарается узнать, что за человек стоит во главе группы. Это первое. И второе… Что это за оружие? Наверняка компактная вещица, которую можно неприметно спрятать под одеждой. Это может быть, к примеру, плащ.

— Или пальто, — отозвался Марков.

— Во всяком случае, это надо взять на заметку. Поработать в этом направлении.

Марков записал распоряжение в блокнот.

— Сегодня же Лиса получит все запросы.

— О Герасимове ничего не известно?

— Пока молчит. Но если бы он появился на нашей территории, то, думаю, нашел бы способ сообщить о себе.

— Что ж, будем ждать.

* * *

Как бы там ни было, но «семейная» жизнь понемногу входила в свою колею. С Лидией Петру повезло — мягкая, понимающая, она являлась настоящим воплощением мечты о доме. С такой женщиной жить бы где-нибудь далеко от войны, а не тащить ее через линию фронта в полнейшую неизвестность. Лидия умела чувствовать его душевное состояние и старалась, как это могла бы сделать только жена, с которой прожил в браке не один год жизни, отвечать его настроению.

Стараясь не смотреть на Лидию, Петр собрал свои вещи, аккуратно уложил их в чемодан.

— Куда ты собираешься? — спросила Лидия.

— Грейфе сказал, что нужно мне съездить на фронт. Он покажет мне на месте коридор, по которому мы будем отходить после выполнения операции. А заодно и тех людей, у которых мы остановимся.

— Что это за люди? — В голосе Лиды послышалось беспокойство.

— Я особенно не вдавался в подробности. Но понял, что это еще какая-то довоенная агентура. Надежная, не переживай!

— Почему же тогда Грейфе ничего не сказал об этом мне?

Маврин как можно безмятежнее пожал плечами:

— Видно, посчитал, что это необязательно. Ведь еду-то я всего лишь на несколько дней. Это даже командировкой назвать нельзя. А ты чего, собственно, переживаешь?

— Не знаю, просто у меня как-то нехорошо на душе. Предчувствие, наверное.

Маврин поставил чемодан, притянул женщину к себе. От аккуратно ухоженных волос дохнуло пьянящим ароматом.

— Да не переживай ты так! Все будет хорошо.

Все-таки женскую интуицию не обманешь. Лидия чувствует, что все не совсем так, как он говорит. Ладно, разберемся…

Подняв чемодан, Маврин чмокнул Лидию в щеку и вышел. У подъезда его дожидался черный «Мерседес-Бенц». Водитель, откинувшись в кресле, дремал. Взять да гаркнуть ему в ухо: «Русские в городе!» Пусть знает, что не стоит расслабляться.

Курт оказался гораздо более чутким, чем показалось поначалу, — едва Маврин взялся за ручку дверцы, как он повернул ключ зажигания, запуская двигатель.

Маврин сел на заднее сиденье и глухо произнес:

— В госпиталь!

Курт кивнул и уверенно тронулся с места. Проскочив по пустынным улицам, они подъехали к госпиталю, весьма угрюмому зданию. Впрочем, разве оно может радовать глаз, если из него придется выходить инвалидом?

Попрощавшись с водителем, Маврин поднялся по лестнице и, пройдя по коридору, вошел в кабинет врача. Во внешности эскулапа не было ничего арийского. Если покопаться в его родословной поосновательнее, то где-нибудь в четвертом колене наверняка можно будет отыскать еврея. И уж тем более непонятно, как его допустили к делам внешней разведки. Ведь это ее «деликатные» поручения он вполняет.

— Значит, ногу укорачивать не будем?

Да, шутки у него глуповатые.

— Ни в коем случае! Сделайте только шрамы. Как и говорили… Проведите операцию как-нибудь поаккуратнее. Все-таки я еще молодой, не хотелось бы загибаться раньше времени.

— Мы все сделаем так, чтобы русские наверняка поверили бы в вашу инвалидность, — на этот раз серьезно сказал врач. — Но вашему здоровью это не нанесет никакого ущерба.

Тон холодный, заметно надменный, таким обычно разговаривают арийцы с представителями неполноценных народов. Такие, как он, с предельной точностью выполняют любой приказ. Наверняка в лагерях для военнопленных у него была немалая практика — ведь это весьма подходящее место для проведения различных и далеко не гуманных экспериментов.

— Как будет происходить операция?

— Во все медицинские тонкости я вас посвящать не буду. Скажу только, что когда рана зарастет, то шрам будет очень напоминать последствия осколочного ранения. Любой, кто увидит этот шрам, будет очень удивлен, каким это образом вам удалось выжить.

— Значит, шрам будет страшный? — В голосе Маврина явственно послышалась тоска.

— А что вас, собственно, смущает? Ведь это не будет какое-то настоящее увечье, которое действительно осложнит вам дальнейшую жизнь. Организм ваш нисколько не пострадает. А эстетическая сторона… Что ж, с этим вам придется как-то смириться. Разумеется, ваш живот будет не так красив, как прежде, но не думаю, что это обстоятельство может отразиться на вашей мужской силе. — Как-то хитро улыбнувшись, он добавил: — Уверяю вас, женщины вообще не обращают внимания на подобные вещи.

Маврин скупо улыбнулся:

— Буду надеяться. Я ведь к тому же еще и молодожен…

— Я в курсе.

— …и мне бы очень не хотелось, чтобы жена упрекала меня в мужской несостоятельности.

— Не беспокойтесь, никаких сбоев не будет. А если нечто подобное произойдет, так я смогу порекомендовать вам весьма действенное средство… Ну, чего же мы стоим? Пойдемте! — Хирург направился к двери. — Все уже готово к операции! Мария, проводите нашего гостя до операционной, — обратился он к молодой женщине лет тридцати, вышедшей из палаты.

— Хорошо, господин Готт. — К Маврину подошла хорошенькая медсестра с русой челкой, кокетливо выбивающейся из-под белой шапочки.

— С вами хоть в ад!

— Думаю, что это будет лишнее, — дрогнули ее губы в легкой улыбке.


Часть III. ГИТЛЕРА НЕ ТРОГАТЬ


Глава 26 СТРАННЫЙ ЗАКАЗ

Маврин вернулся в Ригу через три недели. Перешагнув порог, он обнял Лидию и долго сжимал ее в объятиях, вдыхая такой уже знакомый аромат ее волос.

— Что-то случилось? — спросила она, когда Петр наконец разомкнул объятия.

— Почему ты так решила?

— У тебя очень напряженное лицо.

В какой-то момент ему захотелось рассказать ей все как есть, но, вспомнив строгое предупреждение Ханца Грейфе, он раздумал.

— Ничего особенного… Меня зацепило осколком в живот. Пришлось поваляться немного в госпитале. Все обошлось, и я снова с тобой.

Красивые черты ее лица исказила болезненная гримаса.

— Ты же мог погибнуть.

— Не пугайся, ничего страшного не произошло. Я рядом с тобой, и мы будем жить, как прежде. Знаешь, я бы хотел немного отдохнуть.

— Ты хочешь принять ванну?

— Хорошо, — согласился Петр, снимая плащ.

Несмотря на то что они по-прежнему жили в гостинице, у Маврина появилось чувство своего угла. В ванной комнате призывно булькала вода, было тихо и уютно. На душе было спокойно.

Устроившись в кресле, Маврин закурил. В какой-то момент он почувствовал, что засыпает, отыскав на ощупь пепельницу, положил папиросу, и дрема накатила на него теплой расслабляющей волной. Сквозь сон он услышал, как к нему подошла Лидия, негромко сказав, что ванна готова. Следовало бы поблагодарить, но сил не было даже для этого. Затем женские руки аккуратно расстегнули его ремень и бережно стали стягивать с него брюки. Очередь дошла до рубашки. Легкие осторожные пальчики пробежали по пуговицам, затем осторожно вытащили одну руку, потом другую. Легкий холодок остудил тело. Даже сквозь сон он чувствовал, как Лидия рассматривает его шрам, а потом он почувствовал легкое прикосновение ее влажных губ. Она целовала его шрам.

— Вот теперь все пройдет, родненький, — донесся до него ее тихий женский голос. — Так меня моя мама лечила.

И в следующую секунду он забылся глубоким сном.

* * *

Маврин подошел к зеркалу и слегка надвинул шляпу на лоб. Получилось немного щеголевато, как раз по последней моде. Отошел на пару шагов и вновь критически осмотрел себя. Отметил, что за последние полгода слегка располнел, добрый немецкий харч давал о себе знать. Денег, что ему выдавали, вполне хватало на то, чтобы есть сытно, не заглядывая при этом в кошелек, их даже хватало на то, чтобы провести вечер с понравившейся дамой.

Лида знала об этих увлечениях «мужа», но относилась к ним подчеркнуто равнодушно, да и Петр с некоторых пор стал замечать, что она не умела грустить в одиночестве, — несколько раз в его отсутствие к ней наведывался майор СД, с которым у нее завязались отношения еще с рижской разведывательной школы. На прямой вопрос, что ее связывает с майором, она, выдержав пристальный взгляд Петра, ответила, что у них чисто служебные отношения.

В сказанное хотелось верить.

Однажды Маврин столкнулся с майором на лестнице, когда тот поднимался к ним в комнату. Оба мужчины решили поиграть в разведчиков, сделав вид, что не знакомы. Уже выходя из гостиницы, Маврин со злорадством подумал о том, что офицеру СД достанутся только брызги от ласк, которыми она угощала его на протяжении последних часов.

В конце концов, Маврин мог, недолго думая, пожаловаться Грейфе, что майор СД мешает проведению предстоящей операции. И того немедленно переведут куда-нибудь подальше. А то и вовсе пошлют на Восточный фронт. Ни одна живая душа не должна догадываться о предстоящей операции, а тут целый нахальный майор, который так и норовит создать любовный треугольник.

Но жаловаться на майора СД Маврин не торопился. Во всяком случае, этого не следовало делать до тех пор, пока тот не создает для него проблем и ведет себя тихо. Вот если он будет слишком настойчив и неуправляем, тогда можно будет показать и характер.

Подобные отношения Маврина вполне устраивали. Можно было пригласить к себе в номер — а он оставил свой прежний номер за собой, разумеется, с согласия Грейфе, — одну из понравившихся дам, которые кружили около гостиницы «Эксельсиор» многочисленными хищными стаями, искренне считая, что каждый постоялец отеля является крупным промышленником или просто богатым человеком. Но действительность была иной — отель «Эксельсиор» входил в систему учреждений германских спецслужб. И службы абвера прекрасно были осведомлены не только о тех, кто там останавливался, но и о дамах, что рыскали по вестибюлю в поисках богатенького клиента.

Номер в гостинице был небольшой, но в нем было все, чтобы не чувствовать дискомфорта. На окнах красивые шторы, в углу торшер с бледно-голубым абажуром, двуспальная кровать, была подобрана даже небольшая библиотека, где, кроме труда Гитлера «Майн кампф» в кожаном переплете, можно было отыскать и произведения русских классиков. Имелся и небольшой бар, при желании можно было утолить не только жажду, но и хорошенько напиться.

Своих агентов Германия берегла, не забывая при этом держать их на коротком поводке. За то время, что Маврин прожил в гостинице, уже трижды осматривались его вещи, что он замечал, ибо везде устраивал свои метки, которые невозможно было найти. Он умел это делать.

О недоверии не может быть и речи, скорее всего, это обыкновенная плановая проверка, какой подвергаются даже самые преданные люди.

Еще раз поправив шляпу и застегнув кожаный плащ, Маврин вышел из номера и широким шагом направился по коридору. В руках он нес аккуратный объемистый бумажный пакет. Прислуга в гостинице вышколенная — дважды ему попадались горничные и очень любезно здоровались, при этом они умудрялись не смотреть ему в лицо.

Отменная школа!

По длинной некрутой лестнице, устланной зеленой ковровой дорожкой, он спустился в вестибюль. Обратил внимание на то, что в глубоких кожаных креслах сидели три женщины, наверняка поджидали клиентов. Четвертая, высокая крашеная блондинка, стояла у двери и покуривала длинную черную дамскую сигарету. На мгновение их взгляды пересеклись. Ни искры интереса Маврин к ней не испытал — три дня назад он прекрасно провел с ней вечер, но, уходя, дама вытащила из его кармана сто марок. Да и женщина глядела на него как на неодушевленный предмет. Могла бы и поблагодарить за «меценатство».

Уже через секунду он понял причину ее равнодушия: к девушке подошел какой-то круглолицый коротышка — интендант или какой-нибудь военный чиновник. Почему-то люди этих ведомств похожи друг на друга.

Подхватив девушку под локоток, он быстренько повел ее в ресторан. Чуткими пальцами профессиональной щипачки она нащупывала в его кармане кошелек. Когда-нибудь эту барышню за подобные проказы настигнут очень крупные неприятности.

Маврин вышел на улицу. Холодный пронизывающий ветер ударил в лицо, заставив его попридержать шляпу. Пройдя до конца улицы, он свернул в небольшой переулок и почти сразу же попал в непримечательный дворик, в глубине которого под вывеской «Ателье» виднелась дверь.

Ателье было ведомственным и занималось пошивом и кройкой немецкого обмундирования. Заглянуть именно сюда посоветовал ему оберштурмбаннфюрер Грейфе, который, опасаясь за исход операции, контролировал едва ли не каждый его шаг. Хотя порой и доверял важные вещи. Например, самому заказать переделку кожаного плаща под «панцеркнакке». Резонно, ведь носить этот плащ придется Маврину.

По заверению оберштурмбаннфюрера, люди в ателье были все проверены, а само заведение входило в систему немецких спецслужб. Мастерам этого заведения неоднократно приходилось пришивать потайные карманы для оружия и взрывчатки, а потому они не удивятся очередному нестандартному заказу и вряд ли станут задавать вопросы, не относящиеся к делу.

Распахнув узкую, но очень крепкую дверь, Маврин вошел в мастерскую. Навстречу ему поднялся невыразительный худенький человек средних лет с курчавой бородкой.

— Что желает господин?

Развернув бумажный сверток, Маврин показал ему кожаный плащ и сказал:

— Мне нужно перешить кожаное пальто по советской моде. Можете это сделать?

— Нет ничего проще, — охотно кивнул мастер, — это наша работа.

— Но это еще не все. Рукава нужно расширить примерно вот так. Карманы должны быть широкими и глубокими. Знаете ли, есть у меня такая привычка — таскать с собой много лишнего.

Лицо мастера оставалось бесстрастным.

— Нас совершенно не интересует, что именно вы положите в карманы. Мы сделаем все, как вы скажете.

— Когда будет выполнен заказ?

— Думаю, что через неделю. Давайте сейчас заполним ваши данные. — Мастер сел за стол, взяв из множества карандашей из обыкновенного стакана самый заточенный. — Фамилия, имя, адрес?

— Знаете что, не надо ничего записывать. Я к вам сам зайду… я проживаю здесь временно, мой адрес может измениться.

— Как скажете, — безразлично пожал плечами портной, откладывая карандаш в сторону.

— Но мне нужно, чтобы заказ был исполнен через три дня.

Лицо портного приняло задумчивое выражение.

— Здесь очень много работы.

— Я заплачу двойную цену.

Унылое выражение лица сменилось на понимающе-оживленное.

— Мы, конечно, входим в положение клиентов, но не все зависит от нас. Ведь предстоит сделать нешуточную раскройку. И работу придется выполнять нестандартную. Я так понимаю, этот расширенный рукав не должен быть особо заметен?

— Разумеется. Пусть он будет восприниматься всего лишь как некоторая новаторская идея мастера.

— Вот видите, здесь предстоит еще подумать, как выполнить ваш заказ наилучшим образом. У вас будет десять минут? Я бы хотел переговорить со своим компаньоном. Ему уже приходилось мастерить нечто подобное. Может быть, он что-нибудь подскажет. И мы с ним сориентируемся по срокам.

— Хорошо, я обожду, — согласился Маврин, присаживаясь на стул.

Портной вышел в соседнюю комнату, прошел в короткий коридор, отделявший приемную от собственно мастерской, и трижды постучал в дверь. Теперь в нем ничего не было от того флегматичного человека, каким он был в приемной.

Дверь открыл молодой человек, не более тридцати лет, отступив в сторону, он пропустил возбужденного партнера.

— Что произошло? — спросил он обеспокоенно.

Выглянув в коридор и убедившись, что он пуст, тот плотно закрыл за собой дверь и быстро заговорил:

— Сейчас ко мне пришел заказчик. Принес хорошее кожаное пальто и просил, чтобы я перешил его по советской моде.

— Так в чем же дело? — невозмутимо спросил молодой человек. — Заказ самый обычный. Наверняка этого типа собираются перебросить через линию фронта.

— Дело даже не в этом, — все тем же возбужденным голосом продолжал портной, — он просил для чего-то расширить свои рукава. Значит, собирается что-то в них вкладывать, и просил расширить их так, чтобы не было заметно снаружи.

— Понятно. Как он выглядит?

— Представительный такой. Высокий. Благородные черты лица. Русые густые волосы зачесаны назад, лоб выпуклый. Производит весьма благоприятное впечатление.

— Неудивительно, будет работать под офицера. Так что вы ему ответили?

— Я сказал, что заказ очень непростой. Мне, мол, нужно посоветоваться со своим компаньоном, потому что одному тут не справиться.

— Вы правильно ответили, — кивнул молодой человек. — Сделайте вот что, попробуйте задержать его еще минуты на две. Скажите, что согласны выполнить заказ, а я в это время обойду здание и посмотрю, что это за человек.

— Хорошо, — кивнул хозяин и направился к посетителю.

Мужчина сидел на стуле и лениво листал журналы. Заметив вошедшего хозяина, он небрежно отложил журнал и с надеждой поинтересовался:

— Так что вы решили?

— Знаете, мы тут посоветовались и решили выполнить ваш заказ в назначенный вами срок. — После некоторой паузы добавил: — Разумеется, за хорошую плату. Ведь нужно же будет придать ему соответствующий фасон, а это очень непросто. — Разложив плащ на столе, он принялся объяснять: — Этот фасон несколько устарел, сейчас в России такого не носят. Его придется слегка подкоротить, я думаю, сантиметров на десять, слегка заузить в поясе…

Маврин поднялся и, любезно улыбнувшись, сказал:

— Я вам всецело доверяю. И знаю, что вещь не будет испорчена. До свидания, — он слегка приподнял шляпу.

— Молодой человек, — подскочил хозяин к клиенту.

— Что-нибудь не так? — повернувшись, удивленно спросил тот, смерив хозяина цепким взглядом.

— Вы уж меня простите, — немного смутившись, отвечал портной. — Только ведь мы не обговаривали время, когда вы зайдете.

Улыбнувшись, мужчина ответил:

— Вы назовите время сами, когда мне лучше подойти. Но так, чтобы я не ждал.


— Давайте подходите часа в три. Сделаем все, как и договорились.

— Хорошо.

Мужчина решительно распахнул дверь и вышел на улицу.

Хозяин ателье еще некоторое время понаблюдал за странным посетителем через окно, пока тот наконец не растворился среди прохожих. Плащ, вывернутый черной подкладкой наружу, лежал на столе, заняв почти всю его поверхность. Длинные рукава свешивались едва ли не до самого пола. Что ж, будем работать. Аккуратно свернув плащ, хозяин понес его в мастерскую.


Разведка обязана смотреть немного дальше политиков, опережать их, а потому кадровый разведчик Стас Головлев появился в Риге задолго до прихода немецких войск в Латвию. И, не привлекая к себе особого внимания, устроился в небольшое ателье к дальнему родственнику, также давно работавшему на советскую военную разведку.

Появление в городе немцев нисколько не изменило его жизнь, вот только ателье по какой-то прихоти судьбы стало получать заказы на пошив одежды от немецкого военного управления. Заказы выполнялись исправно и в срок, но о каждом новшестве в покрое Головлев неизменно сообщал в центр, понимая, что одежда перекраивается не просто так, а для каких-то диверсионных целей. Любой нестандартный заказ означал одно — в ближайшее время следовало ожидать очередного появления диверсантов на территории России.

В этот раз ситуация была иной — центр сам потребовал обратить внимание на странности в покрое верхней одежды, а потому, когда появился клиент с плащом, Стас Головлев тотчас взял его под наблюдение.


Выйдя из мастерской через черный ход, Головлев обогнул здание и, смешавшись на автобусной остановке с пассажирами, принялся наблюдать за входом. Минуты через две из ателье вышел высокий мужчина лет тридцати пяти. Крупный, атлетически сложенный, с гладко зачесанными назад волосами, он мог произвести благоприятное впечатление на кого угодно. Такого человека легко представить в кресле руководителя какой-нибудь крупной организации, а в армии они занимают высокие штабные должности. Окопы, смрад, рвущиеся вокруг снаряды — это не для таких. Для такого типа вполне подошла бы солидная интендантская должность в каком-нибудь крупном войсковом соединении.

Не оглядываясь, мужчина прогулочным шагом направился вдоль тротуара. Вряд ли он мог предположить, что в Риге, таком далеком от района боевых действий городе, он может стать объектом слежки советской контрразведки. Ведь ателье, в которое он отдал плащ, находилось под покровительством немецких спецслужб. Как правило, в подобных заведениях работают люди проверенные, умеющие держать язык за зубами. А в умении немцев проверять и перепроверять своих агентов сомневаться не приходилось.

Высокий мужчина чувствовал себя в полнейшей безопасности. Обычно так ведет себя фронтовик, оказавшийся после напряженных боевых действий в городе, наполненном разнообразнейших соблазнов. Он спокойно наслаждается жизнью и беззастенчиво таращится на женские ножки. Война кажется почти нереальной, смерть ненастоящей, она где-то далеко отсюда, там, где свистят пули и рвутся снаряды. Самое обидное, что некоторые из таких беззаботных вояк, уверовав в собственную безопасность, гибнут под колесами автомобилей или по какой-нибудь другой пустяковой, но роковой для них случайности.

Стас ожидал, что ведомый обернется, проследит, нет ли за ним «хвоста». Если он разведчик, то должна же все-таки сработать его интуиция или обостренное восприятие опасности, так хорошо знакомое профессионалам. Он даже занял надлежащую позицию, держался на значительном расстоянии, скрываясь за спинами прохожих. Но мужчина беспечно шел по тротуару, рассеянно глядя по сторонам. Впрочем, он оглянулся один раз, но только для того, чтобы полюбоваться на ноги проходившей мимо девушки. У гостиницы «Эксельсиор» он повстречал какую-то женщину и, бережно взяв ее под локоток, вошел в вестибюль. Подождав некоторое время, Головлев понял, что объект уже не выйдет. Итак, место его проживания определено. Теперь не оставалось сомнений, что мужчина явно из разведки, а следовательно, скоро рижская разведшкола выбросит диверсантов на территорию Советского Союза.

Вот только бы узнать еще, куда именно.

Гостиница «Эксельсиор» находилась под патронажем немецкой внешней разведки. Именно в ней останавливались разведчики, которым в самом недалеком будущем предстояло пересечь линию фронта. Поэтому совершенно не случайно, что по соседству, через каких-то пару домов, находился полицейский участок, которому вменялось не только охранять прилегающую к гостинице территорию, но и наблюдать за людьми, интересующимися ее постояльцами.

Наверняка где-нибудь по соседству разместился наблюдательный пункт, и какой-нибудь неприметный старикашка с палочкой в руках, сидящий на лавочке, придирчиво отслеживает всех подозрительных, крутящихся около гостиницы. А уж более обстоятельный разговор с ними проходит где-нибудь в глухих кабинетах гестапо.

Перейдя на трамвайную остановку, Головлев старался не смотреть в сторону гостиницы, но взгляд, вопреки его желанию, неизменно обращался в сторону беспрестанно хлопающей двери.

Его беспокоила тревожная мысль: «А что, если в это самое время кто-нибудь наблюдает за мной?» Оставаться здесь далее было опасно. Громыхая на стыках, к остановке подъезжал трамвай. Головлев запрыгнул на его подножку.

Он успокоился — вроде ничего подозрительного, никто даже не взглянул в его сторону. Ничего такого, что могло бы насторожить.

Трамвай бодро бежал по рельсам, пронзительно звенел, когда кто-то из пешеходов пытался перебежать дорогу в опасной от него близости. Через несколько остановок трамвай выехал на окраину города.


Стас сошел на предпоследней остановке и, пройдя по небольшому мостику через узенькую протоку, направился к частному двухэтажному дому, стоящему на углу тихого перекрестка.

Негромко постучал в деревянную калитку. Где-то в глубине сада басовито тявкнул пес, но, учуяв старого знакомого, замолчал.

На стук вышла женщина лет сорока пяти. Лицо ухоженное, привлекательное. Волосы упрятаны под аккуратную косынку. Отодвинув задвижку, она открыла калитку и проводила гостя в дом.

— Что-нибудь случилось?

Головлев прошел в прихожую, дождался, когда она накинет на дверь крючок, и только после этого ответил:

— Кое-что произошло. Похоже, что в гостинице «Эксельсиор» остановился тот самый гость, о котором запрашивал центр.

Прошли в комнату. Головлев присел за небольшой стол. Он всегда сидел на одном и том же месте — лицом к двери, так он мог наблюдать за тем, что происходит на улице. В нынешнее время нелишняя предусмотрительность.

Женщина села рядом, на ее красивом лице заметна была тревога.

— Как ты на него вышел?

— Помог случай… Не исключено, что именно ему поручено устранить Сталина. Он заказал перекроить кожаный плащ по советскому образцу, да еще чтобы рукава у него были широкими.

— В такой рукав можно спрятать оружие.

— Согласен.

— Что передать в центр?

— Передай, что похожий объект обнаружен. В настоящее время он проживает в гостинице «Эксельсиор», и, вероятно, скоро будет произведена его переброска через линию фронта. Пусть примут меры для его встречи. Напиши о том, что для предстоящей операции он попросил перекроить кожаное пальто под советский покрой и велел расширить рукава. — Женщина молча кивала. — Запомнила?

— Да.

* * *

Возвращаясь из ателье, Маврин обнаружил за собой слежку. Неужели господин Грейфе не успокоился? Поднявшись к себе в номер, он посмотрел в окно, надеясь среди прохожих обнаружить своего преследователя, однако того не было.

А может, все-таки показалось?

Но в тот вечер Петр засыпал тревожно, опасаясь новых неожиданностей.

* * *

Мария родилась в Риге. В царское время ее семья в районе Юрмалы владела крупным поместьем. Отец был царским генералом и, не смирившись с приходом к власти большевиков, перешел вместе с последними отрядами белых через польскую границу. Два года семья проедала сбережения, а потом отец устроился администратором в крупную гостиницу. По тем временам это место приносило значительный заработок, они даже имели возможность держать прислугу — полную веселую казачку откуда-то с Кубани. Именно эта казачка впоследствии и стала причиной раздора в семье. Оставив престарелую супругу, генерал ушел к этой молодой женщине. Под старость сумел настрогать еще пару мальчишек. Мать Марии, оставшись в одиночестве, долго не прожила — тихо скончалась в один из осенних дней, и ее похоронили на небольшом русском кладбище под Ригой.

Тогда Марии казалось, что она навсегда рассорилась со своим отцом, уничтожив даже его фотографии. Чтобы забыть свою прежнюю жизнь, она переехала в Париж, в квартал, заселенный русскими эмигрантами. Ранний брак и столь же скорое расставание с мужем оставили в ее душе след. И прежде не отличавшаяся живым нравом, она окончательно замкнулась и не пыталась ни с кем сблизиться.

Однако встреча с отцом состоялась. Произошло это перед самой войной. Постучав в ее крохотную квартиру на последнем этаже, он, сдержанно поздоровавшись, прошел в комнату. Самое странное заключалось в том, что отец вел себя так, словно и не было этой разлуки в долгих десять лет. Потерев ладони, он сказал, что ему холодно и он был бы не против, если бы дочь приготовила ему чаю.

У Марии невольно защемило внутри, когда она всматривалась в родные черты. От крепкого мужчины, каким она помнила отца, осталась всего лишь потертая оболочка. Он сильно постарел.

И все-таки это был ее отец.

Выпив чаю, он признался, что никогда не упускал ее из вида, знал о каждом ее шаге и жалеет о каждом дне, проведенном им без любимой дочери. Не скрывая счастья, показал фотографию сыновей-погодков, на удивление похожих на свою мать, крепкую кубанскую казачку.

Уже через час непринужденного разговора отец неожиданно сообщил ей о том, что уже пять лет работает на советскую разведку. Совсем не потому, что любит большевиков, а оттого, что его родине, пусть даже зараженной бациллой большевизма, грозит серьезная опасность и долг каждого русского человека помочь ей справиться с надвигающейся бедой. А потом неожиданно предложил ей работать вместе.

Не часто в качестве вербовщика выступает отец. Причем, судя по его тону, он до мельчайших подробностей продумал предстоящий разговор и, возможно, даже просчитал пути отхода в случае отказа. Но неожиданно для себя Мария ответила согласием. Только значительно позже она поняла причину такого своего решения: ей хотелось быть с отцом и почувствовать хотя бы иллюзию опеки, то есть того чувства, которого она была лишена в детстве.

Характер у отца оставался прежним, вот, правда, поменялись приоритеты, и если раньше ради призрачной идеи освобождения родины от большевизма он готов был бросить на алтарь победы подвластную ему дивизию, то сейчас готов был швырнуть то, что у него оставалось, — свою любимую дочь.

Уже через три месяца она выехала из Парижа в Ригу, прихватив с собой коротковолновую рацию. Рекомендации влиятельных друзей отца помогли ей устроиться в крупном госпитале на окраине Риги. Рядом размещалась школа разведки, и каждого прибывшего в ее расположение человека мадам Мария, как называли ее раненые солдаты, брала на заметку.

За те четыре года, что Мария прожила в Риге, у нее случилось несколько скоротечных романов. И в число ее воздыхателей вместе с обыкновенными армейскими офицерами входил начальник разведки Краузе. Именно его покровительство заставляло окружающих держаться с ней предусмотрительно вежливо.

Но особенные отношения у нее сложились со Стасом Головлевым — резидентом советской разведки в Риге. Ей достаточно было побывать в его объятиях однажды, чтобы раз и навсегда позабыть о своих прежних поклонниках. Мария не однажды мучилась вопросом: «А знает ли Стас о полковнике СД, с которым я провела несколько бесшабашных ночей?» Но, судя по тем взорам, что Стас порой бросал в ее сторону, хотелось верить, что он остается в неведении.

Вот ведь как бывает: сотрудники двух противоборствующих разведок, не зная о существовании друг друга, запали на одну и ту же женщину.

В этот раз Стас выглядел слегка встревоженным, что только придавало его лицу дополнительное очарование.

— Что-нибудь случилось?

Длинные женские пальцы коснулись мужской ладони.

— Пока нет… Я очень волнуюсь за тебя, будь осторожна. У меня есть информация, что немцы что-то подозревают.

— За меня не переживай, я все-таки работаю в немецком госпитале, и у меня есть покровитель. Думаю, что он не даст меня в обиду.

— Ты говоришь о начальнике разведки Краузе, что заходил к тебе на прошлой неделе? — невозмутимо поинтересовался Головлев.

Офицеры службы безопасности — элита войск СС. Они предпочитали носить гражданскую одежду. Многие из них действовали под прикрытием германских дипломатических миссий, в качестве корреспондентов и представителей торговых учреждений, а потому распознать в государственном учреждении профессионального разведчика было весьма непросто. Следовательно, Стас имеет весьма надежные источники информации, о которых она даже не подозревает.

По коже Марии пробежал неприятный холодок. Похоже, Головлев знает о каждом ее шаге.

— Да, он самый. Ты ревнуешь?

— Вовсе нет.

— У нас ничего не было. Он ушел от меня через пятнадцать минут.

— Я знаю это. Я стоял на противоположной стороне улицы. И все-таки я тебя очень прошу, будь осторожна! Я не верю в романтические отношения с офицером СД.

— Хорошо, я буду осторожной. До сеанса связи еще полтора часа. У нас есть время.

— В следующий раз я останусь, а сейчас мне надо идти. Извини, — решительно поднялся Головлев.

— Тебя что-то тревожит?

— Тебе показалось, — неловко попытался улыбнуться Стас. — Я пойду. У меня еще есть дело.

— Я хотела спросить тебя, а как выглядел тот человек, который пришел перешивать плащ? — У Марии появилась какая-то смутная догадка.

— Зачем тебе это? Ты что-нибудь знаешь о нем?

— Нет, просто подумалось… Постой. Дай я расскажу сама. Кажется, я его видела. Он высокий, очень крепкий, волосы русые, зачесывает их назад. Зеленые глаза, высокий выпуклый лоб. С первого взгляда производит благоприятное впечатление.

— Это он! Где ты его видела?

— В госпитале. Ты же знаешь, рядом с нами школа разведки. В наш госпиталь часто помещают агентов, которым нужно инсценировать увечье.

— Какое увечье сделали ему? — Пальцы Стаса больно вцепились в руку Марии. Она осторожно освободилась от неприятного пожатия. — Извини.

— Ему сделали шрам на животе, как будто было осколочное ранение.

— Передашь эту информацию в центр. Пусть готовятся встречать гостя.

Кивнув на прощание, Головлев вышел. С минуту Мария наблюдала за тем, как Стас уходил по безлюдной улице, а когда его фигура скрылась за поворотом, она отошла от окна и, набросив на плечи телогрейку, прошла на кухню. Открыв люк подвала, спустилась по узенькой скрипучей лестнице. В темноте пошарила ладонью по стене и щелкнула выключателем. Сбоку желтым светом вспыхнула лампа.

На крепких деревянных стеллажах стояли банки с протертыми ягодами, компотами. В углу возвышалась дубовая бочка, прикрытая тяжелой крышкой, — в ней соленые огурцы. По углам подвала висели веники для бани: березовые, дубовые, на тонкой веревке, аккуратно перевязанные, висели высушенные пучки ромашки, мать-и-мачехи, зверобоя.

В подвале было сухо, пахло пряностями и травами. Под лестницу был втиснут ящик, в каких обычно хранят овощи. Приподняв крышку, Мария вытащила из него портативную рацию и поставила ее на стол. На листке бумаги быстро написала текст: «Волку. Обратите внимание на высокого человека с русыми, зачесанными назад волосами, в кожаном пальто с широкими рукавами. Не исключено, что это тот самый диверсант, о котором вы запрашивали ранее. Есть основание полагать, что им будет осуществлен теракт в отношении высших руководителей государства. Особые приметы — у диверсанта на животе шрам от осколочного ранения. Лиса».

Осталось только зашифровать и отправить радиограмму в центр.


Глава 27 В ОЖИДАНИИИ ДИВЕРСАНТОВ

Взяв радиограмму, Абакумов прочитал: «Центру. В ближайшие дни в районе села Медведково планируется выброска группы диверсантов. В их задачу входит встреча груза. Приблизительное время выброски около двух часов ночи. Не исключено, что это одна из групп, созданных для устранения товарища Сталина. Артур».

— В чьем ведении этот участок прифронтовой полосы? — Абакумов посмотрел на Маркова.

— Второго Прибалтийского фронта. Начальник контрразведки генерал-майор Скворцов.

— Передайте ему, пускай готовится встречать гостей. И чтобы без осечек!

— Сделаем, Виктор Семенович.

* * *

К селу Медведково вышли к шести часам вечера. Еще несколько часов ушло на то, чтобы прочесать местность и установить поле, наиболее подходящее для возможного десантирования. По косвенным данным (обрывки парашютной материи, куски веревок, обрывки мешковины) выбор пал на небольшое неприметное поле рядом с лесом. По оперативным данным, за последние три месяца именно в этом районе десантировались две диверсионные группы.

По собственному опыту капитан Глеб Ермолаев знал, что прыгать вслепую всегда трудно, и дело даже не в том, что ночь неприветлива и строга. Гораздо хуже осознавать, что внизу может ожидать группа захвата, а потому нередко приходилось приземляться во время интенсивного огня. Случалось, что десантники большей частью погибали, находясь еще в воздухе.

Количество прыжков в этом случае совершенно не играет роли, потому что каждый предстоящий прыжок не похож на предыдущий.

Рота оцепила поле огромным полукругом, взяв под контроль каждый стоящий в отдельности куст. Действовать надо было наверняка. Именно в первые минуты после приземления диверсанты окажутся наиболее уязвимы. Им следует делать все быстро: отстегнуть стропы, спрятать парашют, чтобы не выдать места своего приземления, проверить оружие.

Каждый из солдат, затаившихся в засаде, прекрасно знал свою задачу. Все это они отрабатывали сотни раз на тренировке, за плечами многих был немалый боевой опыт, и вот сейчас, облачившись в маскхалаты и крепко сжимая автоматы, каждый из них знал, что надо делать, каждый являлся составной частью единой боевой группы.

Ермолаев еще раз прошелся по позиции. Тихо. Ничего такого, что могло бы выдать засаду: ни бряцания оружия, ни табачного дыма, никакого шума. В том месте, где располагалась передовая группа, стоял небольшой стог прелого сена, накрытый длинными жердями. В стогу было устроено небольшое смотровое окошко, через которое можно было рассмотреть предполагаемое место высадки и опушку недалекого леса, где затаились смершевцы. Возможно, диверсанты высадятся и не здесь. На этот случай пара других подходящих полей неподалеку была оцеплена аналогичным образом.

Ермолаев посмотрел на часы. Стрелки неумолимо приближались к назначенному времени. Скоро донесся далекий гул самолета. Если не вслушиваться, то работу двигателей можно было бы и не различить среди множества звуков, наполнявших округу. Он то сливался с шумом деревьев, могуче и сочно качающих кронами, а то вдруг, усиливаясь, напоминал далекое стрекотание мотоцикла.

Подняв голову, Глеб без особого труда определил сектор подлета самолета. Он мог даже сказать, на какой именно высоте тот подлетал и какое расстояние их разделяет.

Повернувшись к старшине, он приказал:

— Егоров, предупреди всех! Над точкой будут через десять минут.

Капитан обратил внимание на то, что шнурки маскировочного халата у старшины были завязаны под подбородком и кончики их висели на груди длинными неопрятными змейками. Следовало бы укорить, ведь ненароком можно захлестнуться за куст, и тогда вся маскировка пойдет насмарку! Вряд ли он себе позволил бы что-нибудь подобное, если бы пришлось пробираться по немецким тылам. А на своей территории вроде и сойдет. Но делать замечание парню не хотелось, можно обидеть, а свое дело тот знал.

— Слушаюсь, — козырнул Егоров.

За время работы в разведке Ермолаев по звуку мог определить модель самолета. Сейчас в ночном небе летел четырехмоторный «Хейнкель». Весьма удобная машина для десантирования. Лишенный опознавательных знаков, самолет с каждой пройденной секундой обретал все более отчетливые очертания, превращаясь из призрака во вполне осязаемую штуковину с крыльями, хвостом и даже крупнокалиберными пулеметами по бокам — довольно весомый аргумент при атаке.

Сделав над лесом круг, летчик, обнаружив знакомые ориентиры, пошел на снижение.

Вот от самолета отделился темный комок и стремительно полетел вниз, отчетливо выделяясь на фоне просветлевшего неба. За ним второй, третий, четвертый… Вот в небе, будто бы из ниоткуда, возник купол парашюта, замедлив стремительное падение диверсанта. А за ним, будто бы по команде, с интервалом в доли секунды раскрылось еще несколько парашютов, невольно приковав к себе взгляды. С каждым пробегавшим мгновением парашютисты все приближались к земле.

— Восемь, — сосчитал Ермолаев.

Диверсанты один за другим приземлялись на поле, накрывая куполами парашютов кусты.

Ермолаев поднял руку, зная, что в этот момент смершевцы сосредоточили на нем все свое внимание. Оставался последний парашютист, и Ермолаев с нетерпением наблюдал за тем, как тот приближался к земле. Но неожиданно, подхваченный порывами ветра, парашютист отлетел на край поля. В той стороне, густо заросшей лещиной, находился только сержант Михеев. Но волноваться особо не стоило, уж этот фрица не отпустит.

Ермолаев опустил руку, и в тот же момент кусты раздвинулись, и на поляну одновременно со всех сторон выскочило десятка три солдат. Опешившие диверсанты, уже было поверившие в благополучное приземление, даже не успели осознать, что произошло. Кто-то из них попытался поднять автомат. Рубящий удар саперной лопаткой, и диверсант с рассеченным лицом рухнул на землю. Потребовалась всего-то пара минут, чтобы парашютистов связали и посадили на землю. Кто-то из них глухо и озлобленно выругался.

— Русские, значит, — хмыкнул Ермолаев.

Диверсант, приземлившийся немного в стороне, скинув парашют, попытался бежать. Короткая прицельная очередь в спину, и он, раскинув руки, осел на землю.

Капитан Ермолаев подошел к диверсантам. На каждом полевая форма советского образца. У двоих — сержантские нашивки, остальные — рядовые. Внешне они ничем не отличались от тысяч советских солдат, и, только всмотревшись, Ермолаев понял, что именно его смущало. Даже в глубоком тылу на лицах солдат, прибывших с фронта, был замечен отпечаток неимоверной усталости. А этих выдавал дерзкий взгляд и какие-то сытые физиономии, какие можно было отъесть на добрых харчах. Наверняка, прежде чем отправить их за линию фронта, руководство разведшколы держало диверсантов на усиленном пайке.

Ермолаев прошел вдоль диверсантов, натыкаясь на их затравленные взгляды, будто на заостренные колья. Только один из них, с сержантскими лычками и явно постарше, чем остальные, встретил его испытующий взгляд с некоторым вызовом. Матерый, видно сразу. Видимо, в этой группе он за старшего. Крепко стянутый веревками, обезоруженный, даже в таком положении он представлял опасность, кто знает, какими шпионскими штучками оснащена его форма (возьмет и выстрелит какой-нибудь ядовитой ампулой). В прошлый раз натолкнулись на одного такого: у него обнаружилась стреляющая пуговица — с расстояния в три метра убивала наповал. Ермолаев даже отступил на пару шагов и тотчас увидел, как губы сержанта победно дрогнули.

— Встань, — распорядился капитан.

Диверсант неохотно поднялся.

Коротко и сильно Глеб ударил его прямо в недобрый оскал. И почувствовал, как под его кулаком раскрошились зубы. Это и есть один из элементов форсированного допроса. Важно дать ему понять, что никто не собирается с ним миндальничать, что расстрелять его будет гораздо удобнее, чем вести с собой пару сотен километров.

Отвернувшись, диверсант молча сплюнул кровь, но в глазах сверкала все та же раздражающая дерзость. Следующий удар переломил ему носовую перегородку. Боль страшная, диверсант взвыл, выдавливая сквозь стиснутые зубы проклятия. Ничего, пусть знают, что в борьбе с врагом любые средства хороши.

— Значит, ты тоже русский, — удовлетворенно хмыкнул Ермолаев. — Это хорошо, а то я уж было сомневаться начал. Легче разговаривать будет. — Вытащив пистолет, он ткнул его стволом в окровавленное лицо диверсанта. — Ты знаешь, как у нас поступают с предателями?

Сержант молчал, сплевывая на траву сгустки крови.

— А вот я тебе сейчас растолкую. На тебя даже пули тратить не станут. Довезут до штаба да вздернут на виселице, и каждый, кто пройдет мимо, будет плевать в твою мертвую рожу… Но до штаба нужно еще будет дойти, а я сейчас для тебя и судья, и палач. У тебя есть шанс выжить, но для этого тебе нужно будет ответить на несколько вопросов. Ты готов?

— Да, — прошелестели разбитые губы.

— Первый вопрос: как тебя зовут и кто здесь старший?

— Меня зовут Терехин Федосей Глебович. Я старший в этой группе.

— Для начала неплохо. Из какой ты разведшколы?

— Из разведывательно-диверсионной школы города Штеттин.

— Кто начальник школы?

— Подполковник Литке. Он же лично занимается комплектованием школы.

— Какая задача у вашей группы?

Сержант отвел взгляд. Не утруждая себя ожиданием, Ермолаев ударил диверсанта кулаком в грудь. Окровавленный рот беспомощно открылся, пытаясь глотнуть спасительную порцию воздуха. Теперь у него вполне достаточно времени, чтобы оценить допущенную им ошибку. Вытащив из кармана пачку папирос, Ермолаев небрежно сунул одну в уголок рта. Теперь не стоит опасаться, что кто-то заприметит вспыхнувший огонек. Задача выполнена, диверсанты захвачены, осталось только качественно провести форсированный допрос (уж этому, слава богу, учат в первую очередь), и можно собираться в обратную дорогу.

Пленный уже успел отдышаться и теперь затравленно и зло глядел на капитана. Остальных диверсантов отвели на значительное расстояние. Вряд ли они слышали, о чем идет разговор с командиром их группы, но по коротким взглядам, обращенным в его сторону, было понятно — его участи они совсем не желали.

В какой-то момент Ермолаеву захотелось погасить папиросу о лоб диверсанта. Не из садизма, а для ускорения процесса допроса. Он должен прочувствовать, что находится в полной власти врага, и сполна осознать собственную беспомощность. Но Глеб раздумал, не та ситуация, чтобы прибегать к столь крайним мерам.

Отшвырнув папиросу, Ермолаев жестко спросил:

— Задача вашей группы?

Взгляд Терехина вильнул, губы неестественно сжались, но в следующую секунду он заговорил низким глуховатым голосом, нелепо подергивая правым уголком рта:

— Нам нужно было выйти на станцию Ковали. Это километров пятьдесят от Смоленска. Сейчас там скопилось много военных эшелонов. Мы должны были провести ряд диверсий и блокировать железнодорожный узел.

Диверсант смотрел прямо, может, поэтому его слова вызывали доверие. В последнее время крушение поездов — не редкость. Но в сказанное мешали поверить стиснутые губы и уголок рта, что насмешливо кривился.

— А ведь ты врешь. Придется поговорить с тобой по-другому. Приготовь колья! — кивнул он старшине, стоявшему рядом.

— Сделаю, — кивнул Егоров и, взяв в напарники высокого смершевца, пошел к лесу.

Старшина с помощником вернулись минут через десять, держа в руках несколько вырубленных кольев. Не обращая внимания на пленных, загнанно посматривающих в сторону допрашиваемого, они вбили колья в землю, привязав к ним по длинной веревке.

Нашлось время, чтобы выкурить еще одну папиросу. Глеб посмотрел на диверсанта, крохотные, поросячьи глаза Терехина бегали по сторонам, как бы выискивая поддержку. Ладно, сейчас он поймет, что находится в сравнительной безопасности, — может покачать головой, пошевелить ногами, куда страшнее пребывать в полнейшей неподвижности, да еще с завязанными глазами.

Вот только тогда по-настоящему чувствуется полная беспомощность! Пытку неопределенностью выдерживает только самый стойкий человеческий материал…

Диверсанту завязали глаза черным платком и, заламывая руки, повалили на землю. Крепкий, коренастый, состоявший из сплошных мускулов, Терехин попытался сопротивляться, но кто-то из разведчиков несильным, но точным ударом в живот заставил его присмиреть. Руки и ноги диверсанта растянули в разные стороны, привязав их к четырем вбитым кольям. Распластанный, не имеющий возможности двигаться, он теперь был удобной добычей для воронья. Прилетят злыдни, поклюют посрамленное тело да рассядутся вокруг на деревьях переваривать проглоченные куски.

Пленник должен буквально пропитаться страхом, неопределенностью своего положения, а потому Ермолаев не спешил продолжать допрос.

После пятиминутного ожидания Ермолаев подошел к парализованному страхом пленнику.

— Итак, я повторяю свой вопрос: задача твоей группы?

Кусок непрозрачной ткани должен создать ощущение, что ты находишься в пространственном вакууме. Чувства обостряются неимоверно, и даже шорох мыши воспринимается в такую минуту как опаснейшая из угроз.

Диверсант сглотнул, показав острый кадык на короткой толстой шее.

— Основная задача нашей группы номер триста двадцать семь — подготовка аэродрома, — диверсант неожиданно замолчал.

— Для чего? — поторопил капитан.

— Мы должны были встретить… одного человека…

Это уже лучше, хотя паузы могли бы быть и покороче.

Ермолаев тежело наступил на грудь диверсанту и почувствовал, как его тело, враз сжавшись от страха, ожидает следующего безжалостного шага. Пусть знает, что в следующий раз это будет не тяжелая обувка русского контрразведчика, а могильный камень.

Многие ломаются именно в этот момент, когда давишь сапогом на грудь. Но сержант оказался крепким орешком, и совсем не случайно он оказался руководителем диверсионной группы.

— Что это за человек?

— Я ничего не знаю о нем. Мне известно лишь только то, что он выполняет какое-то секретное задание.

— Как его зовут?

Терехин отрицательно покачал головой:

— Не знаю. Нам известно, что самолет, в каком его доставят, будет какой-то необычный, поэтому мы должны подготовить площадку. И еще у этого человека будет мотоцикл.

— Для чего ему нужен мотоцикл?

— Для того чтобы как можно дальше отъехать от места выброски.

— Какой у него оперативный псевдоним?

— Мне его называли как Полипова.

— Из какой он разведшколы?

— Мне точно неизвестно… Могу только предполагать. Скорее всего, из рижской террористической школы. Эту школу курирует лично Шелленберг.

— Какие задания получают выпускники этой школы?

Ермолаев надавил сапогом на горло диверсанту. Весьма неудобная позиция для существования, но довольно полезная, чтобы оценить свое место в этой жизни. Мысли проносятся со скоростью молнии, и как никогда остро начинаешь осознавать, что с окружающим пространством ты связан всего лишь тоненькой ниточкой, которую в любую секунду может разорвать каблук ялового сапога.

Диверсант захрипел. Глеб слегка ослабил нажим.

— Чаще всего они проводят террористические акции, направленные против высших военачальников.

— Кто может быть в этот раз? Какова цель этого диверсанта? Ну!

— Я не знаю! — в отчаянии захрипел Терехин. — Я должен был только его встретить!

— Когда должен прибыть самолет?

— Через два дня, если все будет в порядке.

— Когда ты выходишь на связь?

— В четыре утра.

Ермолаев посмотрел на часы. До эфира оставалось тридцать пять минут. Времени вполне достаточно, чтобы развернуть и настроить портативную рацию.

— Развяжите ему глаза.

Старшина умело срезал ножом повязку с лица диверсанта, дав ему возможность ощутить холодное прикосновение стали на своей щеке. Прищурившись, Терехин посмотрел на обступивших его смершевцев. Он по-прежнему не мог пошевелиться, но по азартным чертикам, забегавшим в его глазах, было понятно, что жизнь не казалась ему теперь столь уж отвратительной.

— Где радист?

— Вон тот высокий, с длинной челкой.

Подвели радиста. Молодой, не более двадцати лет. Взгляд у парня был затравленный, как у волчонка, угодившего в капкан, на скулах кровоподтеки. Видно, пытался оказать сопротивление, а такие вещи подавляются сурово — пара ударов сапогом в лицо даже самого непримиримого сделает послушным ягненком. В распахнутом вороте был виден серебряный крестик.

— Веруешь, значит.

— Верую.

— Это хорошо. Больше тебе ничего не остается. Жить хочешь?

В ответ неловкая улыбка.

— Передашь радиограмму так, как надо, останешься жить. Если отстучишь какой-нибудь предупреждающий сигнал и самолет не прилетит… Тебя не спасет никакая молитва. Тебе все понятно? — спокойно спросил Глеб.

— Да, — сдавленно ответил радист.

— Распаковывай рацию!


Глава 28 ФУГАС НА ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЙ ТРАССЕ

Виктор Семенович Абакумов отвечал за охрану Сталина.

В действительности его функции были значительно шире. Это ведь не просто собственно охрана физического лица, но еще контроль над многочисленными объектами как на территории Кремля, так и за его пределами. Кроме того, надо было тщательно охранять территорию и дороги, по которым проезжал Иосиф Виссарионович. Дело осложнялось тем, что Сталин не любил менять маршруты, предпочитал передвигаться до места кратчайшим путем, по привычным для него улицам.

Именно дорога была самым слабым звеном в охране Сталина.

Конечно, следуя инструкции, водитель шел на мелкие хитрости и нередко менял маршрут, ссылаясь на то, что впереди ведутся ремонтные работы. Кроме того, машину Сталина сопровождало не менее четырех легковушек с охраной, абсолютно не отличавшихся друг от друга внешне, а поэтому никто никогда не знал, в каком именно автомобиле едет Сталин. Но каждый раз любая поездка была сопряжена с риском, и Виктор Семенович невольно испытывал облегчение, когда Хозяин наконец добирался до места.

Накануне Абакумова мучило дурное предчувствие — приснился почерневший крест с надломленной крестовиной. И когда под утро прозвенел звонок, он сразу понял — случилось!

— Виктор Семенович! — раздался в трубке встревоженный голос Маркова. — Тут у нас ЧП! На правительственной трассе обнаружен фугас.

— Что?! — невольно выдохнул начальник Главного управления контрразведки.

— Совсем близко к дороге, если бы Верховный проехал рядом, так его машину разорвало бы в клочья!

— Выезжаю, будь на месте! — выкрикнул Абакумов.

Виктор Семенович подъехал через полчаса. Район был оцеплен офицерами контрразведки, а молоденький лейтенант, стоявший на шоссе, невзирая на чины, отправлял все машины в обратную дорогу.

На краю обочины красной лентой был огорожен небольшой участок. Марков, склонившись, что-то рассматривал.

Заметив подошедшего Абакумова, он распрямился, вскинув руку к козырьку, но Виктор Семенович небрежно махнул рукой, укротив его служебную прыть.

— Рассказывай.

— Фугас обнаружили час назад во время плановой проверки. Проверяющие ехали в грузовике на очень медленной скорости. Как и положено по инструкции, осматривали обочины, подъездные пути. Все было, в общем, как обычно. Чужих здесь практически не бывает, трасса-то правительственная. Уже было проехали мимо, и тут одному из офицеров что-то показалось подозрительным. Подъехали, а там фугас.

— Этот офицер здесь? — по-деловому осведомился Абакумов.

— Здесь, — ответил Марков и, повернувшись к группе офицеров, стоящих в стороне, громко выкрикнул: — Старший лейтенант Свиридов, ко мне!

От группы офицеров отделился вихрастый парень лет двадцати пяти и расторопно подскочил к Маркову.

— Как ты заметил мину? — спросил Абакумов.

Присутствие высокого начальства не смутило юношу, держался он уверенно, лишь порой косился на тяжелые погоны заместителя наркома обороны.

— Как-то само собой получилось, товарищ заместитель наркома обороны, — пожал плечами старший лейтенант. — Я ведь должен был смотреть на деревья, может, там кто затаился, а тут мне показалось, что на обочине что-то блеснуло. Ну не должно здесь быть ни стекол, ни металла! Подъехали, а из земли электродетонатор торчит. Разрыли немного, а там провода.

Повернувшись к Маркову, Абакумов невольно улыбнулся:

— Ничего героического, говоришь… А ведь мы собирались тебя к награде представить. Ладно, не тушуйся, отметим в приказе. Ты где учился?

— В разведшколе генерал-лейтенанта Голицына!

Абакумов удовлетворенно кивнул. Все встало на свои места. Генерал-лейтенант Голицын был заметным представителем царской школы контрразведки, которая во все времена считалась одной из лучших в мире. Выпускники этой школы не раз доказывали свое умение и выучку. Охрана Сталина, кстати, почти на девяносто процентов состояла именно из выпускников этой школы.

— Значит, повышенный уровень наблюдательности? — спросил Абакумов.

— Именно так, товарищ заместитель наркома обороны. Генерал-лейтенант Голицын уделял этому особое внимание.

Генерал-лейтенант Голицын был одним из шести царских генералов-контрразведчиков, не пожелавших покидать Россию после победы большевиков. Сталин, взяв с них обещание, что они не будут участвовать в политических делах, оставил стариков в покое. Генералы-контрразведчики занимались тем, что преподавали в вузах. И ни один — даже самый проницательный — студент не мог предположить, что за плечами у этих чудаковатых профессоров серьезные схватки с иностранными разведками.

Перед самой войной Сталин неожиданно пригласил генералов к себе на дачу в Кунцево и в откровенном разговоре признал, что Россия нуждается в их боевом опыте. Он попросил создать и возглавить разведшколы. Генералы взяли на раздумья неделю, к чему Сталин отнесся с большим пониманием. А на восьмой день, явившись в полном составе, они ответили согласием, заметив, что это решение далось им не без труда.

Педагогами и преподавателями бывшие царские генералы оказались талантливыми и щедро делились с учениками секретами и приемами русской контрразведки. Так что разрыва между поколениями контрразведчиков не произошло, а новая власть сумела взять на вооружение все лучшее, что было накоплено в этой службе.

Новое, нынешнее поколение контрразведчиков было ближе к земле, к реальной действительности, понимая, что за каждый прожитый день следует бороться. Это добавляло им оперативной смекалки.

— Куда шел провод?

— В сторону лесопосадки, — махнул рукой старший лейтенант. — Там было еще одиннадцать электродетонаторов, соединенных последовательно.

— А где была подрывная машинка?

— Около вон того сооружения, — показал рукой Свиридов в сторону кирпичного сарайчика, стоящего метрах в трехстах от них.

— Понятно, — безрадостно протянул Абакумов, — можно только представить, какой был бы взрыв, если бы они привели эту адскую машину в действие. Ладно, ступай, — отпустил он старшего лейтенанта.

Тот, четко развернувшись, отошел к группе офицеров, стоящих поодаль.

— Сооружение осмотрели? — спросил Абакумов у Маркова.

— Осмотрели. Оставлены следы. Отпечатки сапог, несколько окурков. Вполне распространенное курево — «Казбек». Ничего такого, что могло бы конкретно указать на диверсантов. И какие тут могут быть диверсанты за тысячи километров от линии фронта! В общем, все это очень странно…

— Район прочесали?

— Прочесывали, — ответил Марков. — Но пока ничего не обнаружили. Видно, они узнали, что заложенный фугас обнаружен, и немедленно ушли. Я вот что подумал, Виктор Семенович, во всей этой истории как-то много непонятного…

— Что тебя смущает?

— Самое первое, каким это образом террористам удалось подобраться к правительственной трассе, которая очень тщательно охраняется? Во-вторых, заряды заложены очень искусно и явно быстро. В-третьих, как им удалось так бесследно подойти и исчезнуть, что их даже никто не заметил? А между прочим, к этой акции они готовились довольно тщательно. Следы прерываются метров через двести на проселочной дороге. А на ней мы обнаружили следы протектора колес легковой машины.

— И что ты думаешь?

— Я представляю это дело так, они планировали взорвать машину Верховного и тут же уехать от места акции. На такую солидную подготовку и организацию способна только очень серьезная разведка.

— Не тяни, говори, что на уме, — раздраженно потребовал Абакумов. — Абвер? СД?

— Абвер сумел бы организовать что-нибудь похожее в пределах фронтовой полосы. Но Москва — это не фронт! Для подобной операции нужен значительный людской ресурс, базы, связи, информаторы… Многое нужно решать, так сказать, на ходу, — стал перечислять Марков. — Здесь нужно и доскональное знание местности. Обратите внимание, ведь заряд поставлен самым наивыгоднейшим образом, следовательно, минеры тщательно изучали рельеф местности, а на это тоже нужно время. Значит, это был кто-то из своих, кто не вызывает подозрений. Окажись здесь какой-нибудь человек со стороны, так он тотчас был бы нами задержан.

Абакумов согласно кивнул. Заряды на дороге были установлены действительно в идеальной точке. Дорога в этом месте сужалась, а кроме того, на этом участке трасса совершала петлю, и водитель просто обязан был сбрасывать на повороте скорость. Так что при направленном взрыве у людей, находящихся в салоне автомобиля, не будет ни одного шанса остаться в живых. А враги, что закладывали фугас, прекрасно ориентировались на местности и великолепно знали маршрут Верховного. Остается предположить только одно — акцию затеял кто-нибудь из очень близких, причем, если судить о качестве и скорости, с которой была произведена закладка фугаса, занимались ее подготовкой люди серьезные, прекрасно разбирающиеся в тонкостях минного дела и опытные в диверсионной работе.

Таких служб не так уж и много. Их можно просто сосчитать по пальцам.

Впрочем, нельзя было исключать и второго варианта. Немцы могли переправить в Москву опытных диверсантов, надежно законспирированных в столице.

В деле существовала еще одна странность. Сразу, как только стали строить эту кирпичную коробку, Виктор Семенович запретил строительство, заявив, что оно ведется вблизи правительственной трассы. Ведь за подобным строением может запросто укрыться отряд диверсантов и произвести интенсивный обстрел автоколонны.

Строительство прекратили, однако возведенную коробку почему-то сносить не стали.

А что, если к этому покушению причастен?.. Пришедшая мысль невольно бросила в жар. Абакумов даже обернулся, словно опасался, что кто-нибудь, стоящий за спиной, способен был докопаться до его тайных дум.

Но за его спиной никого не было.

Офицеры стояли на значительном расстоянии (чего же мозолить глаза начальству!), каждый занимался своим делом: оперативная группа фотографировала подрывную машинку, что-то колдовала с детонаторами. Несколько офицеров тщательно укладывали все детали в специально подготовленные ящики, остальные стояли в оцеплении.

— Я знаю только одну такую влиятельную контору, — помолчав, сказал Марков.

— Ты думаешь, что это сделал Берия? — спросил Абакумов, слегка понизив голос.

Взять бы, да и обратить вопрос в шутку, вот только сейчас не самый подходящий момент для веселья.

— Да, — неохотно ответил Марков.

Абакумов едва заметно улыбнулся. Значит, все-таки не один он такой сумасшедший. Хотя, если трезво подумать, то в устранении Хозяина Берия должен быть заинтересован как никто из ближайшего окружения Сталина. В последнее время Сталин к нему охладел, и Берия всерьез опасался, что в дальнейшем вообще могут обойтись без него. Кроме того, за Берией числились многие весьма серьезные провинности, которые не могло исправить даже время.


Четыре года назад близ Кунцевской дачи развернулось настоящее сражение. Группа, состоящая из двадцати человек в белых маскхалатах, атаковала дачу Сталина. По тому, как велись боевые действия, было понятно, что диверсанты прошли специальную подготовку. Действовали они смело, нагло, очень решительно. С первых же минут боя было понятно, что они прекрасно знакомы с планом местности и атаковали дачу в тех местах, где нападения не ожидали. И вообще, как позже показало тщательное расследование, они были прекрасно осведомлены обо всех слабостях обороны ближней дачи и старались атаковать именно в этих слабых местах.

Несмотря на внезапность атаки, прорваться на дачу Сталина диверсантам так и не удалось — оперативно отреагировала близлежащая часть, подтянув в район боя дополнительные подразделения. Но диверсанты сумели уйти так же неожиданно, как и появились, оставив на снегу десяток трупов. Потери охраны оказались более существенными — более тридцати убитыми! Как впоследствии оказалось, пули диверсантов были отравлены цианистым калием, и даже легкое ранение приводило к летальному исходу.

Именно в этот период Лаврентий Берия отвечал за охрану Сталина, и Хозяин мог не простить ему такой серьезной оплошности.

Тот бой под Кунцевом никогда не забывался, именно поэтому в скором времени всю прежнюю охрану поменяли. Причем под страхом самых серьезных репрессий запрещалось говорить о произошедшем сражении.

Как-то Виктор Абакумов попытался узнать судьбу бойцов, охранявших в тот день Сталина. Оказалось, что все они были отправлены на фронт, и вряд ли по прошествии четырех лет кто-нибудь из них остался в живых.


— Кроме предположений, у тебя есть хоть какие-нибудь факты?

— Прямых фактов нет, только косвенные. У меня есть информатор во втором отделе Берии…

— Этот отдел специализируется на терактах?

— Именно так. Попробую узнать. Несколько дней назад в отделе происходила какая-то нехорошая возня.

— Для чего это Берии нужно? Неужели он всерьез намерен убить товарища Сталина?

— Мне кажется, тут вот какое дело: в последнее время Сталин к Берии сильно охладел, и в этом он почему-то винит контрразведку. Но если ему удастся убить товарища Сталина, то у него появится хорошая возможность забраться еще выше, а вас наказать, как человека, который не сумел уберечь вождя. Если же покушение сорвется, то опять будете виноваты вы, как человек, который не сумел обеспечить безопасность товарища Сталина.

У Абакумова много раз появлялись подобные мысли, но нельзя говорить все то, что приходит на ум.

— Поглядим! Руки у него коротки… Вот что, Степан Дмитриевич, постарайся это дело как-то дожать. Разузнай через свою агентуру… В общем, не мне тебя учить. Мы должны владеть ситуацией.

— Хорошо, Виктор Семенович.

— А когда обстановка прояснится, то примем самые решительные меры. Если мы не настучим им по рукам, то завтра ситуация повторится… Еще неизвестно, как может аукнуться для нас сегодняшний случай.

— Я понял. Тяжелый день.

Абакумов невольно хмыкнул:

— Он не только для одного тебя тяжелый, Степан Дмитриевич. Сегодня у меня доклад у Верховного, и, честно говоря, я даже не знаю, что ему говорить. Ладно, я поехал! Постарайся разобраться со всем этим делом поскорее.

Абакумов в сопровождении ординарца направился к автомобилю. Виктор Семенович обратил внимание на то, что за время их разговора с Марковым народу прибавилось. Оставалось только удивляться, что они здесь делают? Он хотел было отдать команду разогнать всех лишних, но раздумал. Марков здесь главный, а если собрал здесь столько народу, то, следовательно, так надо. Только нужно будет предупредить всех, чтобы держали язык за зубами, — информация о заложенном фугасе не должна просочиться дальше этого леса.

Абакумов сел на заднее сиденье автомобиля, и старательный ординарец — капитан лет двадцати пяти — мягко захлопнул дверцу.

Машина медленно покатила по асфальтовой дороге. С обеих сторон обочину плотно обступал лес, идеальное местечко, чтобы спрятать в нем взвод автоматчиков. Нужно будет отдать распоряжение, чтобы деревья вырубили в глубину хотя бы метров на пятьдесят.

Три недели назад Абакумов получил сообщение о том, что высший генералитет Германии во главе с адмиралом Канарисом планирует покушение на Гитлера. Полученная информация выглядела настолько невероятной, что поначалу в нее отказывались верить, и только когда она подтвердилась из других источников, стало ясно, что в отношении Гитлера действительно готовится теракт.

Предстояла весьма непростая задача: как правильнее распорядиться полученной информацией.

Удостоверившись, что сообщение действительно правдивое, Абакумов в первые минуты испытал профессиональную гордость за военную контрразведку. Ему было известно о том, что полагалось знать СД или гестапо. Не будь между странами военных действий, то, руководствуясь политической этикой, следовало бы сообщить в Ставку Гитлера о готовящемся покушении. Но война перечеркнула все условности и неписаные правила, а потому надлежало исходить только из соображений государственной целесообразности.

Это на первый взгляд могло показаться, что устранение Гитлера только благо. Но не следовало забывать, что на смену ему могут прийти силы, способные отважиться на сепаратные переговоры с союзниками. А уж там недалеко и до того, что они договорятся между собой выступить единым фронтом против России.

Адольф Гитлер нужен хотя бы потому, что он вызывает ненависть у союзников. А следовательно, пока он жив, у них не будет возможности достичь какого-либо соглашения за его спиной. И пока он жив, можно не сомневаться в том, что Америка с Англией будут исправно выполнять взятые на себя союзнические обязательства. Как это ни противоречиво звучит, но для того, чтобы раздавить Гитлера, его нужно оставить в живых.

Хотя последнее слово останется за Верховным.

Совещание должно было состояться через сорок пять минут в кабинете Сталина, куда вместе с остальными был приглашен и Лаврентий Павлович Берия.


Глава 29 ШИФРОГРАММА

Забрав плащ, Маврин критически осмотрел его со всех сторон и остался доволен. Широкие рукава не бросались в глаза, наоборот, выглядели на редкость щеголевато, словно поддерживая некую новаторскую идею модного кутюрье.

Вернувшись в гостиницу, Петр надел плащ и тщательно осмотрел «обнову». Ровным счетом ничего такого, к чему можно было бы придраться. Даже майор Грейфе останется доволен таким покроем, а ему, как известно, угодить трудно.

«Панцеркнакке» в разобранном состоянии лежал в небольшом черном чемоданчике, совершенно неброском на вид. В том, что у него не отобрали «панцеркнакке», был свой тонкий расчет. К нему надо было привыкнуть, как к личной принадлежности, вроде зубной щетки или портсигара. А кроме того, Маврин должен был постоянно упражняться в его надевании и маскировке. Существовал даже норматив, в течение которого он должен был приладить «панцеркнакке» в рукав.

Интересно, как «панцеркнакке» будет смотреться в рукаве этого кожаного плаща? Щелкнув замками, Петр открыл чемодан. В специальной ячейке, укрепленный ремнями, лежал небольшой ствол, в тряпичном кармане был упрятан кожаный манжет, при помощи которого ствол закреплялся в рукаве. Он обшит специальной материей, которую можно легко принять за подкладку. В ствол помещался портативный реактивный снаряд. Сейчас вместо него легкая болванка. Оно и правильно, еще ненароком выстрелит и разнесет половину гостиницы. В небольшой бумажной коробке помещалась электрическая батарея. Ее легко можно было спрятать в кармане. Достаточно нажать на кнопку, удобно выступающую на корпусе коробки, как тотчас сработает электрическая цепь и приведет в действие электродетонатор, а бронебойно-зажигательный снаряд, покинув ствол, отправиться точно в цель.

Распаковав ствол, он приладил его в рукав, закрепил манжетой, затем, положив батарею в карман, пропустил провод через специальное отверстие, после чего надел значительно потяжелевший плащ. Глянул на часы и, к своему удивлению, обнаружил, что, даже не торопясь, сумел уложиться в установленный норматив — ровно две с половиной минуты. Можно было бы, конечно, управиться и побыстрее, но необходимости в этом не было.

Критически посмотрел в зеркало.

С виду все выглядит вполне естественно, неброский фасон и никаких подозрительных примет, даже рукава выглядели не такими уж и широкими.

Маврин поднял руки. Невольно поморщился: в этом случае «панцеркнакке» обнаруживал под плащом свою зловещую форму, а если заглянуть в рукав, то можно было рассмотреть какое-то замысловатое сооружение. Впрочем, не страшно, не будет же он ходить с поднятыми руками!

Маврин вытащил снаряд-болванку и аккуратно упаковал ствол в картонную коробку. Рядом так же тщательно уложил электрическую батарейку. Щелкнув замками, закрыл чемоданчик. После чего снял плащ и повесил его на вешалку.

Грейфе обещал завтра подогнать мотоцикл. Есть возможность вспомнить озорную молодость, а заодно и покатать по городу «супругу».

* * *

Разведывательная школа близ Варшавы была одной из самых образцовых и подчинялась непосредственно руководству «Цеппелина». На территории разведшколы, раскинувшейся на десяти гектарах, размещались мастерские для производства фиктивных документов самого высокого качества, стрельбища, различные лаборатории и стенды, но особой гордостью был мощный радиоузел, куда стекались радиограммы от агентов, заброшенных в глубокий тыл противника.

Огороженную территорию разведшколы охраняла рота СС. Внешне — обыкновенный лагерь для военнопленных, каких по всей Польше можно было бы насчитать не один десяток. Вот только в отличие от остальных никому из жителей не приходилось видеть его обитателей — их привозили в закрытых грузовиках и так же скрытно увозили.

Подполковник Роман Николаевич Редлих посмотрел на часы — стрелки неумолимо приближались к четырем часам утра, а шифрограмма еще не поступала. Он уже хотел было поднять телефонную трубку, чтобы узнать о шифровке, но раздумал. Если она действительно пришла, то его должны будут оповестить в первую очередь. Это была одна из самых сложных операций за последние полгода, а кроме того, ее курировал лично Вальтер Шелленберг.

Весьма серьезная фигура!

В случае неудачи вся ответственность падет на Редлиха как на начальника разведшколы, и никого совершенно не будет интересовать то, что десятки выпускников его школы успешно работают в глубоком тылу русских, внедрены в военные и государственные учреждения и верно служат на благо рейха.

Подполковник Редлих выглянул в окно. Могучая антенна, замаскированная среди высоких тополей, ждала сигнала коротковолновой портативной рации из России. С улицы ее невозможно было рассмотреть: антенна была видна разве что со стороны школы, да и то самая меньшая ее часть, строптиво торчащая из кроны. Кончик, подкрашенный в тон светло-голубому небу, практически не был различим даже с близкого расстояния. Сейчас антенна рассекала на неровные части далекую желтую луну и терялась где-то на высоте пятнадцати метров.

Если от командира группы Терехина через час не поступит шифрограмма, то отправление Маврина к русским придется отложить на неопределенное время. На экстренный случай был предусмотрен вариант дополнительной связи, но к нему следовало относиться с настороженностью, так как группа в данном случае может работать уже под контролем противника. Таким сообщениям не будет веры, и по возвращении людей из группы, даже в случае благоприятного исхода операции, они будут подвергнуты самой тщательной проверке.

Раздался телефонный звонок. Дождавшись, когда прозвучит третий гудок, Редлих поднял трубку и, стараясь скрыть нетерпение, ответил:

— Подполковник Редлих слушает.

— Господин подполковник, — узнал он голос начальника радиоразведки, — только что пришла шифрограмма от группы триста двадцать семь.

— Хорошо, — нейтральным голосом отозвался подполковник. Разведчику в любой ситуации полагалось сохранять самообладание. И тем же самым спокойным голосом спросил: — Вы заметили какую-нибудь странность во время сеанса связи?

— Ничего особенного. Почерк нашего радиста. Никаких условных предостерегающих знаков.

— Хорошо, — отозвался Редлих, машинально посмотрев на часы. — Как только расшифруете, немедленно доставьте ее мне.

Через пятнадцать минут в его кабинет постучался начальник шифровального отдела, весьма милый молодой человек, выпускник Боннского университета и, положив на стол шифровку, вышел.

Редлих развернул листок и прочел: «Сатурну. Приземлились благополучно. Готовы встретить груз. Юпитер».


Глава 30 ПРИЕМНАЯ СТАЛИНА

Пошел уже третий час, как Берия сидел в приемной Сталина. Поначалу он даже обрадовался, когда Поскребышев сообщил ему о том, что придется некоторое время подождать, — выпадала возможность детально ознакомиться с документами (более тихого места, чем приемная Сталина, невозможно было найти во всей Москве). Раскрыв портфель, вытащил документы и начал читать их, делая пометки на полях красным карандашом. Но когда были просмотрены все бумаги, а Сталин так и не пригласил его в кабинет, Лаврентий Павлович заметно сник. Так долго Сталин не держал его в приемной ни разу — очередной повод, чтобы призадуматься.

— Ты не знаешь, это надолго? — спросил Берия у секретаря.

Об отношении к тебе Хозяина можно судить по тому, как к тебе относится его челядь. В этот раз всегда любезный Поскребышев сделал вид, что не расслышал вопроса, и с серьезным видом углубился в разложенные на столе бумаги. А ведь было время, что он из штанов выпрыгивал, только чтобы угодить всесильному министру внутренних дел.

Приемная Сталина — не самое подходящее место, чтобы выражать неудовольствие, а потому следовало взять себя в руки и промолчать.

Часто большие выводы заключаются в маленьких вещах, например, как на тебя посмотрел секретарь Хозяина и сколько тебя продержали в приемной. А если учесть, что пошел уже третий час ожидания, то дела складывались скверно.

В прежние времена Лаврентий Павлович по-дружески интересовался у Поскребышева, кто именно находится в данный момент у Хозяина, но сейчас у него не было даже желания смотреть в сторону секретаря. Да и нет никакой гарантии, что тот ответит, — возьмет и опять сделает вид, что не услышал вопроса. А оплеуху от обыкновенного секретаря получать не хотелось.

Что ж, надо набраться терпения и ждать.

Неожиданно прозвенел звонок. Поскребышев поднял трубку.

— Да, товарищ Сталин. Здесь. Слушаюсь.

И аккуратно, будто имел дело с хрупкой вещью, положил трубку на рычаг. Аппарат дзинькнул предостерегающей ноткой, и равнодушные глаза Поскребышева остановились на министре внутренних дел.

— Товарищ Сталин сказал, что не сможет принять вас сегодня. Встречу переносит на завтра, в это же время.

Лаврентий Павлович не сомневался, что Поскребышев был осведомлен о том, что его не примут, с самого начала, а теперь он разыгрывает перед ним театральную сценку, выражая сочувствие. По законам жанра следовало изобразить сожаление. Для большей убедительности можно даже крякнуть, но Берия, не сказав ни слова, вышел из комнаты с подчеркнуто равнодушным видом. Наверняка Сталин расспросит секретаря о том, с каким настроением министр покидал приемную. Интересно, что ответит Поскребышев?

Самое неприятное заключалось в том, что история могла повториться и, продержав министра в приемной, Сталин вновь может переназначить встречу. Именно с таких, казалось бы, непримечательных вещей начинается опала.

Лаврентий Павлович вышел на улицу. Свежий воздух пьянил. На первый взгляд территория Кунцева выглядела нежилой, но Берии было известно, что охрана Сталина состояла из трех колец оцепления, а еще есть и секреты уже за территорией дачи. Но вместе с тем Кунцево являлось одним из самых уязвимых мест в охране Хозяина. Атаковать дачу следовало, конечно, большими силами, и если к этому делу подойти с большой выдумкой, то кунцевская дача может оказаться капканом для Сталина.

Берия неторопливо сел в автомобиль, машина тронулась. Рядом, уткнувшись в окно, сидел адъютант лейтенант Иван Лысенков. Парень тонко чувствовал настроение шефа, а потому сидел затаившись, как если бы его не было вовсе.

— Заяц, — сказал Лаврентий Павлович.

— Что? — не понял Лысенков, повернувшись.

— Я говорю, заяц на дороге, — махнул рукой Берия в сторону леса. — Митя, останови машину.

Водитель, прижавшись к обочине, заглушил двигатель.

Действительно, на тропе, поднявшись на задние лапы, стоял заяц-русак.

— Пойду погляжу, — неожиданно распахнул Берия дверцу.

Выйдя из машины, он, улыбаясь, разглядывал зверька. Мгновенно позабылись недавние страхи и переживания. Оказывается, как мало нужно человеку, чтобы обрести хорошее настроение. Заяц не спешил убегать, он был крупный, вислоухий и, что самое удивительное, необыкновенно бесстрашный.

Впрочем, неудивительно. Место заповедное. Стрелять здесь строжайше запрещено. В относительной безопасности в этих местах выросло не одно поколение животных, а потому они посматривали на людей почти по-приятельски.


Берия сделал шаг вперед. Затем другой. Заяц не выражал никакого беспокойства. Вот только еще более вытянулся. Затем не торопясь поскакал в лес — все-таки внимание человека напрягает.

— Хотите отдохнуть, Лаврентий Павлович? — подошел адъютант.

— Хотелось бы, Ваня, вот только времени нет. За меня мою работу никто не сделает.

— Так-то оно так, Лаврентий Павлович, а только ведь и о себе подумать надо. Не жалеете вы себя.

Берия, как и всякий крупный руководитель, в своем ближайшем окружении имел людей, лично ему преданных и обязанных ему своим продвижением по службе. Случись им выбирать между Хозяином и министром внутренних дел, так они без колебания выбрали бы Лаврентия Павловича.

Именно таким человеком был Иван Лысенков.

Берия осмотрелся. В глубине леса, замаскированная густыми кустами, слабо виднелась каменная будка. Здесь проходило третье кольцо оцепления. Неподалеку отсюда на обочине был установлен один из фугасов.

Ход истории мог бы измениться, если бы Сталина не задержали в Кремле какие-то дела.

— Как продвигается расследование?

— Контрразведка вышла на группу Бычкова.

— Вот как, — погасив эмоции, бесцветно откликнулся Лаврентий Павлович. — Как это произошло?

— Каким-то образом они узнали, что за день до этого в их отделе проводились какие-то приготовления. Какие будут распоряжения?

У Сталина никогда не было явных фаворитов. Умелый интриган, он время от времени приближал к себе кого-нибудь из окружения, чтобы потом столкнуть его лбом с очередным любимчиком. Сейчас в баловнях у Хозяина ходил Абакумов. Своим выдвижением он во многом был обязан министру внутренних дел, но, возглавив службу контрразведки и заручившись благосклонностью Сталина, позабыл о своем прежнем покровителе. С подобной неблагодарностью Берия сталкивался не впервые, так что удивляться здесь ничему не стоило. Зарвавшимся карьеристам свойственно забывать добро. Самое неприятное заключалось как раз в том, что бодаться в этот раз предстояло с твердолобым Абакумовым.

— Бычкова нужно убрать. Это просчет! — твердо сказал Берия.

В этот раз его грузинский акцент был особенно заметен.

— Сделаем, Лаврентий Павлович.

— А его группу придется расформировать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, Лаврентий Павлович. Сегодня же подготовлю документы.

— Пойдем в машину. Вон, — кивнул он в сторону леса, — вижу, что за нами охрана наблюдает. Интересно, о чем они думают? — Берия направился к машине.


Глава 31 НЕГЛАСНЫЙ ИНФОРМАТОР

Перешагнув порог просторного кабинета, Абакумов подошел к зеркалу и внимательно всмотрелся в свое отражение. Ничто не свидетельствовало о бессонной ночи, вот разве что под глазами едва заметная тень, которую можно было заметить только вблизи, зато зрачки сверкали азартным блеском, так сводившим с ума женщин. Так что если отбросить малосущественные детали, то в целом выглядел он весьма неплохо. Виктор Семенович прекрасно осознавал собственные резервы, и если бы для дела потребовалось не спать еще неделю, так он выдержал бы и это испытание.

Единственное, что не устраивало его в собственной внешности, это слегка помятый китель и отросшая щетина. Но если с первой задачей успешно справлялся ординарец, то ко второй предстояло подойти более обстоятельно. Не исключено, что где-нибудь после полуночи его вызовет к себе Сталин, а потому следовало выглядеть подобающе.

Щетина росла неравномерно и отчего-то более всего была заметна на подбородке. Абакумов потер ее ладонью — вот с этого места и предстояло начинать.

Виктор Семенович хотел пройти в ванную комнату, но тут раздался телефонный звонок. Все разговоры он перенес за полночь — должен же он, в конце концов, привести себя в порядок! Еще хотелось бы хоть ненадолго вздремнуть — впереди его ожидал такой же трудный день, как и пережитый, но телефон, не считаясь с его желаниями, продолжал настойчиво тревожить.

Подняв трубку телефона, Виктор Семенович произнес:

— Абакумов слушает.

— Виктор Семенович, тут такое дело, мы вышли на след, — услышал он возбужденный голос Маркова.

— Продолжай!

— У меня есть негласный информатор: женщина. Она работает во втором отделе, специализирующемся на диверсиях. Так вот, она сообщила, что две предыдущие ночи, накануне того, как мы обнаружили фугас, в отделе царила какая-то суета. Потом несколько человек загружали в легковой автомобиль какие-то ящики. По ее мнению, это было взрывное устройство. На следующий день эта группа в отделе так и не появилась. Не было их и через день.

— Я подозреваю, что их не найдут совсем. Кто руководит отделом?

— Майор Бычков.

— Взять его под оперативное наблюдение. Завтра утром доложить мне о первых результатах.

— Есть!

* * *

Майор Бычков быстро сбежал по лестнице и вышел из управления. Дом, в котором он жил, находился в четырех кварталах отсюда, так что можно пройтись пешком, размять ноги.

В какой-то момент он вдруг ощутил неясное беспокойство. Что-то было не так. Майор не мог понять, откуда возник этот душевный дискомфорт, просто почувствовал, что является объектом наблюдения. Похожее чувство возникает, когда совершаешь какую-то оплошность при большом скоплении народа, невольно начинает казаться, что все окружающие показывают на тебя пальцами. Хотя в действительности прохожим нет до тебя никакого дела.

Бычков оглянулся, словно хотел увидеть направленные в его стороны пальцы, но вместо них заметил невысокого бритого мужчину, идущего следом. Причем тот особенно и не прятался, только слегка замедлил шаг, когда Бычков посмотрел в его сторону.

Поначалу майору показалось, что это случайность (каких только страхов не померещится после несостоявшейся акции), но, пройдя метров триста, Бычков обернулся вновь и увидел, что мужчина и не думал отставать от него.

Первое, что почувствовал Бычков, когда окончательно понял, что «топтун» идет именно за ним, так это панику. За годы работы в Министерстве внутренних дел он привык ощущать себя охотником и представителем всемогущего ведомства, а тут, оказывается, существует сила, которая, не особенно таясь, способна сильно осложнить его жизнь.

В горле пересохло. Стало трудно дышать. Захотелось как можно скорее оказаться в своей маленькой, но такой уютной квартире, и ему стоило огромного труда, чтобы не перейти на бег. Наоборот, он постарался придать себе как можно большую безмятежность. Приостанавливался, чтобы посмотреть на стройные ножки проходивших мимо девушек, а потом легкой расслабленной походкой шел дальше.

А вот и родной дом!

Последние метры Бычков прошел на деревянных ногах, опасаясь, что впереди его ожидает самое худшее. Но, оказавшись в тиши подъезда, он невольно расслабился — никто не хватал его за руки, не затыкал рот. Вокруг все спокойно, если, конечно, не считать мяуканья кота на верхней площадке.

Открыв дверь, Бычков сразу прошел к телефону и быстро набрал нужный номер.

— Это Бычков говорит.

— Так, — раздались на конце трубки понимающие интонации. — Слушаю.

— Тут какая-то чертовщина происходит… Когда я вышел из управления, то за мной увязался какой-то тип.

— Что за тип? Ваш знакомый?

— Нет. Прежде я его не встречал.

— Как он выглядит?

— Бритый такой. Аж башка сверкает. Невысокого росточка. По тому, как он действовал, очень похоже на наружное наблюдение.

— Он понял, что вы его обнаружили?

— Не думаю, в таких делах у меня есть некоторый опыт.

— Никуда не выходите из дома, пока мы за вами не приедем. Расскажете, как все было, в машине.

— Хорошо, — с облегчением вздохнул Бычков. — Буду ждать, — и положил телефонную трубку.

Легковой автомобиль подъехал через пятнадцать минут и, остановившись под окнами, коротко просигналил. Майор отдернул занавеску и увидел, как из салона автомобиля вышел молодой мужчина в темном плаще. Бычков узнал в нем Ивана Лысенкова.

Осмотрев пустынный двор, тот нервно посмотрел на часы.

Бычков надел китель и вышел из квартиры. Оказавшись на лестничной площадке, вспомнил, что оставил на столе пачку сигарет, но возвращаться не стал — примета плохая.

Распахнув дверцу машины, Лысенков помахал ему рукой:

— Давайте сюда!

Бычков сел, громко захлопнув дверцу. В машине сидел еще один мужчина, в застегнутом наглухо плаще и тщательно выбритый.

— Так что там у вас стряслось? — спросил Лысенков, выезжая на проспект.

— Я обнаружил за собой слежку, когда вышел из управления. — Бычков покосился на молчаливого бритого.

— Как обнаружили?

Бычков пожал плечами:

— Как-то так сложно объяснить… Скорее всего, я ее просто почувствовал. А когда обернулся, смотрю, за мной по пятам идет человек. Но что меня больше всего удивило, так это то, что он совершенно не таился от меня. Вроде даже напоказ шел. А ведь я был в военной форме.

— Все это в высшей степени странно.

Москва понемногу погружалась в ночь. Тускло горели дорожные фонари, свет, рассеиваясь, едва добирался до дороги. Жизнь в городе затихала — прохожие встречались редко, а немногие машины (в основном грузовики), гремя на ухабах, спешили по своим делам.

— Сейчас мы подъедем к Егорычеву, и вы расскажете ему все, как есть.

— Слежка связана как-то с… нашим последним делом? — подобрал Бычков нужную фразу.

— Скорее всего… Это дело взял под личный контроль Абакумов, а он будет землю рыть, чтобы доказать Хозяину свою преданность. Я не исключаю, что вам придется на некоторое время исчезнуть из Москвы.

— И куда меня направят? — В голосе Бычкова послышалось едва заметное беспокойство.

— Есть предложение отправить тебя поработать в системе ГУЛАГа. Там тоже нужны хорошие специалисты. — И, широко улыбнувшись, Лысенков добавил: — Управление лагерей — хороший трамплин для дальнейшей карьеры. Кстати, некоторое время там работал наш общий знакомый — Виктор Абакумов. И где он сейчас! — Бычков предпочел промолчать. — То-то и оно!

Выехали на окраину. Перед небольшой темной площадью капитан неожиданно остановился. В этом месте было особенно темно — с правой стороны от дороги чернел густой сквер и кроны деревьев плотно закрывали окна недалеких домов и участок дороги с припарковавшейся на обочине машиной.

— Опять двигатель перегрелся! Говорил же я в гараже, — раздраженно пробормотал Лысенков, — посмотрите как следует радиатор. Ладно… Давай глянем, может, пробило.

Лысенков вышел из машины, открыл капот.

— Видал? — показал он в темное нутро машины.

— Чего там? — наклонился Бычков.

— Да ты не сюда смотришь, вон туда глянь! — указал Иван в угол. — Посмотри, ну что за халтурщики!

Согнувшись чуть ли не пополам, Бычков склонился над двигателем. Пахло жженым маслом, но ровным счетом ничего такого, что могло бы помешать работе мотора.

— Так, где же… — повернулся Бычков.

Договорить он не успел. Последнее, что он увидел, это направленный в лицо ствол пистолета и вылетевшую из него ослепительно белую молнию.

Голова Бычкова дернулась с такой силой, словно в нее угодило пушечное ядро. Упав на открытый капот, он медленно сполз на мостовую.

Подхватив под руки убитого, бритый, молчавший все это время, оттащил его на тротуар. Вывернул карманы, расстегнул китель. Произошедшее должно смахивать на убийство с целью грабежа.

Вокруг пустынно. Через кроны деревьев не пробивался даже свет фонарей.

Лысенков сел в машину и, закурив, ждал. Наконец он не выдержал:

— Хватит с ним возиться! Оттащи его — и ладно. Еще не хватало, чтобы нас здесь милиция задержала. Тебе нужны лишние разбирательства?

— Нет, — коротко ответил бритый, направляясь к машине.

— Мне они тоже ни к чему. — Иван повернул ключ зажигания. Двигатель глухо заработал. — Крепко его напугали, я даже не думал, что он сразу позвонит, таким уверенным всегда выглядел. Ладно, поехали, надо доложить.


Глава 32 УСТРАНЕНИЕ ГИТЛЕРА

Двенадцать часов ночи. Самое рабочее время. Окна сталинского кабинета были завешены плотными темно-зелеными шторами. На столе сукно такого же цвета. Положив ладони на краешек стола, Абакумов ждал очередного вопроса. Но Хозяин не спешил продолжать разговор. В какой-то момент Абакумову показалось, что он недостаточно ясно изложил ситуацию и пауза возникла потому, что Иосиф Виссарионович хочет услышать продолжение, и он вновь заговорил ровным размеренным голосом:

— В настоящее время мы ведем контрразведывательное обеспечение в Архангельской, Вологодской, Мурманской областях, в Карелии. Именно там активность немецких разведок чрезвычайно высока. За последние полгода в эти районы выброшено около сорока разведывательных и диверсионных групп. Одиннадцать из них взяты под наш полный контроль, а шесть уничтожены.

— Ваша мысль мне понятна… Мы уже выходим на государственные границы. Как вы готовитесь к такому положению? А ведь оно очень серьезно! Ведь только так называемых «добровольных помощников» немцев около четырехсот тысяч, а еще немало и таких, которые выполняли полицейские функции на территории России. Кроме того, немцами создавались многочисленные отряды, которые принимали участие в карательных экспедициях. Это батальоны «Бергман», — принялся Сталин загибать пальцы, — легион крымских татар, пятнадцатая и шестнадцатая латышские дивизии, двадцатая эстонская дивизия СС, первая русская дивизия СС.

Абакумов даже не удивился осведомленности Сталина. В конце концов, он ведь был не единственный, кто докладывал Верховному, а Сталин никогда и ничего не забывал, и от его внимания не ускользала даже малейшая деталь.

Но отставать от Сталина не полагалось. Нужно было доказать, что эти проблемы ты знаешь глубже, чем Верховный, иначе зачем ты тогда поставлен на такой пост!

— По данным немецких аналитиков, в рядах вермахта служит около семисот тысяч добровольцев.

— Вот видите, — левая рука Сталина слегка приподнялась. — Они должны понести заслуженное наказание. Что вы намерены делать?

— Всех немецких пособников нужно давить безо всякой жалости, товарищ Сталин, — не скрывая ненависти, ответил Виктор Семенович. — Сейчас мы планируем широкомасштабную акцию по фильтрации всех тех, кто оставался на оккупированной территории. Среди них немало пособников фашистов. Немцы оставляют после себя хорошо разветвленную агентурную сеть. Нужно в кратчайшие сроки пресечь возможные диверсии и террористические акции. Уже сейчас идет массовая проверка. Мы создали двадцать шесть спецлагерей НКВД, в которые отправляем бывших старост, полицаев, карателей. Всех тех, кто запятнал себя сотрудничеством с немцами.

— Все правильно, товарищ Абакумов. — Сталин сунул курительную трубку в уголок рта. — Вижу, что вам ничего объяснять не нужно.

Виктор Семенович уже давно обратил внимание на привычку Сталина подолгу держать пустую трубку в зубах. Однажды он имел возможность рассмотреть ее, оставленную на столе, — мундштук был подпорчен многочисленными укусами. Тогда он всерьез удивился крепости зубов Сталина.

— Но следует помнить и о том, что в настоящее время на фронтах у нас нехватка людей, поэтому граждане призывного возраста, не замешанные в связях с фашистами, должны проходить проверку на месте, минуя спецлагеря НКВД.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — с готовностью отозвался Абакумов.

— И всех тех, кто прошел проверку, направлять в запасные части, откуда они после прохождения боевой подготовки должны отправляться на фронт. После того, что они вытерпели и видели во время оккупации, я думаю, они станут хорошими солдатами. Если кто и научился ненавидеть фашистов по-настоящему, так это только те, кто пострадал от оккупации!

— Так точно, товарищ Сталин, — поспешно отозвался Абакумов. Встреча подходила к концу, но не было сказано главного. Он вздохнул. — Иосиф Виссарионович, у нас имеется очень серьезная информация о том, что на вас готовится покушение.

Положив трубку на край стола, Сталин безразлично спросил:

— Разве это в первый раз?

— Но сейчас ситуация посерьезнее.

— Охраняйте! Да и чего мне бояться? Ведь у меня самая лучшая охрана в мире. Вряд ли такой охраной может похвастаться даже Гитлер.

— Все, конечно, так, товарищ Сталин. Но сейчас особая ситуация. Приближается конец войны, и немцы попытаются сделать все возможное, чтобы остановить наше наступление.

— Вы можете мне сказать, чем это покушение отличается от всех остальных? — несколько раздраженно спросил Сталин.

— Мы имеем информацию о том, что разрешение на ваше устранение было получено от самого Гитлера. Во всех остальных попытках этого не было. Террористический отдел СД действовал всегда на свой страх и риск. В этот раз поддержка будет предоставлена на самом высоком уровне. Мы не располагаем сведениями, какие именно ресурсы будут подключены, но предполагаю, что очень и очень немалые.

В лице Сталина ничего не изменилось. Он редко позволял себе поддаваться эмоциям. Даже в самый разгар веселья он лишь скупо улыбался, а о том, что он был невероятно зол, можно было догадаться по едва насупленным бровям.

Высшая степень неудовольствия!

До критической точки было еще далековато, но следовало готовиться к худшему.

— Покушение разрабатывается во внешней разведке СД. Самом серьезном подразделении имперской безопасности. Насколько мне известно, разработкой операции поручили заниматься лично Кальтенбруннеру и Шелленбергу. Не исключено, что разрабатывается не одно покушение, а сразу несколько… Мы уже готовы к этому, товарищ Сталин. Но я бы попросил вас не присутствовать в многолюдных местах.

— Что вы имеете в виду?

— Например, на театральных премьерах, на митингах…

— Это невозможно. — Сталин взял трубку со стола, но она, неожиданно выскользнув из его пальцев, упала на край стеклянной пепельницы, отколов от нее крохотный кусочек. — Что ты будешь делать! — раздосадованно вскликнул Иосиф Виссарионович и, подняв небольшой кусочек стекла с раковистым изломом, аккуратно положил его в пепельницу. — Я должен появляться перед людьми, перед народом. Что подумают наши граждане, если я буду прятаться за кремлевской стеной и избегать любых массовых мероприятий? Так вот я вам скажу, что они подумают, а они подумают, что товарищ Сталин сильно испугался фашистов, — в голосе Иосифа Виссарионовича прозвучала откровенная ирония.

— Но все-таки, товарищ Сталин, ситуация серьезная и требует…

— А вы послушайте меня, — трубка вновь оказалась в руках Хозяина. Он оплел ее пальцами. Вряд ли Иосиф Виссарионович собирался курить, скорее всего, он держал трубку в руках в силу многолетней привычки. — Товарищ Сталин не боялся царской охранки и уж тем более не собирается бояться врагов сейчас, когда победа над фашистами близка! Вы меня хорошо поняли? — После такого обращения полагалось встать.

Абакумов отодвинул стул, пытаясь встать, но Сталин небрежно махнул рукой, дескать, сиди себе!

— Так точно, товарищ Сталин!

— Ну вот и хорошо.

— Покушения будут продолжаться до тех самых пор, пока будет жив Гитлер. Его надо устранить, товарищ Сталин.

Иосиф Виссарионович на минуту задумался, после чего удивленно спросил:

— У вас и план имеется?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Давайте поделитесь.

— В резиденции Гитлера, в «Бергхофе», его, конечно, не достать. Там его хорошо охраняют.

— Кто его охраняет?

— В его личную охрану входят тщательно отобранные эсэсовцы. И все же устранить Гитлера можно где-нибудь за пределами его логова.

— Где именно? — В голосе Сталина послышалась явственная заинтересованность.

— Гитлер часто бывает в Мюнхене, там у него собственная квартира. Весьма, впрочем, скромная. Она находится в многоэтажном доме, на первом этаже там располагается комната привратника и служебное помещение для охраны. На втором этаже комнаты для гостей, а на третьем его частная квартира.

— А что же на остальных этажах?

— На остальных этажах живут частные лица. У нас есть возможность поселить на один из этажей нашего человека. — Кашлянув в кулак, Абакумов добавил: — Мы даже разработали вариант, при котором мы сможем занять квартиру непосредственно над спальней Гитлера. И как только мы узнаем, что он появился в квартире, приводим в действие бомбу, которая разнесет его квартиру в щепки.

— И как же вы узнаете о его появлении? Насколько мне известно, он не сообщает, когда прибывает в Мюнхен.

— Все так, товарищ Сталин, но обычно перед его приездом на зданиях развешивают государственные флаги.

— Как часто он бывает в своей квартире?

— Случается, что несколько раз в год. Часто на праздники, например, в национальный День труда. Но это только один из вариантов. Можно поселить напротив его дома нашего человека, умеющего хорошо обращаться со снайперской винтовкой. Один выстрел — и Гитлера не станет. Можно подкараулить его и в городе…

— Разве Гитлер не меняет внешность, когда прибывает в Мюнхен? — перебил Сталин.

— Никогда! Он даже не снимает мундира. Говорит, что пока его страна воюет, он не имеет права надевать гражданскую одежду. Имеются и еще кое-какие недочеты и в его охране.

— Какие, например?

— Приезжая на спецпоезде в Берлин, он просто садится в «Мерседес», который ему подают, и уезжает на свою квартиру. Никакого пышного сопровождения, никакой толпы и никаких встречающих, всего лишь одна машина. Можно выяснить, когда на вокзал приходит спецпоезд, и взорвать Гитлера вместе с машиной.

По лицу Сталина невозможно было понять, о чем он думает. Но слушал он внимательно, слегка наклонив голову. В какой-то момент Абакумову показалось, что Хозяин потерял интерес к его рассказу, взгляд его стал отстраненным, задумчивым, но едва Абакумов понизил голос, как он с ожиданием посмотрел на него.

Следовательно, все эти подробности были ему интересны.

— Имеется еще один вариант. Во время пребывания в Мюнхене Гитлер предпочитает обедать в кабачке «Бавария» на Шеллингштрассе. Прежде Гитлер являлся завсегдатаем этого ресторана, и когда приезжает в Мюнхен, непременно посещает его и садится за свой любимый стол. В ресторане он появляется практически без охраны, в сопровождении двух или трех эсэсовцев, одетых в штатское. Гитлер никогда не обедает в одиночестве. Разделять с ним трапезу могут его старинные приятели по партии или секретарши. Мы, в принципе, могли бы заложить радиоуправляемую бомбу под стол, куда он обычно садится… Товарищ Сталин, мы готовы работать по любому из вариантов. На всякий случай можем разработать и еще несколько. Я не сомневаюсь в том, что операция пройдет успешно.

Некоторое время Иосиф Виссарионович хранил молчание. Именно в эту минуту решалась судьба Гитлера. Было над чем поразмышлять. Всматриваясь в лицо Хозяина, Абакумов подумал о том, что неделю назад тот выглядел значительно свежее. Во всяком случае, отсутствовали те крохотные морщины под глазами, что теперь добавляли его лицу несколько лишних лет. Да и держался он тогда как-то попрямее.

— Вот что я вам скажу, — наконец заговорил Верховный, — я не хочу, чтобы Гитлер был убит именно так. Мы должны разбить его армию, а его самого как главу преступного государства судить по законам международного права. Надеюсь, что скоро наша встреча состоится, — усмехнулся Сталин, — так что Гитлера пока не трогать.

Абакумов попытался не показать своего разочарования.

— Так точно, товарищ Сталин!

— Вы мне вот что скажите, товарищ Абакумов, советской контрразведке по плечу большие задачи?

— Да, товарищ Сталин.

— Тогда не будем мелочиться… Попробуйте внушить немцам, что этим летом на фронтах будет затишье и что наши войска в районе Первого Прибалтийского фронта собираются передислоцироваться и перейти к обороне.

— Сделаем, товарищ Сталин. Мы сейчас ведем с ними очень активную радиоигру. Думаю, что проблем с этим не будет.

— Как только они успокоятся, мы предпримем кое-какие действия.

Виктор Семенович обратил внимание на то, что в кабинет уже дважды заглядывал Поскребышев — всемогущий секретарь Сталина. С первого взгляда он не производил особого впечатления — невзрачный, с редкими волосами, однако влияние у него было огромное. Даже маршалы, заходя в приемную, понижали в его присутствии голос на полтона и всегда интересовались у секретаря, в каком настроении сейчас Иосиф Виссарионович.

Встреча подходила к концу.

— Назовем операцию по дезинформации немцев «Меркурий». Послезавтра я жду от вас подробного плана операции.

— Так точно, товарищ Сталин! Разрешите идти?

— Идите, — слегка наклонил голову Хозяин.

* * *

Едва Абакумов появился в своем кабинете, как к нему зашел Марков. Выглядел он встревоженным.

— Наши худшие опасения оправдываются, — сразу заговорил он, едва присев на предложенный стул. — Близ Пскова обнаружена группа диверсантов из пяти человек. Под видом раненых они пробирались по нашим тылам в санитарной машине. Конечная цель — Москва. К сожалению два диверсанта в результате задержания были убиты, других двоих удалось захватить. Удалось уйти и руководителю группы некоему гауптштурмфюреру СС Альфреду фон Фелькерзаму.

— Как это ему удалось уйти? — строго спросил Абакумов.

— Тот же самый вопрос я задал и командиру, проводившему задержание. Он объяснил мне, что этот фон Фелькерзам был окружен и, можно сказать, находился у них в руках, но потом неожиданно стал «качать маятник», стреляя одновременно из двух пистолетов, причем делал это настолько искусно, что нельзя было даже поднять головы. Воспользовавшись замешательством, он скрылся в лесу. Было организовано преследование, но, к сожалению, враг ушел…

— Узнали, кто он такой?

— О нем практически ничего не известно, только имя. Судя по приставке «фон», очевидно, он из какой-то немецкой аристократической семьи. Но не исключено, что это всего лишь его псевдоним. Диверсанты рассказали о том, что в их задачу входило пробираться небольшими группами в Москву, чтобы затем напасть на дачу Сталина и уничтожить руководителя государства. Вся эта операция была разработана руководителем «Предприятия „Цеппелин“ оберштурмбаннфюрером Грейфе. Мы не исключаем вероятности, что каким-то образом тот имеет своего человека в нашей военной разведке. На это указывают различные косвенные данные.

— Например?

— Им известны имена и даже привычки некоторых руководителей подразделений охраны. Простым оперативным путем получить такие данные невозможно. На это же указывает наглость и самоуверенность, с которой действуют диверсанты. Не исключено, что они собирались напасть на дачу Сталина по команде именно этого человека.

— И чья же это может быть команда? Кто этот человек?

— Человек, которому выгодна смерть товарища Сталина. Я не удивлюсь, что это может быть лицо, входящее в самые верхние эшелоны власти, — Марков не посмел назвать фамилию.

— Понятно, к чему ты клонишь, — невесело хмыкнул Абакумов.

— Что касается этого фон Фелькерзама, то не исключено, что он имел какие-то дополнительные инструкции. Во всяком случае, Грейфе несколько раз в присутствии группы намекал на какую-то особую его роль. Но об этом точно ничего пока не известно.

— Продолжайте искать этого фон Фелькерзама. Уверен, что он скоро объявится в Москве.

— Есть еще одна неприятная новость, товарищ заместитель наркома обороны.

— Что такое?

— Убит Бычков. Наружным наблюдением было установлено, что накануне убийства его посетил адъютант Берии — Иван Лысенков.

— Значит, обрубают концы?

— Получается, что так, товарищ заместитель наркома обороны.


Глава 33 ДЕСАНТИРОВАНИЕ

Когда ждешь, то время всегда тянется медленно и особенно сильно хочется курить. Говорят, что вспышка спички видна на расстоянии нескольких километров. Так что с самолета можно заметить эту вспышку раньше, чем послышится шум моторов. Ермолаев посмотрел на часы. По времени самолет должен был находиться в точке выброски уже полчаса назад, однако его до сих пор не было.

Торопливо подошел радист.

— Товарищ капитан, получено сообщение, что ожидаемый самолет угодил под обстрел наших зениток. Его сбили километрах в двухстах отсюда. Приказано перекрыть дороги, ведущие на Смоленск, и задерживать всех подозрительных. Особенное внимание следует уделять мотоциклистам.

— Хорошо, — разочарованно протянул Ермолаев, понимая, что ему предстоит еще одна бессонная ночь. — Передай, что задачу понял, начинаем выполнять.

* * *

Смеркалось. В просвет между низкими облаками кривым темно-желтым рогом выглянула луна. С моря потянуло заметным холодком. Маврин невольно поежился. Главное, чтобы аэродром не затянуло туманом.

Командир экипажа, высокий немец с гладко зачесанными черными волосами, неторопливо курил. На летной форме никаких знаков различия, полевое кепи небрежно заправлено под ремень. Докурив, он щелчком отшвырнул окурок далеко в сторону и слегка попинал ногой по каучуковым гусеницам самолета. Задрав голову, посмотрел на четырехмоторный гигант «Арадо-332». Машина была спроектирована специально по заказу Главного управления имперской безопасности для особо сложных операций. Кроме укрепленной обшивки, проверенной в специальных лабораториях, самолет имел особые каучуковые гусеницы с двадцатью колесами, благодаря которым был способен приземляться даже на болотах и вспаханном поле.

Командир экипажа был горд, что именно ему выпала честь управлять таким необычным гигантом.

В хвостовой отсек несколько солдат закатывали мотоцикл с коляской. Получалось у них плохо, мотоцикл, будто бы упираясь, постоянно соскальзывал с трапа. Был момент, когда он едва не упал на землю, но высокий ефрейтор в форме люфтваффе успел подставить плечо, спасая машину от неминуемого падения. Очень хотелось верить, что дорога мотоцикла из самолета окажется не такой трудной.

Маврин невольно хмыкнул. Вот было бы дело, если бы запланированный полет сорвался из-за поломки мотоцикла. Три дня назад по приказу Кальтенбруннера в район Медведкова была заброшена группа парашютистов, которые должны были подготовить площадку для приземления и встретить самолет. Сразу же после приземления они доложили о том, что десантировались благополучно и приступили к расчистке территории, чтобы принять самолет.

Что означало задержать самолет еще на одни сутки?

По существу, это равносильно краху всей операции. Расчищенную площадку может заметить кто-нибудь из местного населения и сообщить куда следует. Или диверсанты будут обнаружены и уничтожены.

Наконец мотоцикл вкатили в салон самолета, и солдаты облегченно перевели дыхание. Вот теперь можно и закурить. Образовав круг, они потянулись за сигаретами. Маврина неизменно удивляла привычка немцев пользоваться исключительно своими сигаретами. Редко можно было наблюдать картину, когда кто-то из солдат угощает собравшихся куревом.

Вот и сейчас каждый достал свою пачку и вытащил по сигарете. А вот огонек нашелся у одного — зажигалка, сделанная из «лимонки», — у того самого белобрысого ефрейтора, что предотвратил падение мотоцикла. По большому счету за подобную расторопность полагалась бы награда, ведь не каждому удается спасти от провала столь тщательно подготовленную операцию. Щелкнув зажигалкой, ефрейтор аккуратно дал прикурить остальным.

Маврин ожидал, что к отлету подъедет сам Кальтенбруннер, лично отвечающий за операцию перед Гитлером, или, во всяком случае, кто-нибудь из его ближайших помощников. Но время стремительно приближалось к назначенному часу, а высокое начальство так и не появилось.

В тревожном ожидании находился и оберштурмбаннфюрер Грейфе. Хотя внешне его настроение почти не проявлялось. Ну разве что он сделался менее улыбчивым. Нужно было действительно очень хорошо его знать, чтобы понять — тот нервничает всерьез. Но и это можно было списать на обычную усталость. Сейчас он о чем-то разговаривал с начальником аэродрома, и по тому, как оживленно разворачивался их диалог, становилось понятно, что они давно знают друг друга.

Неудивительно, именно с этого аэродрома под Ригой чаще всего взлетают самолеты, направляющиеся в тыл к русским. Так что у начальника аэродрома был накоплен немалый опыт. С ним нередко советовались, в какое именно время следует отправлять самолет, по какому из коридоров удачнее всего перебираться через линию фронта и о массе разных вещей, о которых может знать только человек, не раз пересекавший линию фронта.

Свое летное мастерство командир экипажа начал шлифовать еще четырнадцать лет назад в небольшом провинциальном городке Липецк, на его восточной окраине. Советский Союз был едва ли не единственной страной, разрешившей Германии обучать на своей территории военных летчиков. А еще через несколько лет он возглавил одну из таких школ и отличался неприкрытой ненавистью к коммунистам, которую никогда не скрывал перед своими слушателями. И поэтому было странно, что на протяжении двух лет, пока он возглавлял школу, русские контрразведчики не пристрелили его где-нибудь в подвале.

В первые же дни войны он щедро отблагодарил русских за гостеприимство, сбросив на Киев и Минск тонны смертельного груза, за что был удостоен Рыцарского креста с дубовыми листьями из рук самого рейхсмаршала Генриха Геринга.

В настоящее время он считался одним из опытнейших летчиков люфтваффе и большим специалистом по ночным полетам.

Второй пилот был на десять лет моложе, но опыта ему тоже было не занимать. Впервые в кабине самолета он оказался в полуторагодовалом возрасте, когда его мать, известный пилот-инструктор, взяла его с собой на учебные полеты. А уже в пятнадцать лет по мастерству он не уступал даже самым опытным летчикам. Так что не было ничего удивительного в том, что его эскадрилья была одной из первых, что сбрасывали бомбы на Лондон.

Время вылета неумолимо приближалось. Маврин искоса посмотрел на Лидию. Как она? Не слишком нервничает?

Лидия была одета в общевойсковую форму младшего лейтенанта Советской Армии. По документам она являлась работником административной службы отдела СМЕРШа второй мотострелковой дивизии. Грейфе уверял, что документы подлинные, а потому не стоит нервничать при возможной проверке. Следовало держаться спокойно и с достоинством.

Сам Маврин был в полевой форме майора Советской Армии. На груди, подсвеченная выглянувшей луной, блестела Звезда Героя Советского Союза, а ниже орден Ленина и два ордена Красной Звезды.

Все было выверено до мелочей, в небольшом саквояже несколько сотен бланков на разные случаи агентурной работы. Дипломы вузов, техникумов, различные удостоверения. И более ста печатей, выполненных самыми искусными граверами рейха.

Петр чувствовал себя вполне уверенно. И все-таки что-то не складывалось. Пока это было только смутное предчувствие, которое, как знал Маврин по собственному опыту, могло перерасти в устойчивую настороженность. Главное, не показывать своего настроения, и тогда все будет в порядке.

Стараясь вдохнуть в себя очередной заряд уверенности, Петр извлек удостоверение и в который уже раз за сегодняшний день принялся изучать его. Корочка заметно потерта, такая и должна быть у боевого офицера. Он помнил каждую царапинку на ее поверхности, каждый штрих. Раскрыв удостоверение, Петр внимательно всмотрелся в свою фотографию. На удостоверении он был запечатлен без Звезды Героя. Оно и правильно — по документам он получил награды всего лишь три месяца назад за успешную операцию по ликвидации диверсантов, заброшенных в тыл, чтобы взорвать стратегические мосты через Волгу.

Расспросов Маврин не боялся, можно было немало рассказать подробностей, а если все-таки вопросы будут слишком конкретные, неприятно задевающие нервы, то можно будет уйти в глухую молчанку, сославшись на то, что произошедшая операция имеет гриф «Совершенно секретно».

С фотографии на него смотрел молодой мужчина лет тридцати пяти с располагающей внешностью. Такие люди умеют нравиться. По документам — заместитель начальника отдела контрразведки СМЕРШа Тридцать девятой армии Прибалтийского фронта. Организация серьезная и способна навести страх на самых крепких. Но чаще всего приходится иметь дело с людьми средними, не обладающими какими-то особыми волевыми данными. А потому даже у самого придирчивого патруля не должно возникнуть оснований для неприятных вопросов.

Надо отдать должное немцам — работать они умеют и способны глубоко проникать в психологию противника.

Так что достаточно будет раскрыть служебное удостоверение оперативного сотрудника СМЕРШа, чтобы рассеять любое возможное подозрение.

И все-таки на душе у майора Маврина было неспокойно. А может, это всего лишь обыкновенное волнение, которое знакомо всякому путешественнику перед дальней дорогой?

К черту все сомнения! Столь надежные документы вряд ли можно отыскать даже в кармане у самого товарища Сталина.

Лидия все время находилась рядом, заглядывала в глаза, как бы невзначай прижимаясь к нему плечиком. Настоящая супружеская пара! Так что полтора месяца, проведенные наедине, явно пошли им на пользу. Женщине явно хотелось заботы, и Маврин, входя в роль любящего мужа, прижал ее к себе.

Хотя можно было реагировать и понежнее…

Маврин предпочитал женщин в соку, с плотной фигурой, дородных, но с Лидией выбора у него не было. А кроме того, Грейфе однажды проговорился о том, что Лидия являлась личным агентом Кальтенбруннера и что между ними установились весьма романтические отношения.

Разумеется, ни о какой ревности речи не идет. Просто пока не совсем ясно, какие инструкции она получила от своего босса применительно к нему. Не исключено, что Кальтенбруннер отдал ей приказ устранить муженька сразу после удачного проведения операции. С его смертью оборвалась бы нить, что могла вывести к высшим должностным лицам Германии. Устранение лидера пусть даже враждебного государства не прибавит им чести.

Маврин посмотрел на Лиду. Поймав взгляд мужа, она мило улыбнулась. Нервозности не показывала, но по тому, как она неожиданно замкнулась, было понятно, что ожидание предстоящего полета не оставляет ее спокойной.

По отношению к Петру Лидия вела себя совершенно естественно, словно они не один год прожили в браке. Из этого напрашивался вывод: или она невероятно талантливая актриса, или решила поменять своего генерала на рядового агента.

Подошел командир экипажа и на хорошем русском языке сообщил:

— Скоро вылетаем.

— Можно задать один вопрос?

Задавать лишние вопросы в разведке не принято: в глазах летчика плеснулась настороженность, в них так и читалось: что это на уме у этого русского?

— Задавайте, — кивнул он после некоторого колебания.

— Почему русские вас не расстреляли, когда вы возглавляли летную школу в Липецке?

Тонкие губы арийца разошлись в довольной улыбке:

— Я сам не раз задавался этим вопросом. Тем более что никогда не скрывал своего отношения к коммунистическому режиму. Но, видно, Советам нужен был мой опыт. С одним из своих русских учеников я встретился в небе, надо сказать, мне пришлось проявить немалое мастерство, прежде чем наконец удалось зарыть его в землю.

Солдаты загружали в самолет хитрый скарб русского майора. Маврин обратил внимание на то, что ящик, в котором находился «панцеркнакке», грузили с особой тщательностью. Наверняка успели получить на этот счет соответствующие инструкции.

Подошел Грейфе.

Маврин заметил, что на френче у него поблескивал Железный крест второго класса. Этот орден носился только в день награждения, в дальнейшем в петлю второй пуговицы френча продевалась только ленточка. Маврину было известно, что этот крест Грейфе получил четырнадцатого мая тысяча девятьсот тридцать шестого года за дерзскую диверсионную операцию в республиканской Испании. И высоко его ценил. Ханц Грейфе мог позволить себе, вопреки уставу, нацепить его в особо торжественных случаях. Окружающие воспринимали это как обыкновенное чудачество, но в действительности он считал награду своеобразным талисманом. В конце концов, от Атлантического до Тихого океана не встретишь разведчика, который не верил бы в приметы, вне зависимости от знамени, под которым он служит.

Сегодня был особый день для всего «Предприятия „Цеппелин“.

И еще одна особенность — парадная фуражка. Тоже не по уставу, но подобная мелочь не тревожила Грейфе: разведчики живут по своим законам, отличным от армейских.

— Еще раз повторяю, постарайтесь быть предельно осторожными. Провалить операцию может любая мелочь. Как прибудете в Москву, сразу же свяжитесь с нашим резидентом. Он даст адреса людей, которые помогут достать гостевой билет на торжественное заседание в Большом театре или на премьеру. Оставите портфель под ложей, где будет сидеть Сталин, и уходите.

— Я все понял, господин оберштурмбаннфюрер, — сдержанно ответил Маврин.

— Чего это я? Мы говорили об этом много раз. Видно, старею.

Выполнив свою работу, солдаты заняли свои места у пулеметов. Летчики прошли в кабину. Вот двигатель взревел, и правый пропеллер начал вращаться. Еще через минуту пришел в движение левый. Через каких-то пять минут самолет должен взмыть в воздух.

— До встречи на германской земле, — протянул Грейфе руку.

Маврин пожал ее.

— Только по-русски у нас прощаются вот так, — и он крепко обнял оберштурмбаннфюрера за плечи.

— Ох уж эти русские с их сентиментализмом, — расчувствовался Грейфе. Повернувшись к Лидии, он добавил: — Берегите его!

— Слушаюсь, господин оберштурмбаннфюрер!

— А теперь — в самолет!

Подхватив саквояж и взяв Лидию под руку, Маврин направился к самолету. Пропустив вперед Лиду, он помог взойти ей на трап, а бортмеханик, протянув руку, втащил девушку в темный зев фюзеляжа.

Не желая расставаться с саквояжем, Петр неловко, стараясь сохранить равновесие, ухватился за протянутую руку бортмеханика и шагнул в салон.

Гул нарастал, заработал третий двигатель. Бортмеханик захлопнул люк, закрепив его задвижкой. Щелкнул фиксатор. Завращались лопасти последнего двигателя, наполняя салон устойчивым гулом.

Маврин выглянул в иллюминатор. Оберштурмбаннфюрер Грейфе не торопился уходить с аэродрома. Отвернувшись от потока ветра, он прижал левой рукой фуражку и наблюдал за тем, как самолет, сделав разворот, покатил на взлетную полосу. Вихрь безжалостно трепал полы френча, бил Ханца Грейфе в лицо, но тот, будто капитан на мостике, терпеливо сносил ненастье.

Угол обзора сделался совсем острым. Некоторое время было видно плечо оберштурмбаннфюрера, а потом пропало и оно. Самолет, наращивая скорость, устремился по взлетной полосе, короткий разбег — и тяжелая машина взмыла навстречу пробившемуся из-за туч полумесяцу.

Еще минуту с высоты птичьего полета было видно несколько огоньков, подсвечивающих взлетное поле, но вскоре, когда самолет скрылся в плотном слое темных облаков, они растворились, словно их и не было вовсе.

Маврин осмотрелся. Салон самолета был просторный и по вместительности напоминал вагон. Неподалеку, зажатый распорками, стоял мотоцикл с коляской. Развернувшись, самолет взял курс строго на восток, затерявшись в тяжелых и мрачных облаках.

Лидия молчала, прижавшись к Петру плечом. От нее исходило спокойствие и уверенность.

Подошел бортмеханик и, стараясь перекричать грохот двигателей, сообщил:

— Летим уже около двух часов.

— Сколько нам еще?

— Думаю, что около часа. Может быть, немного больше. Самое главное — нужно пересечь линию фронта, а там уже не страшно. Дальнобойные орудия русские обычно ставят на передний край. Не переживайте, все будет хорошо.

— А я и не переживаю, — спокойно ответил Петр.

Почувствовал, как ладонь Лидии скользнула по его коленям и, отыскав его руки, спряталась в них. Петр обратил внимание на то, что пальцы у девушки были прохладными.

В хвостовой части салона был закреплен крупнокалиберный пулемет, за которым сидел молоденький солдат. За время продолжительного полета он даже ни разу не посмотрел по сторонам, взгляд сосредоточенный, очень серьезный. Впившись глазами в темно-серую массу облаков, он внимательно выслеживал предполагаемую цель.

С двух сторон от кабины установлены еще два пулемета, за которыми на откидных сиденьях сидели солдаты и настороженно поглядывали в иллюминаторы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Маврин, перебирая тонкие пальцы женщины. Эта игра доставляла ему удовольствие.

— Честно?

— Конечно. Ведь мы же с тобой муж и жена, — попытался улыбнуться Маврин.

— Если только так… Тревожно, — пожала она плечами.

— Почему?

— А ты разве не волнуешься?

— Разве только самую малость. Так всегда бывает перед дорогой.

Лида благодарно улыбнулась, крепко стиснув его пальцы. Разговаривать было не о чем. За то время, что они провели вместе, они успели поговорить о многом. Однако кое-что еще оставалось. Сейчас они молчали. Каждый думал о своем. Затянувшееся безмолвие их не тяготило. Близость женщины действовала успокаивающе. Петр поймал себя на том, что к нему вернулось самообладание. Всем своим видом он сейчас излучал неколебимое спокойствие. Никогда не думал, что можно оставаться таким спокойным, находясь в немецком самолете на высоте двух с половиной километров и направляясь при этом в глубокий тыл русских.

Снова подошел бортмеханик.

— Готовьтесь, скоро будем садиться. Осталось минут пятнадцать.

— Значит, линию фронта мы уже пересекли?

— Уже давно. Летим над глубоким тылом русских. Вон, посмотри в иллюминатор, — показал бортмеханик.

Маврин повернулся, вглядываясь. Небо уже расчистилось, внизу глухая тьма, только где-то у самого горизонта поблескивали две искорки.

— Линия фронта осталась там, — показал бортмеханик. — А нам нужно лететь вон на те огоньки. Сейчас самолет развернется и пойдет на посадку.

Вдруг внизу ярко сверкнуло несколько белых вспышек.

— А это что еще за дьявол! — обеспокоенно выругался бортмеханик.

Зрелище завораживало. Внизу огромное темное покрывало с черными неровными пятнами, уходящими за горизонт, и из середины этого покрывала неожиданно забрызгали белые и красные искорки. «Зенитки!» — догадался Маврин, и тотчас по обшивке зловещей россыпью ударили осколки.

— Под нами зенитки. Три часа назад здесь пролетала эскадрилья, их не было!

Самолет дрогнул, будто подраненный зверь, но продолжал лететь прежним курсом. Маврин, словно загипнотизированный, смотрел на залпы зениток, понимая, что каждый из выпущенных ими снарядов может стать для них последним.

Петру показалось, что на какое-то время самолет застыл в воздухе, а затем правый двигатель, вспыхнув, выпустил длиннющий шлейф черного дыма.

— Мы падаем! — в отчаянии вскрикнула Лидия.

Самолет, сменив траекторию, пошел на снижение. Петр невольно ухватился за что-то торчащее рядом, стараясь сохранить равновесие. И только потом осознал, что это был руль мотоцикла, закрепленного расчалками.

Через распахнутую дверь кабины было видно, как летчики пытаются выровнять самолет, но, видимо, получив серьезные повреждения, он продолжал стремительно снижаться. Земля начинала приобретать конкретные очертания, наполняться красками. И еще через мгновение ее поверхность, казавшаяся до этого совершенно ровной, стала рельефной, выявляя неровности и холмы. В стороне густой темной полоской до самого горизонта тянулся лес, напоминая огромные застывшие волны в тех местах, где деревья взбирались на косогоры.

Земля приблизилась, и теперь Петр отчетливо различал даже отдельные деревья и кустарники, мелькнул какой-то небольшой водоем. Лидия, вцепившись в Петра обеими руками, застыла в немом ожидании. Почему-то в этот миг все свое внимание он сконцентрировал на ее лице, перекошенном от ужаса: рот некрасиво открыт, глаза расширены…

Самолет слегка накренился, затем выровнялся. Удар двадцати колес нестандартного шасси по земле, и самолет запрыгал по неровной поверхности, подбрасывая пассажиров. Обшивка скрежетала, раздался хруст разбитого стекла, и что-то тяжелое больно ударило Петра по шее. На высокой ноте взревели двигатели и неожиданно смолкли. Винты еще некоторое время продолжали вращаться по инерции, подрезая попавшие под них кусты. На короткое время установилась гнетущая тишина, которую прервал истошный крик первого пилота:

— Пробиты баки! Самолет сейчас взорвется! Все быстрее из самолета!

Подскочил бортмеханик и дрожащими руками принялся вытаскивать задвижку двери. Правая щека у него была разодрана, а из глубокой раны обильно сочилась кровь.

— Быстрее прыгайте!

— Мотоцикл! — напомнил Маврин.

— Сейчас не до него! Самолет взорвется буквально через минуту. Берите самые важные документы и уходите!

— Я не уйду, пока не заберу груз! — воспротивился Маврин. — Без него теряется весь смысл операции!

Он обратил внимание на то, что долговязый пулеметчик продолжал сжимать гашетку пулемета, поглядывая через разбитый иллюминатор, словно опасался нападения русских.

— Что вы должны взять в первую очередь? — подскочил командир корабля.

Маврин поднял саквояж с печатями и документами:

— Это я возьму с собой. Возьмите вон тот груз, — показал он на два небольших контейнера, стоявших рядом. В одном из них находился «панцеркнакке», а в другом — радиоуправляемая мина.

— Ну чего сидите?! — крикнул командир на солдат. — Вытаскивайте груз!

— А как же пулемет? — в недоумении спросил тот самый старательный солдат.

— Сейчас не до него! — отмахнулся командир.

Подхватив саквояж, Маврин спрыгнул на землю и тотчас утонул по щиколотку в грязи. Самолет, оставив после себя тридцатиметровую борозду, крепко засел всеми колесами в густом кустарнике. Из пробитого бензобака на землю стекал ручеек, оставляя радужные разводы на лужах.

— Прыгай сюда! — протянув руки, крикнул Маврин Лидии, застывшей в проеме люка.

— О господи!

— Не медли, сейчас взорвется!

Невыносимо едко пахло горючим. Жгучий удушливый запах до боли раздирал носоглотку.

Взмахнув руками, Лидия прыгнула вниз, угодив в объятия Маврина.

— Уходим! — потащил он ее в небольшой распадок.

Следом, сжимая в руках ящики, тяжело попрыгали на землю солдаты, последними выскочили летчики. Пригибаясь, солдаты пересекли заросшую кустарником поляну. Наверняка эти двадцать метров были самыми длинными в их жизни. Стараясь не трясти громоздкий ящик, мимо пробежал тот самый ефрейтор, что удержал при погрузке мотоцикл. Петр мимоходом подумал о том, что в ящике лежала радиоуправляемая мина, и если она сейчас сдетонирует, то на том месте, где они сейчас находятся, образуется большая воронка. Он даже инстинктивно прикрыл голову руками, опасаясь взрыва, но мгновения пролетали, а взрыва так и не последовало. В ожидании предстоящего взрыва время растянулось в вечность. Маврин поймал себя на том, что принялся считать секунды. Когда счет перевалил за второй десяток, он, приподнявшись, посмотрел на самолет. Тот, уткнувшись двигателями в высокий кустарник, был объят клубами черного дыма.

— Что там дымит? — спросил командир корабля у бортмеханика.

— Баки пробиты. Нужно посмотреть, может, и обойдется.

— Попробуй, а там видно будет, что делать.

— Хорошо.

Кивнув, бортмеханик, пригнувшись, пробежал с десяток метров к самолету и залег. Взрыва не последовало. Приподнявшись, он глянул на самолет и быстро преодолел еще двадцать метров.

Наконец он пробежал последний отрезок пути и оказался у фюзеляжа. Из своего укрытия Маврин видел, как бортмеханик придирчиво осматривал пробитые баки. Обошел самолет, взглянул на двигатели. И, не особенно торопясь, вернулся обратно.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил первый пилот.

— Повреждения серьезные, взлететь не удастся, но взрыва не будет. Придется как-то перебираться через линию фронта.

Командир нахмурился.

— Ладно, что-нибудь придумаем. В самолете есть комплект гражданской одежды. Переоденемся и уйдем в лес. С моим знанием русского в России не пропадешь. Если что, примут за прибалта. Эти места я знаю, не заблудимся. Одно время мы здесь проводили с русскими совместные учения. — Невесело хмыкнув, он добавил: — Уж не мой ли ученик мне бензобак пробил? — Поднявшись, скомандовал: — Пойдем к самолету.

Русские появились в тот самый момент, когда командир экипажа был на полпути к сбитому самолету. Растянувшись в длинную цепь, они короткими перебежками бежали к самолету. До них оставалось каких-то метров триста, и Маврин уже отчетливо различал в руках бойцов автоматы. Немного правее, спрятав под плащ-палаткой знаки различия, двигался командир. Его можно было определить по уверенным жестам и коротким командам.

Впереди, оторвавшись от цепи шагов на тридцать, бежал какой-то особенно шустрый пехотинец лет двадцати. Все свое внимание Маврин сосредоточил на стволе его автомата. Дрогнув, автомат выпустил очередь, пули просвистели над головами укрывшейся группы.

— А ну поднимайтесь! — закричал Маврин. — Выкатывайте мотоцикл!

— Не видишь, что ли, русские! — возбужденно ответил второй пилот. — Надо уходить, пока не поздно.

— Для чего вы здесь?! Вы срываете особо важное задание! Мне нужен мотоцикл! Бегом к самолету! — кричал Маврин, надрывая голос.

В какой-то момент он вдруг осознал, что перешел на русский язык, и солдаты, приподняв головы, смотрели на него ошарашенно и зло. Да, так нервничать нельзя…

Приподняв голову, первый пилот скомандовал:

— Палите из всех стволов, заставьте русских залечь, отбивайтесь как можете, а мы попробуем выкатить мотоцикл.

И, пригнувшись, он побежал в сторону самолета.

Загрохотали автоматные очереди. Русские залегли. А еще через мгновение в ответ остервенело и зло раздалась ответная пальба. Завязывался самый настоящий бой.

— Стреляйте, не давайте им передвигаться, — прикрикнул Маврин и, пригнувшись, вслед за первым пилотом и бортмехаником побежал к самолету.

Первым в самолет вскочил командир экипажа. За ним — бортмеханик. Маврин еще только подбегал к самолету, когда из глубины фюзеляжа сердито заработал тяжелый пулемет. Первый пилот, плавно водя пулеметным стволом, высматривал затаившихся русских. Еще одна короткая очередь, и командир русских, едва привстав, упал лицом в землю.

Бортмеханик, не теряя времени, откручивал расчалки, держащие мотоцикл. По фюзеляжу густо забарабанил свинцовый дождь.

— Быстрее! — подгонял его пилот. — Они нас обходят. Вот вам! — стиснув зубы, он выпустил длинную очередь, заставив залечь цепь русских.

— Я сам! — отодвинул бортмеханика Маврин. — Откидывай трап!

Подскочив к тумблеру с черной ручкой, бортмеханик потянул ее вниз. Раздался негромкий щелчок. Трап медленно опустился и уперся в землю. Теперь из самолета можно было выехать по этому пологому следу.

Коснувшись земли, трап образовал крепкий мост.

Наконец был откручен последний болт, мотоцикл освободился от плена. Маврин ударил по заводной педали, двигатель мотоцикла, как будто бы ждал этого момента, мгновенно завелся, наполняя нутро фюзеляжа рокочущим грохотом.

— Отойди! — крикнул Маврин бортмеханику.

Бортмеханик проворно отскочил. Маврин, слегка повернув ручку газа, тронулся по трапу. Первый пилот продолжал стрелять в сторону наступающей цепи русских, заставляя вжиматься в землю. Обернувшись, Петр Маврин увидел, как молодой солдат (наверняка самый отчаянный из наступавших) вскинул автомат, застыл на какое-то мгновение, пытаясь прицелиться в отъезжавший мотоцикл. Но пулемет, заколотившийся часто и отчетливо, вынудил парня юркнуть за дерево.

Мотоцикл продолжал мчаться по неровной поляне, сильно подпрыгивая на каждой кочке. «Только бы не заглох!» — взмолился Маврин.

Застрекотал ручной пулемет, на какие-то секунды составив дуэт с крупнокалиберным, тот стучал яростно и часто, а вот ручник бил короткими рваными очередями, словно не желал подлаживаться в предложенную тональность.

— Садись! — притормозил Маврин около Лидии.

— Я никуда не поеду! — в отчаянии закричала она. — Нас убьют.

— Ты что — с ума сошла?! Нас точно убьют, если мы не поедем! Садись, я тебе сказал!

— Мы не сумеем выехать, дороги наверняка перекрыты!

— Проедем лесом! Как-нибудь прорвемся!

— Я боюсь!

— Да что ты будешь делать с этой бабой! — в отчаянии воскликнул Маврин, соскочив с мотоцикла. В опасной близости от них свистели пули, но он, казалось, не замечал этого. Протянул ладонь: — Садись, я сказал!

— Нет…

— Руку!

Солдаты уже положили в коляску ящик с «панцеркнакке», белобрысый ефрейтор, водрузив туда же саквояж и чемодан с радиоуправляемой миной, перехватил все это ремнями, после чего накрыл брезентом.

— Я боюсь!

Маврин ухватил женщину в охапку и, не обращая внимания на ее сопротивление, втиснул ее в коляску.

— Пристрелю, если будешь вырываться! — зло и спокойно заявил Маврин. И, вскочив в седло, резко взял с места.

Некоторое время за спиной раздавались частые автоматные очереди. Потом они зазвучали глуше, а скоро умолкли совсем. Еще некоторое время было слышно, как грохотал крупнокалиберный пулемет. А потом умолк и он.

Уже выезжая из леса, Маврин услышал громкий взрыв. Оглянувшись, Петр увидел, как взметнувшееся зарево опалило низкие облака. Лопнула последняя ниточка, связывающая его с прежним миром.

Дальше было поле, рассеченное грунтовыми дорогами.

Лидия, похоже, несколько пришла в себя. Не без улыбки Петр отметил, что она извлекла из кармана зеркальце, чтобы поправить сбившуюся прическу.

Значит, дела пошли на лад.

— Куда мы едем? — спросила Лида.


— Вот по этой дороге, а там видно будет, — махнул рукой Маврин прямо перед собой. — Она через Ржев на Москву идет. Если все будет хорошо, то скоро мы окажемся на месте.


Глава 34 ОПЕРАТИВНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ

Выслушав доклад, Сталин взял свою трубку, лежавшую на столе, и, поднявшись, шагнул к окну (Абакумов и Берия мгновенно зашаркали стульями, пытаясь подняться, но Иосиф Виссарионович, коротко махнув рукой, заставил их опуститься на место). То, что он взял трубку, еще не значило, что он непременно закурит. Вот сейчас походит по комнате, посмотрит на Кремлевскую стену, на башни, а потом вернется к столу.

Но Сталин неожиданно развернулся и, посмотрев на Абакумова в упор, спросил:

— Вы уверены, что это не дезинформация? Ведь Гитлер очень доверяет Канарису.

— Канарис известен как человек с очень нестандартными и свободными взглядами. Он не всегда одобряет политику Гитлера, что раздражает ближайшее окружение того. А с мнением верхушки Гитлер не может не считаться. У нас есть информация, что он собирается отправить адмирала в отставку. По мнению Канариса, он руководит военной разведкой, а следовательно, служит не интересам отдельного человека, а интересам Германии.

Сталин удовлетворенно кивнул:

— Возможно, вы и правы. Но все-таки с чего вы взяли, что эта информация верна?

— Мы постоянно анализируем разного рода информацию, поступающую к нам как из вполне легальных источников, так и от наших нелегальных агентов. Последние наши сомнения развеяло сообщение нашего агента, завербованного еще в тридцатом году. Он тогда учился в Советском Союзе в летной военной школе. После прихода к власти фашистов он, по нашей рекомендации, перешел на службу в абвер. В настоящий момент он занимает там очень важный пост, позволяющий ему быть в курсе самой секретной информации.

— На чем же вы его подловили? — сдержанно полюбопытствовал Сталин.

— Гомосексуализм… — помявшись, ответил Абакумов.

Сталин невольно поморщился.

— Вы считаете, что такому источнику информации можно доверять?

В голосе Верховного сквозили откровенно брезгливые нотки.

— Он один из наиболее ценных наших агентов. Информация, которую мы от него получаем, практически не нуждается в перепроверке.

— А последнюю информацию вы перепроверяли? — прищурившись, спросил Иосиф Виссарионович.

— Так точно, товарищ Сталин, перепроверили! Такие вещи мы всегда тщательно перепроверяем.

— Может, это оперативная игра немцев, следует ли всему этому верить?

— Информация в высшей степени достоверная, товарищ Сталин, — убежденно сказал Абакумов. Берия молчал, внимательно вслушиваясь в их разговор.

Сталин сел и, открыв коробку папирос «Герцеговина Флор», разломил одну папиросу и по щепотке принялся набивать табаком трубку.

— Меня удивляет следующее обстоятельство… Почему бездействует СД? Шелленберг? Советская контрразведка знает о покушении на Гитлера, а они даже не подозревают. А ведь СД — это элита СС.

— А может, они знают, товарищ Сталин, но просто не хотят вмешиваться. В конце концов, Канарис — коллега Шелленберга, они часто вынуждены играть на одном поле, у них могут быть общие задачи. И если Гитлера не станет, то Шелленберг от этого может даже выиграть. Я не исключаю, что между Канарисом и Шелленбергом имеются какие-то тайные договоренности… Кто знает, может, в случае успеха Шелленбергу достанется один из главных министерских портфелей?

Набив наконец трубку, Сталин чиркнул спичкой и, прикурив, пыхнул клубом дыма.

— Возможно… Но теперь давайте подумаем вот о чем, как нам грамотно использовать полученную информацию. Что вы скажете по этому вопросу, Виктор Семенович?

— Я думаю, что нам нужно предупредить Гитлера, — уверенно сказал Абакумов.

— Кхм… — Сталин удивленно посмотрел на него. — Значит, вы все-таки поменяли свое мнение?

— Так точно, товарищ Сталин.

— Хорошо. И как вы себе это представляете? Отправить своих людей в Ставку Гитлера и сообщить ему о готовящемся на него покушении?

Абакумов стойко выдержал ядовитые интонации Верховного.

— Совсем необязательно. Существует масса способов, чтобы дать знать Гитлеру о готовящемся на него покушении. Можно, например, организовать утечку информации.

— Только для чего нам это нужно?

— Эту информацию можно будет использовать в оперативной игре или как хороший материал для торга. — Абакумов выжидательно помолчал.

Прикрыв глаза, Сталин сделал глубокую затяжку. Секунд тридцать дым гулял где-то по альвеолам Верховного, а потом серыми тяжеловатыми клубами вышел через нос.

— Мне ясна ваша точка зрения, товарищ Абакумов, в ней есть своя логика. А ты что скажешь, Лаврентий?

Берия слегка приподнял голову, и стекла живо блеснули:

— Мне кажется, нам не нужно вмешиваться в дела Канариса. Он знает, что делает. Если он сумеет убрать Гитлера, то это будет серьезным ударом по всей фашистской системе. Гитлер для Германии — это символ! А его смерть деморализует войска, — Берия говорил напористо и уверенно, — как только его не станет, мы тотчас перейдем в наступление по всей линии фронта. Смерть Гитлера только приблизит нашу победу.

— А что вы скажете по поводу того, что немцы после смерти Гитлера могут заключить мирные соглашения с союзниками? Причем крайне невыгодные для нас соглашения?

Последовало всего лишь секундное замешательство, после которого Лаврентий Павлович уверенно продолжил:

— Союзники не пойдут на это. Советский Союз сейчас как никогда силен. Чего же им ссориться с одной из самых могучих держав мира? К тому же без нашей помощи тем же американцам не одолеть японцев, так что они весьма заинтересованы в нашей дружбе.

Сталин одобрительно кивнул:

— Знаешь, Лаврентий, в твоих словах есть правда. Война еще не кончилась, и мы пока нужны друг другу — союзники нам, а мы им. Во всяком случае, до тех самых пор, пока Гитлер жив, а дальше время рассудит.

Абакумов посмотрел на Берию. Лаврентий Павлович даже и не пытался скрывать своего настроения — его лицо разошлось в довольной улыбке. Виктора Семеновича резанула шальная мысль: а что, если за ликвидацией Гитлера последует устранение Сталина? Берия располагает немалыми возможностями и вполне способен затеять собственную игру. Немцы практически выбиты с территории Советского Союза, а отношения между союзниками все более осложняются. Не исключен вариант, что Берия захочет отыскать союзников против высокомерных янки! Тех же немцев!

В конечном счете ничего особенного не произойдет, мировая история знает куда более серьезные трансформации.

— Вы нашли террористов, которые установили фугасы на правительственной трассе? — негромко спросил Сталин, посмотрев на Абакумова.

Позавчера Абакумову доложили о том, что майора Бычкова обнаружили застреленным. Пропал также информатор — женщина не вышла на работу, и ни у кого из сослуживцев не хватило духу поинтересоваться, куда же она подевалась. Сотрудница просто исчезла, и все! Причем пропали даже ее документы из отдела кадров, словно она никогда и не состояла в штате. Значит, оперативная группа контрразведки находилась на правильном пути.

Абакумов еще раз посмотрел на Лаврентия Павловича. Министр внутренних дел уверенно выдержал его тяжеловатый взгляд.

— Проводим оперативное расследование, товарищ Сталин. По нашей информации, тут не обошлось без предательства. Террористы, установившие фугасы, каким-то образом сумели проникнуть на охраняемую территорию. Их было не меньше четырех человек. Мины установлены профессионально, люди, которые их поставили, по всей видимости, имеют большой опыт диверсионной работы.

— Это могут быть заброшенные в тыл немецкие агенты?

— Мы не исключаем этого варианта, товарищ Сталин. — Абакумов был собран и внимателен.

— Хорошо, — слегка кивнул Иосиф Виссарионович, — как только разберетесь с этим делом, доложите!

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Идите, — отпустил Верховный.

Вставая, Виктор Семенович не удержался и опять посмотрел на Берию. Лицо Лаврентия Павловича оставалось бесстрастным.


Глава 35 ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я — ШЕЛЛЕНБЕРГ

Вальтер Шелленберг вышел из вагона, разглядел на перроне среди встречающих начальника разведшколы оберштурмбаннфюрера Краузе и уверенно направился к нему. Даже в гражданской одежде в Шелленберге можно было узнать человека военного — выдавала выправка! В Ригу Шелленберг решил приехать без своего обычного пышного сопровождения, взяв с собой только денщика (должен же кто-то чистить начальнику управления обувь!). И сейчас, сжимая портфель с документами, денщик шел немного позади шефа, стараясь не отстать от него.

Шелленберг даже в малом оставался разведчиком. Никогда нельзя было предугадать его появление. Как и все люди его профессии, он избегал всякой публичности, любил экспромты.

Вот его слегка зацепил плечом какой-то мужчина с тяжелыми чемоданами. Шелленберг приостановился и обернулся вслед согбенному под своей ношей мужчине, ожидая извинений, но тот, даже не обернувшись, пошел дальше. Смешно семеня ногами, он тащил огромные коричневые чемоданы на соседнюю платформу, с которой через минуту должен был отправиться пассажирский поезд. Да уж… А ведь одним только движением пальца Шелленберг мог бы растереть этого хама в пыль где-нибудь в подвалах СД.

Вальтер Шелленберг прекрасно осознавал, что если его не встречают с оркестром, то это не значит, что никто не следит за его безопасностью, — едва ступив на перрон, он профессиональным взглядом тотчас выделил из толпы с десяток переодетых агентов СД. Но в действительности их должно быть значительно больше. А потому достаточно было поднять палец, чтобы не только остановить этого неповоротливого нахала, но и примерно наказать его.

Через минуту он потерял интерес к наглецу — не тот случай, чтобы включать аппарат подавления. Протянув руку, поздоровался с начальником разведшколы.

— Не ожидали? — улыбнувшись, спросил Шелленберг.

— Мы вас всегда ждем, господин бригадефюрер, — отчеканил Краузе.

В действительности Шелленберг сообщил о своем прибытии за два часа до прихода поезда, понимая, какой переполох вызовет его появление во всех разведшколах города.

Это было его третье посещение Риги. В первые два он объявился так же неожиданно. Бургомистр, перепугавшись, перекрыл улицы вокруг вокзала, сорвав график движения поездов, за что впоследствии получил служебное взыскание. А потому Шелленберг решил действовать на этот раз более осмотрительно.

— Не сомневаюсь.

Единственное, что отличало бригадефюрера от прочих пассажиров, так это наличие автомобиля, который подогнали едва ли не к самому вагону.

Забежав вперед, Краузе расторопно распахнул дверь, и Шелленберг, поблагодарив его едва заметным кивком, уселся на заднем кресле сразу за водителем, одетым в полевую форму ротенфюрера. Начальник школы сел рядом с Шелленбергом, для денщика место нашлось в другой машине, приехавшей следом.

Ротенфюрер, лихо развернувшись, выехал с вокзала.

Некоторое время Шелленберг смотрел в окно, вспоминая свой прежний визит сюда. За прошедший год город заметно потускнел (хотя чего, собственно, ему расцветать!). Многие дома лежали в руинах — результат авиационных налетов. Да, война некрасивая штука!

Краузе не смел прерывать затянувшегося молчания и тупо пялился в стриженый затылок водителя.

— Ваша разведшкола у нас на хорошем счету, — наконец заговорил Шелленберг, впившись в Краузе своим знаменитым пронзительным взглядом.

К его взгляду надо было привыкнуть и осознать, что ничего страшного не происходит, и за столь необычной внимательностью прячется исключительно профессиональный интерес.

— Мы стараемся, господин бригадефюрер.

— Мы полагаем, что так будет и впредь! — с нажимом сказал Шелленберг. — Работе «Предприятия „Цеппелин“ на самом верху, — он многозначительно поднял взгляд к потолку, — придается огромное значение. Важную роль в успешных результатах играют хорошо подготовленные кадры. Мы особенно ценим, что в вашей разведшколе их умеют готовить. Только за последние три месяца выпускниками вашей школы было взорвано два завода под Горьким. Заводы эти имели важное оборонное значение. — Шелленберг помолчал, словно подводя черту сказанному, а потом неожиданно спросил: — Вы не позабыли наш прошлый разговор?

— Как же можно, господин бригадефюрер. Вы просили подобрать двух толковых активистов для особо важных заданий.

— Вы их нашли?

— Да, сейчас они как раз проходят подготовку в нашем центре.

— Что вы можете сказать о них?

— Один из них родился в провинции, но сумел закончить Академию Генерального штаба, капитан. Добровольно перешел на нашу сторону. У него имеются родственники во Франции.

— Вы это проверяли?

— Разумеется. В Париже живет его родной дядя. В свое время он служил в армии Врангеля. Некоторое время проживал в Турции, а потом перебрался в Париж.

— Кто его отец?

— Он принял сторону большевиков, в царское же время был унтер-офицером. При большевиках дослужился до командира дивизии. Скончался незадолго до начала войны. Если судить по рассказам капитана, то отец до конца своих дней так и не принял всецело сторону большевиков.

— Кто второй?

— Второй попроще. По национальности — обрусевший финн. Закончил танковое военное училище. Служил в Ростове. В начале войны попал в окружение, потом перешел на нашу сторону. Работал преподавателем в Варшавской разведшколе, три раза забрасывался в глубокий тыл к русским. Говорит, что сам он из семьи так называемых «кулаков». Вся его большая семья была репрессирована в тридцать седьмом году. В живых остался только он.

— Это не может быть какой-нибудь оперативной разработкой русских? Или, предположим, двойной игрой? В последнее время они в этом очень сильно преуспели.

Краузе отрицательно покачал головой:

— Исключено! Мы проверили латыша через наших агентов. Действительно, его семья была репрессирована и выслана. Сам он воспитывался в детском доме, так что у него есть веские основания, чтобы не любить большевиков. И их режим.

— Очень хорошо.

— Господин бригадефюрер, только я прошу вас не удивляться их суждениям. Они могут резко высказываться не только в адрес режима большевиков, но и прямо выступать против нового порядка. Это надо понимать… Я ведь прибалтийский немец, с детства живу среди русских и давно усвоил, что подобное поведение — их национальная черта.

— Ладно, разберемся, — буркнул Шелленберг.

«Мерседес-Бенц» подъехал к небольшому зданию на окраине города. Ничем не примечательный фасад, выкрашенный в унылый темно-серый цвет, как и соседние здания. Единственное, что его выделяло, так это высокие металлические ворота, у которых неторопливо прохаживался солдат. Заметив подъехавшую машину начальника разведшколы, он проворно распахнул ворота. Автомобиль въехал во двор, выложенный брусчаткой.

— Сначала я бы хотел осмотреть классы, где занимаются активисты, — распахнул Шелленберг дверцу и, подобрав рукой полы кожаного плаща, ступил на брусчатку.

— Пойдемте, пожалуйста, за мной, господин бригадефюрер. Мы стараемся отбирать в нашу разведшколу наиболее способных слушателей. Для такого отбора выработаны специальные методики.

— Сколько времени сейчас занимает подготовка?

Территория школы производила благоприятное впечатление: ухоженный двор с большими газонами, на которых росли цветы. Несведущему человеку могло показаться, что здесь готовят садоводов, но никак не разведчиков.

— От трех до шести месяцев, в зависимости от способностей курсанта. У нас несколько учебных корпусов. Вот в этом здании, — показал Краузе на соседнее строение, — мы проводим курсы подготовки пропагандистов. В основном сюда мы набираем слушателей из антисоветски настроенных местных жителей и военнопленных. После окончания школы мы направляем их на оккупированные территории. А некоторые ведут пропагандистскую работу прямо на линии фронта. Есть результаты. Например, четверо наших выпускников вышли к окопам русских, и им удалось уговорить перейти на нашу сторону целый взвод.

— Я слышал об этом случае, — сдержанно заметил Шелленберг. — Кажется, они устроили с русскими братание?

— Да, господин бригадефюрер, — охотно согласился начальник школы. — Но все их действия укладываются в нашу методику пропаганды. Мы не случайно привлекаем в школу именно русских, им легче понять друг друга, у них один менталитет.

— Пожалуй, вы правы. А как определяется интеллектуальный уровень ваших слушателей?

— Отбор слушателей проводится по категориям от нуля до пяти. Активисты, получившие ниже трех баллов, нам неинтересны. Это люди в основном из крестьянской среды. Они весьма ограничены в своих суждениях, со слабым развитием логики, с неразвитым аналитическим мышлением. Часто они непредсказуемы. В нашу школу мы стараемся брать тех, кто получил от трех до четырех с половиной баллов. Такие люди легко обучаемы, хорошо поддаются внушению, они во многом предсказуемы, с ними легче работать.

— А что вы делаете с теми, которые набрали пять баллов? — спросил Шелленберг, приостановившись.

— Такие люди встречаются крайне редко, — покачал головой Краузе. — Из всего набора их может быть один или два, в самом крайнем случае — три. Но таких людей мы тоже не берем.

— И что вы с ними делаете? Отправляете в печи Освенцима?

Подобные шутки были в духе бригадефюрера Шелленберга.

— Это было бы большим расточительством для Третьего рейха, господин бригадефюрера. По запросу доктора Гимпеля мы направляем их в лагерь «Л».

Шелленберг понимающе кивнул. Гимпель — фигура серьезная, его люди занимались тем, что собирали и обрабатывали разведданные о народном хозяйстве Советского Союза.

— Вижу, что у вас все поставлено на самом высоком уровне.

— Но это только часть нашей работы, — живо ответил Краузе, увлекая Шелленберга в сторону штаба, желтого двухэтажного здания с лепниной по фасаду.

Начальник школы прошел мимо двух бойцов в советской форме с автоматами, дежуривших у входа, и, распахнув перед Шелленбергом дверь, впустил его в просторный коридор. У тумбочки, выпучив глаза от усердия, стоял дневальный. Вряд ли он узнал в человеке, одетом в кожаное пальто, всесильного Вальтера Шелленберга. Но его вытаращенные жабьи глаза и без того выражали безмерную преданность Третьему рейху.

Шелленберг уверенно прошел по коридору, на ходу осматривая «наглядную агитацию», сделанную слушателями школы. У одного плаката он даже остановился. На нем был изображен Сталин в одежде мастерового и с пилой в руках. Рядом лежали доски, стояли новенькие гробы. Рисунок сопровождался надписью: «Батюшка Сталин заботится о своих дивизиях».

— Отдел пропаганды, — тотчас доложил Краузе, заметив интерес Шелленберга.

— Образно.

— Художник, который нарисовал этот плакат, прежде работал в газете «Правда», а вот теперь трудится в нашей разведшколе на благо рейха.

— Этот рисунок нужно оформить в качестве листовки. Вообще побольше инициативы… Кстати, почему ваши слушатели одеты в советскую форму? На какое-то время у меня возникло ощущение, что я попал в плен к русским.

— На территории школы слушатели носят униформу и знаки отличия Красной Армии. По уставу школы им положено иметь даже советские ордена и медали. У них русская кухня, русская литература, они поют советские песни. Мы даже настаиваем на том, чтобы при обращении и в разговоре друг с другом они использовали слово «товарищ». Им нельзя забывать советские привычки. — Перед одной из дверей начальник школы остановился и, широко распахнув ее, любезно пригласил: — Прошу вас, господин бригадефюрер, это мой кабинет.

— А он весьма неплох. — Осмотревшись по сторонам, Шелленберг задержал взгляд на стеновых дубовых панелях. — По размерам лишь немного уступает моему.

— Присаживайтесь, господин бригадефюрер, — предложил Краузе Шелленбергу большое черное кресло. А когда тот разместился, удобно закинув ногу за ногу, устроился напротив. — Наши преподаватели в основном из белоэмигрантов. Все они ненавидят Советы и вносят свой посильный вклад в нашу общую победу. Среди них есть немало бывших разведчиков и контрразведчиков, с которыми мы соперничали еще в Первую мировую войну.

— Кто бы мог подумать, что сегодня мы с ними играем в одни ворота.

— Полностью с вами согласен, господин бригадефюрер. Все они — очень высококлассные специалисты. Знают методы разведывательной службы России. Их деятельность уже сейчас приносит весьма ощутимые результаты. Кроме того, в программу учебы включены методы работы английской и американской разведок. Уделяется внимание вербовке агентов и работе с ними. Отрабатываются способы добывания и передачи агентурных сведений. Подрывное дело, приемы рукопашного боя…

Шелленберг удовлетворенно кивнул.

— Хорошо, а что вы еще можете сказать об отобранных вами двух агентах? Успех операции во многом зависит от начальной фазы, от того, насколько точно подобраны люди для ее выполнения.

Поднявшись, начальник разведшколы подошел к громоздкому застекленному шкафу. Ловко перебрал несколько папок и, отыскав нужную, вытащил ее. Развязав тесемки, он извлек из папки две фотографии и протянул их Шелленбергу.

— Первый, Маликов Сергей Владимирович, капитан. Кличка Лавр. Служил у Колчака. Однако этот факт своей биографии сумел скрыть от большевиков и впоследствии поступил в военную академию. Относится к типичным «крысам», — употребил Краузе профессиональный термин, — идеальный материал для агентуры. Интеллект средний, но весьма сильно развита интуиция, обладает отменным физическим здоровьем. У него прекрасные рефлекторные реакции. Для многоходовых оперативных комбинаций он не подойдет, не тот интеллект, — сдержанно заметил Краузе, — но вот для конкретных задач, которые ему ясны и понятны, он незаменим. В нашей разведшколе он обучается шесть месяцев, так что у нас было достаточно времени, чтобы изучить его. Он очень обидчив, мнителен. Не прощает ни одного грубого слова в свой адрес и всегда находит способ, чтобы отомстить. Но, кроме того, как и все «крысы», очень энергичен, сообразителен. Ему нравится доминировать над слабым, в этом случае он даже как будто бы подпитывается их страхом. Неделю назад проводилось первенство разведшколы по рукопашному бою. В финале ему попался противник с неустойчивой психикой…

Шелленберг невольно усмехнулся:

— В свою школу вы набираете и таких?

— Да, господин бригадефюрер, перед нами стоят разные задачи, и нам нужны разные люди. Не все задачи по плечу «крысам», зато их успешно выполняют вот такие психопаты. Их поединок проходил очень жестко. Сбив с ног психопата, Лавр начал нещадно избивать его. Даже в этот момент было видно, как он подпитывается страхом поверженного противника.

Отложив в сторону фотографию, Шелленберг спросил:

— А что будет, если он сам начнет испытывать страх?

— В этом-то и заключается слабое место «крыс». Страх буквально «обесточивает» их. В этом состоянии они легко могут пойти на самоубийство. Провал — это сильнейший шок, и для «крыс» наиболее предпочтительный в этом случае вариант — уйти из жизни. Эту их черту мы тоже весьма активно используем в нашей работе.

— Хорошо. Что вы можете сказать по второму агенту? — Шелленберг взял вторую фотографию.

— Зовут его Тойво Пюхавайнен, оперативный псевдоним — Алекс. Он интеллектуал, легко набрал четыре балла, но в действительности его возможности значительно выше. Он обладает даром убеждения, имеет сильно развитое абстрактное мышление, мыслит системно и глубоко. Если говорить цинично, мы ведь готовим пушечное мясо для разведки, а он весьма отличается от общего потока. Отправлять на передовую таких людей для выполнения примитивных заданий очень жаль.

— Почему же вы не отправили его в аналитический отдел? — Шелленберг вгляделся в фотографию.

— Я уже двадцать лет служу в разведке и привык полагаться на свои внутренние ощущения. Чаще всего они самые верные. Мне кажется, что в его поведении есть кое-какие настораживающие симптомы.

— Что вы имеете в виду?

— Он уже не раз переходил линию фронта во главе группы диверсантов. Последний раз в их задачу входило взорвать промышленный объект в городе Молотов. Мы считали эту задачу почти невыполнимой. До этого туда были отправлены две группы, но они были выявлены и уничтожены русской контрразведкой. И что вы думаете — завод взлетел на воздух через две недели после высадки его группы.

— Так что же вас смущает? — улыбнулся Шелленберг.

— Хм, вот это и смущает. Уж слишком все прошло гладко. Или мы действительно воспитали разведчика очень высокого класса, или…

— Он уже был таковым. Вы это хотели сказать.

— Именно так, господин бригадефюрер!

— Но ведь вы, кажется, проверяли его, и он сумел пройти дополнительную проверку.

Начальник разведшколы выглядел заметно смущенным. Ему всегда казалось, что бригадефюрер мыслит глобальными категориями, которые могут повлиять на общий ход войны, а он, оказывается, способен вникать в характер отдельно взятого агента.

— Именно так, господин бригадефюрер, — ответил Краузе. — После возвращения из России его направили в лагерь под Ламсдорфом.

Шелленберг понимающе кивнул. Лагерь был непростой. О том, что в действительности он был штрафным лагерем для сотрудников «Предприятия „Цеппелин“, знали только самые посвященные. Для большинства военнослужащих он оставался просто лагерем для военнопленных с кодовым названием „Шталаг-318“. Подавляющее большинство лагерников, содержащихся там, составляли те, кто потерял доверие руководства после возвращении из России. Их ожидали изнурительные допросы и тотальная проверка. Большинство этих штрафников впоследствии отправлялось в СД или в гестапо, где их „разрабатывали“ по полной программе. Однако уже через пару месяцев Тойво Пюхавайнен сумел убедить начальство в своей правоте и был направлен в разведшколу уже в качестве старшего преподавателя. Очень даже неплохо!

— Но ведь он сумел убедить всех в своей невиновности.

— Честно говоря, именно это меня и настораживает.

— Хорошо, вызовите их. Я хочу сам составить собственное мнение об этих людях.

Начальник разведшколы нажал на белую кнопку, вмонтированную в крышку стола, и тотчас в дверях возник дежурный.

— Вызывали, товарищ полковник?

— Вот что, голубчик, — Краузе легко перешел на русский язык. — Приведи ко мне Маликова и Пюхавайнена.

— Слушаюсь!

Четко развернувшись, дежурный шагнул за порог, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Через несколько минут в кабинет вошли два офицера. Оба в советской форме. Один — с погонами капитана — был среднего роста, широкоплечий, с непослушными соломенными волосами. Вид у него был простоватый, располагающий. Обычный славянский типаж. Такого человека можно встретить в любой русской деревеньке. Он смахивал на деревенского ухаря, большого мастера на всяческие проказы. В его глазах проблескивала затаенная хитринка, что не мешало ему выглядеть рубахой-парнем. Разведкой здесь и не пахло.


Однако Шелленберг прекрасно знал, насколько обманчива может быть внешность, за маской простака может скрываться разведчик высочайшего уровня.

К неполноценным расам, к коим нацисты причисляли и славян, следовало относиться с особой подозрительностью, ведь каждый представитель этих рас имеет в запасе по дюжине самых разных масок.

Второй был высок, сухощав, с тонкими чертами лица, узким черепом, глаза живые, сообразительные. По своим внешним данным он вполне сошел бы за арийца, не родись он в карельской глуши. Взгляд внимательный, губы плотно сжаты, словно он опасался, что нелепой улыбкой может обидеть присутствующих.

— Они говорят по-немецки? — повернулся Шелленберг к начальнику школы.

— Конечно, господин оберштурмбаннфюрер! В разведшколу оба уже пришли с хорошим знанием немецкого языка.

Губы Пюхавайнена дрогнули, и он заговорил низким невыразительным голосом:

— Мы три месяца жили в Берлине на конспиративной квартире и шлифовали произношение.

Шелленберг улыбнулся:

— У вас почти берлинский выговор.

— Спасибо, господин бригадефюрер!

— Присаживайтесь, товарищи, — указал Шелленберг на свободные стулья. Когда курсанты, нервно шаркнув стульями, устроились за столом, оберштурмбаннфюрер, продолжая играть в радушие, признался: — Никогда не думал, что буду сидеть за одним столом с советскими офицерами.

— Для нас это честь, господин оберштурмбаннфюрер, хотя мы тоже о подобном не мечтали, — тут же ответил Маликов.

— Что может объединить солдат двух противоборствующих армий? Только добрая выпивка! Краузе, у вас найдется что-нибудь выпить? Да покрепче…

— Найдется, господин оберштурмбаннфюрер! — Начальник школы мгновенно поднялся, быстро подошел к сейфу и распахнул его дверцу. — У меня есть очень хороший французский коньяк. Надеюсь, что вы его оцените. — Он поставил бутылку на стол, присоединив к ней четыре крохотные рюмки.

— Позвольте, я разолью, как младший по званию, — вызвался Маликов.

— Пожалуйста, — великодушно разрешил Шелленберг.

— Когда после победы я стану рассказывать в своей деревне о том, что пил за одним столом с самим Вальтером Шелленбергом, то мне просто не поверят.

Коньяк капитан разливал умело. Чувствовалась немалая сноровка. Наверняка он разлил море водки, прежде чем оказался за одним столом с самим Шелленбергом.

— А где именно находится ваша деревня?

— Под Рязанью.

Капитан слегка приподнял голову, и Шелленберг увидел его светло-голубые глаза.

— После победы мы вместе поедем в вашу деревню, так что ни у кого не будет повода усомниться в ваших рассказах.

Как-то совсем неожиданно взгляд капитана застыл. Теперь это уже был не озорной деревенский ухарь, что пощипывал девок на завалинке, перед Шелленбергом сидел бывалый солдат, немало повидавший на войне. В личном деле капитана было написано, что он добровольно перешел к немцам. Но сейчас Вальтер Шелленберг очень сильно сомневался в этом. Такого солдата можно было пленить только в бессознательном состоянии.

— Боюсь, что они не очень обрадуются нашему появлению.

Шелленберг поднял рюмку. Следом подняли рюмки и остальные.

— Вы готовы выполнить наше задание? Например, ликвидировать Сталина? — спросил Шелленберг.

— Так точно, господин бригадефюрер!

— Тогда давайте выпьем, чтобы все прошло благополучно.

Шелленберг, коротко выдохнув, одним глотком выпил коньяк. Слегка пошевелил губами, как бы смакуя аромат и вкус, и аккуратно поставил рюмку на стол.

— Теперь давайте считать, что все условности между нами сметены, и попробуем поговорить откровенно. Вы не возражаете, господа?

— Никак нет, господин бригадефюрер! — ответил Маликов. Пюхавайнен молча кивнул.

— Я хочу спросить вас, если вам в итоге придется умереть, то, следовательно, вам придется умереть за Третий рейх и Гитлера?

— Это не совсем так, господин бригадефюрер.

— Поясните.

— Вы хотели откровенности, и я вам отвечаю так, как есть. — Маликов наклонился вперед. — Если нам суждено умереть, то в первую очередь мы умрем за свободную Россию. Свободную от большевиков! А Гитлер к нашему делу не имеет никакого отношения. Если так можно выразиться, то мы с ним временные попутчики. После того как большевизм падет, то вы пойдете своей дорогой, а мы своей. И Сталина я пойду убивать, если получу такое задание, совсем не потому, что это требуется рейху. Не будет Сталина — большевистский режим даст трещину. Ну а если я погибну при этом… Что ж, очень надеюсь, что моя жертва будет не напрасной.

— Значит, это ваш осознанный выбор?

— Я рад, что судьба распорядилась мной именно таким образом.

— Вам приходилось встречаться со Сталиным?

— Я встречался со Сталиным четыре раза, как офицер Генерального штаба, и один раз, как выпускник академии. Мне довелось даже участвовать в разговоре со Сталиным.

— И каковы ваши впечатления от этой беседы?

— Сталин обладает невероятно сильной харизмой, более мощной я ни у кого не встречал. Только одним своим появлением он мгновенно заполняет все окружающее пространство. Любая даже самая сильная личность в его присутствии просто растворяется.

— Весьма исчерпывающая характеристика… Но чтобы это как следует переварить, мне кажется, нужно выпить еще одну рюмку. Вы не возражаете, товарищи?

Капитан все так же расторопно разлил коньяк.

— Давайте тогда выпьем за похороны большевистского режима.

Тост понравился, за это выпили охотно. После того как рюмки опустели, Шелленберг спросил:

— А каков Сталин как организатор?

— На мой взгляд, другого такого организатора, как Сталин, в современной истории найти невозможно. И большевистской России с ним очень повезло. Он берется за все дела сразу и каждое из них всегда доводит до конца. Для него не существует второстепенных деталей, во все дела он вникает подробно и очень глубоко. Я считаю, что, пока есть Сталин, немцам с Россией не справиться!

— Интересное суждение. А что вы скажете? — посмотрел Шелленберг на майора Пюхавайнена. — Действительно ли Сталин так опасен?

— Если бы он не был так опасен, тогда бы вы не разрабатывали план его устранения. Но, на мой взгляд, вам не победить Советы, даже если вы убьете Сталина. Не подумайте, что это я говорю под воздействием алкоголя или большевистской пропаганды. У меня имеется гораздо больше оснований ненавидеть большевиков, чем даже у вас.

— И это верно, — вновь вмешался капитан. — Ведь Сталин у вас ничего не отнял… А у нас отнял! Вот взять хотя бы мою семью. Прежде она была самая богатая в волости. Отец мне рассказывал, что у него в хозяйстве только три сотни батраков трудились. А умирал он от голода! Все большевики отобрали! — Говорил Маликов по-немецки хуже, чем его напарник, но объяснялся бегло, легко подбирая нужные слова. — У меня с Советской властью личные счеты!

— Советский Союз — это тюрьма народов, — заговорил Шелленберг, — и как только мы победим, то на его территории возникнут несколько самостоятельных государств. От прежнего Союза ничего не останется.

— Останется, — с прежней горячностью возразил капитан. Алкоголь не прошел для него бесследно, его глаза полыхали азартным блеском, ясно было, что перед ним отчаянный спорщик. — Даже если на территории Советского Союза возникнут независимые государства, то это не значит, что вам покорится вся Россия. Вы только на время утвердите там свое господство. Но русские — отважный народ, они уйдут в подполье, в леса… Они готовы к длительной войне и будут воевать с вами до тех пор, пока не вытеснят со своей территории последнего немца!

— Хм… На какое-то мгновение мне показалось, что я беседую с убежденными коммунистами. В вашем личном деле ничего не написано о партийной принадлежности.

— В этом не было необходимости. В военной академии не бывает беспартийных. Но это совсем не значит, что все там думают точно так же, как товарищ Сталин, — сдержанно заметил Маликов. — С коммунистами мне всегда было не по пути. И как только представилась возможность, так я сразу начал сражаться против них.

— Хорошо, вы меня убедили. Но давайте вернемся к нашему разговору. Почему вы все-таки считаете, что победа будет за Советами? Ведь мы владеем самой совершенной в Европе военной машиной, за нами новейшие военные разработки, блестящие операции и победы. Так что в скором времени ситуация может переломиться и наши доблестные войска дойдут до Тихого океана.

— Вам никогда не удастся преодолеть российское пространство. Пусть вы захватите значительную часть территории, вам все равно не удастся на ней закрепиться. Даже если предположить, что местное население встретит вас с восторгом, то вы не сумеете его прокормить, и оно рано или поздно отвернется от вашей власти, и вы станете самыми заклятыми их врагами. А прокормить их, как это ни прискорбно, может только социалистическая система. Поэтому ваше дело проиграно изначально.

— Что ж, на первый день знакомства достаточно. Коньяк можно убрать.

Начальник школы мгновенно поднялся и упрятал бутылку в сейф.

— Вы можете идти, товарищи офицеры. — Дождавшись, пока Маликов и Пюхавайнен выйдут из кабинета, бригадефюрер Шелленберг, гася улыбку, сказал: — Хорошие пропагандисты. Они едва не сделали из меня коммуниста. И вы считаете, что они не провалят задание?

— Если у меня и были какие-то сомнения, так только до сегодняшнего разговора. Враги так себя не ведут и предпочитают разговаривать более осмотрительно.

— А мне так и хочется спросить, почему вы их до сих пор не повесили?

— Это было бы неразумно. Для выполнения такого сложного задания более удачных кандидатур нам не отыскать. Но если вы в чем-то сомневаетесь, господин бригадефюрер, то можно попробовать прощупать их еще раз. В Риге хорошее отделение гестапо, там умеют развязывать языки.

— В разведслужбе СД тоже неплохие специалисты, но что-то мне подсказывает, что это именно те парни, которых мы ищем. Вы правы, сделаем вот что, некоторое время держите их в изоляции и готовьте по индивидуальной программе. Лавр пускай готовится к программе «Возмездие» по второму варианту, а этот финн пусть попробует уничтожить военный завод под Люблино. По нашим данным, там производят снаряды для реактивных установок.

— Слушаюсь, господин бригадефюрер!

— А теперь отвезите меня в госпиталь. — Едва улыбнувшись, Шелленберг добавил: — Да не пугайтесь вы так. Хочу навестить своих агентов.


Часть IV. КРЕМЛЕВСКИЙ РАСКЛАД


Глава 36 ЛЕЖАТЬ, НЕМЕЦКАЯ СУКА!

«Центру. По моим данным, ночью послезавтра планируется выброска диверсантов в районе станции Луговая под Псковом. Диверсантов предположительно будет двое. Артур».

Прочитав радиограмму, начальник контрразведки Второго Прибалтийского фронта генерал-майор Скворцов взял трубку телефона.

— Ермолаев? Скворцов говорит. Немедленно собирай группу и как следует прочеши все в районе Луговой. Послезавтра нам нужно ожидать гостей. Действовать осторожно. Не исключено, что со стороны за окрестностями могут наблюдать. Как выполнишь задание, доложишь. Обязательно отправь туда знающего человека.

— Понял, товарищ генерал-майор. Сделаем все, как надо.

* * *

«Хейнкель», набрав высоту, совершил круг над лесом, выглядевшим в иллюминаторе темным и на редкость неприветливым. Руководителем группы был молодой гауптштурмфюрер. Сними с него форму, так он будет выглядеть совсем мальчишкой. Впрочем, это ничуть не сказывалось на его профессиональных качествах. В хвостовой части самолета нервно замигала сигнальная лампочка. Место было определено. Самолет несильно качнуло на воздушной яме, и гауптштурмфюрер крепко ухватился за поручни. Поднявшись, он разблокировал дверцу, повернув запор, и потянул на себя ручку. В салон ворвались тугие потоки воздуха и шум работающих моторов. Первым поднялся Лавр. На нем была форма старшего лейтенанта Советской Армии. На груди орден Ленина и Красной Звезды. Перекрестившись, он ухнул в черную бездну. Поначалу была видна стремительно удалявшаяся его фигура, которая почти тут же превратилась в неясную точку, затем как-то неожиданно раскрылся парашют, едва различимый в кромешной темноте, скоро и он пропал в темноте.

— Давай! — махнул рукой гауптштурмфюрер.

Алекс был одет в обыкновенный гражданский костюм: длинный пиджак, широкие брюки, как раз по последней советской моде. Секунду он помедлил у распахнутого темного люка, а потом решительно шагнул вниз.

Падение было стремительным, так, наверно, летят грешные души в преисподнюю. Досчитав до пяти, Алекс потянул за кольцо и ощутил резкий рывок, как будто кто-то сильно дернул его вверх. Падение продолжилось, но теперь оно напоминало плавный полет.

Лес, раскинувшийся внизу, все более обрастал деталями, на опушке он сумел рассмотреть даже небольшой ручеек, сбегавший в крохотный пруд. Стараясь выбрать место поровнее, Алекс потянул за стороны, и парашют, послушный его воле, поменял направление полета, подхваченный встречным потоком ветра.

Момент приземления всегда самый неприятный. Земля, какую-то минуту назад такая далекая, начинает стремительно приближаться. Алекс согнул ноги, смягчая падение, и ощутимо ударился стопами о землю. Не удержавшись, упал. Сильный боковой ветер потащил его прямо в густые кусты, разросшиеся по берегам ручья. Почувствовал, как колено ободралось о камни, ветки царапали лицо. Купол, опеленав кусты и одиноко стоящее дерево, обмяк, предоставив парашютисту свободу.

Он попытался подняться, но кто-то сильно надавил ему ногой на шею и зло прошипел:

— А ну лежать, немецкая сука! Пока я тебя не продырявил!

Вблизи раздались приглушенные голоса. Из-за деревьев в маскхалатах вышло четыре человека. Старшего он определил сразу — по уверенным жестам и какой-то раскрепощенной походке. В темноте невозможно было рассмотреть их лиц, вот только задорные голоса свидетельствовали о том, что все они молоды.

— Поднимите его, — негромко, но твердо распорядился старший.

Сильные руки подхватили Алекса под мышки и поставили на ноги, крепко прихватив запястья. Прямо перед собой он увидел молодого парня лет двадцати пяти с узенькими щеголеватыми усиками. Наверняка он проводил перед зеркалом немало времени, чтобы навести должную красоту. Видно, есть, для кого стараться.

— Ну что, голубь, прилетел? — ласково пропел разведчик. — Или как там тебя? Проверь!

Сержант, стоявший рядом, уверенно шагнул к Алексу, проворно и сноровисто обшарил его.

— Ого! — удовлетворенно протянул он, нащупав в правом кармане пиджака пистолет. Сунув руку в карман, вытащил его. — «ТТ», — сообщил он почти разочарованно. — Это чего же не «вальтер»-то?

Губы старшего растянулись в веселую улыбку.

— Петро, сам подумай, зачем ему «вальтер»? Он ведь в Советский Союз заброшен. Здесь у нас в ходу отечественное оружие.

— Так-то оно, конечно, так… — Похлопав Алекса по груди, сержант сказал: — Здесь у него документы, товарищ капитан.

А вот смотреть их полагалось не каждому.

— Привет от Шайтана, — спокойно посмотрел Алекс на капитана.

Офицер уже успел закурить и раза два пыхнул дымком. Лесной воздух способствует приятному курению. Рот капитана от удивления распахнулся, и если бы трофейная папироса не прилипла к губе, так непременно свалилась бы в траву.

Вытащив изо рта папиросу, капитан слегка подобрался, вытянувшись, словно встретил старшего по званию, и громко скомандовал:

— Петро, отставить!

Сержант предупредительно отступил на пару шагов и с интересом рассматривал «диверсанта».

— Отзыва не слышу! — жестко потребовал Алекс.

— «Разве он еще живой?» — растерянно протянул капитан, продолжая держать в руке папиросу.

Вид у него был заметно смущенный. Улыбнувшись, Алекс ответил, похлопав капитана по плечу:

— Живой, живой! Вот только пистолетик надо бы вернуть.

Сержант молча вернул ему оружие.

— Вот так-то оно лучше будет, — облегченно вздохнув, сказал Алекс. — Ну, чего приуныли? Прошли к машине, не век же нам здесь куковать!


Глава 37 ВЫ РАДИСТКА?

Вне службы Краузе предпочитал носить дорогие костюмы строгого покроя, прекрасно понимая, что они очень шли к его атлетической фигуре. Для того чтобы завоевать расположение такой женщины, как Мария, очень важно подать себя. Женщины ценят хорошо одетых мужчин. В девять часов вечера он должен был подъехать к ней домой, чтобы забрать в ресторан, и по окончании ужина очень рассчитывал на приятное продолжение.

Бросив последний взгляд в зеркало, Краузе собирался было выходить, когда неожиданно вошел гауптштурмфюрер Конрад Штольце, начальник контрольного поста радиоконтрразведывательной службы.

— Господин оберштурмбаннфюрер, у меня для вас срочное сообщение.

— Что такое?

— Полчаса назад мы запеленговали действующую радиостанцию.

— В каком районе?

Гауптштурмфюрер подошел к карте города, висевшей на стене.

— Вот в этом месте, — поставил он точку за садово-парковым полукольцом, там, где кончается старый город.

Краузе нахмурился.

— Вы уверены?

— Я бы к вам не пришел без доказательств, — гауптштурмфюрер уверенно выдержал испытующий взгляд Краузе. — Поначалу у нас действительно не было конкретных привязок. Сеансы связи производились нерегулярно, определить точное местонахождение рации мешала погода. Но сегодня я могу сказать совершенно точно: это именно этот район. Думаю, что мы можем определить и дом.

Краузе нахмурился.

— Вы меня расстроили, Штольц.

— Я это знаю, господин оберштурмбаннфюрер, — сочувственно склонил голову гауптштурмфюрер.

Выходит, что он был в курсе. Впрочем, из своих отношений с женщинами оберштурмбаннфюрер Краузе никогда не делал секретов. Но кто знал, что этот случай может обернуться такой неприятностью!

— Удалось расшифровать радиограмму?

— Наши шифровальщики как раз работают над этим. Какие будут распоряжения?

— Никаких, — резко отрезал Краузе. — Вы кому-нибудь докладывали?

Небольшая заминка, после которой прозвучал уверенный ответ:

— Я доложил об этом в «Цеппелин».

— Спасибо, Штольц.

— За что?

— За откровенность.

Зазвенел белый аппарат, напрямую соединявший разведшколу со штаб-квартирой зарубежной разведки СД. Немного помедлив, Краузе поднял трубку.

— Хайль Гитлер, господин бригадефюрер!

— Вот что, Краузе. Кажется, вы… опекали эту самую русскую из медсанчасти?

— Господин бригадефюрер, у меня с ней…

— Послушайте, Краузе, мне нет дела до ваших отношений с этой славянкой. Но только до тех самых пор, пока это не касается интересов Третьего рейха. Сейчас вы лично ее арестуете, только таким образом вы сможете хотя бы чуть-чуть обелить свою репутацию. Вам понятно?

— Так точно, господин бригадефюрер! — вытянулся у аппарата Краузе.

Сказать еще что-либо Краузе не успел, трубка завибрировала короткими гудками. Кивнув застывшему Штольцу, оберштурмбаннфюрер вышел из кабинета.

Автомобиль стоял во дворе школы. Возле него, попинывая колеса, слонялся водитель в форме шарфюрера СС.

— Знаешь что, Рокман, сегодня мне нужно поехать одному. Давай ключи.

Рокман не удивился подобному решению — чаще всего Краузе поступал так, когда отправлялся к женщине. Очевидно, оберштурмбаннфюрер из тех людей, что любят проводить время с женщиной на заднем сиденье автомобиля. Шарфюрер старался сохранить подобающую серьезность.

— Пожалуйста, господин оберштурмбаннфюрер, — почтенно протянул он ключи.

Запустив двигатель, Краузе нетерпеливо просигналил, и ворота медленно разошлись, выпуская машину.

Теперь многое встало на свои места — вроде бы ненамеренный интерес Марии к его работе, та легкость, с которой она пошла на знакомство с ним.

Через пятнадцать минут он подъехал к хорошо ему знакомому небольшому, но очень аккуратному дому. Интересно, где же она прячет рацию — под столом, за которым они не раз ужинали, или где-нибудь в подвале? Наверное, под столом. Чего ей, собственно, опасаться под покровительством оберштурмбаннфюрера СС!

Заглушив двигатель, Краузе вышел из машины. Обычно он вызывал Марию продолжительными гудками, но сегодня имеет смысл пройти в дом.

Дверь распахнулась тотчас, едва он постучал.

— А я уже готова, — улыбнулась девушка, шагнув ему навстречу.

Вот ведь странная вещь… Оберштурмбаннфюрер Краузе часто имел дело с врагами рейха. И, как правило, это были мужчины. Порой очень стойкие, вызывающие уважение своим мужеством и смелостью. И тем удивительно, что вот эта обаятельная, хорошенькая женщина — самый настоящий враг. Причем враг очень опасный, принесший рейху много вреда. Нет, с таким врагом жалость неуместна, с ним надо действовать предельно жестко и без всякого сострадания.

— Боюсь, что у нас не получится с ужином, — Краузе с сожалением усмехнулся.

На лице Марии промелькнуло легкое огорчение.

— У вас изменились планы?

— Можно сказать и так.

— Наверняка какая-нибудь военная тайна? — лукаво поинтересовалась женщина.

— Для вас нет… Дело в том, что именно из этого дома русским регулярно отправляют шифровки. Я у вас хотел спросить — вы радистка? Впрочем, это уже неважно. Вами теперь займется зарубежная разведка СД, а не гестапо. Это единственное, что я могу для вас сделать.

Мария поняла, что для нее уже не существует ни будущего, ни даже завтрашнего дня. Все осталось в прошлом. Она схватила уголок воротника платья и, не колеблясь ни секунду, разгрызла вшитую туда ампулу с ядом. Она тут же ощутила горьковатый миндальный запах. В следующее мгновение горло сдавило, она почувствовала, что задыхается. Хотелось вдохнуть прохладного воздуха, вот только сил оставалось лишь на судорожный всхлип.

Подхватив падающую женщину на руки, оберштурмбаннфюрер Краузе осторожно положил ее на землю.


Глава 38 АГЕНТ АЛЕКС

Алекс был одним из агентов Абакумова. Их знакомство произошло при странных обстоятельствах в тысяча девятьсот тридцать девятом году, в разгар советско-финской войны, когда ростовские чекисты, проявив сверхбдительность, арестовали двенадцать человек, так или иначе имевших отношение к Финляндии, обвинив их в шпионаже. Среди них оказался Тойво Пюхавайнен. Бывший красноармеец. И если бы не вмешательство Виктора Абакумова, в то время начальника УНКВД по Ростовской области, то его непременно расстреляли бы по сфабрикованному делу.

В результате расследования Тойво Пюхавайнен был завербован, став личным агентом Абакумова.

И вот он вернулся от немцев в третий раз. Кстати, после второго рейда в тыл русским он получил из рук руководителя «Цеппелина» оберштурмбаннфюрера Грейфе Железный крест. Интересно, что будет в этот раз?

Было далеко за полночь. Визитеров Абакумов не ждал, а потому можно было немного расслабиться, позабыв про чины. Собственно, для этих целей и существуют агентурные квартиры. На столе початая пачка «Беломорканала» — брали из нее папиросы по надобности, сбрасывая пепел в обыкновенную стеклянную банку.

— Какое задание было у Лавра, я точно не знаю, — негромко говорил Тойво. — Хотя мы готовились в одной школе, но обучались по разным программам. Но нас обоих готовили для Москвы. Мне нужно было выяснить количество прибывающих английских войск в Москву. Установить, какие промышленные предприятия оборонного значения действуют в городе, и оценить их мощность. Но что точно знаю — Лавр был нацелен на террор. Не исключаю, что теракт будет осуществляться против высшего военного командования.

— А может, его готовили, чтобы убить товарища Сталина? — неожиданно спросил Абакумов.

Этот вопрос застал Тойво Пюхавайнена врасплох. В какую-то минуту Абакумову показалось, что тот поперхнется дымом, но нет, лишь только слегка кашлянул и выпустил дым на свободу.

— Товарища Сталина… Поначалу нам действительно ставилась такая задача, но в самых общих чертах. Как один из вариантов… Потом со мной об этом ни разу не заговорили. Вряд ли они оставили эту мысль. Но вот чтобы террористический акт был поручен именно Лавру… Сомнительно!

— А может быть, они перестали тебе доверять и поэтому переиграли?

Тойво задумался.

— Тогда бы меня не отправили в Россию.

— Тоже верно. Как бы там ни было, но нужно подумать, что нам делать с тобой дальше. Может, обратно в Германию тебе возвращаться не стоит? Здесь тоже хватит дел.

— Готов быть там, где я буду больше всего полезен.

— Кстати, а часто шли разговоры о покушении на Сталина?

Алекс уже давно обратил внимание на то, что Виктор Семенович жаден на табак, он курил папиросу до тех пор, пока огонек не подбирался к мундштуку, и только после этого закуривал очередную. Однажды Тойво с улыбкой посоветовал Абакумову оставлять хотя бы четверть папиросы, но Виктор Семенович уверил его, что в самом конце табак особенно сладок, да и поядренее будет.

Тойво попробовал как-то — не понравилось. Но сейчас тоже курил почти до конца, щурясь от едкого дыма.

— Не то чтобы очень часто. Просто в нашей разведшколе готовили четыре десятка диверсантов. Направляли их в прифронтовую зону, в тыл и в места дислокации штабов армии и крупных воинских соединений. Некоторые теракты против высоких чинов проходили весьма успешно. Если террор устраивался в отношении заметных военачальников, то почему бы не попробовать убрать Сталина? Примерно в таком духе говорилось…

Абакумов задумчиво кивнул.

— Тоже верно.

— Наша школа считалась одной из лучших. Преподаватели — в основном бывшие белогвардейцы. Были и такие, что прошли школу разведки и контрразведки еще в царской России. Так что много чего могли рассказать и показать. — Тойво вдруг задумался: — Хотя наблюдались и некоторые странности. Вот я вспоминаю, примерно месяц назад в школу прибыл один курсант в звании майора и со Звездой Героя на груди.

— Так вы что там, в советской форме ходили?

— Только в советской форме и с орденами! Это одно из условий. У меня, например, три ордена Красного Знамени было! — Виктор Семенович сдержанно улыбнулся. — Так этого майора по индивидуальной программе готовили. С нами он не общался. Видно, ему было запрещено, но и мы к нему в друзья не набивались. Но сразу было видно, что готовят его для чего-то очень важного. Большого полета птица… Да и держался он соответствующе. Вот такой, как он, и мог быть нацелен на Сталина, — после некоторой паузы предположил Тойво.

— Как он выглядел?

— Высокий. На лицо приятен, круглолицый, правильные черты… Холеный. Лет тридцати пяти.

— Особые приметы имеются?

— Никаких, — отрицательно покачал Тойво головой. — На серьезные операции немцы не привлекают людей с особыми приметами.

— Как его фамилия?

— В нашей школе у него был псевдоним Полипов.

— В последние месяцы немецкие спецслужбы активизировались. Много через разведшколы проходит народу?

— Много! Немцы по-прежнему делают ставку на массовость. Они считают, что если хотя бы один из полсотни диверсантов даст результат, так это уже хорошо.

— Основную их часть мы, конечно, вылавливаем, но отдельные единицы все-таки просачиваются. И даже кое-что делают. Но они тоже никуда не денутся.

— Вскоре из нашей разведшколы должны забросить группу из восьми человек. Решили использовать санитарные машины, агентуру будут перевозить под видом раненых.

— Это нам уже знакомо. Неподалеку от Пскова перехватили три такие машины.

— Мне известно, что немцы организовали разведшколу для подростков. В основном тринадцати-четырнадцати лет. Есть и помладше — лет десять-одиннадцать. Ребятишки готовы работать на немцев за кусок хлеба.

— Где они их берут-то?

— В основном это дети полицаев и тех, кто работает на немцев. Месяца два-три их обучают, а потом переправляют за линию фронта.

— Это самый беспроигрышный вариант. На детей, как правило, редко обращают внимание. Сегодня же прикажу составить спецсообщение об использовании немецкой разведкой детей и подростков. Где они держат детей?

— Обычно при штабе. Потом по мере надобности их заставляют переходить линию фронта. Дети — ведь они маленькие, и там, где взрослый не пройдет, они обязательно протиснутся. На них действительно внимания особо не обращают.

— Понятно. Что еще?

— Я тут узнал, что в расположении тридцать второго армейского корпуса базируются три русские диверсионные группы, каждая по пятнадцать человек. Старший в первой группе Туманов Матвей Герасимович, кличка Квелый. Знаю, что он из бывших советских офицеров. Руководитель второй группы — Соколов Алексей Панкратович, кличка Шпак. Мне известно, что он из Москвы, попал в плен, где и был завербован. Третьего зовут Феофанов Гурий Нестерович. С какого он года рождения, мне неизвестно, но знаю, что в свое время он служил у Колчака, командовал ротой. Всеми тремя группами руководит некто Лакербатт. Кроме фамилии, ничего о нем узнать не