Александр Александрович Тамоников - Бандеровский схрон

Бандеровский схрон 1066K, 164 с.   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
Бандеровский схрон

Все, изложенное в книге, является плодом авторского воображения. Всякие совпадения случайны и непреднамеренны.

А. Тамоников

© Тамоников А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017


Глава 1

1943 год, август

Заскрипела, натянулась ржавая цепь, переброшенная через потолочную балку. Взвыл мужчина в окровавленном комбинезоне, лежащий на верстаке из грубого горбыля. Его руки были скованы цепью, босые ноги со сломанными пальцами оплетали кожаные ремни. Вздулись вены на рассеченном лбу, глаза налились кровью.

Засмеялся мужчина, управляющий лебедкой, кряжистый, обнаженный по пояс, в мешковатых суконных штанах с вшитой мотней. Он еще раз провернул лебедку, прибитую к стене, обшитой драницей. Истязуемый изогнулся, натянулись руки, жирный пот стекал с лица. Специалист работал толково. Боль адская, но еще недостаточная, чтобы потерять сознание.

Ухмыльнулся тучный плешивый субъект в штанах с лампасами и расстегнутой овчинной безрукавке. Он сидел на табурете, откинувшись к стене, и пускал в пространство завитки табачного дыма.

– Вот так и оставь его, Агафон, – проворчал по-украински четвертый мужчина, присутствующий в подвале.

Ему еще не было сорока. Атлетически сложенный, плечистый, с тонким холеным лицом, украшенным окладистой бородкой. Он носил темно-зеленый френч, снятый с плеча венгерского офицера и доведенный до ума. На поясе у него висели кобура с «вальтером» и пистолетный подсумок с запасными обоймами. По лицу скользила циничная усмешка.

На левом рукаве поблескивали три желтые полоски – отличительный знак сотенного командира Украинской повстанческой армии. Мужчина откликался на имя Нестор Бабула, но предпочитал обращение «пан поручик». Он руководил военным кустовым отделом, а также подпольной базой, формально подчиняющейся Злобинскому территориальному отделу ОУН.

Бабула оторвался от стены, где стоял со скрещенными руками, подошел, плавно ступая. Он с любопытством смотрел в глаза пленника, затянутые предсмертной дымкой. Его одолевало извечное любопытство. Что чувствует человек, осознавший, что жить ему осталось недолго? Что происходит в глубинах психики смертника?

В глазах пленного стояла тоска. Он пытался сохранить выдержку, даже презрительно усмехнулся, когда перехватил взгляд офицера, склонившегося над ним. Узник побагровел, напрягся, заскрипела ржавая цепь. Надсадный кашель вырвался из сдавленной груди.

– Продолжать, пан поручик? – спросил субъект с голым торсом, рядовой Агафон Карагуля.

– Без толку, не скажет он ничего, – отмахнулся плешивый мужчина в безрукавке, заместитель командира отряда, он же начальник разведки хорунжий Вавила Сморчук. – В расход его, и все дела. – Он шумно затянулся, окутал себя прогорклым дымом.

Тлеющая цигарка обожгла пальцы, Сморчук ругнулся, бросил ее под ноги, растоптал.

– Добавь малость, Агафон, – вкрадчиво попросил Бабула.

Заскрежетала лебедка, нечеловеческий крик вырвался из глотки пленника. Трещали кости, рвались сухожилия.

Карагуля оскалился, выжидающе уставился на командира. Сморчук зевнул. Бабула поморщился, слегка отодвинулся. Слишком много отверстий у человека, и из каждого может что-нибудь хлынуть.

– Представитесь, уважаемый? – спросил Бабула.

Пленный тяжело дышал, обливался испариной. Он стиснул зубы, чтобы не радовать палачей своими воплями.

Это был парень лет двадцати пяти, видимо, недавний выпускник военного училища. В искаженное лицо намертво впаялись десять классов образования.

– Лейтенант Савочкин, – прохрипел он.

– Советский Союз, – заявил Карагуля, перехватил пронзительный взгляд командира и заткнулся.

Советский парашютист, член несостоявшейся диверсионной группы. Что ж, бывает. Их часто забрасывают в Восточную Галицию, хотя линия фронта пока еще далеко. Они пытаются связаться с красными партизанами, блуждают по незнакомой земле, в итоге попадают к бойцам УПА, знающим местность как свои пять пальцев.

Отряды Ковпака ходят рейдами по Волыни и Галиции. Единственный свой козырь – скрытные перемещения – они утратили. Отряды разрознены, связи между ними нет.

Немцы и борцы за вольную Украину постепенно выдавливали партизан в Полесье. Советскому командованию приходилось принимать меры, чтобы сохранить боеспособность этих групп.

Рейд Ковпака, аж целого генерал-майора Красной армии, заставил поволноваться не только немецкое командование. Под эгидой ОУН повсеместно формировались отряды Украинской национальной самообороны. Они состояли из жителей мелких городов и сельских общин. Оружия у них не было. Крестьяне вооружались вилами, топорами, патрулировали окрестности своих сел. Зачастую формально, чтобы не навлечь на свои головы гнев всесильной службы безопасности ОУН, прославившейся не самыми рыцарскими методами.

Трех парашютистов выявили вчера на рассвете. Житель соседнего хутора увидел три купола в сереющем небе и сразу сообщил на передовую заставу. Хлопцы мигом доложили командиру.

Москалей обложили в Кабаньей балке, в трех верстах к югу. Они приземлились неудачно. Один повредил ногу, другой зацепился за ветку стропой.

Снять его товарищи не успели. Хлопцы нашпиговали их свинцом, а потом смеялись, изощрялись в остроумии над висящим диверсантом. Тот не мог самостоятельно слезть, стонал от отчаяния, извивался, пытаясь дотянуться до кобуры.

Потом кто-то залез на дерево и перерезал стропы. Перезрелый плод свалился в ноги ржущим борцам за самостийность. Это чудо еще пыталось драться, махало кулаками. Его хорошенько стукнули, связали руки, погнали на хутор, не тащить же на себе. Мертвых сбросили в овраг, закапывать не стали, оставили на потеху лесной живности.

Документов при себе у диверсантов не было, но разве что-то неясно? Пленника пытали с небольшими перерывами, оттачивали навык кулачного боя, погружали в бочку с водой, кровищи из него выпустили немерено. Ничего, зараза, не сказал.

– Откуда ты, лейтенант? – вкрадчиво спросил Бабула, который неплохо говорил по-русски. – С какой целью заброшен, с какого аэродрома прилетел ваш самолет?

– Из Ленинграда я. Какая тебе разница, сволочь? Не скажу ничего, прихлебатель фашистский.

– Последний шанс у тебя, лейтенант Савочкин. – Бабула пока еще сдерживался, улыбался. – Мне, собственно, без разницы, из какой ты части и кто тебя отправил. С кем ваша группа должна была связаться? В какой квадрат вы метили? С кем планировали встретиться? Где находится партизанский отряд? А я, так и быть, подумаю, сохранить ли тебе жизнь. Будешь говорить?

Пленный молчал.

Бабула подал знак, и Карагуля схватился за лебедку. Москаль извивался, рвались связки и суставы. Потом измученное тело рухнуло на дощатый верстак.

В принципе Бабула знал, что красных партизан в Злобинском районе нет. Были, но давно ушли, потому как не встретили понимания у местных жителей. В противном случае ему доложили бы. В каждом селе, на любом хуторе имелась агентура.

Диверсанты промахнулись, прыгнули западнее. Возможно, их командование дезинформировали. Такое тоже случалось.

– Не хочешь разговаривать, Савочкин? Хорошо подумал?

– Да пошел ты, гнида фашистская!

Немецких захватчиков Бабула не любил. Сотрудничал с ними, выслуживался, но все равно терпеть не мог.

Третий рейх не собирался создавать независимое украинское государство, хотя два года назад многим казалось обратное. Повелись националисты на заманчивую перспективу, отключили головы. Вот и приходилось им теперь прозябать в подполье.

Но советскую власть Нестор Бабула не любил еще больше. Это было что-то патологическое, звериное, на уровне рефлексов и инстинктов. Насмотрелся с тридцать девятого по сорок первый, хватит.

– Скажи, ты веришь в загробную жизнь?

– Нет, – прохрипел парашютист.

Зачем он об этом спрашивает? Даешь воинственный материализм и атеизм на шестой части суши!

– Ну что ж, лейтенант, тогда хороших новостей для тебя у меня нет.

По знаку заработала лебедка. Взвилось тело, забилось в судорогах от нечеловеческой боли. Конечности выворачивались из плечевых сумок. Рук у офицера уже не было. Они держались на полосках кожи, болтались, как пустые рукава. Голова откинулась назад.

Бабула подавил в себе искушение рубануть чеканом по шее москаля. Ведь надо иногда себе в чем-то отказывать. Карагуля, закусив губу, ослаблял натяг цепи. Сморчук зевал, набивал табаком очередную цигарку.

Пленник рухнул на доски и не шевелился. Хотя, возможно, жизнь еще теплилась в нем. Парень из Ленинграда был крепким, отъелся на комиссарских харчах. А немцы слабаки. Третий год не могут взять этот город.

– Ну и куда его теперь? – озадачился Карагуля. – Не жилец он, пан поручик, домучили скотинку.

– Вот свиньям его и отдайте, – проворчал Бабула, направляясь к лестнице. – Пусть полакомятся.

– А они будут жрать кацапа? – спросил Карагуля.

– Будут, – заявил Сморчук. – У Якова сознательные свиньи.

– Ладно, уберите тут, – распорядился Нестор, выбрался во двор, развалился на завалинке и вытянул ноги в яловых сапогах.

Начинался летний день. Солнце поднялось, дул освежающий ветерок. По небу плыли перистые облака. Сурово шумел лес, окружающий хутор Рогуч.

Потрепанный отряд Бабулы пришел сюда три месяца назад. На хуторе формально хозяйничал Яков Коряк, крепкий крестьянин, предоставивший свои владения борцам за Украину. Попробовал бы только отказать!

Хутор располагался в выгодном месте, недалеко от вертлявой Козынки с заросшими берегами. До ближайшего села Бережаны – пятнадцать верст. До Злобина – еще шестьдесят. Все значимые дороги в стороне. Вокруг дремучий лес, пройти через который могли только местные жители. Дубы, осинники, еловые чащи, чересполосица оврагов и заболоченных низин.

К хутору вели две дороги, но еще в мае люди Бабулы подорвали обрыв, по которому тянулась одна из них, и теперь на том месте зияла внушительная бездна, покорить которую могли бы лишь крылатые существа. Вторая дорога через Козлиную балку контролировалась оуновцами. Там имелись застава и надежная система оповещения и сигнализации.

Семейство Якова периодически ездило на базар в Бережаны, но никогда не делало это в полном составе. В целях безопасности отряда кто-то всегда оставался на хуторе.

Бабула извлек из кармана пачку дрянных немецких сигарет, закурил, с отвращением втянул горький дым.

Хутор жил своей жизнью. Кудахтали куры, мычала корова. У хозяйственного Якова имелись и поросята, и утки. Борцы за Украину особо не наглели, своего человека не грабили.

Хутор на одну семью был, в сущности, немаленький. Яков еще до тридцать девятого года возвел пристройку к основной хате, срубил баню, навес для повозок и скота, пару сараев. Как он выжил и сохранил свое хозяйство во время красного лихолетья – уму непостижимо. Просто повезло. Сотрудники НКВД и прочих компетентных органов не совались в такую глухомань. При немцах Якову тоже подфартило. Он выкрутился, сохранил свое крепкое хозяйство.

Бабула щелчком отправил окурок за горку сосновых чурок, потянулся.

Из сарая, оборудованного под казарму, доносился гогот. Ржали бойцы, которым нечем было заняться. Делать спектакль из допроса парашютиста Бабула запретил. Похоже, подчиненные резались в карты, хлестали проигравшего приятеля колодой по морде. К подобным забавам Бабула относился снисходительно. Лишь бы хлопцы в бою не подводили. Но мог и взгреть при случае.

Из сарая вышел рослый и сутулый Адам Буткевич, поволокся в отхожее место на восточной окраине хутора. Герой брел, подтягивая спадающие портки. Но шмайсер был при нем, висел на плече.

В конюшне заржала лошадь, что-то загремело. Выругался Яков Коряк, угрюмый мужик тридцати восьми лет.

Скрипнула дверь амбара, высунулся любопытный Степка, двенадцатилетний отпрыск Якова, и сразу спрятался. Малый рос не по годам сметливым, слушался отца. Ему не было равных, если требовался посыльный, разведчик, возникала нужда тайно проследить за каким-нибудь селом. Степка мог пролезть в любую дырку, бесшумно пробежать по лесу, заваленному буреломом, на что не способен взрослый неповоротливый мужик.

Из-за подвальной двери высунулся Сморчук, поманил Буткевича, бредущего из сортира. Тот сменил курс, оба скрылись в подвале. Вскоре Буткевич и Карагуля под чутким руководством Сморчука вытащили безжизненное тело парашютиста, поволокли через двор к свинарнику. Вот придурки, реально свиньям решили бросить! Бабуля не стал их останавливать, пусть тешатся хлопцы. Впрочем, до свинарника они диверсанта не донесли.

На крыльцо вывалилась тридцатипятилетняя Ганка Коряк, супруга Якова, голосистая, пышнотелая, в расписной расклешенной косуле, всплеснула руками, стала орать:

– Куда вы его тащите? Креста на вас нет, изуверы окаянные! Поворачивайте оглобли, волоките за хутор!

Буткевич и Карагуля потащили в лес несчастного паренька, в котором вряд ли осталось что-то живое. За ними тянулась прерывистая красная дорожка.

Ганка, уперев кулаки в боки, придирчиво смотрела им вслед. Потом фыркнула, повернулась, чтобы уйти. Мазнула взглядом Бабулу, сидящего на завалинке, как бы невзначай облизнула губы и скрылась в доме, покачивая бедрами.

Бабула с Ганкой частенько посматривали друг на друга, но до конкретных действий дело не доходило. Нестор не хотел из-за личной похоти рисковать безопасностью всего отряда.

На земле его предков все смешалось. Здесь, в Восточной Галиции, в сорок третьем году царила полная неразбериха. Немецкие войска и батальоны фельджандармерии предпочитали сидеть в гарнизонах. Айнзатцгруппы СС и СД полностью уничтожили местных евреев и не появлялись здесь уже два года. Хотя и надо было!

В лесах орудовали отряды польской Армии Крайовой. Здесь действовали советские партизаны и диверсанты, забрасываемые в тыл немецким войскам.

Организованная и многочисленная Украинская повстанческая армия вырезала польское население, которого в этих землях хватало во все времена. Она вступала в перестрелки с партизанами Ковпака, впрочем, крупными победами на этом поприще похвастаться не могла.

На Третьем чрезвычайном соборе ОУН было принято решение о борьбе на два фронта – против «московского и германского империализма». Борцы за вольную Украину стали нападать на тыловые учреждения вермахта, громить немецкие склады, устраивать засады на дорогах. Впрочем, эта «война» велась в щадящем режиме. Немцев, захваченных в плен, оуновцы отпускали, забирали продукты, боеприпасы.

Немцы тоже не сильно выступали против УПА. Видимо, они понимали, что с приближением линии фронта эти две силы могут снова встретиться в одном окопе.

Ставка на немцев оказалась серьезной стратегической ошибкой. ОУН ушла в подполье. В независимом украинском государстве националистам было отказано наотрез. Зачем нужна великой Германии эта подозрительная самостийность на оккупированных территориях? Равноправия захотели хохлы? Смешные люди!

Степана Бандеру немцы арестовали еще в сорок первом, когда взяли Львов и нарекли его Лембергом. Впрочем, расстреливать Бандеру они не стали, отправили в Заксенхаузен, где он до сих пор и пребывал в компании однопартийцев. Закрытый блок, отдельное питание, особый режим с неплохими послаблениями. Но все равно это концлагерь, а не дом отдыха!

Немцы держали националистов на коротком поводке, особо не репрессировали, но и не поощряли. Они иезуитски использовали их нелюбовь к большевикам и всему русскому. Выходили печатные издания на украинском языке, не разгонялись митинги и собрания, если гнев ораторов не был направлен на германских воинов-освободителей.

Чего добились немцы своим несогласием с ОУН? Могли бы действовать единым фронтом, поднять всю Украину, изнемогающую под пятой коммунистов! Битвы за Москву, Сталинград и Курск продули, понесли невосполнимые потери.

В победу Германии националисты уже не верили. Вся их надежда была на то, что эти две махины сломают друг другу хребет, выдохнутся, исчерпают ресурсы, надорвутся. Тут-то и заявит о себе мощное проукраинское движение.

В последнее время сотник Бабула чувствовал неясную тревогу, какое-то подспудное замешательство, даже растерянность. Интуиция и природный ум подсказывали ему, что все приближается к своему логическому завершению, Советы одолевают. Остановить их практически невозможно. Рано или поздно они свернут Гитлеру шею.

Приказы из Злобинского куста – теневого органа местного самоуправления – начинали злить и раздражать Нестора. Помощи никакой, продовольствия и пополнения не шлют, хотя прекрасно знают, какие потери он понес в прошлом месяце в стычках с поляками и партизанами. Только требуют, зачастую невозможного!

Пока ему удавалось выкручиваться, избегать смерти. Он даже рос в чинах.

В тридцать шестом простой львовский учитель вступил в ОУН, боролся с поляками. Подпольные ячейки, явочные квартиры, конспирация, прямо как при царизме. Он бросил школу, где преподавал соплякам географию, перебивался случайными заработками.

Потом Нестор понял, что можно безбедно жить, грабя польских чиновников и важных жандармов. Незачем отдавать всю добычу в партийную кассу. В те годы он и обнаружил, что безнаказанно убивать – увлекательное занятие. Оно бодрит, повышает уровень адреналина. Никаких кошмарных снов, мучительных воспоминаний, сожалений.

В тридцать восьмом, накануне мюнхенского сговора, ему приглянулась Оксанка, горничная в доме, обитателей которого он пристрелил. Нестор женился, через год дочь родилась. Сейчас они далеко, проживают на Житомирщине у родни. Там другие порядки, нежели в Галиции. Оксанка изредка пишет, что все нормально.

В июне сорок первого немцы ворвались на Западную Украину как ураган. Рычали танки, гремели орудия. Красные бежали, как от чумы, бросая все.

Карьеру при новых хозяевах Бабула начинал рядовым шуцманом – служащим украинской полиции. Гонялся за евреями во Львове, собственноручно их расстреливал. Выявлял неблагонадежных среди украинского населения, изгонял поляков из сел и городов. Стоял в оцеплении, когда натренированные специалисты из айнзатцгрупп и зондеркоманд сжигали села и целые городские кварталы, населенные евреями и поляками.

Потом он четыре месяца служил в батальоне германской вспомогательной полиции, был шарфюрером. Это целый унтер-фельдфебель. Вслед за этим Нестор поступил на службу в батальон «Нахтигаль», сформированный из националистов. Он участвовал в стычках с неугомонной Армией Крайовой, тотальном истреблении польского населения.

Весной сорок третьего немцы начали формировать из добровольцев украинского происхождения гренадерскую дивизию СС «Галичина». Только в первые дни на призывные пункты явились 80 тысяч человек! Отбирали молодых, здоровых, спортивных, и все равно оказалось много. Дивизию укомплектовали полностью, остальных запихивали во вспомогательные подразделения.

Но уже без Нестора Бабулы. Он понял, что нельзя делать ставку на немцев. Им служить – постоянно чувствовать себя человеком второго сорта. С конца сорок второго он снова в ОУН, в борьбе за украинскую идею. Нестор стал сотником.

Снова показалась Ганка. Она вынесла из дома таз помоев, продефилировала по двору, покачивая бедрами. Потом пошла обратно, демонстративно игнорируя Бабулу.

В закутке, пристроенном к казарме, запищала рация. Нестор насторожился. Через пару минут вышел ефрейтор Василь Зозуля, поправил кепку-мазепинку, сползающую на загривок, повертел головой и потащился к командиру, отдыхающему на завалинке.

Он небрежно козырнул, сунул листок серой бумаги.

– Сообщение из Злобина, пан поручик.

Бабула поморщился, лист не взял.

– Что хотят?

– Спрашивают, сколько у нас бойцов, каков моральный дух, как проходит зачистка от польского населения. Требуют активизировать борьбу с советскими и польскими партизанами. По их сведениям, в район со стороны Костополя идут до трех десятков ковпаковцев. Приказывают их уничтожить.

– Что? – вспылил Бабула. – Как я их должен уничтожать? Сколько нас?

– Вот они и спрашивают… – Зозуля потупился.

– Ладно, иди отсюда. – Бабула скорчил раздраженную мину. – Отстучи, что я проверяю посты, отчитаюсь позже.

Пока ему удавалось контролировать злобу, не выпускать ее за рамки.

Радист почувствовал настроение командира и умчался. Знал, что в гневе Бабула неподражаем.

Опять эти хреновы подпольщики со своими ценными указаниями! Можно подумать, не знают, что у Нестора из всей сотни осталось девятнадцать активных штыков! Он – двадцатый! Откуда возьмутся еще – от плесени?

Раньше были машины, теперь их нет. А на тачанках далеко не уедешь.

В середине июля устроили засаду на ковпаковцев, выходящих из Турьинского леса. По сведениям разведки, их было не больше двадцати. На опушке появился только десяток и успел вовремя залечь. Второй обошел отряд Бабулы и ударил с тыла из трофейных «MG-34»! Несколько минут поливали огнем, вдавливали в землю, потом снялись и ушли.

Пока приходили в себя, зализывали раны, москалей и след простыл. Двадцать два бойца полегли насмерть, трое были тяжело ранены. Их пришлось пристрелить, все равно не вылечить. Четверо в тот же вечер дезертировали, слабы оказались духом.

В начале июля столкнулись с поляками. Те ехали на грузовике, переодетые в форму саперов вермахта. Только родная речь их и выдала. Полтора часа шел бой. Хлопцы перестреляли половину ляхов, но и своих семерых потеряли, боевых, бывалых, опытных.

Поляки стараются не оставаться в долгу. Они поступают на службу к немцам в полицию, получают форму, оружие и мстят украинцам, выжигают дотла их селения, истребляют жителей. А уж как радуются, встречая подразделения УПА. Мимо не проходят, бьются до последнего.

Немцы задумчиво взирают, как поляки и украинцы уничтожают друг друга. Они не видят в этом ничего ужасного. Все равно эти земли надо освобождать для колонистов из Германии.

Из казармы донесся взрыв хохота. Все, довольно!

Нестор слез с завалинки, вышел на середину двора и заорал:

– Становись!

На объем легких он никогда не жаловался. Даже птицы слетели с веток!

Дважды повторять не требовалось. Народ повалил из казармы так, словно враг уже топтался у ворот. Бренчало оружие, бойцы на ходу поправляли головные уборы, подтягивали спадающие штаны. Не прошло и тридцати секунд, как все воинство стояло в одну шеренгу, вытянувшись во фрунт.

Пятнадцать небритых рыл. Трое на передовой заставе, еще один у разрушенного обрыва, откуда открывалась панорама прилегающей местности.

Хлопцы научились чувствовать состояние командира, стояли, не дыша. А он неприязненно поедал их глазами. Вроде все правильно, по ранжиру, помнят еще свои места. На правом фланге заместитель Сморчук, рядом дылда Адам Буткевич. Крайний слева – коротышка Фадей Горбаш, лупоглазый, плюгавый, весь какой-то шелушащийся, словно линять собрался.

Люди крепкие, обветренные, проверенные в бою, и не только. У каждого свой счет к врагам Украины.

Но на кого похожи, мать их за ногу! Кто в чем! В штанах из драной холстины, в ватных брюках, кирзовых сапогах, гражданских ботинках, громоздких армейских бутсах. Одни в немецких френчах с оторванными знаками различия, другие в советских гимнастерках под крестьянскими безрукавками, третьи в польских или венгерских френчах. На головах и того хлеще – грязные мазепинки с клинообразным передом и вырезанным из жести трезубцем в качестве кокарды, немецкие кепи с козырьками, красноармейские пилотки, польские конфедератки.

С вооружением тоже полная чехарда – советские «ППШ», пистолеты-пулеметы Судаева, германские «МР-40», разные винтовки. Рядом со здоровяком Богданом Клычко стоит крупнокалиберный пулемет Дегтярева – Шпагина. На поясах подсумки с обоймами и магазинами, немецкие патронташи, ножи в чехлах. Какое потрясающее разнообразие!

– Что, бойцы, вкусили запорожской вольницы? – процедил Бабула, исподлобья озирая остатки своего воинства. – С этого дня никакой анархии, зарубите на носу. Строгое выполнение распорядка дня, никаких карт и других азартных игр. Подъем и пробуждение – по расписанию. Прием пищи, физическая зарядка, занятия по рукопашному бою, разборка и чистка оружия. Дважды в день кросс по пересеченной местности, от лагеря до передового поста и обратно. Каждый день обязательная политинформация. Проводить ее будут пан хорунжий и я. Коваль, все понятно? Чего глазами хлопаешь?

Гаврила Коваль был хорош в бою, но не отличался смышленостью. Этому медленно соображающему мужику нужно было все повторять дважды. Он выпучил глаза, сглотнул.

– В течение получаса навести порядок в казарме и на прилегающей территории, – продолжал командир. – Всем постираться, а то подойти к вам невозможно, воняете. Приведите в порядок ваши физиономии, обезображенные судьбой. – Бабула криво усмехнулся. – Побриться, постричься. На кого похожи – смотреть стыдно, тьфу. Всем понятно? Разойдись! Все за работу, я проверю. Никакого спиртного!

– Пан поручик, разрешите вопрос? – подал голос молодой светловолосый Азар Жмелик, тоже бывший учитель, успевший послужить в полевой жандармерии и пристрелить собственную невесту, у которой обнаружилась по линии матери еврейская примесь. – На дело скоро пойдем?

– Ты про какое дело сейчас говоришь, Азар? – осведомился Бабула, уходя от прямого ответа. – Скоро уже, не волнуйся. Будет вам работа, всем хватит.

– Кстати, Нестор, насчет приема пищи, – проворчал заместитель Сморчук. – На складе все плохо, провиант кончается. Если так пойдет, скоро Яшкину живность жрать будем, а потом и его самого вместе с семейством.

Бабула скрипнул зубами и зашагал на другой край хутора, где в подвале под пустующим амбаром хранились запасы съестного. Вавила увязался за ним. Сотник спустился по скрипучей лестнице, поджал губы, оглядел помещение. Осталось полтора мешка муки, горка картошки за загородкой, несколько вилков гниющей капусты. С потолка свисал кусок вяленого мяса, завернутый в марлю.

Действительно мало. Для одного – нормально, но для двадцати вечно голодных ртов, которых нужно кормить трижды на дню, – катастрофа!

За спиной послышалось многозначительное покашливание.

– Послушай меня, Нестор. – Яков, прихрамывая, подошел к сотнику.

– Говори, – бросил Бабула.

– Ты же знаешь, я ездил четвертого дня в Бережаны. Повидаться надо было с вашим парнем из самообороны. На обратном пути на рынок заглянул, Ганка просила кое-что из посуды купить. Дальнего знакомого встретил. Это Влас Раковский с хутора Белого. Он харчей закупил полную телегу. Одной муки мешков семь, а еще картошку, соленья, соль с сахаром. Семья у него, конечно, большая, шесть ртов, но все равно много. Немцев он дюже не любит, но это ладно. Влас и вашего брата, Нестор, не любит. Неласково отзывался про УПА, прихвостнями фашистскими обзывал, бандитами с большой дороги, головорезами, которые только прикрываются идеей, а сами полные негодяи. Я, понятно, не стал ему говорить, кто у меня на хуторе живет, улыбался, кивал.

– Продукты, говоришь, покупал. – Бабула задумчиво почесал переносицу. – И о нашем брате неласково отзывался.

– Точно. Говорит, среди поляков в соседнем хуторе столько приличных людей было, а отряд Забуловича пришел и всех без разбора в мелкую капусту порубил, даже стрелять не стал, потому что патроны жалко. Я вот думаю, Нестор, хорошо бы этому гаду взбучку сделать, а заодно и конфискацию учинить. Сдается мне, что у Власа по сусекам поскрести – не только эти семь мешков найти можно.

– Молодец, Яков. – Бабула поощрительно похлопал хуторянина по плечу. – Верно понимаешь текущий момент, сознательный ты наш. Дорогу на хутор знаешь? Незаметно можно проехать?

– Можно. По прямой лесами верст десять будет.

– Отлично, поедешь с нами. – Бабула повернулся к помалкивающему заместителю. – Ты тоже, Вавила, собирайся. Пять человек бери, две подводы, в полночь выступаем. Пусть эти люди отдохнут, а остальным спуска не давай, чтобы работали как каторжные.

– Слушай, Нестор. – Хозяин хутора замялся, как-то занервничал. – Может, вы сами, без меня? Вроде как знакомец мой этот Влас, нехорошо получится.

– Извини, Яков. – Сотник развел руками. – Никто тебя за язык не тянул. Да не трусь ты, пан Коряк. Просто дорогу покажешь. На подводе посидишь, пока мы с твоим знакомцем разберемся. Посторожишь имущество, а то время лихое, всякая шваль по лесам шастает.


Он валялся на мятой кровати в комнате, выделенной от щедрот Якова Коряка, таращился в потолок. Каморка в пристройке на краю хутора была узкая, не развернуться. Но Бабуле места хватало, в быту он был неприхотлив.

Главное преимущество – окно за кроватью. За ним дырявый плетень, лес стеной. Чуть опасность – ногой высаживаешь раму, ныряешь в чащу, и ни одна собака не найдет.

Он должен был отдохнуть, ночь предстояла трудная. Но Нестор не мог уснуть, вертелся, потел, со злостью смотрел на распятие, висящее на стене. Какого хрена Яков его сюда прицепил? Жалобный лик Христа, прибитого к перекладине, безмерно раздражал командира сотни. Бабула курил, пуская дым в потолок, смотрел на стены так, словно собирался раздвинуть их взглядом.

В лесу чирикали птицы.

Где-то за стенкой пышнотелая Ганка отчитывала Степку, который снова не туда залез. Она возмущенно тараторила, голос ее дрожал, взмывал фальцетом. Степка помалкивал, не ерепенился. В крестьянских семьях не принято прекословить родителям.

Эх, бабу бы сейчас. Да где ее взять? Все чаще он задумывался об этой разбитной хуторянке с добротным телом и лукавой изюминкой в глазах. Да и она на него посматривала. Осточертел ей бирюк Яков, вечно хмурый и ворчливый.

Но сложно как-то с Ганкой. Нестор не хотел портить отношения с хозяином хутора, пока от него сплошная польза и никакого вреда. Пристрелишь и таким геморроем обзаведешься!.. Ладно, с Ганкой он решит позднее.

Перекликались бойцы. Их голоса доносились в раскрытое окно. Взбучка придала людям бодрости, они бегали, суетились. Хорошо бы этой ночью раздобыть провиант. Хоть одной проблемой станет меньше.

Угрызения совести не про него, но в последнее время какая-то гадость точила душу Нестора. Сколько народа он пристрелил и порезал собственными руками? Определенно не одну сотню! Да разве это люди? Евреи, презренные ляхи, коммунисты, цыгане, украинцы, позабывшие родство и не видящие дальше своего носа!

Раньше все было спокойно, а теперь ему мерещились мертвецы с проломленными черепами и трупными пятнами. Они выбирались из-за кулис подсознания, таращились пустыми глазницами, всюду преследовали его, как будто он им что-то должен!

Ничего подобного! Нестор очищал свою страну от мусора. Та еврейская девочка, которую он выбросил с балкона во Львове, совершенно напрасно прожигала его взглядом!

Погуляли тогда, конечно, на славу! Украинцы в форме полицейских лезли из кожи, чтобы услужить немцам. 8 ноября 1941 года оккупационные власти приказали организовать еврейское гетто. В огороженные кварталы было согнано 100 тысяч душ! Откуда их столько во Львове?

Собственность разграбили еще летом, а в ноябре взялись за них самих. Поначалу расстреливали старых, больных, женщин с детьми. Называлось это акциями против асоциальных элементов. Остальных заставляли работать на благо рейха. Постоянно формировались партии для отправки в лагеря.

Делать это помогала еврейская полиция. В нее охотно шли служить молодые люди, наивно полагая, что этим самым избегнут уничтожения.

В гетто работал юденрат, орган самоуправления. Набирали в него самых уважаемых людей. Никакой самостоятельности немцы, конечно, не допускали. Единственное предназначение юденрата – оперативное и точное выполнение евреями распоряжений немецких властей. Блажен, кто думал иначе.

Членов юденрата тоже расстреливали за малейшее неповиновение, намек на сопротивление, высказывание мнения, неугодного властям. Нестор принимал участие в акции в октябре сорок второго. Хватило двух залпов, чтобы отправить в мир иной весь юденрат в полном составе, включая председателя Юзефа Парнаса. Солидные дядечки в пиджаках со звездой Давида на груди принимали смерть смиренно, потупив глаза.

А две недели назад, после стычки с бойцами Армии Крайовой, хлопцы задали перцу уже полякам. Бойцов трясло от злости. Столько хороших ребят полегло!

Разведка донесла, что те поляки отступили в Зброевку, население которой тоже было преимущественно польским. Соседний район, двадцать с лишним верст, но кого останавливают трудности?

Выступили с вечера, на двух подводах, загруженных оружием, канистрами с бензином. Шли окольными дорогами и к часу ночи уперлись в Зброевку. Там все спали.

Бойцы постояли за пригорком, покурили. Бабула разрешил подчиненным выпить по чарке горилки. Перед делом не вредно.

– За работу, хлопцы! – распорядился он. – У вас есть час, делайте, что хотите.

Он выслал дозорных на примыкающие дороги, чтобы исключить непредвиденные ситуации.

Оуновцы свалились на Зброевку как снег на голову! Ворвались на повозках, с улюлюканьем, с веселыми матерками. Стали растекаться по дворам, тащили канистры. Гремели выстрелы, орали перепуганные люди и собаки.

Уже через минуту грянули сполохи пламени. Сонных крестьян в одном исподнем выбрасывали из домов, избивали. Сопротивлявшихся расстреливали на месте. Алкоголь бурлил в головах, лишал тормозов. Вид крови пьянил еще больше.

Часа хлопцам вполне хватило. Они никого не оставили в живых.


Бабула толком не выспался, к ночи поднялся весь разбитый. Выступали на двух подводах. В группе было семеро, включая Бабулу, Сморчука и Якова. Половину пути скрипели по лесу, перескочили поле под противным лунным светом. Потом тропа петляла среди кустарника.

Автомобильную дорогу пересекали со всеми мерами предосторожности. Немецкие патрули на трассах были не редкостью. Снова лес, заболоченная низина, густой хвойник вдоль обочин.

Бабула трясся на подводе, сумел еще немного поспать. Рядом кряхтел и жаловался на жизнь Яков Коряк.

На хутор Белый прибыли около двух часов ночи. Встали в лесном массиве, выслали коротышку Горбаша на разведку.

Фадей вернулся через четверть часа с блудливой ухмылкой и ромашкой в зубах. Мол, все нормально, хутор спит. Собака у Раковских брешет, словно чует недоброе.

– Яков, как я и обещал, ты с нами не пойдешь, остаешься тут, – буркнул Бабула. – Да и толку от тебя там, как с козла молока. Подгонишь подводы к воротам, чтобы не переться нам потом в такую даль. Остальные – за мной.

Другие домовладения не волновали Нестора. Вполне возможно, что там обитали правильные украинцы.

Богдан Клычко ногой вышиб калитку, группа ворвалась во двор. Крупная собака бросилась наперерез, истошно гавкая. Правильно чуяла зверюга. Карагуля пропорол ее очередью и засмеялся, когда та стала кататься по земле, жалобно повизгивая.

В доме началась паника, кричали люди, плакал ребенок. Бойцы быстро пересекли двор.

Влас Раковский был нетрусливого десятка. Он понял, что происходит, выскочил на порог с перекошенным заспанным лицом, всклокоченный, в одном исподнем, и вскинул охотничью берданку. Азар Жмелик стегнул очередью из «МР-40». Влас закричал от боли, выронил ружье и схватился за простреленное плечо. Бабула первым запрыгнул на крыльцо, схватил его за горло, толкнул обратно в дом.

И пошла потеха! Заслужили, подлые изменники, вражины большевистские! Бойцы, улюлюкая и топая сапогами, разбегались по комнатам. Клычко втащил в горницу раненого Раковского. Тот задыхался от боли, зажимал кровоточащую рану.

Бабула щелкнул зажигалкой, загорелся фитиль керосиновой лампы. Дом Раковского и вправду выглядел вместительным и не самым бедным.

Распахнулась дверь, истошный крик напряг уши. Богдан Клычко приволок в горницу пожилого благообразного мужчину в трусах и застиранной майке, швырнул на пол. Он удалился, похохатывая, втащил за волосы седую морщинистую женщину в глухой ночной сорочке, бросил рядом с мужчиной.

Загремело на лестнице, в комнату скатилась еще одна женщина, сравнительно молодая, с красивыми волнистыми волосами. Она что-то повредила, при падении ползла, пыталась встать, но ноги разъезжались. Глаза ее затравленно блуждали.

Хлопцы встретили ее появление одобрительными выкриками. Раковский захрипел, бросился к жене, превозмогая боль, но Бабула ударил его по шее ребром ладони, и бедняга потерял сознание.

Снова грохот, по лестнице скатились трое. Жмелик держал за шиворот сорочки девчонку лет семи, она извивалась, плакала, но вырваться не могла. Вторая его рука тоже была при деле. В ней извивался пацаненок, совсем мелкий, годков трех. Он голосил, брызгал слезами. Одежды на нем не было, поэтому Жмелик держал его за горло.

– Чуть не убежала мелкота, – отдуваясь, сообщил боец и швырнул добычу на пол. – Эта паршивка уже мальца на козырек выбросила, сама за ним карабкалась. Хорошо, что успел…

Девчонка с воплем бросилась из дома. Хохочущий Горбаш выставил ногу. Она ударилась лбом о порожек, потеряла сознание.

Застонала женщина с красивыми волосами, пыталась подняться. Она от потрясения лишилась дара речи. Мальчишка скорчился в углу, закрыл глаза, дрожал от страха.

Пришел в себя отец Власа Раковского. Он бросился с кулаками на Бабулу. Тот легко уклонился от неуклюжего удара старика, ногой отбросил его к печке и пальнул из «вальтера».

Жмелик полоснул из автомата по пожилой женщине и детям.

– Чтобы не мучились, – проговорил он, меняя магазин.

Поднялась бледная как мел женщина с распущенными волосами, смотрела невидящими глазами на сына и дочь.

– Ее с собой заберем, – буркнул Бабула и ударил женщину кулаком в лицо, чтобы не путалась под ногами.

– Что ж вы творите, нелюди! – донеслось со двора. – Это же Влас Раковский, он же украинец!

Карагуля, не говоря ни слова, вывалился наружу, стеганул из автомата. Смельчак, видимо, кто-то из соседей, опомнился. Он зигзагами улепетывал по двору, перелетел через ограду, рухнул в бурьян. Тряслись лопухи, храбрец скачками уносился прочь.

Жмелик, мурлыча что-то себе под нос, связал бесчувственную женщину, проволок ее через двор, загрузил в одну из подвод, которые подогнал Яков. Хуторянин шарахнулся от пленницы, как от прокаженной, начал судорожно креститься.

Хлопцы лихорадочно обшаривали дом. Они логично рассудили, что семейству Раковских все это теперь без надобности, стаскивали на крыльцо какие-то тряпки, одеяла, обувь с одеждой, красивую посуду. Пусть Ганка порадуется.

Содержимое подвала особенно порадовало глаз. Здесь было сухо, прохладно. Влас знал, как следует хранить продукты. Каждому бойцу пришлось сделать пару ходок, чтобы вынести мешки с мукой. Яков подогнал подводы к крыльцу. Хлопцы грузили в них печеный хлеб, сырные головы, овощи, прошлогодние соленья и маринады, сушеные грибы, варенье. Да еще и бабу добыли!

Настроение у бойцов было приподнятое. Единственная незадача – подводы загружены до верха. Теперь придется идти пешком. Но ничего, зато еды надолго.

– Пан поручик, самогон берем? – каким-то севшим голосом спросил Карагуля. – Его тут целых три бутыли. Может, оружие протереть или еще чего.

– Я вам протру! – прорычал Бабула и махнул рукой. – Ладно, берите, на базе разберемся.

Раненого Власа Раковского подцепили крюком, стащили с крыльца, проволокли через двор и выбросили на улицу.

Клычко, утробно урча, мастерил петлю на пеньковой веревке. Свободный конец он перебросил через балку на воротах, а петлю затянул на горле Власа. Натягивали конец веревки дружной компанией.

Раковский очнулся, когда его поволокло вверх, и земля стала уходить из-под ног. Он хрипел, извивался, посинел от натуги, когда петля сдавила горло. Глаза вылезли из орбит, вывалился язык. Бедняга пару раз дернулся и повис.

На грудь ему прикололи бумажный лист, на котором Жмелик вывел каллиграфическим почерком: «Так будет со всеми изменниками!»

– Эй, народ! – проорал Клычко, сложив ладони рупором.

Можно было не сомневаться в том, что его слышал весь хутор.

– Этот предатель должен висеть два дня! Смотрите и мотайте на ус! Если снимете раньше, то мы об этом узнаем, вернемся и сожжем весь хутор!

Ночка удалась на славу! К рассвету обоз беспрепятственно добрался до базы. Ликовали оставшиеся бойцы – не зря съездили! Подобревший Бабула разрешил им приложиться к самогону. Но в меру, чтобы утром были как стеклышки и стояли в строю.

Бабу он велел отвести в отдельную землянку на краю хутора, где Яков хранил удобрения и инвентарь, приковать к стене, чтобы не сбежала. Бросить ей какой-нибудь матрас и не забывать кормить. Все-таки живая пока. Хлопцы встретили это распоряжение ликованием, кто-то даже шапку подбросил.

Бабула украдкой ухмылялся, удаляясь к себе. Есть надежда, что в решающем бою эти люди трижды подумают, прежде чем выстрелить ему в спину.

У несчастной женщины даже имя не спросили. Раздели донага, отволокли в землянку, бросили мешковину на настил из грубых досок, пристегнули цепью к скобе, как собаку. Насиловали по очереди, по нескольку раз, утоляя накопившийся голод. Она была в прострации, плохо понимала, что происходит.

Подглядывал в щель любопытный Степка. Вояки веселились, гнали его прочь. Мол, рано тебе, годика через три приходи. Высовывалась Ганка, моргала, крутила пальцем у виска. Что-то брюзжал Яков.

Бабула к этой прелестнице ни разу не спускался, противно было. Он не ровня этим неразборчивым ублюдкам! Сотник вертелся на кровати, смурнел.

На вторую ночь после возвращения с хутора Белого скрипнула дверь, в комнату вошла Ганка с распущенными волосами. Она была в короткой сорочке, прерывисто дышала.

Их совокупление было жестким, яростным. Он задыхался, трепал ее за волосы, она извивалась. Оба чуть не взорвались! Но орать было нельзя. Нестор заткнул ей рот подушкой, чуть не удавил к чертовой матери. Ганка вырвалась, стонала, исходила хрипом. Несколько минут они приходили в себя. Потом женщина сдавленно захихикала, стала тереться об него.

– Ганка, ты сдурела? – прошипел он. – Нет, баба, конечно, стоящая, впечатлила. А если Яков узнает?

– Но ты же защитишь меня, Нестор? – промурлыкала она и лизнула его небритую шею. – Спит давно Яков. Нализался втихую самогона, ноги задрал и на боковую. Надоел, не могу уже видеть его, терпеть это нытье. Моя бы воля, схватила бы Степку и унеслась куда-нибудь подальше.

– Это куда, например? – осведомился Бабула.

– А в Швейцарию, – ответила Ганка. – Знаешь, есть такая страна? Она не воюет. Шучу, мой милый. – Она потрепала его теплыми пальцами за щетинистую щеку. – В Станиславе у меня двоюродная сестра, вот к ней и подалась бы, а потом еще куда-нибудь.

«Серьезный поворот, – размышлял Бабула, когда удовлетворенная Ганка на цыпочках удалилась. – Можно сделать вид, что ничего не было. Или продолжать. Кто такой Яков? Фактически никто. Воткнуть перо в пузо и зарыть на задворках хутора. Обвинить в измене – не проблема. А хутор Рогуч никуда не денется, пусть Ганка в нем и заправляет хозяйством. Ладно, жизнь покажет».

Этой же ночью супруга покойного Раковского покончила жизнь самоубийством. Ее никто не охранял, лишь дверь была заперта на засов. Она заставила себя подняться, прижалась спиной к стене, обмотала вокруг горла цепь, к которой была привязана рука, а потом резко повалилась лицом вперед. Цепь натянулась и пережала слабое горлышко. Женщина мгновенно задохнулась.

Хлопец, спустившийся к ней утром, испустил крик разочарования, бросился к бездыханному телу. Но оно давно остыло. Бойцы с грязной руганью вытащили тело из подвала, завернули в какую-то тряпку, поволокли к ближайшему оврагу. Но им пришлось рыть яму. Приказ Бабулы был категоричен. Нечего тут разводить заразу!

Впрочем, долго расстраиваться хлопцам не пришлось. В тот же день пришло сообщение из Злобина о появлении новой группы советских парашютистов, и амурные дела были убраны в долгий ящик.


Глава 2

2016 год, август

Поселок Гривов, 25 км от границы с ДНР

Добротный двухэтажный дом располагался на восточной окраине поселка Гривов, в самом конце улицы Пекарной. От ближайших соседей его отделяли овраг, заросший крапивой, и жидкая липовая полоса. Он был построен с размахом, явно на большую семью, привыкшую ни в чем себе не отказывать. Просторный двор, сад на задворках, вместительный гараж, беседка, летняя кухня. Территорию опоясывал высокий металлический забор.

Уже с вечера в доме гремела музыка. Хозяин, наверное, решил переслушать все концерты Оззи Осборна, фронтмена металлической группы Black Sabbath, от классических до свежих, еще не заезженных. Он делал это, не щадя воспроизводящей техники и собственных ушей. Музыка была, мягко говоря, на любителя. Соседи терпели, впрочем, лесополоса немного глушила этот шабаш.

К наступлению темноты в доме находились двое мужчин. Обоим им еще не было тридцати. Они курили на балконе, вели оживленную беседу и потягивали пиво из жестяных банок. Запилы и визг рок-группы их, похоже, не отвлекали.

– Хорошо тут у тебя, Касьян, – с откровенной завистью произнес плотный, коротко постриженный парень.

Виски у него были выбриты наголо, а на макушке рука парикмахера изваяла миниатюрную вертолетную площадку.

– Классно, что опять решил всех собрать. Раньше мы часто виделись.

– Конечно, Демид, – заявил кряжистый малый с густыми бровями и трехдневной щетиной. – Традиции надо помнить, чтить и всячески поддерживать. Родня уехала, почему бы не вспомнить молодость? – Он посмотрел на часы. – Ладно, берем еще по пиву и пошли огонь заводить. Скоро Рваный и Петро бабье подгонят. Обещали самых лучших в районе, блин!

– Ага, мне уже страшно. – Демид передернул плечами, и парни непринужденно рассмеялись.

Потребление пива продолжилось внизу, под вопли неувядающего Оззи с мансарды. Касьян принес дрова, мешок с древесным углем, бросил все это у стационарного мангала, выложенного кирпичом. Взвился дымок, затрещало пламя.

Касьян извлек из беседки раскладной столик, посмотрел на небо, уже темное, но вроде безоблачное, потащил ношу к мангалу. Загорелся прожектор над летней кухней, озарил двор. Угли уже подходили.

Касьян что-то сказал Демиду. Тот засеменил в летнюю кухню, стал таскать оттуда стулья, приволок из холодильника два здоровых пакета. На столе оказались бутылки, газировка для запивона, какая-то закуска.

В одиннадцать к воротам подъехала машина с шашечками. Из нее высадились по две особи мужского и женского пола. Какой-то худосочный субъект нервно подпрыгивал и ругался с таксистом. Стоимость поездки показалась ему завышенной. Его высокий светловолосый приятель украдкой от дам покрутил пальцем у виска, рассчитался с шофером и раздраженно махнул рукой. Проваливай, мол, пока мы добрые. Таксомотор растаял в темноте.

Смеялись женщины в символических кожаных юбках. Блондин обнял обеих за плечи, подтолкнул к калитке. Нервный тип спохватился, побежал первым.

Гости ввалились во двор, где завершались приготовления к вечеринке. Мужчины обнимались, жали друг другу руки. Они и в самом деле давно не виделись, не сидели за накрытым столом.

Касьян и Демид ухмылялись и придирчиво разглядывали девочек. Нормальные шлюхи, не обманул Петро. Одна блондинка, другая рыжая. Ноги и все остальное на месте, характер веселый, покладистый.

– Представляю прекрасных дам! – заявил нервный субъект, неустанно гримасничая и подпрыгивая. – Рыжая – Тереза, светленькая – Ядвига. Хлопцы, это огонь, бомбы! Тащите огнетушитель! Лично проверил, все в ажуре!

Мужики гудели, не скупились на предварительные ласки. Девушки хихикали, льнули к крепким мужским телам.

Не было смысла откладывать приятное дело в долгий ящик. Касьян потащил блондинку в дом. Она бежала за ним, спотыкалась, смеялась. Он загнал ее на мансарду, где гремела музыка и дрожали стены, повалил на кушетку.

Демид прибрал рыжую, но дальше веранды с ней не пошел, проорал друзьям, чтобы не беспокоили. Он сегодня страшно занят!

– Там же нет кровати. Как вы?.. – полюбопытствовал блондин Петро.

– А мы на дверной ручке. Ты не пробовал?

Путаны оказались отзывчивыми, приветливыми, все делали правильно, на должном профессиональном уровне. Сразу видно, что фирма веников не вяжет.

Когда все четверо вернулись во двор, там уже протекала жесткая мужская вечеринка. Приятели времени не теряли, ели, пили, не дожидаясь товарищей. Петро срыгнул, блаженно сощурился, откинулся на спинку стула.

– Дамы, присаживаемся! – Нервный тип рванулся ввысь, чтобы уступить место, слишком размашисто двинул локтем.

Разбилась рюмка, грохнулся на землю покупной салат с креветками. Зашаталась нераспечатанная бутылка горилки, оказавшаяся в угрожающей близости от края стола. Виновник несчастья ахнул и бросился ее ловить, но бутылка выскользнула его из рук, упала на тротуарную плитку, вымостившую двор, и разбилась.

Ахнули женщины, возмущенно закричали мужчины. Касьян схватился за голову.

– Гнат, твою дивизию, ты что творишь, придурок неуклюжий! Литр горилки коту под хвост!

– Кретин! – заорал Демид. – Да мы тебе руки поотрываем! Пипец полный!

– Хлопцы, вы чего? – Гнат побледнел, растерянно таращился на осколки под ногами. – Я хотел как лучше…

– Родители твои тоже хотели как лучше, – ядовито заметил Демид. – А получился у них ты. Такая вот хрень. Ничего в этом мире не меняется. Как был ты, Рваный, последним чуханом, так и остаешься. Ни хрена тебе доверить нельзя.

– Ты чего на меня баллон катишь? – взвился виновник «аварии», но быстро сник.

Охоты махать кулаками у него пока не было.

– Мальчики, вы в бешенстве? – с усмешкой осведомилась блондинка Ядвига, поправляя юбку, забившуюся в ягодицы. – Может, подпишите пакт о ненападении?

– Ладно, забыли. – Касьян махнул рукой. – Не последняя. Есть еще кое-что в арсенале. Но вы дебилы, в натуре, – заявил он головой, переводя взгляд с чадящего мангала на приятелей, уже сытых и пьяных. – Вместо того чтобы горилку жрать в наше отсутствие, могли бы шашлыками заняться.

– Твое хозяйство, ты и занимайся, – отрезал Петро.

Ссориться раньше времени парни не стали, инцидент замяли.

Касьян принес из летней кухни еще одну бутылку. Все выпили за здоровье и процветание украинской нации. Неуклюжему Гнату Рваному бутылку не доверили, приняли, так сказать, меры предосторожности.

Все входило в норму. Снова хохотали и беззлобно матерились мужчины, смеялись женщины, сидящие у них на коленях. Дозрело мясо на мангале. Крепкие зубы впивались в ароматную мякоть, сок стекал по губам.

Рваный блаженно скалился, лапал Терезу жирными руками. Та кокетливо хрюкала и многозначительно ерзала у него на коленях. Подобревший Демид травил анекдоты про тупых москалей. Все дружно ржали и сопровождали их нецензурными комментариями. Горилка и шампанское текли рекой.

Музыка пошла по второму кругу. На нее уже никто не обращал внимания. Нормальный звуковой фон, вроде шума ветра.

Блондин Петро рукавом вытер жир с губ, схватил Ядвигу, подмигнул ей и потащил в дом под дружные аплодисменты Касьяна и Демида. Рваный решил не отставать. Он стряхнул Терезу с коленей, взял ее за руку и повел куда следует.

– Не разбей там чего-нибудь! – крикнул им вдогонку Касьян. – Уяснил, Рваный? Никаких разрушений! – Он уловил запах, спохватился и кинулся снимать с решетки подгоревшее мясо.

Парни выпили по паре стопочек, потом появились Петро с Ядвигой. Блондинка улыбалась, виляла бедрами, хотя в ее лице и походке уже проглядывали первые признаки усталости. Она забыла поправить прическу, волосы торчали как у Пеппи Длинныйчулок. Девица плюхнулась на стул, залпом выпила остатки шампанского из своего бокала. Петро цвел, как вишня.

– Вот такой бабец! – Он показал большой палец и тоже плюхнулся на свое место.

Тут возникла и вторая парочка. Первой шла Тереза, небрежно помахивая бюстгальтером. Блузка на ней сидела криво, все торчало наружу, юбку она надела задом наперед. Девушка была изрядно подшофе. Она придурковато улыбалась, икала, но пока не сбивалась с курса.

Рваный тоже улыбался, но как-то смущенно, стыдливо. Он чувствовал себя неловко, хотя и в нем спиртное плескалось через край.

– Не получилось, – шепнул Демид на ухо Касьяну. – Или кончил, не успев начать. Проблемы с достоинством.

– Это у нас с тобой достоинство, – буркнул Касьян. – А у него недостаток.

Парни загоготали так, что задрожала посуда на столе.

Гнат покрылся пунцовой краской, разозлился.

– Эй, вы чего?

– Не обращай внимания. – Демид отмахнулся, он вздрагивал от смеха. – Это мы о своем, девичьем.

Запасы спиртного подходили к концу, но честная компания продолжала пить.

Блондинка стала жаловаться на изжогу, потом спросила:

– Мальчики, а то, что вы нам подсовываете, это действительно шампанское?

– А как же! – возмутился Касьян. – Лично покупал. Не из подвалов Прованса, ясное дело, но и не паленка. Да не парьтесь, девчата. У нас и горилка не самых изысканных пшеничных сортов. Все бабки на ваши услуги ушли.

Веселье продолжалось, пьяное, куражное. Подломилась ножка стула, и Гнат едва успел вскочить. При этом он схватился за край скатерти, что и повлекло очередные разрушения.

Касьян махнул на все рукой. Он уже и сам был пьян, море по колено.

Девчонки глупо улыбались. Блондинку вырвало. Подруга подхватила ее за талию. Обе поскользнулись, изобразили танцевальное па.

– Мальчики, мы отдохнем, не возражаете? – вяло пробормотала Тереза, судорожно отыскивая точку опоры. – Вздремнем часок, хорошо? И добудьте, ради бога, нормальное шампанское.

Они ушли, покачиваясь, как бойцы после тяжелого боя.

На месте застолья царил бардак – разбитая посуда, перевернутые стулья, разбросанная еда. Парни выпили еще по одной.

Окосевшего Гната потянуло в пляс. Он начал подпрыгивать, махать руками, выписывать кренделя, споткнулся, повалился в малину, огороженную декоративным заборчиком, и стал возиться в ней.

– Пробил защитное ограждение, – заявил Демид и нетрезво захихикал.

– Достал уже этот балбес! – в сердцах воскликнул Касьян Гныш и отправился извлекать товарища из ловушки.

Но и его потянуло в сторону. Ноги спасателя перепутались, и он тоже растянулся на земле под смех товарищей. Вот уроды, никакого сочувствия!

Касьян поднялся и побрел за угол, где его сводный брат Федор установил надувной бассейн для детей. Емкость приличных размеров была наполнена водой. Парень скинул одежду, подтянулся на лесенке, перевалился через борт и завопил. Вода оказалась на удивление холодной. Ничего, нормально, именно то, что нужно. Он нырнул, вынырнул, снова нырнул.

Затряслась нестабильная конструкция. В бассейн плюхнулся Демид, едва не врезав ему пяткой по скуле.

– А я что, рыжий? – провопил Петро и плюхнулся в воду.

– Эй, нелюди, меня подождите! – откуда-то взялся в дупель пьяный Гнат, весь в листве и обломках веток.

Он догадался стащить с себя одежду и свалился в бассейн, как подпиленное дерево, и изрядно нахлебался воды. Приятелям пришлось вытаскивать его и приводить в чувство.

Купание принесло свои плоды. Дурь из парней частично выветрилась. Они оделись и, дрожа, побежали в дом. Им не хотелось оставаться на улице, где к ночи похолодало. Касьян захватил с собой остатки горилки, сунул под мышку нераспечатанную колу.

В гостиной первого этажа спали две полуодетые путаны, разбросав конечности и волосы. Позы девчат были зверски соблазнительными, но дорогу к ним преграждала лужа рвоты.

Впрочем, продолжать разврат у парней желания не было. Они собрались на втором этаже, отчасти протрезвевшие, озябшие. В распоряжении Гныша, живущего в семье брата, были две комнаты. В них он все расставил по-своему, и интерьер оборудовал сам. Родственники в его владения старались не заходить.

В стену был встроен железный шкаф, запертый на ключ. С него свисало коричнево-черное полотнище «Правого сектора». На журнальном столике под аналогичным флажком красовалась пепельница, стилизованная под немецкую каску.

Видное место на стене занимал плакат желто-синей расцветки. На фоне огненного державного трезубца тень всадника с секирой нависла над Россией. Эту страну символизировала лошадь, лежащая на спине и бьющая копытами. Суть картинки самым непонятливым даунам поясняла готическая вязь, переливавшаяся золотом: «Украина убьет Россию!»

Рядом плакат поменьше: солдаты вермахта и УПА, слившиеся в едином наступательном порыве. И сопроводительная надпись: «За Украину!»

На соседней стене какие-то старые фотографии в рамочках. На них марширующие эсэсовцы, пожилая женщина с гордо задранным подбородком, группа вооруженных личностей в полувоенном облачении. Среди них видное место занимал стройный тип в немецком кителе, со шмайсером на груди, высокомерно смотрящий в объектив. Снимок был старый, его старательно ретушировали.

Двадцатишестилетний Касьян Гныш, уроженец Гривова, несколько лет прожил в Ивано-Франковской области, которую упорно величал Станиславской. Потом он несколько месяцев служил в добровольческом батальоне, участвовал в антитеррористической операции, карательных рейдах против жителей Донбасса, чем постоянно хвастался. Ушел он оттуда со скандалом, ходили слухи, что за чрезмерную жестокость. Это надо же так умудриться!

Когда война притихла, Касьян написал рапорт высокому начальству с просьбой направить его в диверсионную школу. Но что-то не срослось. Он служил в военизированной охране и оттуда с треском уволился. Теперь был сам по себе. Искания, мятежная душа, поиск истинного пути.

Парень вернулся на родину, в Гривов, толком нигде не работал. Старший брат Федор политикой не увлекался, имел свой бизнес и большую семью. Возвращение этого патриота было ему не в радость. Родители умерли, дом записан на Федора, но как откажешь родному человечку, пусть и родившемуся от другого отца?

Брат выделил Касьяну место на мансарде, посоветовал устроиться на работу и поменьше увлекаться своими нацистскими штучками. Пора бы и повзрослеть, в конце концов, ума накопить, семьей обзавестись. Сводные братья друг друга не любили, но мирились.

Жена Федора Людмила тоже воротила нос от Касьяна, на что ему было глубоко и искренне плевать.

Он перебивался случайными заработками. Знакомцы из районного отделения ОУН иногда поручали ему сопроводить важное лицо или груз, а то и начистить кому-нибудь рыло. Как-никак восток страны, сепаратистской нечисти хватает.

– Брательник-то твой где? – поинтересовался протрезвевший Демид Рыло.

Многие считали, что Рыло – погоняло, и очень удивлялись, узнавая, что это фамилия, которой он нисколько не стеснялся, даже выпячивал. В юности Демид занимался боксом, потом подвизался в криминальной группировке, зачем-то женился, развелся. Он выбил у бывшей супруги половину квартиры в Тернополе, где и кантовался целый год.

Оттуда Демид и пошел воевать на Донбасс в батальоне «Прикарпатье». Хотел овеять себя неувядающей славой, а заработал конфуз. Воевал он в принципе нормально, вот только слава про эту воинскую часть гуляла весьма сомнительная.

Именно батальон территориальной обороны «Прикарпатье», как выразилась Генеральная прокуратура Украины, «стал первопричиной серии событий, которые повлекли трагедию под Иловайском». Проще говоря, батальон бежал с места несения службы под Амвросиевкой, из-за чего обнажился фланг группировки. Этим воспользовались ополченцы и хорошо накостыляли бравым украинским воякам.

Вспоминать о службе Рыло не любил. Если кто-то поднимал эту тему, он сжимал кулаки и готов был разбить кому угодно «свою фамилию». Прецеденты случались.

– Убыло в Запорожье все святое семейство, будь оно неладно, – отмахнулся Гныш. – Тетка померла, вот они и поперлись на похороны. Как будто им с этого что-то обломится.

– А тебя на хозяйстве оставили? – осведомился Петро.

– Вроде того. Не помню я эту тетку, маленький был, какое мне дело? Рваный, ты чего там завис? Давай посуду. И не вздумай что-нибудь разбить.

– Ага. – Гнат еще не протрезвел, но уже походил на человека. – А это что за кекс, Касьян? – Он кивнул на фотографию времен Второй мировой войны.

– Это ты кекс, – строго сказал Гныш. – А это мой прадед Нестор Бабула. Он командовал отрядом УПА в Прикарпатье. Героическая личность, между прочим. Вот с кого надо делать жизнь, друзья мои. С поляками воевал, с москалями, даже немцев колотил, когда те слишком зарывались. Человек-легенда. Враги боялись его как огня, район, который он контролировал, обходили стороной! – Касьян непроизвольно повысил голос.

– Ты же вроде не Бабула, – сказал Демид.

– И что с того? Дочь у него была, бабка моя. Выросла, замуж вышла, фамилию сменила, оттого и стали мы Гнышами. Но кровь ведь та же! Память осталась, старые фото, архивные документы, подтверждающие, что прадед мой был героической личностью.

– И чем он кончил? – спросил Петро. – Шлепнули его или выжил?

– Там темная история была. – Гныш немного смутился. – Не хочу сейчас об этом. Светлый был человек, чем бы ни закончил. Именно таких нам сейчас не хватает. Повсюду сплошные трусы, кретины и предатели вроде нашего главного алкаша и всей его братии. Продали страну, по кускам растащили, разворовали.

– Это нормально, – попытался пошутить Петро. – Придут русские, а уже нет ничего, все свои украли.

– Да иди ты на хрен со своими шутками! – вспылил Касьян.

Петро примирительно поднял руки, мол, сдаюсь. Он осклабился, тоже еще не протрезвел.

Петро Притупа имел типичную арийскую внешность и такие же жизненные ориентиры. В армии не служил, но занимался дзюдо. На Майдане он дальше всех швырял камни и даже попал по башке сотруднику «Беркута», что заснял на камеру один из его сподвижников.

Потом парень полтора года разгуливал в камуфляже, непонятно кем себя мнил. В компании себе подобных типов он проводил рейды по «русским» кварталам Запорожья, избивал тех, которых считал подозрительными. Это был убежденный сторонник чистоты украинской расы. Он считал ее реально арийской и даже нордической.

– Ладно, вздрогнули, – проворчал Гныш, разливая по бокалам остатки водки.

Парни дружно выпили, занюхали рукавами. Им сразу похорошело, закружились головы, придремавшая дурь приготовилась к возвращению.

– Рваный, какого хрена ты еще здесь? – заявил Гныш. – Топай вниз, бери, что там еще осталось, да живо сюда. Шлюх не буди, ну их на хрен.

– Я тебе что, шестерка, бегать по твоим поручениям? – вякнул Рваный, которого опять развозило.

– Смелый ты стал, Гнат, уважаю. Ладно, сам схожу. Только хрен ты у меня еще бухла получишь.

– Ладно, не заводись, – огрызнулся Рваный. – Не видишь, иду уже.

Товарищи, сдерживая смех, смотрели, как Рваный, держась за стенку, ковылял к лестнице. Он оступился, но успел ухватиться за перила и благополучно достиг подножия.

К Рваному приятели еще со школы относились иронично, хотя до точки кипения старались не доводить. Тоже чревато. Как-то бомж со свалки к нему прикопался, требовал денег, махал тупым ножичком, всячески обзывался.

Гнат терпел до последнего, потом схватил камень и заехал бомжу в рожу! Тот выронил нож, но продолжал ругаться. Рваный в этот миг был неподражаем! Доведенный до исступления, он снова треснул бомжа, а когда тот упал, рухнул на него сверху и бил по роже каменюкой, пока рука не устала. При этом орал что-то дикое, плевался, сверкал глазами.

Перепуганные товарищи едва оттащили его. От головы бомжа осталось жуткое месиво. Парни торопливо зарыли его в мусор, убедились, что не было случайных свидетелей. Гнат еще долго не мог прийти в себя, а потом отчаянно трусил, вздрагивал от каждого стука в дверь, впадал в неистовую панику от телефонных звонков.

Он тоже толком не работал, жил на родительскую пенсию. Гитлера считал кумиром, нашел в Интернете украинский перевод «Майн кампф» и часами не отрывался от этой книжонки. На Майдан Рваный прибежал одним из первых, выворачивал булыжники из мостовой под знаменами «Правого сектора», громче всех орал: «Кто не скаче, той москаль!»

Он вернулся какой-то растерянный, непривычно задумчивый.

– Ты почему пустой? – накинулся на него Гныш.

– Так это самое, хлопцы… – Гнат озадаченно почесал загривок. – Нема там бухла, выпили все. В натуре, гадом буду, не вру, все обыскал. Жрачки есть немного, но какой от нее прок без бухла?

– Так ты сам, скотина, литр горилки расколотил, – заявил Касьян. – У меня все было посчитано. На последние, между прочим, брал!

– Вот так влипли! – Демид схватился за голову и невольно засмеялся.

Мол, вот так всегда. Закон жизни. Нет именно того, что очень надо.

– Хлопцы, так вроде купить можно, – внес он на рассмотрение грандиозную идею. – Тут же ларек круглосуточный. Десять минут физкультурной рыси. Рваный сбегает.

– А почему сразу Рваный? – взвился Гнат.

– А кто литр расколотил?!

Спустя минуту энергичного обсуждения выяснился удручающий факт. Денег нет ни у кого. Вообще. Касьян все истратил на бухло и закуску, Рваный и Петро – на шлюх и такси. Оба собирались перехватить у Касьяна, чтобы до дому утром добраться. Рыло тоже был на мели. Для убедительности он вывернул карманы, в которых обнаружилось аж шестнадцать гривен.

– Ну, вы и нищеброды, – недоверчиво протянул Касьян.

– Ага, на себя посмотри, сейчас зеркало принесу, – огрызнулся Петро. – Может, в долг в ларьке дадут?

– Догонят и еще добавят, – заявил Касьян. – Там Чернявый мазу держит, я ему уже шесть сотен должен. С ним связываться – себе дороже.

– Да, Чернявый – голова, – согласился Демид. – Ему по барабану, что ты весь из себя такой крутой. Что не так – тупо убьет и дом спалит. Может, в доме есть бухло или деньги? Твой Федька что, совсем непьющий?

– Нет тут ни хрена, проверял уже. Федька красное вино по вечерам пьет, за здоровьем следит. И то уже выхлебал. А бабло наличное с собой на похороны взял. Может, у шлюх позаимствовать? Не пустые же они?

– Только не это, – испугался Петро. – Мне этих баб Шапиро лично под расписку выдал, чтобы ни один волосок с их головы не упал, никакого насилия, и шмонать их нельзя. Нет, Касьян, я против Шапиро не пойду, хоть режь меня. Ты лучше не поленись, до соседа сбегай и займи.

– Не побегу, на ножах мы с ним, – отказался Гныш. – Волкодав у него во дворе, и сам в «Грифоне» служит. Нужны мне эти головняки?

Приятели перебрали все доступные варианты и уныло молчали.

Вдруг Касьян как-то хищно засмеялся. Все вздрогнули, уставились на него. Физиономию Гныша искривила злобная гримаса. Он, не мигая, смотрел на фотографию прадеда. Видимо, незримый дух этого святого человека и подсказал парню правильное решение.

– А вот сейчас мы проверим, чего вы, хлопцы, в реальности стоите. Испытаем вас на вшивость, – сказал он. – Едем в другой магазин. Все вместе. Никто не возражает? У меня «Нива» в гараже, бензин в наличии.

– Да нам без разницы. – Демид пожал плечами. – Только ведь в другом магазине тоже за деньги продают, нет?

Касьян, посмеиваясь, вынул из шкафа карту местности, развернул ее, начал водить по ней пальцем. Все невольно потянулись к журнальному столику.

– Вот это Гривов. – Он ткнул пальцем. – Дорога, ведущая из поселка на трассу. Лес, поле, бывший совхоз «Заветы Ильича». Вот Войново. Брательник ездил туда на позапрошлой неделе по каким-то делам. Говорил, на трассе перед Войново открылся частный магазин, «Чертополох» называется. Там любую мелочь можно купить, и винный отдел есть. Стало быть, и склад не пустует. Вкурили, хлопцы?

– А там коммунизм, деньги не нужны? – Скудоумный Гнат явно не вкурил. – Да и далековато ты точку нашел.

– Чего? – Демид подался вперед. – Касьян, ты соображаешь? Так это же…

– Все правильно, – радостно возвестил Касьян. – Поселок Войново и магазин «Чертополох» находятся на временно оккупированной террористами территории. Сорок верст. Двадцать пять – по нашей земле, остальные – по вражеской. Блокпосты ватников находятся здесь и здесь. – Он обозначил точками объекты на карте. – Наши – тут и тут. Прошу поверить специалисту. В округе никого, ночь, движение на дороге минимальное. Война сейчас, к сожалению, не ведется. Поедем проселочными и лесными дорогами, вот в этом месте выйдем на трассу. До объекта останется полтора километра. Фигня, хлопцы, минут за сорок отсюда доскачем. Магазин уже не работает. Взламываем склад, берем себе бухло покрепче, шампунь девчатам, что-нибудь еще и валим домой. В три часа ночи продолжим банкет. Заодно и проветримся, воздухом подышим. Заметут наши, не будут наказывать за то, что ватников бомбанули. Что скажете?

Парни помалкивали. Пьяному, конечно, море по колено, но все-таки.

– Эх, хлопцы, – посетовал Касьян, – пропал в нас дух авантюризма. Перестали лазить во вражеский тыл и рисковать своей жизнью ради паленой горилки. – Он язвительно засмеялся. – Как скучно мы живем, особенно с того дня, когда нам подсунули это гребаное перемирие.

Рваный выудил из кармана плитку шоколада, стыренную со стола, принялся жевать. Остальные задумчиво на него смотрели.

– Шоколад ускоряет работу мозга, – сказал Петро.

– Ага, если есть, что ускорить, – проворчал Демид.

– А что? – Рваный оскалился до ушей. – Поехали, Касьян!

Все заговорили, зашумели, стали дружно ржать, стучать пустыми стопками по столу. Черт возьми, как давно им этого не хватало!

– А ну ша! – Гныш поднял руку. – Наши менты и военные нам не страшны, с ними я договорюсь. Но если что-то пойдет не так на чужой стороне… – Он посмотрел на приятелей, вразвалку подошел к шкафу, вынул связку ключей, отыскал нужный. – Железная дверь заскрежетала и распахнулась. – Но учтите, за каждый ствол несете ответственность. Как вернемся, сдадите по описи.

У парней загорелись глаза, они задышали так жарко, словно из нутра шкафа на них смотрела абсолютно бесплатная голая женщина.

Касьян бережно оттуда извлек автомат «АКС» со складным плечевым упором, положил на стол. Потом настала очередь раритетного нагана образца 1895 года, который выглядел как новый, и восьмизарядного парабеллума времен Второй мировой войны. За ними Касьян извлек на свет божий обрез охотничьей двустволки, любовно протер стволы носовым платком, заглянул внутрь.

– Разбираем, хлопцы, сейчас получите патроны. Только не спрашивайте, где я это взял.


В начале второго ночи неприметная серая «Нива» выбралась с проселочной дороги и остановилась перед въездом на трассу. Касьян погасил огни. Позади осталась долгая болтанка по лесу, лихой пробег по открытому полю, когда парней нещадно подбрасывало и швыряло в разные стороны. Они дважды натыкались на патрули, но заблаговременно уходили с дороги. Гныш был пьян, но конспирацию соблюдал.

– Что, мужики, уже граница? – прошипел Рваный. – Или мы еще у нас?

– Кордон проехали, хрень осталась, прорвемся, – сказал Касьян, завел двигатель, включил передачу и начал медленно выводить машину на трассу, показывая левый поворот.

Блокпост ополчения был справа по дороге, следующий – за Войново, но до него они не доберутся. Нужный объект в полутора километрах.

По трассе пропылил какой-то ночной грузовик со слепящим дальним светом. Касьян выждал, пока тот проехал, повернул с проселочной дороги на главную. Он глянул влево и увидел хорошую примету для поворота на обратном пути. Это был покосившийся столб электропередач, подпертый дополнительной бетонной опорой.

Вторая передача, третья, и старенькая «Нива» бодро побежала по дороге, не такой уж и пустой. Впереди два огонька встречной машины, сзади такие же. Касьян переключился на четвертую скорость, поддал газку. Ветер засвистел в открытые окна, какая-то бесшабашная дурь наполнила голову водителя.

Попутная машина отстала. Навстречу промчалась здоровая фура.

«Совсем обнаглели эти сепары, – подумал Гныш. – Мирное время себе возомнили?»

Вдоль дороги тянулись бескрайние поля, разбавленные перелесками. Мелькнул отворот на грунтовку. За ним начиналось крупное село Войново, в котором не было военных объектов. Значит, бдительность у сепаров нулевая!

Спящая заправка, кучка невнятных строений, обширный пустырь со свалкой, два длинных двухэтажных барака вдоль дороги. А вот это именно то, что треба!

Гныш снизил скорость, повернул направо. Небольшой магазин, гриб на ровном месте. Поблизости от запертой двери не было никаких машин. Окна не горели, вывеска тоже не светилась. Но над крыльцом выделялась в лунном свете мутная надпись: «Чертополох». Значит, верной дорогой ехали.

Касьян погасил фары, дальше крался как вор, в объезд правой стороны здания, едва не цепляя зеркалом штакетник. Он заехал за кустарник, остановился, высунул голову из окна.

Колыхнулась трава, пробежала черная кошка. Хрен с ней!

– Все поняли, пацаны? – спросил он подельников. – Сейчас взламываем заднюю дверь магазина, затариваемся и валим отсюда. Да чтобы тихо! Берите волыны, да не гремите ими. Монтировка у меня. – Он выволок из-под сиденья увесистую железяку.

– А если там сигнализация? – вякнул Рваный.

– Я тебе сейчас дам сигнализацию! – Гныш покрутил кулаком перед носом сообщника. – Ты что несешь, Рваный, какая сигнализация? Она же бабок стоит. Откуда им взяться у этих голодранцев? Тихо!.. – Он затаил дыхание, прислушался, различал глухие голоса.

Что-то лязгнуло, потом раздался скрип. В ночи определенно кто-то был. Звуки доносились из-за угла. Там находилось заднее крыльцо «Чертополоха».

«Кто это? Ночь на дворе, спят усталые игрушки. – Хмельная голова лихорадочно соображала. – Засада? С какого перепуга? Ревизия? Ночью их не бывает. Кто-то решил обнести магазин у нас перед носом? Ага, перебьются, это наша добыча!»

– За мной! – прошептал он и первым выскользнул из машины.

В руках монтировка, за спиной «АКС», сбросить который можно за секунду. Касьян, пригибаясь, добежал до угла, дождался, пока подтянутся все остальные. Он высунулся, снова пробежал, прижимаясь к стене, сел на корточки у угла.

Впритирку к заднему крыльцу стояла банальная «Газель» с раскрытым кузовом. Двигатель не работал, но подфарники горели. В кабине пусто. Очевидно, с этой стороны находился склад с проходом в торговое помещение.

Изнутри доносились глухие голоса, что-то поскрипывало. Ночная разгрузка. Именно сейчас, не раньше, не позже!

Злость ударила Касьяну в голову. Но ничего, он умел преодолевать спонтанно возникающие сложности. Парень на цыпочках побежал через задний двор, запрыгнул на крыльцо и прижался к косяку. Из помещения проникал неяркий свет. Подтянулись подельники.

Касьян прижал палец к губам, первым вошел в помещение. Что-то лязгнуло, издало протяжный металлический звук. Все четверо ворвались внутрь, выставили стволы. Петро, замыкающий процессию, закрыл за собой металлическую дверь.

Да, складское помещение. Блеклый свет. Металлические стеллажи по бокам, проход в торговый зал, холодильники.

У стеллажей с коробками и упаковками товара возились двое мужчин. Они пристраивали на верхнюю полку громоздкий ящик. Рядом стояла женщина средних лет, хорошо сохранившаяся, в куртке, наброшенной поверх домашнего халата. Она царапала карандашом в потрепанной тетради, вскинула глаза, побледнела, попятилась. Мужчины тоже почуяли неладное, обернулись. Ящик, который они запихивали на полку, угрожающе завис на ее краю.

Субъект лет сорока пяти дернулся так, словно собрался прикрыть собой женщину. Он тоже был одет по-домашнему. Сглотнул и облизнул губы молодой парень, видимо, водитель «Газели», так некстати доставивший товар. Родственная связь прослеживалась в лучшем виде. Одно лицо с отцом. У матери он позаимствовал стройность и разрез глаз, в котором смутно прослеживалось что-то азиатское.

Все ясно. У родителей свой магазин. Сын возит товар.

– В чем дело? – сдавленно проговорила женщина.

Можно подумать, непонятно. Стволы, оскаленные пьяные рожи!

– Ревизия, господа! – заявил Касьян и выпрыгнул на середину склада.

Монтировка оказалась не нужна. Он выбросил ее к чертовой матери, и железяка, дребезжа, покатилась по полу.

Налетчики растекались по складу. Петро помчался выяснять, нет ли кого в торговом зале и других помещениях. Остальные ощетинились стволами, ехидно улыбались.

– Это ограбление, уважаемые, – сообщил Касьян владельцам магазина. – Просьба не орать, не сопротивляться, не цепляться зубами за свое барахло. Тогда, может быть, все закончится для вас благополучно.

– Или нет, – заявил Демид Рыло.

– Ублюдки, катитесь отсюда! Вас поймают… – процедил сквозь зубы мужчина.

Он смертельно побледнел, кусал губы и косил по сторонам.

– Сережа, пусть делают, что хотят, – пробормотала испуганная женщина. – Забирайте, что вам нужно, и уходите, только не трогайте нас. Сережа, не задирай их. Петенька, ты тоже молчи.

– Привет, тезка! – заявил Петро, вваливаясь на склад из торгового зала. – Нет там никого. Все тут.

– Вот и славно. – Касьян улыбнулся, вдруг сделал бешеное лицо, передернул затвор. – А ну, семейка хренова, все к стене! Кто пошевелится – убью!

Женщина закашлялась, мужчина обнял ее, загородил собой, с ненавистью уставился на налетчиков. Молодой человек, оказавшийся за их спинами, вдруг украдкой запустил руку в карман.

Его глупость не осталась незамеченной. Гнат Рваный метнулся сбоку, ударил по челюсти. Загремел по полу пистолет. Рваный отбросил его ногой, Петро поднял и хмыкнул. Газовый! Совсем дурак, что ли?

Рваный нанес второй удар. Парень полетел под стеллаж, треснулся спиной об его опору, схватился за разбитую челюсть.

– Ироды, не трогайте мальчика! – крикнула мать.

Родители бросились к отпрыску, свалились перед ним на колени. Дрожь пошла по стеллажу, зашатался ящик, стоящий на краю, повалился на пол с глухим треском. Никого не зацепило.

У парня из разбитого лица сочилась кровь. Он что-то бормотал, плевался. Отец и мать хлопотали вокруг него, женщина плакала.

Касьян подошел поближе, поманил ее пальцем. Она поднялась на трясущихся ногах. Муж хотел остановить ее, но Рваный подлетел к нему, ударил по руке и оскалился, услышав хруст ломающейся лучевой кости. Мужчина упал на колени, схватился за перебитую конечность.

Женщина тяжело дышала, в ней не было ни кровиночки.

– Успокойся, милашка, – проворковал Гныш. – Имя у тебя есть?

– Да, Лариса.

А она была ничего. Старше, чем нужно, но вполне еще. Касьян потянул носом, хмыкнул. Не витает ли в воздухе запах секса? Нет. Шлюх хватило. Да и обстановка не совсем располагала.

– Вот и умничка, Лариса. Почему разгружаетесь ночью? Спать надо, нет?

– Так получилось, – едва слышно проговорила женщина. – Днем Петенька был занят на другой работе, поздно с нее вернулся. Послушайте, мы не сделали вам ничего плохого, берите, что нужно, и уходите.

Какой сознательный и ответственный молодой человек! Жертвует сном, чтобы помочь своим родителям.

– Касьян, я скотч нашел, – деловито сообщил Рваный, стаскивая со стеллажа упаковку с означенным изделием.

– Пошли дурака за скотчем, – тут же пошутил Петро. – Он клейкую ленту и принесет.

– Вяжите их, чтобы не мешались, – распорядился Касьян и нетерпеливо посмотрел на часы.

Долго они возятся, так и ночь скоро пройдет.

Парни вязали владельцев магазина оперативно, пошучивая, похлопывая женщину по ляжкам. Касьян подпрыгивал от нетерпения.

Они уже почти закончили, как вдруг заскрипела входная дверь. Все вздрогнули, схватились за оружие. На пороге склада возник какой-то щуплый взъерошенный мужичонка. Он плохо видел, подслеповато щурился. Явно асоциальный тип – небритый, одетый во что-то мятое и несвежее. На серой физиономии пышно расцветало перманентное похмелье.

– Лариса, это я, – пробормотал он, прихрамывая, вошел на склад, остановился и стал растерянно озираться.

До него дошло, что что-то неладно.

Демид спохватился, перекрыл посетителю отход, убедился, что на улице больше никого, запер дверь на задвижку.

Дядечка в замешательстве озирался, моргал.

– Что за хрень, мужики?..

– Здравствуй, мил человек. – Гныш раздраженно скрипнул зубами. – Мы сегодня за Ларису, с нами разговаривай. Ты что за чудо?

– Хлопцы, да это же я, Валерка Синий, тут рядом обитаю, в бараке. Не спится, решил пройтись, голоса услышал. Трубы горят, мужики, выпить надо срочно, мочи нет. Хотел у Ларисы бутылочку белой перехватить, она же добрая, всегда выручает. Я отдам, мужики, клянусь всем святым. – Он затравленно шнырял глазами, пятился, как-то судорожно ощупывал воздух грязными пальцами.

Мужичок косился на связанных людей, которым Рваный в качестве завершающих штрихов наклеивал полоски скотча на рты.

Налетчики развеселились. Местный алкаш на огонек забрел! Касьяну тоже стало смешно. Он разглядел ящик с водкой на стеллаже, взял бутылку, откупорил со щелчком, вразвалку приблизился к страдальцу.

– Держи, приятель. – Касьян сунул бутылку алкашу. – С собой не дадим, пей тут, сколько сможешь.

Победила неизлечимая страсть! Мужичонка затрясся, схватился за бутылку, начал жадно пить из горла. Передохнул, перевел дыхание, сыто облизнулся. Снова приложился.

– Ох, спасибо, добрый человек, выручил. Дай бог тебе здоровья.

– Да пожалуйста, обращайся. – Гныш осклабился и всадил украдкой заготовленный нож алкашу в живот.

Мужичонка вздрогнул, икнул, уставился на Гныша с каким-то смутным подозрением. Лезвие продолжало вспарывать пузо, разрывать кишечник. Замычали, забили ногами связанные люди. Скалились сообщники.

Касьян с любопытством посмотрел в глаза алкаша и немного отстранился, чтобы не испачкаться. Нож сделал свое дело. Гныш вынул его и вытер о замызганную курточку местного жителя, пока тот не упал. Глаза алкаша закатились, он повалился на бок, вздрогнул пару раз и затих. Кровавая каша вылезала из распоротого живота.

– Как свинью, – заявил Петро. – Нормально ты его, Касьян.

– Чего стоим, зубы скалим? – прорычал тот. – Живо хватаем, что тут есть, да едем до хаты!

Закипела бурная деятельность. Налетчики тащили в машину водку, коньяк, причудливую бутылку заморской текилы, которая, к сожалению, была в единственном экземпляре. Петро и Рваный забрасывали в пакеты упаковки с фруктами, копченую колбасу, сыры, деликатесную грудинку. Рваный обнаружил копченые свиные уши и швырнул их до кучи. Петро стаскивал с витрины вино, шампанское для шлюх, волок в охапке коробки с конфетами. Все это парни как попало бросали в багажник.

Пока они возились с продуктами, Демид монтировкой вскрыл кассу и захихикал, потрясая худенькой пачкой рублей и гривен. Гныш отобрал у него добычу, сунул к себе в карман и пробормотал, что позднее поделит ее по справедливости.

На операцию по очищению магазина ушло минут десять. Вроде все.

– Валим, Касьян? – спросил Демид.

– А с этим натюрмортом что? – Петро ткнул пальцем в кучку связанных людей.

Те помалкивали и тоскливо наблюдали за грабителями. Вопрос был очень даже интересный. Хозяева магазина развяжутся совместными усилиями, сообщат сепарам, патруль вызовут. Да еще и видели их лица.

Касьян стащил с полки бутылку дешевого коньяка, откупорил, выбросил пробку. Он с удовольствием сделал несколько глотков, срыгнул, вытер рукавом мокрые губы. Остальные последовали его примеру. Спиртного на складе оставалось прорва.

В голове Касьяна снова зашуршало, его потянуло на подвиги. Он подошел к несчастным «бизнесменам» и уставился на них с нескрываемым любопытством. Занятная штука – заглядывать в глаза людям, обреченным на смерть. Женщина окоченела. Ее муж метал молнии. Сын затравленно озирался.

– Кончай их, хлопцы, – процедил он. – И пошли отсюда.

Ох уж этот кураж! Смерть ненавистным оккупантам и их соглашателям! Рваный вскинул обрез, выпалил дуплетом в лицо парня. Брызнула кровь из обезображенного куска мяса. Его отец мычал, извивался.

– Смотри-ка, он что-то сказать хочет, – заявил Петро, дважды выстрелил из парабеллума, глотнул пороховой дым, закашлялся. – Странно, работает музейный экспонат.

Обе пули попали в сердце. Мужчина вздрогнул, как-то сразу остекленел. Демид прицелился из нагана и задержал палец на спусковом крючке. У женщины потухли глаза. Демид палил, как киношные ковбои на Диком Западе. Пальцем правой руки давил на спусковой крючок, ребром левой ладони бил по курку. Он опустошил весь барабан и начал шарить по карманам, где россыпью валялись патроны.

Женщина еще была жива. Мазила хренов! Несколько пуль ее только ранили. Она жалобно стонала.

Рваный переломил ствол обреза, вставил патроны. Снова грянул дуплет. Крупная дробь снесла половину черепа.

Парни побежали, как от чумы. Они ведь учинили жуткий грохот. До ближайших бараков метров двести. Там люди! Убийцы, истекающие адреналином, промчались по двору, с воплями загрузились в машину. Уноси, родимая!

Гныш лихо развернулся на пустыре за магазином. Машина тряслась на ухабах, пассажиры подпрыгивали.

– Эх, погуляли, мать его! – истошно выкрикнул Рваный, в которого вселился какой-то дурной бес. – Вот это жизнь, хлопцы! Пусть долбаные ватники знают, что мы всегда их достанем!

У магазина все было тихо, но когда Гныш поворачивал на трассу, по ушам парней ударил истошный вой. От центральной части Войново неслась машина с включенной сиреной и сверкающим проблесковым маячком. Надо же, как быстро.

Видимо, обитатели барака услышали пальбу, сообразили, что в магазине беда, и стукнули ментам. Пост оказался совсем рядом, у трассы.

Гныш утопил в пол педаль газа. «Нива» как пришпоренная, полетела по асфальтовой дороге. Парни дружно матерились, высовывались в открытые окна. Подумаешь, волки позорные!

Это действительно была патрульная машина. Менты, сидящие в ней, все поняли, не стали заезжать в магазин, помчались за улепетывающей «Нивой». Ветер врывался в салон, кружил дурные головы. Тачка у милиции оказалась проворнее, настигала беглецов.

Включился динамик, прозвучало требование немедленно прижаться к обочине и остановиться.

– Он же номер не назвал! – заявил пьяный в стельку Петро. – Как мы можем остановиться? А вдруг это не нам, а водителю другой «Нивы»?

– А у нас номера заляпаны грязью, – сказал Рыло. – Оттого они и прочесть их не могут!

Прогремел предупредительный выстрел. Зря они так. Как красная тряпка для быка!

Рыло схватил автомат Гныша, который не мог отвлечься от дороги, высунулся из окна и принялся бить короткими очередями. Остальные лупили из пистолетов. «Нива» переливалась вспышками, неслась по дороге искрящейся кометой.

Одна из пуль, выпущенных парнями, пробила капот ментовской машины. Та сбросила скорость, завиляла, но водитель удержался на дороге. И снова из нее загремели выстрелы.

Попаданий не было. Касьян умело маневрировал, но пропустил в азарте гонки тот самый поворот на проселочную дорогу. Хотя чего переживать, все равно нельзя притормаживать. Теперь без вариантов, только прямо. А впереди блокпост ненавистных колорадов! До него не больше километра.

– Касьян, ты куда? – взвизгнул Рваный. – Там же ватники!

– А я взлететь могу, да? – огрызнулся Гныш. – Готовьтесь, хлопцы, сейчас нам поплохеет!

На блокпосту уже метались люди. «Нива» приближалась к нему, а милицейский патруль очень кстати начал отставать. Видно, пуля что-то повредила в движке. Машина встала на обочине, из-под капота повалил дым. Но приятных сюрпризов не ожидалось.

В дальнем свете фар суетились люди. На проезжую часть рывками вылезал «УАЗ», чтобы перегородить ее.

– Хлопцы, огонь из всех стволов! – завопил Гныш. – Мочи москалей на хрен!

«Нива» кометой пронеслась через пост. Неодолимого заграждения на дороге не было, не война же. Ленты с шипами сепары раскатать не успели. Возможно, милиция шумнула на блокпост. Мол, надо задержать людей, предположительно причастных к пальбе в магазине. Ополченцы колебались. Стрелять на поражение? А если ошибка?

Пока они сомневались, шквал огня накрыл их с головой. Сепары едва успели попадать в траву. Кого-то из них зацепила пуля, он катался по земле, корчился от боли.

«Нива» пронеслась в нескольких сантиметрах от застывшего «УАЗа», Гныш до предела утопил педаль газа. Последняя передача, быстрее некуда! Парням казалось, что сейчас они взлетят. Все они орали дурными голосами. Ухабов на этом участке не было, что и спасло убийц.

Ополченцы с запозданием включились в погоню. «УАЗ» набирал обороты, но медленно. Свет фар отдалялся, сепары перестали стрелять. Еще одна дорога ответвлялась от шоссе, пропадала в лесу.

Теперь Гныш среагировал. Он заложил такой вираж, что пассажиров чуть не сплющило. Правые колеса «Нивы» норовили оторваться от земли, она нырнула в кювет и зашлась в сумасшедшей трясучке.

– Смерть врагам! – истошно скандировали пассажиры.

Кончился лес, «Нива» запрыгала по полю. Гныш мертвой хваткой вцепился в баранку. Что-то массивное съехало за ними с трассы. Открыла огонь автоматическая скорострельная пушка, установленная на броне. Взрывы гремели справа, слева, сзади.

– Колорады БМД подогнали! – выкрикнул Гныш. – Держитесь, хлопцы!

Резвый «УАЗ» обогнал боевую машину мобильной группы прикрытия границы, скакал за преступниками, как сноровистый козлик. Стена пыли скрывала габаритные огни «Нивы». Гонка по пересеченной местности продолжалась несколько километров.

Пушка била, не переставая, снаряды ложились все точнее. Гнышу пришлось убираться с дороги, чтобы не попасть под прямое попадание. «Нива» подлетала на буграх, от нее что-то отвалилось.

Впереди мелькала полоска леса, до нее оставалось метров триста. Погоня тоже ушла с дороги, сокращала расстояние.

– Держись, братва! – завизжал Гныш.

– Касьян, ты куда? – выкрикнул Рыло. – Там же лес!

Гныш прекрасно знал эту местность. Лес разреженный, «Нива» там пройдет. За опушкой покатая лощина, тянущаяся в западном направлении. Километр до проселочной дороги на Крыжовку.

Под заупокойный вой пассажиров, охреневших от перегрузки, «Нива» влетела в лощину, заросшую мелким кустарником. Касьян крутанул баранку вправо, и тряска достигла апогея. Сзади долбила пушка, но преследователи потеряли беглецов из вида.

Гныш схитрил, проехал метров двести, подминая чахлые кусты, рванул на южную оконечность склона, заехал в рослый малинник и погасил огни. Парни сидели, не дыша. Неуклюжая стальная туша, не знающая препятствий, промчалась ниже. «УАЗ» шел где-то сверху.

Гныш включил пониженную передачу. «Нива», издавая подозрительный визг, выбралась из оврага и запрыгала по полю. Вскоре она свернула на дорогу, огибающую осинник. Полтора километра до линии разграничения, весьма условной. На обеих сторонах нет стационарных застав. Проходи любой, делай, что хочешь!

Крыжовка осталась слева, в зоне ответственности ДНР. Погоня сбилась со следа, отстала. «Нива» продребезжала по мосткам через пересохший ручей, нырнула в лес. На опушке уже своя земля.

Машина несколько минут простояла за заброшенным хлевом. Парни давились хохотом. С них хлестал пот, они чувствовали себя беспримерными героями. Ополченцы через линию соприкосновения не пойдут. Им и без того хватало поводов быть обвиненными в нарушении перемирия.

Но шум привлек внимание стражей границы с украинской стороны. На опушке появилась машина, оснащенная прожектором. Несколько минут плотный луч света прощупывал складки местности. Потом водитель прибавил скорость, и машина скрылась за лесом.

– Вперед, герои! – Гныш выплюнул смешинку, тряхнул головой. – Десять минут до трассы, через полчаса баб трахать будем.

– Продолжаем банкет? – осведомился Рваный. – А то нос что-то чешется.

– И печень вздрагивает, – добавил Петро. – На славу мы сегодня погуляли, парни.

В начале четвертого бравые хлопцы вернулись в Гривов и сдали оружие хозяину. Все в целости, не считая энного количества истраченных патронов.

За время их отсутствия ничего не изменилось. Чужаков в доме не было, во всех окнах горел свет. По-прежнему гремел тяжелый металл. В гостиной спали шлюхи, которым шум был абсолютно по фигу.

Гныш загнал машину в подземный гараж. «Нива» обрела пару свежих вмятин, несколько царапин. Под капотом что-то кряхтело, рессоры издавали ржавый скрежет. Брат Федор, вернувшись с похорон, явно не обрадуется. Да и плевать на него! Давно пора поставить этого козла на место.

Касьян открыл багажник и ахнул:

– Хлопцы, водка разбилась!

Подельники с трагическими криками скатывались в гараж, вытаскивали из багажника добычу. Машина провоняла спиртом, хрустело битое стекло. Но нет, не все так плохо! Уцелели пять бутылок водки, экзотическая текила в сосуде из прочного стекла. Выжило шампанское «Абрау-Дюрсо», привезенное специально для прекрасных дам. На сегодня хватит, а завтра можно еще купить – бабло есть!

– Хлопцы, тащите бутылки и закусь наверх, – прохрипел Гныш. – Гудеть будем так, что все тут на уши встанет. Все к столу, шлюх будите. Сколько можно спать?! Для чего мы их сюда выписали? Да осторожнее, Рваный, я тебя лично прибью, если хоть одну бутылку разобьешь!

Парней пьянило чувство безнаказанности. Своим без разницы, кого они убивали на вражеской территории. Враги сюда не придут, отследить их невозможно.

Рваный, еще не вышедший из образа, чуть не задушил Терезу. Девица реально испугалась.

Парни с хохотом оттащили от нее разбушевавшегося товарища. Душит – значит, любит!

Они кромсали колбасу, разрывали упаковки, фрукты даже мыть не стали. Кушать подано, садитесь жрать!

– Мальчики, а где вы были? – спросила Ядвига, втянула голову в плечи и с опаской взглянула на гастрономическое изобилие.

– Где мы были, там нас уже нет! – заявил Демид и направил горлышко бутылки шампанского Ядвиге в лоб.

Девица с визгом отскочила. Пробка поразила гитару Федора, висящую на стене. Со звоном лопнула струна.

Касьян расхохотался. Ничего страшного! Жизнь прекрасна, господа и дамы! С почином, как говорится. Почему бы не повторить когда-нибудь прогулку на сопредельную территорию?


Глава 3

Утро для капитана Вадима Овчинина снова стартовало с воя мин и трескучих разрывов. Земля сыпалась за шиворот, сновали какие-то люди – лица незнакомые, голоса чужие. Кто они?

На этот раз артподготовка протекала во сне. С одной стороны, неплохо, с другой – опять не выспался! Он со стоном сел на кровати и сжал виски, чтобы унять вакханалию в голове. Минута, две, три… Можно отнимать руки. Вадим осторожно перевел дыхание, на ощупь отыскал болеутоляющие пилюли на тумбочке, проглотил сразу две. Угрюмо посмотрел по сторонам.

Однокомнатная съемная квартира в районе, приближенном к центру Донецка, девятый этаж. Никакой войны, все мирно. На улице кричали дети.

У соседа, молодого одноногого ветерана войны за независимость маленькой республики, работал телевизор. Местный канал повествовал об аресте очередного чина из городской администрации. Тот получил взятку от приезжего коммерсанта и обещал предоставить ему режим наибольшего благоприятствования. Следственные органы проводят дознание.

Бывает. В семье не без урода. Даже в столь тяжелое для республики время находятся персонажи, которые умудряются давать и получать взятки.

– Это не взятка – чаевые! – кричал за стенкой одноногий сосед. – Он же слуга народа, мать его так! – Парень, похоже, уже принял свою дозу или после вчерашнего не протрезвел.

На прошлой неделе был арестован за взятку следователь, ведущий дело о мздоимцах. Дорогое это занятие – побеждать коррупцию.

Выпуск новостей продолжался. Ничего серьезного не случилось. Заварушка на границе, в которой позавчера принимал участие капитан Овчинин, упомянута не была. Незачем нервировать граждан, жаждущих мирной жизни.

Это была всего лишь очередная провокация. Хохлы подтянули к пограничной Волховке батарею гаубиц, запрещенных Минскими соглашениями, и обстреляли Черенцы, в которых не было ни одного военного объекта.

Мобильная разведгруппа капитана Овчинина навела порядок на прилегающей территории, но и ей по ходу досталось. Трое раненых, один тяжелый. Отход по приказу в Донецк.

В балконную дверь заглядывал разгорающийся день. В комнате было грязно, пыль лохматилась под батареей.

Вадим на всякий случай покосился за спину. Он вроде помнил, что ночевал один, но на всякий случай хотел убедиться в этом.

С Марией Сергеевной, работницей штабной бухгалтерии, у него как-то не сложилось. Два месяца странного романа, отрывочные свидания в постели, выяснение отношений, почему он ее недостаточно любит и как с этим бороться.

Наконец-то капитан убедился в правоте поговорки, гласящей, чем меньше женщину ты любишь, тем больше спит она с другим. Все логично, не подкопаешься. Нашелся некий залетный майор в свежем камуфляже, пороха не нюхал, а насчет баб тот еще молодец.

Ладно, пусть мучаются друг с другом. Капитан Овчинин из этой гонки выбыл, мстить не будет. Очаровательная Мария Сергеевна со всеми ее закидонами плавно перетекает в прошлое.

Пальба в ушах потихоньку затихала. На сегодняшний день война не планировалась. Капитан усмехнулся. Жизнь прекрасна, когда в ней нет места подвигу. Поспал от души – одиннадцатый час. Телефон не напрягался, значит, все спокойно.

Он проследовал в ванную, потом на кухню, поставил чайник и уставился в зеркало. Лицо перекошенное, на нем отпечаталась скомканная подушка. Но это был именно капитан Овчинин, 33 года, уроженец Донецкой области. Отпетый сепаратист, командир разведывательно-диверсионной группы.

Вадим критически обозрел заспанную физиономию. На днях он обязательно побреется. Только не сегодня.

Капитан открыл холодильник и с тоской уставился на его содержимое. Остатки колбасы из категории картонных изделий, сыр, по твердости не уступающий алмазу, упаковка сосисок, при изготовлении которых тоже не пострадало ни одно животное. Ассортимент продмага «У дома» не блистал разнообразием и качеством.

Овчинин хмуро уставился на бутылку водки, которую купил прошлым вечером, но так и не выпил, хотя намерения были самые решительные. Вчера он поставил ее на стол, пил кофе, чай, много думал, а до этой штуки руки так и не добрались. Странно. То же самое, что прийти к любовнице и весь вечер проболтать с женой по телефону.

Может, оно и к лучшему. В голове и так жуткая канонада, не хватало еще похмелья.

Набухала, пузырилась на сковородке яичница с колбасой. Перед завтраком Вадим позвонил заместителю, старшему лейтенанту Берендееву. В офицерском общежитии на улице Победы тоже было тихо. По тревоге спецназ не поднимали, на границе хрупкое затишье. Хохлы, озадаченные вчерашним, тихо сидели в своих окопах. Видно, писали очередной иск в Гаагский трибунал.

Мятежный город жил, как уж мог. До войны он, конечно, выглядел повеселее. Лифт не работал, и постоянные пробежки вверх-вниз несказанно бодрили людей.

Уборщица в синем халате мыла подъезд и попросила капитана не наступать на мокрое.

На первом этаже за дверью своей квартиры православный священник отец Авдотий играл на гармошке.

«Выходной у батюшки? Поп-музыка», – уважительно подумал Вадим, замедляя шаг.

– Святой отец, шли бы вы на хрен со своей гармошкой! – крикнул измученный жилец соседней квартиры. – Дайте поспать, всю ночь работал!

Во дворе светило солнышко. Воробьи прыгали по веткам единственного тополя, уцелевшего после прошлогоднего обстрела. Украинские артиллеристы и сейчас ухитрялись шалить, но били в основном по западным окраинам бывшего города-миллионника.

Власти бодро рапортовали, что численность населения Донецка приближается к довоенному уровню, но Вадим в этом как-то сомневался. В доме, где он арендовал жилье, пустовало не меньше трети квартир.

Жизнь продолжалась. Все плохое забывалось очень быстро. Во дворе играли дети. Доблестные работники жилищно-коммунального хозяйства выгружали из грузовика разобранную детскую горку.

«К Новому году соберут», – подумал Вадим и усмехнулся.

На парковке ругался пожилой интеллигент из соседнего подъезда. Кто-то ночью открутил зеркала от его пожилых «Жигулей».

– Расстреливать таких нелюдей! – заявил он, потрясая худосочными кулаками.

Две пенсионерки стояли поблизости и энергично кивали, то ли сочувствовали, то ли соглашались.

На серый «Ниссан» 2007 года выпуска, средство передвижения капитана Овчинина, никто не покушался. Пусть только попробуют. Склонности к самоубийству у местной шантрапы почему-то не было.

– Вам это нравится? – Интеллигент всплеснул руками. – Как я поеду?

– Очень и очень осторожно, – откликнулся Вадим, седлая верного коня. – На днях напомните. Я поговорю с местными флибустьерами, вернем ваше утерянное имущество.

– Вот спасибо, – обрадовался сосед. – А я вам выдам контрамарку в нашу филармонию. Вы не представляете, какой сумасшедший ожидается джаз.

Джаза капитану в этой жизни хватало. Он вежливо улыбнулся, запустил двигатель.


Начальник отдела по борьбе с диверсионно-штурмовыми группами противника полковник Богданов Валерий Павлович тоже не являл собой образец утренней свежести. Хроническая болезнь людей в камуфляже. Иногда он снимал форму и приходил на службу в штатском, но это не помогало. Полноватый, обрюзгший, с кругами под глазами. Но эти физические недостатки не препятствовали полковнику проявлять резкость, принимать нестандартные решения, а иногда и самому бороться с их последствиями.

– Проходи, садись, будь как дома, – проворчал непосредственный начальник.

Он сидел за столом и ковырялся в разобранных электронных часах. То ли время собирался замедлить, то ли бомбу искал.

– Чаю хочешь?

– Ничего не хочу, Валерий Павлович.

– Совсем ничего? – Густые брови начальства поползли вверх.

– Простите, оговорился, – поправился Вадим. – Хочу скорейшей нашей победы, спать и уйти в отпуск.

– Вот так-то лучше. – Богданов усмехнулся, отбросил отвертку и убрал разобранные часы в стол. – Напомни, я тебе обещал пятидневный отпуск?

– Так точно, – подтвердил Вадим. – Даже больше, товарищ полковник. Вы несколько раз обещали это клятвенно, потом забирали свое слово назад и отправляли меня на очередную маленькую войну. Перед последней командировкой вы говорили, что обязательно дадите мне эти пять суток, если я вернусь живым из-под Волховки.

– И?.. – Богданов насупился.

– Я вернулся живым.

– Серьезно? – Богданов покарябал родинку на щеке. – Напомни, для чего тебе отпуск? Семья за тобой не числится, моря тебе не надо, ты и так загорелый.

– Напоминаю, товарищ полковник. Я уроженец села Гроза. Это на юге нашей республики, недалеко от Войново. Тринадцать километров от украинской границы. Там, на пяти несчастных сотках, раскинулось наше, так сказать, имение. Рубленый дом, баня, пара сараев. Отец скончался четыре года назад. Мама – в прошлом году. Поранила ногу, в кровь попал вредоносный микроб. Врачи приехали, посовещались, привезли ее в районную больницу, но поздно. Развилась гангрена, маму спасти не удалось. – Вадим помрачнел, воспоминания давались ему с трудом. – Братьев и сестер у меня нет, дядь и теть тоже. Дом мой, но мне он не нужен. Когда я там буду жить? Придется продавать. Хочу навестить родовое гнездо, что-то подлатать, подкрасить, в огороде прибрать. Это называется предпродажной подготовкой недвижимости. А потом можно будет размещать объявление о продаже. Процесс долгий, но куда деваться? Само не начнется. Как продам, добавлю кровно заработанные и куплю крохотную квартирку в Донецке. За пять дней управлюсь, обещаю.

– Ох уж эти мелкособственнические замашки, – беззлобно проворчал полковник. – Ладно, посмотрим. Что там с Волховкой?

Вадим поморщился. Командировка на один из трудных участков фронта тоже не вызывала у него приятных воспоминаний.

– Я все написал в рапорте, Валерий Павлович. У меня четверо раненых. Состояние лейтенанта Шадрина вызывает опасения. Жить он будет, но ходить на боевые – уже никогда.

– Как же меня достала эта бродячая артиллерия противника, – процедил Богданов. – Привозят орудия на заранее подготовленные позиции, обстреливают наши территории, пока снаряды не кончатся, и бегом на тягачах обратно. Дескать, мы не используем запрещенные виды вооружения, чтим дух и букву Минских соглашений. Виноваты террористы. Это они стреляют. Главное, не забыть во всем обвинить Россию. А стоит нам ответить в том же духе – истерика на весь мир: проклятые террористы и их хозяева снова убивают ни в чем не повинных украинцев.

– Это реалии нашего времени. – Вадим пожал плечами. – Но ничего, когда-нибудь и мы научимся вести пропагандистскую войну. Эта батарея работала несколько часов, повредила железнодорожную ветку, разнесла заброшенный завод в Черенцах, склад. Два снаряда разорвались в жилом квартале поселка. Пострадали несколько местных жителей.

– Что там у вас произошло? Очевидцы говорят, неплохой салют отгрохали.

– Мы не делали ничего, у них самих все получилось. Боженька, видно, наказал, надоело терпеть. Думаю, элементарная халатность. Или снаряд случайно подорвался. Красота неописуемая, действительно как на салюте. Боеприпасы у них в двух укрытиях лежали и благополучно детонировали. Три орудия сразу раскурочило вместе с расчетами, блиндаж на воздух взлетел. Мы даже дойти не успели. Когда добрались, там уже выжженная земля была. Человек пятнадцать у них по собственной дури полегли. От них жуткая каша осталась. Кто успел в канаву нырнуть, те выжили. Впрочем, мы их добили, когда подошли. Два орудия остались, мы их тоже подорвали, провели надлежащую видеосъемку. Потом спецназ укропов как снег на голову. В Камышовке, похоже, сидели, страховали, а когда шабаш начался, за десять минут прибыли. Их пара дюжин была, товарищ полковник, а нас – всего восемь. Отходили с боем, огонь вызывать не могли, чтобы не давать им лишний повод все вывернуть. Человек семь мы точно положили, и наших четверых зацепило. Кащин, Червоный и Петрухин своим ходом дошли, а Шадрина пришлось на волокуше вытаскивать.

– К тебе претензий нет, капитан, – заявил Богданов. – Ты словно оправдываешься. Восьмером сдержать две дюжины и дать им по зубам – это дорогого стоит. Мы выяснили, против вас работал взвод специальной разведки аэромобильной бригады. Это натасканные звери, большинство – западенцы, проходили подготовку на тренировочной базе НАТО, по всем стандартам спецподразделений стран – участниц альянса. Вы их основательно разделали и ушли. Руководство довольно. Орден, конечно, не получишь, но…

– Валерий Павлович, обойдусь без ордена. Отпуск дайте.

– Ты еще заплачь. – Полковник досадливо крякнул. – Ладно, бери свои выстраданные дни. Вот только… – Он замолчал, и у Вадима внутри все напряглось.

Сколько досады и разочарований из-за этих «вот только»!

– Ладно, не делай такое трагическое лицо, – заявил полковник. – Дуй в свою Грозу. По пути заедешь в Войново. Оно же рядом?

– Рядом, – подтвердил Вадим. – Пара верст от Войново до Грозы.

– Вот и славно. ЧП там случилось этой ночью. Бандиты обнесли магазин у дороги на въезде в Войново, погибли гражданские.

– А мне туда с какой стати, товарищ полковник? Милиция мышей не ловит?

– В силу должностных обязанностей, капитан. Убийцы прибыли с украинской территории. Они не диверсанты, обычные пьяные отморозки, но с навыками. Возможно, бывшие армейцы, члены нацистских батальонов, каких-то военизированных группировок. Предположительно четверо, все вооружены. Автомат Калашникова, охотничье ружье или обрез, пистолеты. Это если верить экспертам, извлекавшим пули из тел. Видимо, хотели потихоньку обнести магазин, но напоролись на хозяев, занятых разгрузкой. Положили всех. Под раздачу попал и местный житель, асоциальный, но безвредный тип. Жильцы соседнего барака услышали шум, вызвали милицию. Так эти сволочи на «Ниве» ушли от погони, обстреляли наш пост, ранили одного бойца, потом огородами прорвались к границе. Наши выслали БМД, «УАЗ» с мобильной группой, но потеряли, упустили. Теперь есть опасность, что эти отмороженные гады могут повторить свой рейд. Что их остановит? Им кровь нужна. У себя убивать боятся, идут сюда. Так что это не простые грабители, а банда, способная доставить нам проблемы. Выдели на это пару часиков, капитан. Побеседуй с ментами из Войново, съезди на блокпост, перетри с командиром мобильной группы прикрытия границы, выясни, почему наши бравые вояки не смогли догнать подержанную «Ниву». Может, след остался. В общем, пробей ситуацию, выясни, что сможешь, дай подробный отчет по телефону. А уж потом, если совесть, конечно, позволит, можешь валить в свою Грозу, продавать кулацкое имение.


Капитан Верест из районного отдела внутренних дел чувствовал себя не в своей тарелке. Послать визитера он не мог. Ему уже позвонили сверху и настойчиво порекомендовали оказать содействие этому человеку. Он мялся, отворачивался, скорбно вздыхал.

Да и вообще невесело было в помещении районного морга. Запашок формалина лишь усугублял настроение. Бессловесный работник этого учреждения поочередно откидывал простыни с мертвых тел. Смотреть на это было тошно, но Вадим держался.

Людей убивали жестоко, не щадя свинца. Молодому парню изувечили лицо, от которого почти ничего не осталось. Мужчина постарше выглядел целым, но как будто надел восковую маску. Женщина была симпатичная, если не замечать, что половину черепа ей снесли выстрелы, и тело вдоль и поперек напичкано свинцом.

Четвертый мертвец был тут явно лишним, смотрелся чужеродно в этой компании. Убогий, какой-то синий, физиономия такая, словно его на горшке прикончили в самый ответственный момент.

– Семья Локтионовых, – уныло бормотал Верест. – Мы выяснили, им товар привезли ночью: бакалею, консервы, кондитерские изделия. Сын доставил. Днем у него не было времени. Это не первый раз, обычная практика. Сергей Локтионов, отец, – представлял клиентов морга капитан. – Магазин был записан на него. Стреляли в сердце, точное попадание, две пули извлекли. Оружие какое-то странное. Эксперт предположил, что это парабеллум времен Второй мировой войны. Коллекционер здесь был, не иначе. Это Лариса Локтионова, совладелица «Чертополоха», попутно продавец и жена. В нее стреляли двое. Один бил, не целясь, ниже шеи. Пять попаданий – в грудь, плечо, в руку. Оружие еще более раритетное – наган. Преступник выпустил весь барабан, одна пуля прошла мимо, в пол. Видимо, женщина не умерла, и сообщник выстрелил ей в голову крупной дробью. По ней, сами понимаете, никакой эксперт ничего не скажет. Скорее всего, из охотничьего ружья. Так же застрелен сын Локтионовых Петруха… – Капитан старался не смотреть на убитого парня. – Тоже в голову. Сволочи какие-то. Могли ведь просто ограбить, на хрена убивать? Удовольствие они получали от этого занятия. Семья-то мирная, конфликтов ни с кем у них не было.

– А это кто? – Вадим кивнул на четвертого покойника.

– Валерка Синий. Алкаш местный. Сидел когда-то, но очень давно. Дом пропил, имущество тоже, семьи лишился. Безобидный дядька, попрошайка. Видимо, намылился куда-то на ночь глядя, голоса услышал, зашел на склад, чтобы выпросить у Лариски пузырь. Зарезали его как свинью, а перед этим выпить дали.

– Ты лично знал эту семью?

– Знал, конечно. – Верест продолжал монотонно вздыхать. – Райотдел недалеко, каждый день в этот магазин заезжали, за сигаретами, за едой. Перед выходными выпивку брали. У Локтионовых имелась лицензия на торговлю спиртным. Лариска хорошая баба была, добрая, приветливая. Серега помрачнее, но тоже порядочный человек. Сын Петруха учился в Донецке, потом бросил, домой вернулся, на автобазу устроился. Смешливый такой парняга.

– Почему твой патруль не догнал преступников? И прекращай вздыхать, капитан, не на похоронах пока.

– Да гнались за ними, – ответил Верест. – Чуть раньше, и перекрыли бы им выезд от магазина. На вызов отреагировали мгновенно, хоть у кого спросите. Ринулись за ними, а они давай стрелять. Пуля в двигатель попала, заглохли.

– А твои люди в них не попали.

– Не попали. Но они же на блокпост ополчения поехали. Почему их там не смогли остановить? Это ведь непрофессионально.

– Ладно, не переваливай вину на других, – отрезал Вадим. – Думай о своей профпригодности, а с теми ребятами я еще разберусь.

Овчинин вышел из морга, проехал две версты и остановил машину у блокпоста, какого-то весьма хиленького. Ни бетонных ограждений, ни пулеметов с бронетранспортерами. Шлагбаум, и тот отсутствовал.

Впрочем, ополченцы не виноваты. Они лишь выполняют распоряжения вышестоящего начальства, которое рано решило, что пришло мирное время.

Он прижал машину к обочине, вышел из нее с недовольным видом.

К нему подошли и откозыряли плечистый бородач и подтянутый молоденький офицер. Первый представился начальником поста старшиной Ворченко, второй – командиром мобильной группы лейтенантом Никишиным.

– А кой тебе годик, Никишин? – хмуро поинтересовался Вадим.

– Двадцать первый миновал, – ответил молодой лейтенант.

– Ну, рассказывайте, товарищи дорогие, как вы докатились до такой жизни.

К чести ополченцев надо сказать, что они не оправдывались.

– Они летели, как пуля, черти этакие! – повествовал бородач Ворченко. – Шлагбаума нет, ленту раскатать не успели. А мы откуда знали? Нам ничего не сообщали. Слышим пальбу, едет машина, за ней другая. В последний момент сигнал по рации. Мол, там бандюги, стреляйте! А они уже по нам шмаляют. Сазонову ногу прострелили, остальные в траву, давай беспорядочно палить. Потом на «УАЗе» за ними. Так они, подлецы, с трассы на проселок…

– Нам сообщили, да поздно уже, – пробубнил молодой Никишин. – Мы же не гоночный болид, а группа для патрулирования приграничной полосы.

– Мобильная группа, – поправил его Вадим, хотя и понимал, что претензий к этим парням быть не может.

БМД и по асфальту больше восьмидесяти не разгонится.

– Преследовали до последнего, – заявил Никишин. – Весь боекомплект извели. Знаете, мои парни не первый год воюют. – Никишин заметно разозлился. – Вели себя правильно, а то, что попасть не могли, – вы сами попробуйте на пересеченной местности, когда ни хрена не видно. Тут одно из двух, товарищ капитан. Либо там профессионалы были, либо эти гады просто чертовски везучие.

– Они точно ушли на ту сторону?

– Точно, – подтвердил Никишин. – На рассвете мы собрали несколько патрулей, прочесали местность на нашей стороне. Они за Камышовкой пересекли границу. Мы засекли следы шин, «Нива» шла. Поймите, товарищ капитан, мы не снимаем с себя ответственности, но все очень уж неожиданно произошло. На этом участке несколько месяцев не было инцидентов, войска не стоят, диверсантам тут нет интереса.

– Ладно, Никишин, не посыпай голову пеплом, она еще тебе пригодится, – буркнул Вадим. – Но хоть что-то полезное вы засекли?

– Было кое-что, – сказал Ворченко. – Четверо в машине сидели, матерились, вопили как оторванные, оружие у всех, но разное.

– Еще! – потребовал Вадим.

– «Нива» серая, года этак четвертого-пятого, не новая. Номера заляпаны грязью, но они так неслись, что она отваливалась. На конце две четверки и буквы «АР» – Запорожская область. Можете не сомневаться, товарищ капитан, разглядел, на зрение не жалуюсь. Да и про возраст тачки сомнений нет. У меня такая же была. У нее еще кенгурятник приварен. Дохленький, чисто для понтов, в тайгу не сунешься, но все же есть.

– Это уже кое-что, – похвалил его Вадим. – Ладно, мужики, хоть на этом спасибо. Бдительнее несите службу – мой вам совет. Банда может повторить налет и пойдет скорее всего по проторенной дорожке. Так что смотрите, провороните их вторично – головы полетят, и я даже догадываюсь, чьи.


Он въехал в Грозу через полчаса. Сельцо в двадцать дворов, на удивление чистое и ухоженное, располагалось в живописной низине на берегу практически круглого пруда.

Вадим остановился на пригорке, вышел из машины, потянул носом. Пахло тут обалденно – лугами, клевером, мятой. Теплый ветерок теребил волосы.

Насколько он помнил, здесь жили не самые бедные люди. Добротные дома за заборами, к каждым воротам проезд, мощенный гравием. Море зелени, ягодные кусты, цветы, плодовые и прочие деревья. Село шло по кругу, повторяло форму озера. От трассы до первого домовладения было чуть больше километра.

Он сел в машину, поехал дальше и невольно задумался, перед глазами вставали тела, нашедшие последний приют в районном морге. Испортил все же настроение товарищ полковник, чтоб ему ни дна ни покрышки.

Вадим остановился, не доехав до первого участка, огороженного темно-красным забором, снова вышел из машины, закурил. В воротах возился сутулый мужчина. Он складировал вдоль ограды какие-то доски, настороженно покосился на незнакомца, кивнул на всякий случай. Физиономия аборигена смутно ассоциировалась с детством. Вадим тоже на всякий случай кивнул.

В родное село он изредка приезжал, но никогда по нему не шатался, не освежал детскую память. Делал набег к родным, ночевал и уезжал. А с тех пор как похоронил маму, окончательно забросил это дело.


Вадим извлек телефон, поколебался и набрал номер.

– Стесняешься звонить высокому начальству? – осведомился полковник Богданов. – Не робей, капитан, тебе сегодня можно. Докладывай. Работаешь над домашним заданием?

– Да, я очень кропотливо над ним работаю, товарищ полковник. – Вадим отчитался в полном объеме.

Информация, добытая им, не сильно отличалась от того, что полковник уже знал.

– Какие соображения, Вадим?

– Да откуда им взяться, товарищ полковник? – вспыхнул капитан. – Поймать и валить, иного не заслуживают. Без суда и следствия. Налицо именно тот случай, когда подобное правосудие оправданно. Портрет этих махновцев мне отчасти понятен. Бездельники, имеющие военный опыт в зоне операции, которую они называют антитеррористической. Нацики, возможно, имеющие уголовный опыт. Но точно не из консерватории. Серая «Нива» – ей лет десять-двенадцать – зарегистрирована в Запорожской области. На конце номера две четверки. Просьба, Валерий Павлович. У вас же есть люди на той стороне? Не отвечайте, вопрос риторический. Пусть пробьют номера. Не надо охватывать всю Запорожскую область – только районы, прилегающие к месту происшествия. Ублюдки пили, не хватило, вот и решили убить двух зайцев: добыть дармового спиртного и показать ненавистным ватникам, где раки зимуют.

– Я понял, Вадим, сделаю, – отозвался полковник. – Ты уже в Грозе?

– Так точно, товарищ полковник.


Малая историческая родина производила приятное впечатление. Он ехал по широкой улице, повторяющей очертания озера, поглядывал на дома и фасады. Они давно не подновлялись, но пока еще выглядели сносно.

У участка под номером восемь в кишках «Жигулей» ковырялся мужчина лет шестидесяти с нерусским лицом. Он прервал свое занятие, проводил угрюмым взглядом серый «Ниссан». У Вадима возникло такое ощущение, что этот тип много лет назад втянул голову в плечи и до сих пор не вытягивал ее.

Потом Вадим поморщился. Дом под номером четырнадцать практически полностью сгорел. От него осталась лишь обугленная коробка, над которой возвышался дымоход. Пожар был мощный, сожрал постройки в саду, теплицы. Пламя дотянулось даже до забора, увенчанного яблонями.

Полгода назад здесь все было в порядке, жила молодая семья с полуслепой бабкой на попечении. Вроде дети намечались.

Он притормозил, высунул голову в окно. Не по себе ему здесь было. В воздухе витали отрицательно заряженные частицы.

Вадим вышел из оцепенения и двинулся дальше. У шестнадцатого дома дорогу пересекала огромная колдобина. Ему пришлось объезжать ее обочиной.

У предпоследнего строения возились две женщины. Одна подкапывала лопатой яму под столбик, другая придерживала падающую секцию ограды. Обе были увлечены своим делом. Двигатель «Ниссана» работал почти бесшумно. Они не обернулись, когда он проехал мимо. Одна из женщин была постарше, другая младше.

Вадим остановился у последнего участка на этой улице. Места для парковки было вдоволь, хоть танковый батальон ставь. Дорога упиралась в небольшой, но отвесный обрыв. За ним начинался ельник.

Все заросло полынью, лопухами. Ограда гуляла волнами.

На самой рослой штакетине сидела задумчивая ворона и, склонив голову, косилась на человека. Когда он стал открывать калитку, она неохотно взлетела, зависла в воздухе, как бы размышляя, куда податься, и неспешно полетела в лес.

На душе у Вадима стало уныло. Призраки мертвых родителей обитали в этом доме, дышали ему в затылок.

Он стоял посреди огорода и озадаченно чесал затылок. Дорого такую халупу не продашь, если это вообще возможно. Впрочем, у него есть пять дней. Надо провести их так, чтобы не было потом мучительно обидно.

Он встряхнулся, сделал деловое лицо, зашагал к дому. Ключ нашелся под крыльцом, в жестяной коробке от халвы. Возможно, не так все и плохо? Дверь открылась легко, хотя могла бы и не скрипеть так мерзко.

В доме все было по-старому. Ничего не изменилось с того дня, когда он похоронил маму, запер хату на ключ и уехал служить. Даже невымытая чашка из-под чая так и стояла на подоконнике. В ней теперь можно было разводить полезные бактерии.

Он слонялся по комнатам, таращился на предметы быта.

«А уверен ли я в том, что хочу продавать дом? – вдруг подумал Вадим. – Да, конечно. Не музей же тут открывать. Жизнь течет, все меняется, не время для старых соплей и сантиментов».

Инспекция не затянулась. За исключением пыли, в доме был полный порядок, практически немецкий. У мамы и раньше-то все стояло по струнке, а после смерти отца она и вовсе помешалась на этом.

В последующие полтора часа Вадим занимался мелкими хозяйственными делами. Он залез на чердак, подколотил там пару досок и запер люк, чтобы больше туда не возвращаться.

Потом хозяин дома спустился в подвал и выбрался оттуда с вытаращенными глазами, зажимая нос. Отдышался, соорудил марлевую повязку, снова полез. Вадим выбросил оттуда два крысиных трупа. Зверьки разлагались и невкусно пахли. Он засунул их в пакет и потащил к обрыву. Вернулся, запер подвал, принялся наводить порядок в комнатах.

Обеденное время давно прошло. Вадим гремел в сараях какими-то досками, ржавым инструментом, старыми велосипедными цепями. Потом он нашел косу и взялся за уничтожение травы.

Капитан перекурил на завалинке и пришел к выводу, что сельская жизнь состоит не из одних лишь прелестей. Перспектива продать дом становилась какой-то туманной. Можно нарваться на сумасшедшего, готового выложить круглую сумму за сомнительное жилье в глухом селе, в тринадцати верстах от линии фронта. Но только в теории. Пожалуй, этот дом он с легкостью не продаст. Разве что наберется терпения или предложит покупателю такую смешную цену, что отказаться тот просто не сможет.

Стоит ли лезть из кожи? Если суждено продать, то так оно и будет. А на нет и суда нет.

Электричество в доме отсутствовало. С чего бы оно тут было? Призраки год исправно платили по всем квитанциям? Ведь эти бумажки каждый месяц исправно выписывались, даже несмотря на отсутствие расхода электроэнергии.

Он вышел из дома – провода на месте. Пробки – дело наживное, до магазина в Войново полтора километра, можно и на трассу не выезжать. Где тут платят за свет и за все остальное?

Вадим пересек участок, путаясь в зарослях крапивы и полыни, оперся о забор на задворках. Отсюда открывался вид на озеро, хотя высоченная трава и пыталась заслонить его. Затрещало дерево. Он испуганно отпрянул и не упал в отличие от забора, который рухнул как подкошенный и развалился на куски.

Потом Вадим забрался в гараж, где в целости и сохранности стоял «Москвич-408» – архаическая древность, которому точно место в музее. В вотчине отца мама никогда не убиралась во избежание жутких семейных сцен. После его кончины она тоже не стала это делать. Возможно, беспорядок в гараже ассоциировался у нее с мыслью о том, что отец жив.

Капитан побрел к машине, которую бросил посреди улицы, вынул термос, сверток с едой, которую приобрел в Донецке. Перекусил, разлегся в траве. Лежать на солнышке было приятно – оно уже не жарило, как духовка, опустилось и источало ласковое тепло. В траве стрекотали и прыгали кузнечики, пахло медуницей.

Минут через пять он приподнялся и обнаружил, что две женщины по-прежнему возятся с забором. На том же самом месте. Ему стало немножко стыдно. Он не считал, что можно бесконечно наблюдать за тем, как работают женщины.

Вадим вмял окурок в землю, встал и побрел по дороге.


– Здравствуйте вам, – сказала, вытирая пот со лба, пожилая, но еще бодрая женщина. – Сын Сергея Поликарповича?

– А также Елены Сергеевны, – сказал Вадим и радушно улыбнулся. – Тетя Тася, если не ошибаюсь?

– Она самая, – подтвердила женщина. – Как здоровьице, Вадим Сергеевич?

– Сам поражен, но все хорошо, – ответил Вадим. – Приехал на несколько дней на родные хлеба, на побывку, так сказать.

Он повернулся к стройной молодой женщине в рваной куртке, кирзовых сапогах и чудовищных верхонках. Все это, а также тупая штыковая лопата в тонких руках смотрелось диковато.

Капитан протянул руку.

– Вадим.

Дама подумала, прежде чем ответить на рукопожатие. Худенькая, темная, с мальчишеской челкой и выступающими скулами. Она явно не состояла в кровном родстве с тетей Тасей Суровцевой, потомственной сельской жительницей. В глазах с ироничным огоньком просвечивало высшее образование.

Потом женщина улыбнулась, протянула руку.

– Кира.

– Невестка моя, – пояснила тетя Тася. – А я ей, стало быть, свекровь. Тоже на побывку приехала.

– Понятно, – отозвался Вадим. – У вашего сына хороший вкус. Как у него дела, чем занимается? Владимир, если не ошибаюсь?

– Да уже ничем не занимается. – Тетя Тася тяжело вздохнула.

Кира как-то враз потускнела.

– Умер мой Володенька. Скоро год будет. Работу потерял, в Донецк поехал, записываться в ополчение, да авария случилась. Грузовик автобус сшиб, в общем, не стало моего Володеньки.

– Простите ради бога, тетя Тася, – взмолился Вадим. – Я не знал.

– Да ладно, оклемалась уже, – сказала соседка. – Вон невестка у меня осталась. – Она кивнула на Киру. – Жили они, конечно, не ахти, постоянно лаялись, но это мой Володька виноват. Работать не хотел, попивал, балбесом вырос, как я ни старалась без отца-то. Да и Кира женщина строптивая, палец в рот не клади, не даст себя обидеть.

– Вы скажете, тетя Тася, – смутилась Кира. – Когда со мной хорошо, разве же я корчу из себя строптивую?

– Это так, конечно, – согласилась соседка. – Работать ты можешь, пальцы не гнешь, дескать, я вся такая городская, а вы тут с гор спустились да в грязь зарылись.

Кира прыснула. Ей удивительно шло смеяться и улыбаться. Только лопата в руках с каждой минутой смотрелась все страшнее.

– А ты все воюешь? – спросила тетя Тася. – В Донецке живешь?

– Живу, – согласился Вадим. – Дом хочу продать. Может, найдется чудак, купит. А что касается войны, то это дело прошлое. Кончилась она, тетя Тася. Постреливают еще втихушку, из-за угла. Боятся нас. Не будет больше войны.

– Аминь! – пробормотала Кира, стрельнув на него карими глазками.

– Дом продать? Рассмешил. Даже не надейся, Вадим. Даром не возьмут, уж поверь. Мой тебе совет, забей досками и забудь. Будешь приезжать иногда, использовать как дачу. Озеро, правда, сильно заросло. Лебеди уже третий год не прилетают, а ведь раньше их тут много было.

– Ладно, разберусь. – Вадим махнул рукой. – А у Прокопенок-то что случилось?

– Вы сегодня замечательно выбираете темы, – заявила Кира.

– Ты и про них ничего не знаешь. – Соседка вздохнула. – В марте все случилось, когда снег растаял. Там же бабка Максимовна жила да внучок ее Артем с молодой женой. Пополнение ждали, на девятом месяце, хорошая семья, за бабкой ухаживали. Полыхнуло ночью, замкнуло что-то в проводах. Их пьяный электрик тянул, напутал, наверное. В общем, полыхнуло по всему участку так, словно бомба взорвалась. Это потом нам районные спасатели рассказывали, когда причину пожара нашли. Всем селом воду таскали, а толку? Никто не уцелел.

Они стояли у завалившегося забора, неловко молчали. Человеческое горе было повсюду. Но вдвойне обидно, когда оно приходит нежданно. И война тут ни при чем.

– Ладно, сосед, ты извини, не можем мы тешить тебя разговорами, работы много. Давай за дело, невестка. Забор сам не встанет.

– Думаю, встанет, – сказал Вадим, отбирая у женщины лопату. – Идите, занимайтесь своими делами, а я займусь вашим забором. Будет стоять, как…

Он не нашел сравнения, но Кире уже стало смешно. Ей-богу, Вадим не имел в виду ничего такого. Каждый думает в меру своей испорченности.

– Стоять у него будет, надо же, – проворчала тетя Тася. – Ладно, Кира Ивановна, отдай ему лопату, пусть долбается. Притащи ножовку, молоток, гвозди и не мешай мужику работать своими улыбочками.

Женщины удалились. Та, что моложе, несколько раз обернулась. Глаза ее лучились ироничным огоньком.


Вадим работал, как каторжник в Сибири. Странно, но это не было ему в тягость. Рядом собственный дом, в котором непочатый край пахоты, а он надсаживался у соседей!

Капитан скинул рубаху, по старой русской традиции поплевал на ладони и опять взялся за лопату. Он поочередно извлекал секции ограды, углублял ямы, ставил в них столбы, утрамбовывал землю. Укреплял продольные балки, заново прибивал к ним штакетник.

В доме что-то гремело, женщины смеялись. Вышла тетя Тася с помойным ведром, прошествовала в свинарник, где ее появление вызвало бешеный фурор. Пару раз отгибалась шторка, выглядывали карие глаза, контролировали проведение работ.

Солнце уже заходило, а Вадим продолжал трудиться. Последняя секция давалась ему особенно тяжело, но он осилил ее и критически обозрел готовую конструкцию. В принципе она неплохо держалась.


Зазвонил телефон, который он пристроил на пенек рядом с рубашкой. Полковник Богданов, какая прелесть! И как он узнал, что сейчас его звонок – самый нужный?

– Ты почему такой запыхавшийся? – осведомился Богданов. – Убегаешь от кого?

– Догоняю, товарищ полковник. Прежде не увлекался строительными работами, теперь наверстываю.

– Да, ты много упустил в жизни. Предлагаю отвлечься на минуту.

– Только на минуту? – уточнил Вадим.

– Пока да. Пробиты возможные автомобильные номера в районах Запорожья, прилегающих к месту происшествия. У нас действительно есть свои люди в тылу врага. Мне казалось, будет большой список, а вылезли только три машины и их владельцы. Первый – некто Чухрай, житель райцентра Выхра. «Нива» пятого года, цвет серый металлик, номер заканчивается на сорок четыре. Водитель даже техосмотр не проходил, машина разобрана, полтора года не на ходу.

– Какие дотошные у вас «свои люди», – похвалил Вадим. – Отвергаем. Дальше.

– Большая семья Буничей, проживают в Малютино. Права имеются у всех членов семьи, включая двух совершеннолетних детей, один из которых не так давно демобилизовался из ВСУ.

– Очень интересно, – сказал Вадим.

– Ничуть, – возразил полковник. – Проблема в том, что месяц назад машина была разбита так, что проще облить ее бензином, спалить и накопить на новую. Информация вполне достоверная.

– А вы не теряли времени, пока я впустую его переводил, – оценил Вадим и снова заметил активность за шторкой. – Значит, третий владелец – точно наш. Можно высылать спецназ?

– Подожди ты со своим спецназом, – проворчал полковник. – Тоже ни черта не ясно. Машина, согласно данным автоинспекции, в порядке, регулярно проходит осмотры, застрахована. По доверенности никому не отдана. Владелец – Гныш Федор, тридцать два года. По моей просьбе о нем навели справки. Житель поселка Гривов, что в двадцати пяти верстах от линии раздела. Вполне положительная личность, семья, дети, мелкий бизнес, хороший дом. В армии не служил, не пьет, в сомнительных предприятиях не замечен, политикой не интересуется.

– Где он был вчера? – Вадим почувствовал что-то теплое.

– А я знаю? Мы не в курсе, знаешь ли, чем занимаются граждане сопредельного государства, тем более добропорядочные.

– Хорошо бы узнать.

– Зачем? Это точно не он. Ты же сам нарисовал портреты этих отморозков.

– Он мог одолжить кому-нибудь машину, не знать, что ею воспользовались. Ее могли угнать, в конце концов.

– Если ее угнали, то мы снова в тупике, – порадовал его полковник. – Очень сомневаюсь в способностях украинской полиции. Ложный след? – предположил Богданов. – Приделали левые номера и поехали на дело.

– Не согласен, – возразил Вадим. – Приделали липовые номера и замазали их грязью? Зачем? Наоборот, показывать их должны. Если бы машину угнали, то владелец подал бы заявление, тачку объявили бы в розыск, о чем ваш человек получил бы информацию. Она не секретная. Владелец тянет резину, не пишет заявление? Может быть. Но объявят ее в розыск – мы узнаем, верно? А пока это не произошло, надо разрабатывать Федю… как там его? Гныш?

– А смысл? – удивился полковник.

– Интуиция, Валерий Павлович. Спинной мозг пытается мне что-то сообщить. Долго объяснять, в общем, чувствую, что мы на верном пути. Разработайте товарища, Валерий Павлович. Где был вчера, с кем? Кто помимо него проживает в доме, имел доступ к машине в его отсутствие?

– Хорошо, Вадим. – Полковник чуть помедлил. – Но ты же понимаешь, что подобные вопросы за час не решаются. Это даже не день. Будь там наша территория, мы, естественно, подсуетились бы.

– Я все понимаю, товарищ полковник. Но в наших интересах поспешить, пока эти твари не продолжили свои игры.


Он отключил телефон и вздрогнул, когда за его спиной кто-то кашлянул. Подошла Кира с большой алюминиевой кружкой, посмотрела, склонив симпатичную головку. Вместо кирзовых сапог приличные туфельки, куртка тоже другая, очень милая.

– Отвлекаемся, значит, от работы, молодой человек, – проворковала она. – Любите отдыхать?

– С начальством разговаривал, – объяснил Вадим. – Беспомощное оно у меня. Все надо объяснять, разжевывать. Само ничего не может.

– Это общая беда всех наших руководителей, – согласилась Кира. – Окажись мы на их месте, все стало бы по-другому, нас захлестнули бы прогресс, процветание и мирная жизнь без всяких войн. Вы отдали все распоряжения? Можно продолжать?

– Принимайте работу. – Он картинно махнул рукой. – Не взыщите, если что не так, но я старался.

– Мама дорогая, – заявила Кира, обводя глазами стройную шеренгу штакетин. – Какая надежность и монументализм! Тетя Тася забыла предупредить, чтобы вы не строили базу на Марсе. Думаю, она оценит. Мне тоже понравилось. Выпейте, заслужили. – Она протянула ему кружку.

– Водка? – пошутил Вадим.

– Увы, молоко. Но тоже неплохо. Из-под бешеной коровки, так сказать. Вчера ей что-то не понравилось, когда мы ее доили, пару раз взбрыкнула.

– Замечательно. – Вадим залпом выпил молоко.

Кира задумчиво смотрела, как белые струйки стекают по мускулистому торсу.

– Вы умеете доить корову? – поинтересовался Вадим.

Она засмеялась:

– Нет, я чесала Машку за ухом и говорила ей добрые слова. Вы служите в ополчении? Занимаете ответственную должность?

– Очень даже, – признался Вадим. – Иногда от этой ответственности просто распирает, хочется уехать куда-нибудь в Простоквашино или на Мальдивы.

– С женой, – уточнила Кира.

– Можно с женой. Вот будет она у меня, обязательно свожу ее если не на Мальдивы, то хотя бы в Простоквашино.

– Посмотрите на меня, – вдруг заявила Кира. – Сами видите, что уши у меня маленькие.

– И что? – не понял Вадим.

– Много лапши не развесите.

– Но немножко можно?

– Немножко можно.

Они засмеялись, окончательно избавляясь от дурацкой неловкости.

– Жены реально нет, – подтвердил Вадим. – Да, в общем, и не было никогда, равно как и детей. Неприличный вопрос позволите?

– Уже предвижу. – Улыбка женщины немного поблекла. – Володя страдал бесплодием, с детьми у нас не сложилось.

– Простите. Вы же не местная?

– Я тоже из Донецка. Работаю в тихой организации, связанной с очень высокими, почти космическими технологиями. У меня квартирка на улице Декабристов.

– Странно, никогда не бывал на улице Декабристов. Повторно замуж не планируете?

– Вопрос в лоб. – Она улыбнулась, – Нет. Пока хватит. Зачем мне муж? У меня есть электродрель и набор отверток. Вы и правда меня не узнаете? Мы учились в одной школе, в поселке Войново.

– Боже! – ужаснулся Вадим. – Я таскал вас за косички? Бил по голове портфелем?

– Мы учились в параллельных классах. Вы каждый день приходили пешком из Грозы, а я жила в Войново, в шаге от школы.

– Вам крупно повезло. А мне приходилось месить грязь, брести по колено в снегу. Чего не сделаешь, чтобы избежать отцовского ремня. Простите, Кира, я вас не помню, о чем искренне сожалею. Знаете, школьные годы чудесные вспоминаются как-то неохотно. Я прилично себя вел?

– Не всегда. Я пыталась втереться к вам в доверие, строила глазки, но вы не обращали на меня внимания. Я была страшная, кривоногая, очень похожая на чертенка. Собственно, и сейчас такая.

– Сейчас вы прекрасны. – Вадим прикусил язык, но слово-воробей уже выскочило.

Женщина непринужденно засмеялась.

– Спасибо. Когда-нибудь припомню, что вас никто за язык не тянул. Это шутка. Вы не смотрели в мою сторону. Мне пришлось обратить свой взор на вашего односельчанина Вовочку Суровцева, который был такой же симпатичный, но куда более отзывчивый.

– Тут-то и клюнуло, – пробормотал Вадим.

– На самом деле он первым пригласил меня на танец. Потом я училась на факультете связи, он приезжал в гости. После этого мы снимали квартиры, кочевали по каким-то селам. Вы знаете, что тетя Тася прекрасная женщина? – Кира устремила взгляд в сторону дома. – Единственный человек, который меня любил и продолжает это делать. Она мне как мама. Пишем письма, созваниваемся. Когда ей что-то надо, я всегда приеду.

Вадим поостерегся спрашивать, где ее настоящая мама. Ему не хотелось напрягать ее вопросами.

– В дом зайдете? – спохватилась Кира. – Вы голодный, наверное?

– Да жевал уже, – ответил он. – Но если вы настаиваете.


Вадим порядком устал. Но во дворе его взгляд наткнулся на безотрадную картину. Тетя Тася за сараем пыталась наколоть дрова. У стены лежала гора осиновых чурок. Не сказать, что у соседки получалось плохо, но какой мужчина стерпит такое зрелище?

– Ой, милый мой, – залопотала соседка, когда он отобрал у нее топор. – Да я и сама все сделаю. Ты, наверное, очень занят. Ладно, поколи немножко, если хочешь. За углом еще лежат чурки.

Он не подавал вида, что устал, махал топором, истекая потом. Поленья и щепки летели в разные стороны. Подгибались ноги.

Тетя Тася, украдкой ухмыляясь, удалилась в дом. Видимо, гадала, чем бы еще загрузить соседа. Кира не скрывала своей заинтересованности. Она села на крыльцо и наблюдала за ним, поглаживая ободранного корноухого кота.

Вадим украдкой косился в ее сторону и работал. Росла гора готового топлива, а количество чурок, наоборот, сокращалось. Зачем соседке столько дров в разгаре лета? Нет, язык не поворачивался спрашивать.

Он сделал передышку, присел на чурку.

Подошла Кира с той же кружкой.

– Опять не водка? – проворчал Вадим.

– Вы пьющий? – спросила Кира.

– Нет. – Он помотал головой. – Вчера не выпил ни одной.

– Во имя партии родной? – Женщина прыснула.

– Нет, по убеждению. – Он слегка приукрасил.

– Надо же, какая вы находка. Устали? – Она пытливо посмотрела ему в глаза.

– Есть немного, – признался Вадим.

– Да, такое случается. Мне тоже иногда очень хочется побыть слабым мужчиной. Но не могу, должна держать фасон. Вы еще и курите? – Она манерно ужаснулась, когда он вынул из кармана мятую пачку. – Мало того что пьете.

– Не поверите, Кира, я еще и ем.

– А вот это, боюсь, нам предстоит не скоро. – Она задумчиво посмотрела на силуэт тети Таси, мелькающий за окном. – Не хочу вас расстраивать, Вадим, но она готовит вам фронт работ в подвале. А там такой бардак!

– Может, сбежать? – Он с отчаянием посмотрел ей в глаза.

– Не поможет. Все равно найдет.

– Да уж, попал. Что предлагаете? Вы по-прежнему уверены, что она замечательная женщина?

И все равно ему было хорошо! Даже от этой усталости становилось приятно.

– Не волнуйтесь, я проведу с ней переговоры, – заявила Кира. – Мы попробуем перенести подвал на завтра. Но с дровами придется закончить сегодня.

– Я понял. – Он пружинисто поднялся и продолжил работу.

Осталось несколько чурбанов.

– Ой, Вадик, милый, спасибо, что все переколол! Что бы я делала без тебя? – запричитала подбежавшая соседка. – Все, хватит, ты на ногах едва стоишь, совсем умотала тебя карга старая. Отдыхай, мой хороший. Только, если не трудно, перенеси, пожалуйста, все, что наколол, под навес. А то, не приведи Господь, дождь.

Она убежала, он волком смотрел ей вслед.

Кира загибалась от хохота, потом вытерла слезы, поднялась.

– Я помогу тебе. – Она и не заметила, как перешла на «ты». – Хоть какая-то от меня польза.

– Спасибо, я сам, – проворчал он, собирая в охапку разбегающиеся дрова.

«Интересно, наступление вечера – повод прекратить этот террор?» – подумал капитан.

Кира помогала ему, таскала дрова в поленницу, а он уже не в силах был запретить ей делать это. Непривычное занятие – физический труд. Это не спецназом в тылу врага командовать!

– Все, – пробормотал он, забрасывая на гору последнюю расколотую чурку. – Ухожу, не прощаясь. Как стемнеет, на озеро пойду, отдохну хоть немного. Жалко, если никто не составит мне компанию.

– Хорошо, – промурлыкала Кира. – Я поняла твой тонкий намек.

– Вадик, родненький, ты куда? – обиженно прокричала тетя Тася, когда он улепетывал со двора. – А покушать?

И смех и грех.


Он заперся в доме, натаскал воды, помылся, соскоблил щетину с щек. Да, молодец тетя Тася, берет от жизни все. А он даже кладбище не посетил, где покоятся родители. Утром первым делом туда, это десять минут ходьбы.

Вадим как-то неосознанно блуждал с тряпкой по комнатам, вытирал пыль. Потом он навел ревизию в сумке-холодильнике. Там остались кое-какие копчености, купленные в донецком супермаркете. Ни шампанского, ни конфет.

Да о чем это он?

Сумерки сгущались, загорались звезды на безоблачном небе, когда Вадим продрался через огород, поваленный плетень и спустился к озеру. Оно поблескивало в лунном свете, переливалось. Далеко на середине плескалась рыба. Берега плотно заросли камышами, спуститься к воде было проблематично.

Вадим пристроился на травянистом косогоре, закурил. Тишина вокруг стояла нереальная, даже кузнечики стрекотали глухо, словно за экраном. Временами налетал блуждающий ветерок, теребил прибрежную растительность и уносился дальше по своим делам. Лунный свет растекался по воде, формировал золотистую дорожку.

Отсюда просматривалось практически все село. Участки примыкали к озеру. Где-то горел свет, другие дома заслоняли деревья. У тети Таси в двух окнах переливались огоньки, словно привидение со свечкой блуждало. Потом свет плавно померк. Видимо, женщины легли спать.

Он не помнил, сколько времени просидел в одиночестве. Возможно, не очень долго, всего четыре сигареты успел выкурить.

Потом зашуршала трава, послышались вкрадчивые шаги. Женщина подошла и села на серьезном пионерском расстоянии от него.

Вадим дернулся, хотел вскочить, раскланяться, выразить всю глубину своей признательности. Он ведь реально уже не ждал!

– Сидите, офицер, – заявила Кира. – Вольно, расслабьтесь, можете еще одну сигарету выкурить. Я потерплю. Я ненадолго, ладно? Просто посидим немного, поговорим. Вечер сегодня удивительный, разве можно таким жертвовать?

– Если хотите, можем даже помолчать, – предложил Вадим. – Молчать вдвоем – это тоже приятно.

– Давайте, – согласилась Кира. – Нам ведь есть о чем помолчать.

Но молчали они недолго. Пионерское расстояние за это время сократилось на несколько позиций. Вадим как-то непроизвольно начал повествовать о себе, о нелегкой службе, выбранной вполне осознанно. Он мог говорить не обо всем. Никто не отменял военные и государственные тайны даже в столь прекрасный вечер.

Но ведь жизнь – не только тайны.

Совместными усилиями они восстановили в памяти несколько школьных эпизодов, вспомнили тех, с кем учились. Одни уже покинули этот мир, другие жили, процветали или нищенствовали – как и везде.

Они рассказали друг другу о своих родителях. Отец Киры скончался давным-давно. Она еще училась в институте.

Ее мама пережила беду, успокоилась. В тринадцатом году она увлеклась политикой, но не на уровне клипового мышления, как сейчас говорят. Учительница литературы всегда докапывалась до сути дела, занималась логическими построениями. Продвинутая мама владела компьютером, проводила много времени в социальных сетях, общалась с такими же людьми.

Женщина не могла понять, что жизнь далека от логики, а то, что происходит, – просто воля каких-то подвыпивших богов, антинаучный эксперимент. Она ратовала за независимость Донбасса, потом сделала вывод, что никому он не нужен. Украина бомбит его из принципа, а России милее Крым. При этом никто из них не отпускает эту израненную землю. Все вцепились в нее, как в какой-то золотоносный участок.

Повторно замуж она не собиралась, хотя прекрасно выглядела в свои пятьдесят пять. Рассорилась со знакомым, который мог составить ей удачную пару.

В какой-то миг у нее начались умственные помутнения. Она стала активно собираться в Киев. Ей срочно понадобилось посетить Киево-Печерскую лавру. Володя Суровцев, тогда еще живой, перехватил тещу, когда она уже переходила украинскую границу в Ищаниках.

С этого дня проблемы с головой стали усугубляться. Сейчас она в Донецке, в специализированной клинике. Кира в свободное время разрывается между двумя мамами – родной и бывшей свекровью.

– А тетя Тася ничего не сказала насчет того, что ты гулять со мной пошла? – осторожно поинтересовался Вадим. – Или ты скрыла? Вроде жена сына.

– Вдова, – выдохнула Кира. – Володю не вернуть, и надо как-то жить. Она постоянно твердит, мол, лучшие годы твои уходят, дурочка, найди себе кого-нибудь путевого. Я же все понимаю, все равно тебя любить буду. Сегодня, пока ты был у нас, она так на меня смотрела!.. Потом махнула рукой и спать легла. Сельские жители рано ложатся в отличие от нас, городских сов. Нет, ты не подумай. – Она опомнилась, как-то даже испугалась. – Я ничего такого, просто погулять вышла.

– Я помню, да, – пробормотал Вадим. – Воздухом подышать. Вечер такой чудный не должен пропасть.

Они не заметили, как пионерское расстояние исчезло. Кира поежилась, поправила платок, который обтекал плечи. Вадим обнял ее и поцеловал. Ему не пришлось долго искать ее губы, она сама их подставила. Поцелуй был долгим, чувственным. От такого крышу напрочь сносит!

– Господи, голова идет кругом, – прошептала Кира и испустила страстный вздох.

– Пойдем в дом? – предложил он.

– Пойдем. – Она задрожала, снова прильнула к нему.

Они стали подниматься, наступая друг другу на ноги.


Глава 4

1944 год, май

Нестор Бабула очнулся в холодном поту. Словно проспал что-то важное, исключительное и теперь все насмарку! Он кашлял, хрипел, яростно расчесывал щеки, зарастающие бородой. Его одолевал какой-то панический страх, непонятно чем обусловленный. В окно просачивалась предрассветная полумгла, плясали химеры. Было тихо.

Но нет, всхрапнула женщина с разметавшимися волосами, лежащая рядом.

Она открыла глаза и спросила:

– Нестор, ты что?

– Спи, баба, – прохрипел он. – Все нормально.

Ганка что-то простонала, отвернулась к стене и прерывисто засопела. Он с неприязнью покосился на ее спину, покрытую родинками, поднялся.

После совокупления с ней ему приходилось надевать штаны. В них он спал. Мало ли что могло случиться. Автомат всегда на тумбочке, под рукой. Так дойдет до того, что скоро Нестор портянки разматывать не будет.

Он натянул овчинную жилетку на голое пузо, всунул ноги в сапоги, взял шмайсер и вывалился наружу. Дышать стало легче. Тревога проходила.

Он угрюмо озирался. На хуторе Рогуч все было спокойно. Хмуро помалкивал лес, пока не проснувшийся. Чернота рассасывалась, серые облака грузно волоклись по небу. Ночи еще были прохладные, чувствовалась свежесть.

Он выбил из пачки паршивую немецкую сигарету, прикурил от советской зажигалки с силуэтом Спасской башни и снова стал надсадно кашлять. Пора бросать, но как?

Нестор пытался это сделать в прошлом месяце после страшного приступа кашля, но ничего у него не вышло. Без табака он впал в неописуемое бешенство, рвал и метал, терял человеческий облик, бросался на всех, как цепная псина.

– Нестор, ты это прекращай, – сказал ему тогда заместитель, хорунжий Сморчук. – Даже на деревья в лесу бросаешься. Мол, не там растут. Лучше кури. Спокойнее как-то будет.

Он насилу управился с кашлем, плюхнулся на завалинку.

Зашевелился часовой на краю хутора. Вылупился из белесой хмари дылда Буткевич в немецком френче и советских офицерских штанах. Он померцал с постной миной и задвинулся обратно во мрак.

Бабула машинально прислушался. Слишком часто он стал это делать. Ему все чаще мерещились звуки приближающейся канонады. Первый Украинский фронт маршала Конева с боями продвигался на запад, захватывал все новые территории. Киев немцы сдали еще в ноябре сорок третьего.

Они упорно сопротивлялись, но все уже было предрешено. Красные на Волыни. Они топчут и перемалывают Житомирщину. Немцы лихорадочно отправляют на восток последние резервы, чтобы как-то сдержать натиск большевиков, но бесполезно. У Красной армии неоспоримое преимущество в живой силе и технике.

Партизаны пускают под откос немецкие эшелоны, нападают на учреждения, колонны, захватывают целые населенные пункты и бесчинствуют в них, пока не подходят карательные отряды. Только после этого они неохотно убираются в лес. Справиться с ними не могут ни УПА, ни оккупационные власти.

Украинцы массово записываются в Четырнадцатую гренадерскую дивизию СС «Галичина», комплектуются отдельные полицейские батальоны, но все это агония. Война немцами уже проиграна, скоро Советы будут здесь.

И что прикажете делать Нестору Петровичу Бабуле? Сдаваться красным? Пасть геройской смертью? Драпать в Европу вместе с немцами?

Ни один из этих вариантов ему не подходил. Про геройскую смерть и говорить нечего. Сдаться Советам – равносильно первому. Идти на контакт с немцами тоже нельзя. Он сам же их разозлил. Обрадуются и поставят к стенке.

В ОУН тоже происходило что-то непонятное. Все чаще звучали бравурные речи. Мы как никогда близки к победе. Скоро Украина станет независимой! Надо только объединиться, собрать все силы в мозолистый кулак.

Эта пропаганда сильно смахивала на заклинания Геббельса. Ей уже мало кто верил. Здравомыслящие люди лишь ухмылялись.

С некоторых пор Бабула отказался подчиняться командам кустового отдела ОУН. Послал их открытым текстом. Да и не он один. Многие командиры отрядов заявляли о самостоятельности, плевали на ОУН и ее службу безпеки, когда-то всемогущую. Теперь каждый был сам за себя. Сильные выживали, слабые погибали.

Мести вчерашних товарищей Бабула не боялся. В структурах ОУН царил форменный бедлам, у них просто не было возможности наказывать всех, кто от них сбегал. Воцарялась новая смута на землях никем не признанного и не существующего украинского государства.

Зиму он и его люди худо-бедно выдержали, вылазки делали нечасто. В основном сидели на базе, вели разведку прилегающей местности, ловили радиопереговоры немцев, из которых черпали неутешительные сведения о положении на фронтах.

Хлопцы дважды нападали на небольшие немецкие обозы, солдат отпускали, а конфискованное добро волокли на базу. Мести немецкого командования Бабула тоже не боялся. Не будут немцы распылять силы, гоняться за теми, с кем могут договориться.

Сами виноваты. Могли бы еще в сорок первом дать добро на создание пусть не формального, контролируемого, но все же украинского государства. Сейчас действовали бы мощным фронтом, поставили бы непробиваемый заслон большевикам.

Недальновидные глупые люди. Завоевали цивилизованную Европу, а на дикой России споткнулись. Пусть теперь и пожинают плоды.

База отряда по-прежнему располагалась на хуторе Рогуч. В окрестных селах сидели наблюдатели. При малейших признаках опасности кто-то бежал на хутор, предупреждал. Пока обходилось.

Единственный неприятный случай произошел в январе, по свежему снежку. Весь отряд едва не полег. Хорошо, что перед этим хлопцы обнесли очередной немецкий обоз, конфисковали десяток зимних маскировочных халатов.

Партизаны не заметили передовой дозор. Их было не меньше дюжины. Шли они к железнодорожной ветке на Канюк, хотели провести диверсию перед проходом немецкого эшелона с «Тиграми». Попутно решили уничтожить базу Бабулы, о которой как-то пронюхали. Выдал кто-то из сельчан.

Дозорные увидели их, послали бойца в обход на базу, а потом ударили в тыл партизанам. Бой продолжался полчаса. Погиб весь дозор, но партизаны не прошли к хутору. Хлопцы навалились на них с двух сторон, открыли кинжальный огонь из «MG», крошили красных, как капусту. Несколько человек укрылись в овраге и отстреливались. Их забросали гранатами. Положили всю дюжину, потеряли четверых.

Хлопцы обнаружили в куче трупов двух раненых партизан, привязали их к деревьям и мучили, пока те окончательно не преставились.

После этого по лесу несколько дней ходили дозоры. Агенты в селах глядели во все глаза. Вроде обошлось. Красные так и не выяснили, где полегла их диверсионная группа и что вообще с ней случилось.

В остальном все было тихо. Бабула принял пополнение – шестерых бойцов, сбежавших из разгромленного куста «Берзина». Его люди укрепляли лагерь, установили тройную систему сигнализации. Только на хрена, спрашивается?

Пришла весна, раскисли дороги. Немецкие обозы теперь ходили под надежной охраной.

В начале мая, когда потеплело и на деревьях стали появляться листочки, Нестор пытался провести новую акцию по отъему провианта у солдат вермахта. Оказалось, что конвой вооружен до зубов. Немцы из пулеметов крошили кустарник, под которым сплющились люди Нестора. А потом хлопцы откатывались в лес и тащили с собой раненого.

Припасы кончались. А Бабула не мог экономить на еде во избежание волнений. Здоровым мужикам нужно нормально питаться.

Это не самая серьезная проблема. Обложить ближайшее село, расстрелять пару несговорчивых дядек. Остальные сами отдадут все, что по сусекам запрятали. Всегда можно выкрутиться.

А вот проблема безопасности куда серьезнее. Оставаться на хуторе нельзя. Красные придут, район подвергнется сплошной зачистке. НКВД и СМЕРШ церемониться не будут, зажмут в клещи, раздавят. База должна быть в укромном месте, вдали от посторонних глаз. Причем такая, что даже человек, стоящий в ее центре, не должен догадаться, где он находится.

Опыт создания подобных укрытий у бойцов есть. Выбирается участок в глухом лесу, желательно на склоне холма, роются вместительные подземные убежища, соединенные ходами, оснащенные воздуховодами. Внутри должно быть все необходимое для автономного существования.

Эта мысль пришла в голову Нестора не сегодня. Позавчера он отправил на кухню Ганку, вызвал Сморчука и еще двух парней. Один до войны работал в лесничестве, другой увлекался охотой, знал наизусть окрестные леса.

Бабула велел им скрытно переместиться в Богужанский лес и подыскать подходящее место для базы. Чтобы вдали от сел и дорог, естественная маскировка, мягкий грунт без корней и каменной крошки.

– Нам нужен подземный дом, хлопцы. Настоящий, с несколькими выходами, с надежной системой безопасности. И отход в случае тревоги не абы куда, а в такой же надежный схрон.

Бойцы набрали продуктов на пару дней и ушли. Пока от них ни слуху ни духу. Волноваться вроде рано, но отчего-то пакостно на душе.

Бабула докурил, проверил посты. Часовые не спали, хотя и не сказать, что бдили во все глаза.

Зимой хлопцы грабанули немецкую машину связи. Теперь из казармы на передовую заставу тянулся телефонный провод. Это было удобно. Даже в случае внезапного нападения дозорные успели бы дать сигнал на базу.

Он связался с постом. В пробуждающемся лесу все было спокойно.

Становилось прохладно. Лето еще не началось.

Нестор вернулся в комнату, разделся и грубо отпихнул Ганку, которая снова разлеглась на его половине.

Неделю назад, когда у него был приступ ярости, он впервые ее поколотил. Вернее, врезал от души, под горячую руку попалась. Она улетела в дверной проем, ударилась затылком и растянулась на полу. Потом ползала, хлюпала носом, жалобно скулила.

Бабула усмехался без чувства неловкости. Мол, ладно, баба, не обижайся, подумаешь, по мордасам съездил. Совесть не щипала душу. Ничего, не фарфоровая. Пусть радуется, что пригрел в своей кровати, назначил на ответственную должность поварихи, а не пристрелил, как бешеную собаку.

Якову Коряку, ее покойному супругу, в этом ой как не повезло. Вроде свой был, верный со всеми потрохами, но все равно мышковать начал. Однажды Бабула заметил, что количество реквизированных мешков с мукой несколько отличалось от того, что оказалось на складе. Припрятал где-то хитрый лис.

Когда Яков на пустой подводе под надуманным предлогом поехал в Бережаны, Нестор решил за ним проследить и взял с собой трех бойцов. Они ржали в кулаки, когда он в двух верстах от базы грузил на подводу муку, спрятанную в овраге. Там было и еще кое-что.

Похоже, Яков собирался сделать ноги. С семьей или без нее, неизвестно, но точно не с пустыми руками. Муку он собирался сбыть на рынке в Бережанах по сходной цене.

Яков окаменел, когда к нему с ехидными улыбками приблизились борцы за независимую Украину. Он побледнел, как поганка, что-то мямлил. Дескать, не виноват, муку нашел, хотел на базу отвезти.

Снова никаких угрызений совести. Этот мужик давно уже путался под ногами. Знал, что Нестор спит с его женой, но молчал. Когда-то это терпение могло лопнуть. Он сдал бы весь отряд кому угодно – немцам, красным, полякам, своим из службы безопасности ОУН.

Нестор лично привязал негодяя ремнями к дереву, с наслаждением отрезал ему уши, выколол глаза. Потом с издевкой в голосе предложил Якову отпустить его на все четыре стороны. Мол, вали, куда хочешь, Яша.

– Убей меня, не пытай, не могу больше, – простонал хуторянин, обливающийся кровью. – Прикончи, гадина, все равно я теперь не жилец. Тебя Бог на том свете накажет, гнида.

В существовании упомянутого Создателя Бабула сильно сомневался. Он носил крестик, чтобы чего не заподозрили, но не более того. Сколько душ загубил Нестор, и где этот Бог? Боится чего? Мысленно одобряет?

Он со сладострастием всадил нож в горло Якову и с улыбкой смотрел, как тот мучительно умирал. Потом подговорил своих парней. Мол, не будем будоражить добропорядочное общество, скажем, что красные партизаны подкараулили Якова и замучили его, но он им ничего не сказал.

Бабула с бойцами поздно подоспели, но отогнали партизан плотным огнем. Пусть останется героем. Парни не возражали.

Они доставили Якова обратно на хутор и похоронили как приличного человека. Добропорядочному обществу было до фени. Хлопцы хихикали по углам. Теперь пан поручик может без оглядки трахать неутешную вдову.

Малолетний Степан, кажется, поверил Нестору. Очень уж прочувственно тот повествовал о подлой выходке партизан. Он гладил малолетку по вихрастой голове и божился, что отомстит за отца.

Ганка плакала в сарае, но безропотно ложилась с Нестором.

Однажды, когда он долго не мог уснуть, она спросила:

– Скажи, Нестор, это ведь ты его убил?

– Да, убил, – неохотно признался Бабула. – Сукой он оказался, краденую муку продавать поехал. И тебя убью, если что-то замечу. Степке голову отрежу. Так что мальцу молчок, если не хочешь, чтобы я вас под нож пустил, уяснила? Да ладно, Ганка, не расстраивайся. Будешь ласковой – станешь жить как за каменной стеной. Становись-ка на коленки, приголубь своего Нестора.

На следующий день он отозвал в сторону Азара Жмелика и дал ему персональное указание тишком посматривать за Ганкой и Степкой. Чуть что подозрительное – сразу доклад.

– Нестор, уже вставать? – Ганка поднялась, взъерошенная, бледная, испустила надсадный вздох.

– Чего так пыхтишь, дура? – спросил он и неласково покосился на нее. – Осточертела моя компания? К Якову своему захотелось?

– Что ты, Нестор, я ничего такого и не думала, – стала оправдываться Ганка. – Тяжело просто по утрам, живот болит.

– Живот у нее болит. Надо же, нежная какая. – Он сплюнул на пол, посмотрел на ее спутанные волосы, опухшее лицо, в котором спозаранку не было ничего привлекательного. – Вставай, баба, хватит бока отлеживать. Иди тесто заводи, или что там у тебя. Народ кормить надо.


Служба с горем пополам продолжалась. После завтрака было построение, придирчивый осмотр с традиционным рычанием. Пусть шипят за спиной бойцы, но никакого бардака допускать нельзя. Пусть каждый знает свое место. Даже в банде должна быть дисциплина, иерархия и субординация!

Двадцать душ торчали навытяжку, обвешанные оружием.

– Сменить дозорных на выносной заставе! Двое – на южный пост! Навести порядок в казарме и на прилегающей территории, почистить оружие! – командовал Нестор. – Когда вы, лоботрясы, в последний раз о нем заботились? Какая беда должна случиться, чтобы вы взялись за ум? До обеда самостоятельные политзанятия. Никому не расходиться. Потом отработка приемов рукопашного боя. Все, разойдись!

Он не мог избавиться от гнетущего состояния. Что происходит в мире, неизвестно. Информации ноль. Немцы скоро уйдут, но вакуум не образуется. Всполошатся поляки, хлынут в Восточную Галицию, будут учинять тут свою власть, но Советы им не дадут, всех сметут к чертовой матери.

Он выпил стакан, завалился в койку вместе с автоматом.

Где эти чертовы посланцы?

Нестор потянулся к бутыли. Между первой и второй, как говорят ненавистные москали…

Тут-то и нарисовались те самые люди, которых он так ждал. Пан поручик не успел выпить. По коридору затопали сапоги, в комнату ввалился возбужденный Сморчук.

Бабула приподнялся и спросил:

– Нашли? Докладывай! В следующий раз по шее получишь, если без стука войдешь!

– Нашли мы место, – сказал Сморчук. – За Щавеловским яром. Там леса непроходимые, канавы, кочки – ноги переломаешь. Но пару тропок можно протоптать. Глухомань, короче. Склон холма, повсюду бурелом, без шума не пройдешь. И почва мягкая, мы проверили, копать несложно. Есть дрова, бревна для накатов. Речушка рядом.

– Покажи, где это. – Бабула скинул ноги с кровати, выудил из планшета карту.

Сморчук повозил по ней носом, ткнул пальцем.

– Вас никто не видел? – спросил Бабула.

– Да кто же нас увидит? – Заместитель ухмыльнулся. – Мы как призраки бестелесные. Бродила там одна баба из Ветошки, спряталась за дерево, улизнуть хотела. Легче ей от этого стало? Ляхов видели в форме, но глаза им мозолить не стали. Делать-то чего, Нестор? Тут пешком идти часа четыре. Хочешь лично осмотреть? Если так, то собирайся. Но глядеть там особо нечего. Местность выгодная во всех отношениях, можем несколько лет сидеть, набеги делать. За холмом обрыв, дальше речка. Можно пару веревочных лестниц в отвесе замаскировать, ход прорыть из берлоги до ближайшего оврага.

Бабула вскочил, забегал взад-вперед, ероша грязные волосы.

– Опасно нам разгуливать туда-сюда, чтобы только посмотреть. Ладно, Вавила, под твою ответственность. Если что не так, с тебя спрошу.

Бабула остался один и начал продумывать план работы. Его людям придется заниматься строительством, рыть землю, валить лес, да так, чтобы ни одна скотина это не заметила. Режим секретности нужно соблюдать строжайший.

Хутор, к которому прикипели, где все под рукой, придется сжечь. Не оставлять же его врагу. Ганку с собой, это не обсуждается. Нестор привык к тому, что баба всегда под боком, и плевать хотел на то, что она думала по этому поводу. Повара в отряде нет, будет готовить. Степку тоже с собой? Пусть в лесу растет, как Маугли?

– Пан поручик! – прокричал под окном Вакула Шиманский. – С поста докладывают, какого-то пацана поймали. Говорит, что к нам шел.

– Какого еще пацана? – Бабула вдруг рассвирепел. – В расход паршивца!

– В расход так в расход, – пробормотал Шиманский. – Наше дело маленькое…

– Стой, – спохватился Бабула. – Что за пацан, ты можешь нормально доложить? Как он узнал, что мы здесь?

– Не знаю, пан поручик, поговорите с дозором.

Нестор вышел из хаты, зашагал к казарме, где у входа стоял телефонный аппарат, схватил трубку.

– Что там у вас?

– Пан поручик, тут пацан какой-то прибежал, говорит, что к нам, из Терновичей. – Гаврила Коваль спотыкался и робел. – От нашего человека Бориса Хадко, Карпуха – его сын. У него срочное дело до вас, пан поручик.

– Он один?

– Так точно, пан поручик. Мы осмотрели все вокруг.

– Сюда его. Чтобы через пять минут были.

Бориса Хадко он знал. Свой человек, надежный, прикормленный. Про отпрыска слышал, но пока не видал. Терновичи – это на севере, в пятнадцати верстах. Что там могло произойти?

Через несколько минут Коваль притащил малого за шиворот. Тот затравленно шнырял глазами и выглядел не очень. Оно и неудивительно после такого кросса. Лет тринадцать, волосы колом, штаны порвал, за что непременно схлопочет от мамки. Если, конечно, Бабула соизволит отпустить его живым.

– Ну и что ты за чудо? – спросил Нестор, придирчиво обозрев визитера.

– Я Карпуха, сын Хадко. Отец послал меня, сказал, что вы его знаете.

– Да, похож. Но что с того? Документ у тебя имеется?

– Да, есть аусвайс, в полиции выдали. – Мальчишка вытащил из кармана платок, развернул его, подал Нестору бумажку с синими размывшимися печатями.

Бабула глянул на нее, хмыкнул.

– Ладно, допустим. Излагай, чего тебя татку прислал?

– Цыгане в лесу! – выдал отрок, сделав такое лицо, словно обнаружил по меньшей мере дивизию НКВД. – Сам видел, прячутся, много их, целый табор. – Он чуть не задохнулся от волнения.

Бабула терпеливо ждал, пока пацан придет в себя.

– В Змеиной балке они на привал встали, до ночи будут отдыхать. Я случайно их увидел. Татку на Излучь меня послал, велел переметы проверить. У нас там местечко свое, никто про него не знает. Вижу, к реке с ведрами двое спустились. Вот я и проследил за ними до Змеиной балки.

– Что, действительно целый табор? – Бабула сделал скептическую мину, но весь напрягся. – Заливаешь, малек. Откуда тут цыгане? Их всех извели вместе с евреями.

Действительно, куда их еще? Это ведь даже не полулюди, просто биологический мусор.

– Христом Богом клянусь! – Мальчишка начал суетливо креститься. – Сам видел. Пусть отсохнут мои глаза. Я к отцу – рассказал ему, а он к вам послал. Пятнадцать верст бегом летел.

– Молодец, Карпуха. – Бабула поощрительно потрепал мальца по загривку. – Теперь успокойся и расскажи все подробно.

– Из Польши к Советам, наверное, идут, на восток. Там овраг глубокий, они в него кибитки загнали, лошадей распрягли. Кибиток шесть штук, добра в них до чертовой матери, мешки набитые, сундуки. Тихие они, не орут, не ругаются. Барон у них худой, усищи во какие!.. – Пацан развел руки. – Несколько семей, мужчин не больше десятка, баб с дюжину, детей куча. У них несколько ружей, больше ничего нет. Двух мужиков выставили в кустах, впереди и сзади, чтобы охраняли, стало быть.

«А ведь этот наблюдательный шкет – подарок божий! – подумал Бабула. – Недосмотрели господа эсэсовцы, не всю цыганскую плесень вытравили. Прятались они, как и евреи, в лесах, по заброшенным селам, оврагам, зарывались в землю. Иногда их местные подкармливают, жалеют.

Откуда взялся этот табор? Не иголка же. Хитрые, умеют прятаться.

А теперь ушли с насиженного места, торопятся навстречу своей армии-освободительнице.

Да, это действительно подарок! Табор без еды в дальнюю дорогу не пойдет. Лошади – тоже мясо. Теплые вещи, одежда – все сгодится в новом схроне в Богужанском лесу. У цыган и золотишко наверняка припрятано, а оно в ближайшей перспективе будет очень даже нелишним. Вот решение давно назревшей проблемы!

Десять мужиков – не войско, да и какие из цыган вояки? Только и могут, что лошадей угонять».

– Далеко отсюда до Змеиной балки? – спросил Нестор и строго посмотрел на робеющего пацана.

– Отсюда верст двенадцать, если прямо. – Пацан шмыгнул носом, вытер рукавом густую соплю. – Я в обход бежал, чтобы на дорогу не попасть.

– Собаки в таборе есть?

– Нет, откуда им взяться? Сожрали, если и были.

Тоже верно.

– Хорошо, Карпуха, ты молодец, орден получишь. – Бабула хлопнул мальчугана по плечу. – В общем, так. Пойдешь с нами, покажешь безопасную дорогу. Кибитки надо вывезти. Пошуруй мозгами, как это сделать, не привлекая внимания. Когда закончим, пойдешь к отцу. Пора тебе осваивать нашу суровую военную науку.

– Мы так не договаривались, – проныл Карпуха, но Бабула легонько треснул его по затылку, и тот осекся.

– Ша, я сказал. Мы, малек, вообще никак не договаривались. Сам понимаешь, не можем мы тебя сейчас отпустить. А вдруг ты партизанам продался? Учти, если что не так, своими руками тебе горло перережу. Не соврал?

– Да иди ты, дядько!.. Мы же с таткой как лучше хотели, а ты не доверяешь.

– Сморчук! – Нестор повернулся к заместителю. – Отобрать десять человек, выступаем через двадцать минут!


Дернулся чернявый мужчина в засаленном пиджаке. От резкого движения со ствола берданки свалилась шляпа с узкими полями. Крикнуть он не успел. Нож впился в шею, из глубокого разреза хлынула густая кровь.

Коротышка Фадей Горбаш отпрянул, чтобы не залило.

Мужчина извивался на дне канавы, держался за горло, зажимал рану, пытался кричать, но не мог. Глаза его остекленели, он застыл со скрюченными пальцами.

Фадей присел на корточки, примерил шляпу, повернулся к Богдану Клычко, маячащему за деревом. Мол, как? Тот оскалился, помотал головой. Горбаш пожал плечами, сбросил с головы шляпу.

Хлопцы, пригнувшись, пробегали мимо. Они приседали за кустами и деревьями, охватывали табор с двух сторон. Было тихо. Значит, второй дозорный тоже снят. Невелика наука.

За деревьями, сползающими в лощину, различался глухой шум. Бренчала посуда, доносились приглушенные голоса. Лошади всхрапывали, перестукивали копытами.

В таборе действительно было шесть крытых повозок, старых, дышащих на ладан. По одной лошади на каждую. Доходяги, старые измученные клячи, из которых даже суп толком не сваришь. Кибитки были завалены тюками, чемоданами. Лошадей цыгане не распрягали, наверное, собирались отправляться в путь. Они завязали им морды, чтобы не ржали.

Опускались легкие сумерки. До темноты оставалось не больше часа.

Люди сновали вокруг кибиток снулыми тенями, что-то делали. Приглушенно говорили женщины, доносились негромкие детские голоса. Заплакал грудной младенец, но его быстро угомонили.

Горел костер, обложенный камнями. Дрова были разложены по большой площади, чтобы дым не поднимался. У огня еще грудились молчаливые люди – женщины в платках и серых юбках, бородатые мужчины в кофтах и пиджаках.

Бабула усмехнулся. Попались на крючок! Почему вы такие невеселые? Где же шум, гам, базарная ругань, бусы гирляндами, цветастые юбки, песни с танцами, гитарные переборы, прыжки через костер? Чахлые вы какие-то.

К костру подошел мужчина с ведром, залил огонь. Цыгане пришли в движение.

Люди Нестора выросли вокруг них как мухоморы после дождя! Сам он с автоматом наперевес шел первым, за ним еще трое – Клычко, Буткевич, Горбаш. Остальные отрезали тыл.

Табор в испуге замолк, даже лошади перестали фыркать. Цыгане отступили от костра к кибиткам, сбились в кучку. Захныкал ребенок, ему заткнули рот. Женщины обнимали детей, пытались задвинуть их за спины. Оружия у цыган не было.

Затрещал кустарник слева и справа. Появились Коваль и Зозуля с «ППШ».

Бабула остановился, оглядел испуганных цыган. Какие же это люди? Животные!

– Здравствуйте, достопочтенные, – вкрадчиво сказал он. – Добрый вечер, как говорится. А что такие невеселые? Куда путь держим?

Расступилась толпа, вышел цыганский барон, маленький, щуплый, видимо, самый авторитетный в этой своре. Усы действительно роскошные. Он был напуган, но вида не подавал.

– Вы кто? Что вы хотите? Мы никого не трогаем. – Цыган говорил по-украински, хотя и с напрягом.

– Мы советские партизаны, – пошутил Бабула. – Представьтесь, многоуважаемый. Кто вы, куда направляетесь, что перевозите? А мы решим, что можем сделать для вас.

Толпа зашевелилась, неуверенно заулыбались бородатые мужчины, которых Бабула насчитал человек восемь. Барон с усилием сглотнул, немного расслабился.

А ведь поверили!

– Боже… – прошептал усатый цыган. – Простите нас, вы так внезапно появились. Мы идем из Рахановки, третьего дня вышли. Хотим пройти через линию фронта. Она же где-то близко. Меня зовут Лачо. Здесь семьи Годивяра, Сахиро и Шуко. Их жены – Рада, Патрина, Зита. Помогите нам, проведите к советским. Мы поможем вам, поделимся продуктами. У нас есть немного соленого мяса, овощей, хлеб.

Бабула засмеялся, холодно, с прищуром глянул на барона. Заржали хлопцы, стоящие сзади, Зозуля с Ковалем на склонах.

Барон Лачо побледнел и уставился, не моргая, на нож в руке у Горбаша, которым тот зарезал часового.

Истошно заголосила какая-то женщина.

– Молчать! – рявкнул Бабула, и наступила оглушительная тишина. – Хорошо, мы не советские партизаны. Это была шутка. Стоять! – Он уловил движение в толпе. – Никому не расходиться, господа! Еще одно движение, и мы стреляем!

– Пощадите. – Старик Лачо свалился на колени, умоляюще воздел руки. – Убейте меня, а этих людей не трогайте, пощадите.

– Ладно. – Бабула поморщился. – Мы сегодня добрые, старик. Ваши шмотки и еда нам не нужны. Тащи золотишко, деньги, побрякушки, какие есть. Только не води меня за нос, не говори, что ничего такого у тебя нет! Чтобы у вас, да не было? Все тащи. Мы проверим. Если что не отдашь, то убиваем, не раздумывая, и тебя, и весь табор!

– Вы точно нас не тронете, если отдам? – Глаза у старика слезились.

Он, похоже, неважно видел.

– Сказал же, отпущу. – Бабула насупился. – Мне ваши смерти не нужны, старик.

– Лачо, он врет! – выкрикнула черноволосая красотка и сразу спряталась за спиной плечистого цыгана.

Тот сжимал кулаки, нервный тик подергивал глаз.

Разбегаться этим людям было некуда. Хлопцы плотно окружили табор.

– Правда, старик, – заявил Бабула. – На хрена вы нам сдались? Идите, куда шли. Все равно на немцев нарветесь, нам-то что? Тащи свои брюлики, дядька! – прикрикнул он. – Да поспешай, некогда нам!

Старик засуетился, начал подниматься, наступая на собственные брючины. Он заковылял, прихрамывая, к кибиткам, ковырялся там под стволами автоматов, кряхтел. Барон извлек со дна телеги небольшой потертый рюкзачок с лямками, поволок, бросил под ноги Бабуле.

Тот скептически глянул на подношение, поднял увесистый рюкзачок, взвалил его на плечо, просунул руку под лямку.

– Смотреть не будете, пан поручик? – проворчал Клычко, дышащий в затылок Нестору.

– Нет, – бросил он. – Огонь!

Хлопцы заждались уже этой команды! Били азартно, с огоньком, выкрикивая веселые ругательства, из «ППШ», из немецких «МР-40». Загремели пулеметы на склонах оврага.

Цыгане метались, падали. Истошно визжали бабы, дети. Несколько человек бросились к кибиткам, но пулеметчики не дремали, повалили их. Мелькали руки, ноги, катились тела, напичканные свинцом.

Бородатый мужик, уцелевший в первые мгновения, бросился на Бабулу с низкого старта. Нож в руке! Еще немного, и ударил бы сверху вниз в ключицу. Бабула отпрянул, даже испугался не на шутку. Его спасла природная проворность. Он вильнул в сторону. Цыган запнулся о вытянутую ногу. Нестор стал долбить ему в голову из шмайсера.

Никто не ушел. Главное, правильно спланировать операцию и грамотно расположить людей!

Время поджимало. Местечко вроде безлюдное, но такой тарарам мог кто-нибудь услышать.

Хлопцы забирались в кибитки, выбрасывали оттуда барахло в кулях и сумках. Быстро перерывали все. Полезные вещи складировали отдельно, остальное выбрасывали.

Подошел Карпуха, весь какой-то застенчивый, втянувший голову в плечи. Поглазел по сторонам, облизал пересохшие губы и тоже начал принимать участие в сортировке добычи.

Бойцы выбрали три кибитки, относительно целые, стали набивать их вещами. Одеяла, подушки, матрасы, что-то из посуды, инструмент.

Имелась и еда. Отпуская сальные шуточки, хлопцы волокли мешки с картошкой, с капустными кочанами. Хлеб цыгане хранили в сундуках, сбитых из легкой древесины. Их тоже тащили в повозки. Не гнушались чесноком, укропом, морковкой. Вяленая рыба, мясо – это уже совсем хорошо.

В каждую кибитку бойцы запрягли по две лошади – не пропадать же добру. Для людей места не осталось. Только Бабула свил себе гнездо на задах замыкающей повозки.

Овраг они покинули к наступлению темноты. Дозорные доложили, что никакой активности в окрестностях не замечено. Кибитки прогибались под весом награбленного добра, скрипели.

Метров пятьсот все шли по оврагу, потом разведчики обнаружили покатый уклон без растительности. За ним вдоль опушки тянулась разбитая проселочная дорога.

Карпуха встрепенулся, начал отговаривать соваться туда. Опасно, дескать, там полевая жандармерия на мотоциклах шныряет. Как в воду глядел!

Только хлопцы высунулись из леса, как вдали замаячили огни, затрещали моторы. Бойцы спешно разворачивали кибитки, оттягивали их обратно. Едва они ушли с опушки, как по грунтовке проехали друг за другом два мотоцикла с колясками. По три солдата в каждом плюс пулемет в люльке. Сталкиваться с ними лицом к лицу крайне опасно для здоровья борцов за независимость Украины.

– Надо идти за грунтовку, в поле. Десять минут страшно будет, а дальше лесная дорога, которой никто не пользуется, потому что она никуда не ведет.

Хлопцы быстро переводили кибитки через грунтовку, стегали лошадей.

Бабула отправил в передовой дозор двух бойцов и глазастого Карпуху. Не хватало еще нарваться на неприятность.

Луна вылезла на небо, сияла, как фонарь, озаряла поле ядовитым мерцанием. Скрипели телеги, колеса проваливались в борозды. Хлопцы глухо матерились. Страх подгонял их. Семь потов сошло, пока вошли в лес, там облегченно перевели дыхание, зашагали тише.

Бабула снова забрался в последнюю кибитку. Высунулся и не увидел никого. Только возница на другой стороне щелкал языком, ведя коней под уздцы.

Бабула выудил из кармана маленький фонарь, стащил со спины рюкзак, рванул пальцами непослушные тесемки, осветил содержимое. Его вмиг прошиб пот, зубы застучали. Сперва в жар кинуло, потом в холод. Он перебирал дрожащими пальцами ювелирные украшения, просеивал их как песок.

Что-то было бижутерией, но попадались и настоящие драгоценности. Кулоны, брошки, небольшое ожерелье с вкраплениями алмазов, золотые и серебряные кольца, перстни, серьги.

Нестор не мог поверить своим глазам. Ай да цыгане. Видимо, до войны еще наворовали. Сумей они выбраться в безопасное место, на год безбедной жизни хватило бы всему табору.

Бабула задумчиво перебирал побрякушки. Поблескивали потускневшие рубины, изумруды, монисто на цепочке с золотыми крестиками, бриллиантовая подвеска. Немецкие марки, оккупационные карбованцы, польские злотые, советские рубли довоенных времен, скрученные в рулончики.

«Хорошо, что не стал показывать бойцам. В горячке они забыли про рюкзак, но непременно вспомнят. Нужно сразу извлечь самое ценное», – подумал Нестор.

Он развернул носовой платок и стал перекладывать в него то, что было подороже. Нестор не был специалистом, но тут этого и не надо. Брюлики, золотишко, красивые цепочки, колечки, сережки, пафосное колье, как бы даже не из платины.

При любых режимах, в какой угодно стране это добро будет стоить больших денег. Бойцам можно и не показывать. Хватит с них и того, что останется в рюкзаке. Там тоже немало, дух у них захватит.

Деньги он точно оставит на нужды отряда. Толку от них никакого. Просто бумага. Времена сейчас такие, что в цене кое-что потверже.

Нестор не мог остановиться, рылся в ювелирных изделиях, руки его дрожали. Все, хватит, нужно что-то и оставить. Он с усилием заставил себя отодвинуть рюкзак. Драгоценности не помещались в платок. Бабула засовывал их во внутренние карманы френча. Хорошо, что сверху мешковатая куртка, никто не увидит. Он завязал тесемки рюкзака, прикинул на вес. Тот стал легче, но все равно внушал уважение.

Нестор устроился поудобнее, перевел дыхание, снова высунулся. Все в порядке. Обоз передвигался по лесу. Скрипели сапоги, негромко переговаривались хлопцы, идущие по обочинам. Никто не видел, чем он занимался.

Бабула откинул голову, закрыл глаза. Хорошо, что Карпуху услал в дозор. Этот шельмец обязательно что-то почуял бы. Пришлось бы в расход пускать пацана.

Он успокаивался, ровно дышал. Что делать с этими сокровищами? Да ничего, пусть лежат. Приятно жить, когда за тобой есть тыл. Будет готова новая база в Богужанах, Нестор припрячет добро где-нибудь неподалеку и вспомнит о нем, когда придется делать ноги.

Да, он награбил немало. И где оно все? Сундуки с сокровищами в землю не закапывал, в швейцарские банки переводов не делал. Все просачивалось сквозь пальцы, тратилось, спускалось на выпивку и баб. Нестор много денег отдавал в партийную кассу. Когда отправлял Оксанку с дочкой под Житомир, вручил им все наличные деньги и побрякушки, которые имел. Сколько лет служил, работал, то одним хозяевам угождал, то другим, но так ничего и не скопил.


Нестор вспомнил, как в октябре сорок первого в составе вспомогательного полицейского батальона прочесывал Львов. Работали они под началом штурмбаннфюрера СС Курта Рихтера, классического арийца и голубоглазого демона. Хватали советских активистов, комсомольцев, большевиков, евреев. Сильно не разбирались, кто тут коммунист, а кто еврей. Покажут пальцем, берешь и тащишь в грузовик, пусть гестапо выясняет. Кто сопротивляется, не хочет идти – под пулю. Их в те годы не жалели, на всех хватало. Никто, понятно, не разбирался, правомерно ли ты применяешь оружие.

Однажды Бабула и его подельники были отправлены в помпезное каменное здание, стоявшее в центре Львова. Наводка была, мол, на последнем этаже проживает большая семья богатого ювелира.

Взломали квартиру – никого. Мебель, вещи на месте, но ни денег, ни ценностей. Вскрыли все кладовки, потайные уголки, посмотрели чердак, крышу. Проверили соседей на всех этажах. Никто не прятал у себя многодетную еврейскую семью. Спустились в подвал, тоже все обыскали.

Они уже хотели уходить, и тут Бабула уловил что-то вроде кашля. Интересно ему стало. Он палец к губам приложил, снова стал тихо все осматривать и обнаружил дверцу, которая сливалась со стеной.

За ней крохотная каморка. Метр на метр. В ней каким-то чудом и уместилась вся большая еврейская семья. Муж с женой, старенькая мать ювелира и куча приплода. От шестнадцати лет и почти до ноля.

Десять человек влезли на квадратный метр! Они тесно прижались друг к другу, обнялись, да так и стояли не один час, включая крохотных малолеток.

План по отлову евреев на этот день уже был выполнен. Полицейские погнали всех во двор. Там Нестору пришла в голову идея обыскать всю компанию.

Только он ухватился за портфель, который прижимал к себе ювелир, как откуда ни возьмись появился штурмбаннфюрер Рихтер собственной персоной, в черном френче, весь отглаженный, надушенный. Полицейские вытянулись по швам, а он начал прохаживаться вдоль шеренги, уперся взглядом в портфель, вырвал, раскрыл.

Бабула успел заметить, что тот доверху набит всякими блестящими побрякушками. Как он сразу не сообразил – ювелир же! Ежу понятно, что в доме было заныкано немало драгоценностей.

У Рихтера глаза на лоб полезли, хотя он и отличался недюжинным хладнокровием. Истинный ариец на пару мгновений потерял самообладание, алчность вылезла наружу. Потом он нахмурился, захлопнул портфель, глянул свысока на обалдевших полицейских и убрался восвояси.

С какой злостью Бабула опустошал магазин! Все остальные палили по евреям с таким же остервенением. Надо же так опростоволоситься! Почему бы сразу не отобрать у ювелира портфель? Поделили бы камешки, всем по гроб жизни хватило бы!

Потом Нестор несколько месяцев кусал локти. Упустил свой шанс, растяпа!


В голове колонны раздался какой-то шум. Повозки стали останавливаться.

Бабула встревожился, нащупал автомат, спрятал рюкзак под тюки с тряпьем и начал выбираться из кибитки. Что за черт?

Эх, не поминал бы нечистого!

– Пан поручик, впереди, кажется, поляки, – взволнованно доложил Шиманский. – Пацан молодец, успел заметить. Там лес кончается, шоссейная дорога. Их четверо, минируют проезжую часть, на немецкую технику, стало быть, охотятся. Возятся, увлечены, нас не заметили. По-польски бурчат. Дорога пустая сейчас. Что делать, пан поручик? Если у немцев на воздух что-то взлетит, они облавой пойдут, и нам достанется.

– Мать их! – ругнулся Бабула. – Давайте четверо на опушку, незаметно подобраться сзади, обезвредить. Не стрелять!

– Хорошо, я понял. – Шиманский козырнул и убежал.

Эту дорогу можно было перемахнуть в два счета. Она была пустая в оба конца. До дальнего леса метров шестьсот, четыре минуты быстрой езды.

На обочине возились люди, сбились в кучку, рыли землю саперной лопаткой. Позвякивал металл. Они вполголоса переговаривались. Да, явно польские партизаны.

Хлопцы подползали к ним по высокой траве, зажав ножи в зубах.

Поляки устанавливали противотанковую мину на краю проезжей части – явно на большого зверя. Возможно, они имели информацию о движении немецкой колонны.

Поднялись четыре силуэта, бросились вперед. Хрипы, отчаянная возня. Когда приблизился Бабула с фонарем, все уже кончилось.

– Карагуля, на дорогу, – бросил он. – Смотри во все стороны.

Троих прирезали насмерть, они и пикнуть не успели.

На вид – обычные крестьяне из близлежащих сел. Фуфайки, картузы. Еще немецкие автоматы, но у кого сейчас их нет?

Четвертого Зозуля лишь слегка придушил. Тот хрипел, надрывно кашлял.

– Ну и чего вы ждете? – ворчливо спросил Бабула. – Не нужен он нам, не будем мы его допрашивать. В расход вонючего ляха.

Поляк внезапно забубнил что-то с умоляющими нотками. Голос у него был какой-то странный.

Бабула нагнулся, стащил с головы поляка картуз, направил фонарь в лицо. Волосы короткие, но лицо какое-то слишком гладкое.

Поляк продолжал лопотать, захлебывался.

– Хлопцы, да это же баба! – прозрел Зозуля. – Будь я неладен!

Ее схватили за ворот, подняли, разорвали ватник на груди и дружно рассмеялись. Надо же, какой сюрприз! Не цыганская, разумеется, красавица, страшновата, плохо сложена, неказиста, но в принципе самая подлинная баба.

– Пан поручик, позвольте взять ее с собой? – взмолился Жмелик. – Очень просим. Свяжем руки, пусть сама ковыляет. Чем вы собираетесь поднимать наш боевой дух?

Женщина опустила голову, плакала. Она ненавидела немцев и украинцев, но очень не хотела умирать.

– Ладно. – Бабула досадливо махнул рукой. – Только свяжите хорошо и рот заткните. Кормить ее будете из собственной пайки. Мы таких красавиц на довольствие не ставим. Все, назад к обозу!

Бойцы ликовали, подталкивали пленницу в спину. А что, неплохой денек выдался!

Бабула снисходительно ухмылялся. Сколько уже перебывало на базе таких вот прекрасных незнакомок. Хлопцы бросали их в землянку, садили на цепь и пользовали днями напролет, поднимая свой боевой дух. Баб хватало от силы на неделю. Они издыхали от холода, голода, тоски и разрыва жизненно важных органов. Потом бойцы закапывали их за околицей.


Глава 5

2016 год, август

Спиртное кончилось в ту же ночь. Утром уехали Тереза и Ядвига. На девиц было страшно смотреть – взъерошенные, с воспаленными глазами. У Ядвиги на правой скуле красовался фиолетовый синяк, о происхождении которого оставалось лишь догадываться. Девушки ругались, а мужчины ржали, как подорванные. Пришли к консенсусу, что Ядвига сама с лестницы упала, пить надо меньше.

Шутки шутками, но к обеду к дому подъехали разозленные вооруженные парни и выкатили предъяву. Мол, что ж вы, суки, опять края попутали? Что вытворяли с нашими сотрудницами? Кто будет платить за амортизацию?

Петро Притупа, добывший шлюх по сходной цене, предпочел спрятаться. А вот Гныш не выдержал. Уязвленное самолюбие дало о себе знать. Этот пьяный герой схватил автомат, выскочил из дома и начал посылать всех к ядреней фене. Рваный подпевал ему.

Благо Рыло спохватился, выступил миротворцем, загнал в дом Касьяна и долго перетирал с парнями. Сошлись на той сумме, которую банда вытащила из кассы магазина в Войново.

Узнав об этом, Гныш рассвирепел, но загнал свою ярость в бутылку, где еще кое-что оставалось. Гордая мужская компания опять упилась до полной отключки. Про время парни забыли.

Только они продрали глаза, как нарисовались родственники, пропади они пропадом! Федор так орал, что Касьян едва сдерживался, чтобы не отправиться за автоматом и не перестрелять к чертовой матери всю эту милую семейку. В доме и во дворе царил кавардак. Везде валялись осколки битой посуды, ошметки еды, в гостиной все было перевернуто. В «апартаменты» Касьяна брат даже не поднимался – только это его и спасло.

Людмила, жена Федора, тоже вопила, как подорванная. Совсем потерял совесть! Гнать этого бесстыжего захребетника к такой-то матери! Люди родню хоронят, а он бухает, ни в чем себе не отказывает!

Собутыльники расползлись по домам. Сразу выяснилось, что у всех куча дел.

Целые сутки Гныш боролся с невыносимым искушением нажать на спусковой крючок. Он не хотел сидеть в тюрьме из-за подонка, возомнившего себя пупом земли, терпел до последнего эту разнузданную истерику.

На следующее утро он забрал все оружие из железного шкафа, спустился в гараж, загрузился в «Ниву» и покинул отчий дом. Временно, конечно. У него не было другого жилья. Он понимал, что когда-нибудь придется возвращаться.

Когда Касьян выезжал из гаража, Людмила костерила его последними словами.

Он показал ей средний палец, скабрезно оскалился и выкрикнул:

– Ты до оргазма лучше, дура, себя доведи, чем до истерики!

Федор вспомнил, что «Нива» – тоже его собственность, встал грудью, орал, чтобы меньшой братец оставил машину в покое.

Касьян чуть не размазал его по колесу! Он демонически расхохотался, когда тот, жутко побледневший, едва выпрыгнул из-под капота.

На дорогу Гныш не выезжал, сообразил, что встреча с автоинспектором будет полным финишем. Битая тачка, сам пьяный, никаких документов при себе. И вообще, тише едешь, больше выпьешь!

Он окольными путями добрался до дома Демида и потребовал политического убежища. Рыло бродил похмельной зыбью, махнул рукой. Мол, падай, где хочешь, спать давай.

В доме кроме него была лишь глухая бабка, которая таращилась на Касьяна, как на воплощение мирового зла. Почему Демид до сих пор не удавил ее – загадка. Хотя этому божьему одуванчику в любом случае недолго осталось коптить этот мир.

Через сутки выяснилось, что в кармане снова ни шиша, выпить нечего, из жрачки только картошка. На работу устраиваться неохота, пусть лохи пашут, заказов из партийного отделения пока нет.

– Тяжела и неказиста жизнь хохляцкого нациста, – неудачно пошутил Рыло, за что едва не получил по одноименному месту.

Касьян хмуро курил у открытого окна и ковырялся в засохшей картошке, которую бабка забыла посолить.

Рыло был тоже не лучше, болтался по дому, весь опухший и мрачный. Он куда-то отлучился и вернулся с бутылкой столового вина крепостью в десять градусов.

– Нинка угостила, соседка, – объяснил он немного сконфуженно. – Денег не дает, говорит, что нет. У бабки шаром покати. Пенсия через два дня, а прошлую я уже спустил.

– Два дня мы не продержимся, – пробормотал Касьян. – Да уж, достукались. Ладно, наливай. Крепче оно не станет, сколько на него ни смотри.

Соседкино пойло парни усидели в один заход, перекурили. После этого им стало только хуже. Да еще и дождь за окном ливанул, прорвалась низко висящая туча.

– Что там у ватников, интересно, – задумчиво проговорил Гныш. – Очухались они после нашего рейда?

– Ага, в Интернете вчера смотрел, – сказал Рыло. – Новости Донбасса, сайт районной администрации. Пишут, что группа пьяных отморозков прорвалась через границу, вломилась в магазин, перебила семью. Возбуждено уголовное дело, но пока у следствия нет никаких зацепок. Приняты дополнительные меры по укреплению границы.

– Это кто тут пьяный отморозок! – возмутился Гныш. – Какие меры! Там наша земля, мы на ней хозяева, что хотим, то и делаем!

– Но ватникам это не объяснишь, – сказал Демид, пожал плечами и как-то напрягся. – Ты чего так занервничал, Касьян?

– А не проделать ли нам еще один заход к ватникам? – У Гныша заблестели глаза. – Учить надо козлов, чтобы не расслаблялись! Чтобы земля у них под ногами горела! Наши только спасибо скажут. – Касьян соорудил злобную гримасу. – Думаешь, я не смогу проехать? Да я тут каждый перелесок знаю. Пусть укрепляют свою границу. А мы на этот раз пролезем через Глуховку – она южнее. На трассу не сунемся, есть лесная дорога параллельно ей, через Охмелку, мимо Грозы.

– Снова на Войново? – спросил Рыло. – Ты в натуре отмороженный по самые гланды, Касьян. Тебя хоть самого-то пускают в твою голову?

– Снова на Войново. Да не переживай, я все обдумал. Они же не считают, что мы снова туда сунемся. Обогнем поселок и двинем в «Перекресток» на северной окраине. Там нас точно не ждут. А в «Перекрестке» – и жратвы, и бухла выше крыши. Совместим, так сказать, приятное с полезным. Машина при мне, оружие тоже. Ты пойми, дружище, нет у них людей, чтобы контролировать такой большой район. На границе сплошные дырки. Погоди-ка минутку. – Гныш выудил из-под койки сумку, извлек из нее потрепанную карту, развернул.

Демид напрягся, облизнул губы, но тоже как-то возбудился, задумался:

– Думаешь, опять в Войново?

– Туда, – подтвердил Гныш. – Повторно в ту же воронку. Адреналин, мать его. Помнишь, как БМД за нами гналась, палила, как ошпаренная? Вот она, жизнь! Да и бабла с бухлом, как ни крути, добыть надо. Без них мы пропадем. Бомбить на своей территории я не хочу, нарвемся когда-нибудь. А за рейды к ватникам все спишется, за меня руководство партии вступится. Да я там всех знаю!

– Идейка есть, – заявил Рыло.

– Излагай! – Гныш насторожился.

– Не надо в Войново ходить, мы же не полные дебилы.

– А куда?

– В Грозу.

– В Грозу? – Касьян сморщился. – Нет, приятель, не впечатляет. Что нам делать в Грозе? Там ни одного магазина, поживиться нечем. Двадцать дворов. Ватники там небогатые.

– Ага, ты это Петро Притупе скажи, – заявил Демид. – Есть у него в Грозе куркуль-родственник.

Парни с трудом, но дозвонились до Притупы.

– Ты где, Петро? – поинтересовался Гныш.

– У родителей на шее, – ответил похмельный собутыльник. – Террор у меня, достали на хрен. Поубиваю всех к такой-то матери.

– Живо ноги в руки и к Демиду. Ждем.

История умалчивает, где Петро добыл Гната Рваного, но прибыли они вместе. Рваный искрил, газовал, был согласен на любые приключения. Парню словно свисток в задницу вшили.

– Выкладывай, что за родственник у тебя в Грозе, – потребовал Гныш.

Петро поначалу тупил, не въезжал.

Когда до него дошло, он поразмыслил, оскалился и заявил:

– А что, в натуре это тема, хлопцы! Дядя Шамиль Бабек – ненавижу эту татарву! В Грозе живет старичок, лет шестьдесят ему, дом номер восемнадцать, если память не подводит.

– Ты охренел? – Касьян покрутил пальцем у виска. – Ты же хохол, откуда у тебя в родне татарин?

– Так уж сложилось, – ответил Петро. – Прадед по отцовской линии, каюсь, за Советы воевал, подобрал на войне беспризорника, домой привез, решили с жинкой усыновить. А когда отмыли, оказалось, что татарчонок. Ну, не выбрасывать же. Пожалели. Лучше бы сразу удавили! В общем, прижился гаденыш. Теперь он мне как бы дед двоюродный.

– И что, у твоего татарина подпольное казино? – осведомился Касьян.

– Нет. – Петро махнул рукой. – Ни казино, ни банка. Но деньжата точно есть, он пенсию почти не тратит. Мне отец про него рассказывал. Они виделись, когда Бабек сюда приезжал.

– Откуда у ватников пенсия?

– Да хитер этот татарин. Живет в Грозе, а прописан в Запорожье. Там за него мой дядька пенсию получает. Он ездит за ней, отстегивает небольшой процент. Старичье-то беспрепятственно через кордон пропускают. Мотайся хоть каждый день. На той неделе приезжал. Кормится с огорода, а бабки в чулок запихивает. Но главное, самогонщик он знатный. – Петро блаженно сощурился. – Сам почти не пьет, а продукт от вискаря не отличишь. На корнях, травах. Продает алкашам по окрестным селам, неплохой навар с этого имеет. Так что бухла наберем немерено и денежную кубышку вскроем. – Похоже, идея обнести родственника превращалась в навязчивую, Притупа разрумянился, глаза у него заблестели.

А что? Конкретная тема. Не потопаешь – не полопаешь. А риск, как известно, дело благородное.

– Что ж, – Касьян задумчиво уперся взглядом в карту. – Посты ватников мы объедем, если пойдем через Глуховку и Охмелку. – Гныш досадливо щелкнул пальцами. – Номера бы на тачке поменять, да где их взять? Ладно, они у нас грязью были заляпаны. Сепары их все равно не прочли.

– Думаешь, отдаст твой родственник свое кровное добро? – спросил Рыло.

– Отдаст, – сказал Петро. – А упрется, сами возьмем. Ненавижу этого барыгу, никакой он мне не родственник.

– Учти, если взбрыкнет, будем валить, – предупредил Касьян. – Не жалко родню?

– Мне-то что? – Петро даже в лице не изменился. – Сам завалю, если будет нужда. Такие родственники на хрен не нужны. Не любят его в нашей семье. Жадный он. Я еще в школе учился. Ездили мы в Грозу, упрашивал деда подарить мне велик, который тупо в сарае ржавел. Не дал, сука, зажал!

– Расстрелять козла! – заявил Рваный. – За такое точно прикончить! Наказать барыгу по всей строгости законов военного времени! Хлопцы, я готов, когда едем?


Они тронулись в путь в полночь, когда затихла приграничная жизнь. По проселкам ехали с зажженными фарами, а когда выбирались на дороги общего пользования, Гныш гасил огни. В полях он их тоже не включал, косился на ядовитую луну, что-то недовольно бурчал.

«Нива» застыла в лесополосе за кустарником. Мимо проехал патруль ополченцев. Пусть пока живут, их час придет чуть позже.

Касьян вывел машину на трассу и ударил по газам. Через полкилометра он съехал с асфальта.

«Нива» исправно покоряла колдобины, хотя по-хорошему стоило бы перед поездкой подремонтировать ее. В ходовой что-то клинило, стучало.

«Фигня, прорвемся! Если что, у ватников позаимствуем машину», – подумал Касьян.

До блокпоста они не доехали, ушли в поля, потом в лес. Там перекурили и двинулись дальше.

В начале второго «Нива» с погашенными огнями въехала в Грозу. По селу тоже не гуляли полуночники. Все окна темные, только собаки кое-где брехали. Машина медленно шла мимо темных заборов, парни всматривались в окна. Гныш приказал им разговаривать только шепотом. Земля, конечно, своя, но орать, пожалуй, не стоит.

– Восемнадцатый дом, говоришь? – пробормотал Касьян, всматриваясь в темноту.

– Да хрен его знает. По-моему, восемнадцатый, – ответил Петро, таращась в окно и протирая глаза. – Не помню ни хрена. Когда я тут был-то в последний раз? Все незнакомое, заборы другие. Но этот куркуль точно здесь живет.

Касьян остановился, сбегал с фонариком до ближайшей калитки, вернулся, сел за руль и сообщил приятелям:

– Четырнадцатый. Скоро будем. – Он чуть не проворонил огромную трещину в дороге, чертыхнулся, нажал на тормоз, объехал канаву по обочине.

Через участок Касьян загнал машину под наклонную яблоню и остановился.

Парни бесшумно покинули «Ниву», на цыпочках побежали к ограде, сели, прислушались. Деревня спала.

Где-то в лесу лениво покрикивал филин. Замычала корова в соседнем сарае. Видимо, сон неприятный увидела.

– Это здесь, Петро? – прошептал Касьян.

– А хрен бы знал. – Притупа озадаченно озирался. – Вроде как чужое все. Но я же много лет тут не был. Дом не помню, а ограда точно другая.

– Так она же новая, – буркнул Рыло. – Секите, хлопцы, столбы совсем недавно в землю врыли.

– Богатый стал дедуля. – Петро усмехнулся. – Новую ограду себе отгрохал. Блин, что-то я совсем тупить начинаю, не узнаю ничего.

Высокая калитка была замкнута с обратной стороны. Проблема решилась просто – удалением нескольких штакетин. Вся компания просочилась во двор. Собаки там, слава богу, не было.

Парни бесшумно перебежали двор, сгруппировались на крыльце.

– Ломаем? – предложил Рыло.

– Зачем? – спросил Петро. – Бабек любимому внучатому племяннику и так откроет. Сгиньте, хлопцы, не отсвечивайте. – Он постучал в дверь.

Сообщники прижались к стене, затаили дыхание. Притупа выждал секунд пятнадцать, еще раз постучал. Послышались шаркающие шаги.

– Кто там, господи? – раздался хриплый женский голос. – Кира, Вадим, у вас же ключ есть. Просила же не будить.

Петро раскрыл рот от изумления, переглянулся с Касьяном. Голос реально был женский и немолодой. Двоюродный дедуля бабулей обзавелся? Самое время в его-то возрасте.

– Да кто там? – настаивала женщина за дверью. – Кира, ты?

– Прошу прощения, уважаемая, – елейным голоском начал Петро. – Это внучатый племянник Шамиля Бабека. Петро меня зовут. Я дядю Шамиля приехал навестить, он дома?

– Господи, – выдохнула женщина.

Скрипнул язычок примитивного замка. Дверь приоткрылась.

Это была обычная пожилая женщина в длинной ночной сорочке, поверх которой она набросила платок. Лунный свет озарил морщинистое лицо, моргающие глаза. Седые волосы струились по плечам. Она всматривалась в силуэт незнакомца.

Петро мерцал за порогом одиноким истуканом.

– Дядя Шамиль дома? – неуверенно переспросил он.

– Дружок, ты ошибся, – сказала женщина. – Шамиль Бабек живет в восьмом доме, а это восемнадцатый.

– Серьезно? – Притупа досадливо хлопнул себя по лбу. – А я-то думаю, почему все такое незнакомое. Как же я так ошибся, достопочтенная?.. Примите извинения, давно не бывал у дядюшки в гостях.

– Случается, – с сомнением произнесла женщина. – Да, Шамиль рассказывал, есть у него внучатый племянник Петро. Вот только поздно ты что-то, дружок, по гостям разгуливаешь. Ночь на дворе.

– Так, минуточку, если позволите. – Гныш оторвался от стены, вырос в проеме.

Женщина успела ахнуть, прежде чем он толкнул ее в грудь. Она не устояла, упала, что-то испуганно прохрипела, отползая в сторону. Хотела крикнуть, но Касьян ударил ее под ребра носком ботинка. Женщина захлебнулась, стала кашлять, но быстро поднялась, собралась бежать. Гныш схватил ее за волосы, полоснул ножом по горлу, отшвырнул от себя подальше, вынул фонарь.

Сообщники просочились в дом вслед за ним. Рыло задвинул щеколду. Рваный тоже включил фонарь, осветил агонизирующее тело. Женщина вздрагивала, из ее горла текла кровь. Она испустила последний вдох и затихла.

– Подохла карга, – свистящим шепотом известил приятелей Рваный. – Туда ей и дорога, нечего тут нашим воздухом дышать.

– Петро, ты в натуре артист, – угрюмо проворчал Гныш. – Ты бы еще ей адрес сообщил и всю подноготную своей веселой биографии. Ты что, чудила, вообще не соображаешь? Восемь и восемнадцать – есть разница, нет?

– Да запамятовал я, – сконфуженно промямлил Петро. – Помню, что восьмерка в номере дома. Да ладно, хлопцы, какая разница? Старухой больше или меньше. Зато теперь мы точно знаем, куда идти.

– Спалиться могли по твоей дури, – процедил Гныш, озирая в свете фонаря нехитрую обстановку сельского дома. – Опасно как-то. Про кого она тут трындела? Кира, Вадим – кто такие? Приготовить оружие, парни, но лучше не шуметь, работать ножами. Быстро осмотреться. Вряд ли у старухи есть бабки, но кто знает.

За несколько минут они облазили весь дом сверху донизу. Две маленькие спальни, в одной кровать была заправлена, в другой смята. Старуха там спала. Обстановка убогая, какие-то тряпки разбросаны. Старый шкаф в комнате. Парни разворошили его за минуту. Обычное барахло одинокой женщины, старая посуда, тряпки.

В груде постельного белья обнаружился пластиковый пакет с тонкой пачкой денег. Российские рубли – четырнадцать тысяч. Гныш мысленно конвертировал их в родную валюту. Ладно, хоть что-то. Не зря подохла старуха.

– Все, сваливаем, хватит, – прошипел он. – Не забываем, что надо нанести еще один визит.

– Касьян, у старухи, похоже, гости, – сказал Рваный, высунувшись из маленькой спаленки. – Сумка какая-то, шмотки бабские. Бабло в кошельке – двести гривен.

– Все, забыли, валим отсюда. – Гныш поморщился. – Если так размениваться, то и до утра не управимся. Назревает куш посерьезнее. Рваный, оставь в покое бабские шмотки, уходим.

Парни снова пересекли двор, просочились через дыру в заборе. Гныш вылез последним и машинально поправил за собой штакетник. Они добежали до машины, развернулись и через пару минут остановились у другого забора.

Притупа прыснул в кулак и заявил:

– Пардон, хлопцы, вот теперь то, что нужно. Узнаю владения дяди Шамиля.

– Смотри, придурок! – проворчал Гныш. – Если опять ошибся, я тебе точно задницу на затылок натяну.

– Нет, Касьян, теперь с гарантией.

Снова последовали манипуляции с забором. Теперь парням пришлось вырывать из перекладины увесистые доски, прибитые гвоздями.

В этом дворе собаки тоже не было, что оказалось несомненным плюсом.

Незваные гости тихо обогнули дом, убедились, что окна закрыты, входная дверь заперта на несколько замков.

– Подпалим дом? – в шутку предложил Демид. – Хотя нельзя, самогон сгорит.

– Пойдем как все порядочные люди, – проговорил Петро и постучал в дверь.

Остальные прилипли к стенам. И вовремя. Колыхнулась шторка на окне, за стеклом образовался силуэт.

Петро отступил на полшага, приветливо помахал рукой. Пусть хозяин не разглядит физиономию, но хотя бы убедится, что гость в единственном экземпляре.

– Какого черта надо? – донеслось из-за двери.

– Дядя Шамиль, это Петро, племянник ваш внучатый, – сказал Притупа. – Тот, который в Гривове живет, помните? Откройте, меня дядя Боря прислал. Извините, что ночью. С вашей пенсией проблемы, я вам деньги привез. Откройте, я все объясню.

Магическая фраза «я вам деньги привез» подействовала. Хозяин открыл дверь, образовался за порогом в лунном свете. Это был довольно рослый, сутулый старик, давно не посещавший парикмахера.

– Петька, ты, что ли? За каким хреном? Что случилось?

– За великом приехал, – заявил Притупа, переступая порог.

Старик попятился, сообразил, что влип, проклял свою беспечность. Раньше надо было думать! Притупа затолкал его в комнату, остальные растеклись по дому с зажженными фонарями в руках.

– Петруха, что такое, ты что делаешь? – взволнованно сипел старик.

– Визит вежливости, дядя Шамиль. Давненько я у вас не гостил. Вы соскучились, да? Как там мой велосипед поживает, не выкинули еще? А я ведь помню, как вы его зажали.

– Петруха, прекращай! Кто эти люди?

Родственник не скупился на учтивые манеры. Он схватил старика за грудки, швырнул в старое кресло, которое протяжно под ним заныло, навис над душой, показал кулак.

– Уважаемый, нам очень жаль, что все так случилось, – с пафосом проговорил Касьян. – Хотя кого я обманываю? Ни капли не жаль. Выбора нет, старик. Ты сейчас же тащишь сюда все деньги, какие есть в доме. Надеюсь, ты понимаешь, что кроется под словом «все»? Либо ножом по горлу и в колодец.

– А если вы, сударь, не согласны с нашими действиями, то можете обжаловать их в суде, – сумничал Рваный.

Шутка оказалась удачной. Захохотали все присутствующие, кроме, разумеется, старика, который съежился в кресле, втянул голову в плечи.

– Петро, прекращай, не делай этого, опомнись. Уходите немедленно! – сипло забубнил он. – У меня нет никаких денег. Откуда им взяться? Петро, как тебе не стыдно? Я же к вам всегда со всей душой… к дяде Боре, к тете Груне. Расскажу им про тебя, представляешь, что они с тобой сделают! Как тебе не совестно, паршивец ты эдакий! Да я же задницу тебе надеру и в милицию сдам…

Он захрипел, задергался в кресле, когда обозлившийся родственник вонзил нож ему в глаз.

Родственные чувства? Какая глупость.

Лезвие вошло в глазную впадину и застряло. Притупа грязно выражался, его забрызгало кровью. Он едва смог выдернуть нож.

Руки старика еще шарили по подлокотникам кресла, но голова откинулась, он перестал дышать.

– Фу, как неэстетично, – посетовал Рыло.

– Зато надежно, – заявил Притупа.

– Все, хватит! – остановил этот содержательный разговор Гныш. – Не забывайте, зачем мы сюда пришли. У старика должна быть кубышка.

Она нашлась. Достаточно было проявить чуток ума и фантазии. Старая стиральная машина в сенях. Она давно сломалась, почему хозяин ее не выбросил? Парни поддели стамеской заднюю панель, и она послушно отъехала.

Деньги хранились в железной банке от тростникового сахара. Тридцать восемь тысяч гривен – не бог весть что. Старик мог бы и побольше скопить. Но лучше, чем ничего.

Налетчики продолжали громить дом и вытрясли еще одну кубышку. Тоже в железной банке, но уже на кухне, под слоем гречневой крупы. Шестнадцать тысяч гривен.

Парни воодушевились, рылись дальше, расшвыривали вещи по дому, простукивали внутренности шкафов, пол, стены, даже потолок. Но, к сожалению, третьего тайника не нашли. Может, старик свое сокровище в огороде зарыл, но перекапывать его – это уже слишком сурово.

Рваный спустился в подвал, откуда и сообщил еще одну радостную весть. Цех по изготовлению самогона найден! Парень выудил из подпола две увесистые бутыли, полез обратно, извлек еще пару. Больше не было. Только агрегат, мешок с зерном и пустые емкости.

Налетчики раскупорили одну емкость прямо на месте. Самогон был классный, терпкий, отдавал дубовой корой. Крепость в самый раз – не меньше пятидесяти. Парни махнули по стакану, закусили колбаской из холодильника, отдышались.

– Хороша отрава, – прохрипел Демид. – Молодец был старик, с душой подходил к делу.

– Я же говорил, – гордо вякнул Петро.

– Отныне рецепт данного пойла утрачен на века, – сказал Гныш. – Давай, Рваный, наливай по второй, и закругляемся.

Самогон ударил в головы, как чугунный шар. Парни опустошили холодильник, набили пакет. Ведь по приезде и закусить надо будет. Где искать провиант глухой ночью?

– Братва, гадом буду, мы в тренде! – заявил Петро. – Тикаем, хлопцы, да только самогон не разбейте!

Рыло нашел в сенях относительно чистую канистру, жутко обрадовался и слил в нее самогон.

Парням пришлось сделать несколько ходок до машины. Гныш подогнал ее к воротам, чтобы удобнее было таскать.

Налетчики уже заканчивали погрузку, когда вспыхнул свет в доме, стоявшем на соседнем участке.

– Эй, что у вас происходит? – закричал какой-то мужчина. – Кто вы такие? Где Шамиль Алексеевич?

– Экспроприация незаконно нажитого! – заявил Гныш, в голове которого клубились пары алкоголя. – Мы представители законной власти, а вы кто такие?

– Саша, да это грабители! – истошно завопила женщина. – Не стой там, Саша, иди в дом. Я звоню в милицию!

– Минуточку, уважаемые! – выдал Гныш.

Тишина уже не имела значения.

– А вот этого делать не надо! Какие же вы тупые, сами напросились!

Касьян и Демид обнажили стволы, бросились к ограде на границе участка, зажгли фонари.

Частокол венчала лысоватая мужская голова. Человек застыл, парализованный ярким светом. Глаза его растерянно блуждали.

Гныш ударил почти в упор из «АКС». Пули выбивали хлипкие штакетины из ограды, летели щепки. Мозг мужика взорвался, брызнул из расколотого черепа.

Рыло тоже подбежал к ограде, вскинул револьвер, прицелился. Женщина средних лет с распущенными волосами убегала к дому по тропе между грядками. Сверкали пятки, тоскливый вой рвался из груди.

Он начал стрелять, когда она подбегала к крыльцу. Пули попадали в спину. Короткая сорочка окрашивалась темными мазками.

Женщина упала после третьего попадания и разбила уже мертвую голову о ступени крыльца.

В селе уже гавкали собаки, рвались с цепей. Нужно было срочно ретироваться.

Налетчики схватили последние вещи, побежали за калитку. Они не успели рассесться в «Ниве», как в глаза им ударил дальний свет фар. С другого конца села приближалась машина.


Глава 6

Они не устояли, не смогли дотянуть до кровати.

– Пойдем искупаемся, – шепнула Кира, когда они сидели на завалинке и с постными минами лузгали семечки. – А пока нас нет, тетя Тася уснет.

Упомянутая особа сновала туда-сюда и делала вид, что эти голубки ее никак не колышут. В ее присутствии капитан Овчинин постоянно чувствовал неловкость. Вполне объяснимую.

Они снялись с завалинки, взяли с собой покрывало и удалились к воде. За домами и стеной растительности было хорошо. Дневная жара уже спала. Голубки нашли подобие пляжа, постелили покрывало…

Дальше было все, даже недолгий сон. Интим никто не нарушал, ни одна живая душа не отметилась в округе.

– Господи правый, как же здесь хорошо, – прошептала Кира, прижимаясь к нему.

Звуки из села сюда почти не долетали. Милые явно переусердствовали. Давно наступила ночь, а они никак не могли уйти с озера. Купались, обнимались в воде, потом валялись на покрывале.

Но в этот рай на земле постоянно вторгались наглые, жутко голодные комары. Почему им не спалось? Никакого спаса от них не было.

– Хватит, Кира, пойдем, – сказал Вадим и начал подниматься.

Половина второго, ничего себе! Кира льнула к нему, шептала, что никуда не пойдет, ей и здесь хорошо, а комары пусть подавятся. Она зевала, как-то глупо хихикала, когда он переулком вел ее на сельскую дорогу. В этой части Грозы стояла глухая тишина.

Вадим вдруг ощутил какое-то необъяснимое неудобство. Ему казалось, будто рядом происходило что-то плохое, а он не знал, что именно. У калитки Вадим обнял Киру, застыл и прислушался. Неприятное чувство не проходило.

«Обычная паранойя, итог напряженной службы», – решил капитан Овчинин.

Все окна в доме тети Таси были темные, женщина спала. Вадим подумал, что не стоит ее будить. Можно забраться в спальню через окно, оно открыто.

Он повел Киру через палисадник, потом за угол. На задней стороне дома Вадим пошире распахнул окно, за которым располагалась крохотная спальня. Он бесшумно вскарабкался на подоконник и втянул за собой женщину.

Любовники сдавленно хихикали, блуждали в потемках как слепые котята. Вадим на ощупь отыскал кровать, стянул с нее покрывало, бросил куда-то в угол, расправил одеяло.

Им очень хотелось спать. Кира зевала так, что чуть не выворачивала челюсть. Скрипела кровать, они гнездились, прижимались друг к другу, закрыли глаза, готовясь к погружению в царство Морфея.

И вдруг по непонятной причине сон у Вадима отрезало начисто. Кира лежала рядом, забросила на него ногу и размеренно сопела. В маленькую комнату просачивался лунный свет. Он дрожал, расползался по потолку, создавал причудливые картинки.

В доме царило безмолвие, в окружающем пространстве – тоже. В спальне стало душно.

Вадим с закрытыми глазами считал баранов и никак не мог уснуть. Дискомфорт усиливался.

В какой-то момент он понял, что Кира тоже не спит. Спящий человек дышал бы не так. Ей тоже сон отрезало.

– Ты спишь? – прошептала она.

– Да, – глухо отозвался Вадим.

– А кто это говорит?

– Догадайся.

Но от шутки спокойнее не стало. Она обняла его за шею и застыла. Кира как будто тоже прислушивалась и пребывала в замешательстве.

– Что-то не так? – прошептал он.

– Не знаю. Тетя Тася не храпит.

– Так это хорошо.

– Не знаю, Вадим. Наверное, хорошо. Но она всегда храпит. У тети Таси проблемы с носоглоткой. Стена тонкая, а ее кровать как раз за ней. Пока тебя не было, я мучилась несколько ночей, не могла уснуть от ее храпа. Потом сообразила, что надо засыпать первой.

В этом и вправду было что-то неправильное. Сутки назад Вадим забрался к Кире через это же окно. Ночь прошла замечательно, но тетя Тася храпела, как паровоз. Иногда она прекращала это безобразие, но тогда сопела, кряхтела. Сейчас же стояла поразительная тишина.

Тетя Тася тоже не спит? На каком, простите, основании?

– Да, это несколько странно, – согласился он. – Ладно, проверю, – проворчал Вадим, спуская ноги с кровати. – Заодно до ветра сбегаю.

Вадим натянул штаны, в кармане которых болтался сотовый телефон, и побрел к двери, ориентируясь по лунному мерцанию. Он приоткрыл дверь, потянул носом. Запах какой-то неприятный. Овчинин переступил порог, нащупал на стене выключатель. Загорелась тусклая лампочка, единственная в трехрожковой люстре.

Он оцепенел от ужаса. Дыхание застряло в горле. Что за черт?! В просторной комнате жуткий беспорядок. Шкафы нараспашку, вещи раскиданы. В кухне, которую можно разглядеть через дальний дверной проем – то же самое. Словно ураган пронесся!

Посреди комнаты в неловкой искривленной позе лежала тетя Тася с перерезанным горлом. Стеклянные глаза. Седые волосы слиплись от крови, залившей пол. Словно восковая кукла, очень похожая на настоящую тетю Тасю.

Он стоял как истукан, боясь поверить своим глазам. Чересчур уж нереально, бред клинический!

– Вадим, что там? – спросила Кира.

Заскрипела кровать в спальне.

– Не выходи! – спохватился он, но поздно.

Кира уже вышла. Прозвучал пронзительный визг, у женщины подкосились ноги. Она сползла по стене, села на пол, ошарашенно уставилась на мертвое тело.

Вадим недолго пребывал в ступоре. Это же все по-настоящему! Он бросился к тете Тасе, рухнул на колени.

«Бесполезно щупать пульс – куда уж мертвее! Но теплая, значит, все случилось совсем недавно. – Мысли метались. – Возможно, в это время мы с Кирой возвращались с озера или только собирались это сделать. Вадим ничего не слышал и не видел, хотя от дома до озера рукой подать. Стена растительности, огороды, да и зона какая-то глухая у воды.

Преступники нас тоже не видели и не слышали. В доме их нет, на крыльце не таятся. Я бы почувствовал.

А ведь эти твари где-то недалеко, еще не уехали из села. Почему напали на пенсионерку? В чем смысл?!

Где мой пистолет? Черт, забыл взять с собой, оставил в родительском доме, под матрасом. Телефон при мне. Ключи от машины? Под солнцезащитным щитком в салоне».

– Вадим, что происходит? Почему?.. – На глаза Киры наворачивались слезы.

– Оставайся здесь! – приказал он. – Закройся в спальне и сиди там. Я скоро буду.

– Но, Вадим… – Она что-то мямлила, захлебывалась слезами.

Но он уже ракетой носился по дому. Влетел обратно в спальню, включил свет. Натянул рубашку – некогда застегивать. Втиснул ноги в кроссовки – тоже не до шнурков. Промчался через комнату, кухню, вывалился на веранду, оттуда на улицу. Фонарик не взял. Ладно, не возвращаться же.

«А правильно ли я делаю, оставляя женщину в одиночестве? – подумал капитан. – Но разорваться не получится.

Да, скорее всего, бандиты ушли, когда мы удалялись с озера. Шум мотора я не слышал. Ничего удивительного».

Он на мгновение застыл, прижавшись к стене дома, превратился в напряженный слух. Что там с интуицией? В огороде никого не было.

Вадим бросился через двор к калитке и запоздало обнаружил, что штакетник на ограде держится на честном слове. Он не мог так разболтаться, сам прибивал! Все понятно.

Капитан помчался к своему дому, у которого за кустами стоял «Ниссан». Бандиты могли и не заметить машину.

Вадим оступился, подвернулась нога. Резкая боль пронеслась по телу, аж в зубах отдалось! Нет, не перелом, конечно, просто подвернул. Но ощущения были серьезные.

Стиснув зубы, прихрамывая, он добежал до машины, убедился в отсутствии засады. Дверца открыта, ключи на месте.

«Куда ехать? В другой конец села, перекрыть выход бандитам? Без оружия? С чего это я решил, что бандиты еще здесь? С момента убийства соседки прошло не меньше получаса!»

Он выпустил пар, расслабился. Капитан Овчинин привык к покойникам, к кровавому беспределу, но не к тому, что все это касается его лично! Болела нога, он нагнулся, растер пострадавшую голень.

«Спокойно, капитан! Надо немедленно поднимать в ружье специальные структуры, блокировать дороги».

Он вытащил телефон, убедился в том, что зарядка в нем еще теплилась. Полезное качество – брать контактные телефоны у всех, с кем работаешь!

Капитан не смог дозвониться до старшины Ворченко. Возможно, не его смена. Отозвался Никишин, командир мобильной группы прикрытия границы.

Вышел на связь капитан Верест из районной милиции, заспанный, ни черта не соображающий.

Овчинин рубил чеканными фразами:

– Бандитское нападение в Грозе! Возможно, те же отморозки, что работали две ночи назад в «Чертополохе»! Поднять патрули, сообщить на блокпосты, перекрыть все дороги, по которым могут уйти преступники!

Последний звонок полковнику Богданову. Какого черта он там спит?!

– Капитан, ты с цепи сорвался? – прорычал еще не проснувшийся начальник. – Что случилось?

Короткий доклад, предложения, соображения.

Полковник нецензурно выругался и спросил:

– Думаешь, та же банда?

– Я ни о чем не думаю, Валерий Павлович. Кто бы это ни был, я их убью своими руками. А вы меня прикроете, чтобы не посадили. Пусть не сегодня, в другой раз. Дополнительной информации по «Ниве» нет?

– Вчера не было. – Полковник как-то смутился. – Постараюсь что-то узнать. Но на многое не рассчитывай, все-таки ночь.

Только капитан отключился, как началось! Загремели выстрелы. Работал автомат Калашникова, хлопал пистолет. Вадим аж присел. Нет, не здесь, где-то в селе. Пальба была ожесточенная, но быстро смолкла.

Какого черта?! Это здесь тишина, на дальнем краю, а в центре творится какая-то хрень.

Он больше не раздумывал, свалился на сиденье, запустил двигатель. Как же медленно и долго разворачивался «Ниссан»! Колеса вязли в рытвинах, натыкались на досадные препятствия, невидимые ночью.

Вадим наконец-то ударил по газам, и его тут же безбожно тряхнуло. Он чуть не выбил стекло непутевым лбом. Канава, про которую капитан в горячке забыл! Колеса уцелели, но утонули в ней.

Вадим чертыхнулся, включил полный привод, заставил себя успокоиться и начал медленно, задним ходом вытягивать «Ниссан» из западни. Хорошая машина, самая лучшая, чтоб тебя сплющило!

Легкий внедорожник выбрался из ловушки. Вадим не стал повторно испытывать удачу, поехал вдоль забора. Потом все было нормально. Он выжал педаль почти до упора, включил дальний свет.

«И куда ты собрался один, да еще и без оружия?» – подумал капитан.

Он прошел поворот в районе дома под номером двенадцать. Дальше дорога была относительно прямая.

Окна машины были открыты. Овчинин слышал отдаленные крики. Значит, верной дорогой идет.

Справа в темноте проявилось какое-то уплотнение. По мере приближения его очертания становились все более четкими.

У ограды участка задом к Вадиму стояла «Нива». Возле нее возились какие-то смутные личности. Задняя дверца была открыта. Люди что-то грузили в машину. Он несся, не сбавляя скорости.

Личности заметили его, заволновались. Они щурились от яркого света, всматривались, потом схватились за оружие.

В этот момент Вадим бросил «Ниссан» на правую обочину. Машину трясло, задница «Нивы» летела в глаза.

Те самые? Тоже «Нива», номера в грязи, цвет не поймешь, но не исключено, что серый.

Орущие глотки, оружие, наставленное на огни фар. Четверо молодых людей, одеты в штатское. Вот этот у них наверняка главный. Среднего роста, кряжистый, небритый, рожа злая, словно его слишком рано разбудили. Он передергивал затвор «АКС».

Остальные – мелкая шелупонь. Нервный ханурик с обрезом и страхом в глазах. Приземистый тип с револьвером. Рослый парень с претензией на спортивное сложение, тоже вытягивал пистолет, какой-то причудливый, не наш и не из нашего времени.

«То же самое оружие! – высветилось в мозгу капитана. – Автомат, обрез охотничьего ружья, два антикварных пистолета».

Он сам не понимал, что хочет сделать. Но предпринять что-то надо! Педаль в пол, на таран! Тут Вадима тюкнуло по темечку. Он опомнился, схватил ремень безопасности, вставил со щелчком в гнездо за долю секунды до столкновения.

Члены банды брызнули в разные стороны, не успев открыть огонь.

Подушек безопасности в машине не было. Он покупал ее с рук, после аварии. Зато имелся кенгурятник, вполне приспособленный к бою. Удар был неслабым. «Ниссан» протаранил «Ниву», заставил ее прыгнуть вперед. Отвалилась распахнутая дверца багажника, посыпалось награбленное добро.

Вадим не потерял сознание, но в ушах у него зазвенело.

Кричали бандиты, запоздало прогремела автоматная очередь. Пули пробили кузов.

Сработал инстинкт самосохранения. Рычаг в положение «R» и снова газ до упора. Машины не склеились намертво, «Ниссан» выбил грязь из-под колес, отпрыгнул от «Нивы». Качая боками, он уносился обратно на дорогу. Вадим молил Господа об одном – лишь бы не перевернуться!

Бандиты матерились, беспорядочно стреляли. Пули били в стальную решетку, раскололи лобовое стекло, погнули номер. Лопнула правая фара. Машина вернулась на проезжую часть, виляя, уносилась прочь.

Бандиты пришли в себя, выскочили на дорогу. Автоматчик менял магазин.

Вадим не рассчитал. «Ниссан» съехал в кювет, застрял задним колесом. Мир накренился, но устоял.

– Хлопцы, кончайте его, он без оружия! – разорялся главарь.

Возбужденные бандиты, плюясь матерками, бросились вперед.

Деревня давно проснулась, гавкали собаки. Но что-то не шли толпой крестьяне с вилами на помощь. Ну и дела…

Вадим мог бы и один вступить в схватку с четверыми противниками, не располагай они огнестрельным оружием. Но в данной ситуации это было бы самоубийством.

Он отстегнул ремень, вывалился в канаву и засеменил прочь, сгибаясь в три погибели. Нырнул в высокую траву, перекатился и очень даже правильно сделал. То место, где только что находился капитан, перепахали пули. Он ударился плечом об ограду. Трещала голова. Приближались преступники.

Вадим не утратил самообладания. Он взглянул наверх и обнаружил, что ограда не заострена и не особо высокая. Подъем, прыжок с мощным толчком здоровой ногой. Капитан перевалился через изгородь, которая заныла, заходила ходуном, упал на какой-то куст, пополз, потом поднялся на четыре конечности и бросился за грядку.

Злодеи не полезли за ограду, поливали огнем с улицы. За спиной Вадима надрывалась собака, привязанная к будке. Жильцы испуганно помалкивали.

– Касьян, где эта падла? Я его не вижу! – провизжал фальцетом ханурик с обрезом.

– Все, ша, валим на хрен! – прорычал старший, сообразив, что не стоит задерживаться здесь.

Банда припустила обратно к машине. Преступники ругались, забрасывая вещи в покореженное авто. Водитель уже сидел за рулем, заводил «Ниву». Двигатель кашлял, глох. Матерщина взмывала до небес.

Кто-то побежал к «Ниссану», но эта идея оказалась неудачной. Заднее колесо надежно застряло в кювете, машина не желала выезжать оттуда, а активировать полный привод преступник не догадался. Может, и не знал, что имеется такая опция.

Наконец-то «Нива» взревела. Эту машину убить очень трудно.

Заголосил шофер. Мол, завелась, поехали! «Ниссан» они оставили в покое, все кинулись к «Ниве», стали рассаживаться. Это чудо российского автомобилестроения запросто могло ехать и без задней дверцы.

Вадим скрипел зубами. Что он мог поделать? Не сбегал в дом за оружием, теперь кусай локти!

«Нива», дребезжа и кашляя, уже уходила прочь.

Вадим, пошатываясь, добрался до ограды, перевалился наружу.

Собака в огороде захлебывалась лаем. Ей не объяснить, кто плохой, а кто хороший. В этом и состоит главный недостаток наших четвероногих друзей.

Капитан, подволакивая ногу, вышел на дорогу. Вдали таяли габаритные огни. Он вынул телефон.

Никишин отозвался сразу. Вадим предупредил его, чтобы был на связи.

– Старлей, они уходят из Грозы, – проговорил Овчинин. – Та же серая «Нива», четверо бандитов. Они вооружены, но патронов осталось немного. Перекрывайте все, что сумеете. Не забывайте, что они могут сменить транспорт.

– Я понял, товарищ капитан, мы уже работаем. – Голос ополченца срывался от волнения.

Капитан почему-то был уверен в том, что бандиты снова избегнут наказания. Он чувствовал вселенскую усталость.

Вадим, подволакивая ногу, вышел на середину дороги и проорал, обращаясь к ночному небу:

– Граждане сельчане, нет повода для паники! Бандиты ушли. Их ловят. Я офицер спецназа армии ДНР. – Горло его завязалось узлом, он кашлял, надсаживался.

Капитан побрел на другую сторону дороги, в дом, откуда бандиты таскали награбленное. Они оставили за собой жирный кровавый след. Все нараспашку, в хате кавардак. Труп пожилого мужчины. Вадим, кажется, видел его, когда въезжал в село. Несчастный получил удар ножом в глаз. Это не люди – звери, получающие удовольствие от потрошения своих жертв.

Он покинул дом, а когда переходил двор, его внимание привлек плач на соседнем участке. Вадим добрался до изгороди и со скорбью смотрел на то, что натворили ублюдки.

Под оградой валялся мужской труп. Соседа убили жестоко – несколько пуль в голове. Недалеко от крыльца – еще один, женский, в задранной ночной сорочке.

Рядом на коленях сидела девочка лет пятнадцати. Она хлюпала носом и пыталась поправить сорочку на покойнице, чтобы не выглядывали трусики.

Ограда шаталась. Он выбил штакетину, перебрался к соседям.

– Девочка, не бойся, я свой.

Она съежилась, заплакала навзрыд.

Капитан добрел до покойницы, осторожно перевернул. И здесь рассчитывать не на что. Женщине было немного за сорок. На мертвом лице сохранились следы привлекательности. Перед смертью ей было мучительно больно.

Он обнял осиротевшего ребенка, и сердце его защемило.

Девчонка доверчиво прижалась к нему, опять зашмыгала носом.

– Это твои мамка с папкой?

– Тетя моя. Мамка с папкой под обстрелом в Луганске погибли.

– Держись, все будет хорошо. – Что еще он мог сказать, кроме этих слов?

Вадим заставил девочку уйти в дом, а потом очень кстати вспомнил, что оставил перепуганную Киру наедине с покойницей.

Он торопливо побрел по дороге, стараясь не зацикливаться на подвернутой ноге.

Люди робко выходили из домов, спрашивали, что случилось. Где-то вдали уже звучала сирена. Ничего, справятся и без него.

Капитан спешил, вбежал в калитку, протопал по крыльцу. Боже правый, Кира лежала без сознания! Она доползла до мертвой тети Таси, пристроилась рядом и лишилась чувств. Оттого и не слышала, какая вакханалия творилась в селе.

Он поднял ее на руки, отнес в кровать. Она пришла в себя, вцепилась в него.

– Вадим, родной! Боже…

– Все хорошо, милая, не волнуйся, наши уже здесь. Мы поймаем этих нелюдей. – Снова эти глупые слова, но как без них?

Он их лично отловит, зубами глотки перегрызет!

Кира стонала, ворочалась, потом забылась, не в силах справиться с потрясением.

Вадим укрыл ее одеялом, посидел немного. Отыскал в шкафу простыню, вышел в комнату, набросил ее на тетю Тасю. Потом вышел на крыльцо, привалился к перилам и жадно курил. Из села доносился шум, гудели моторы, перекликались люди.

Странная мысль посетила Вадима:

«Интересно, перед смертью, когда пуля попадает в тело, человек успевает что-то почувствовать, осознать, что умирает? Или все внезапно, сразу тьма? А может, не тьма, душа взмывает в один из тонких миров и озадаченно взирает на бренное тело?»

Тут сработал его телефон. Он усмехнулся. Мол, будем надеяться, что это не социологический опрос в третьем часу ночи. Конечно, нет, полковник Богданов.

– Уж извини, – проворчал непосредственный начальник. – Ты сам меня разбудил, так что теперь терпи. Новости есть?

– Скверные, – признался Вадим и все рассказал.

– Ты краток. – Полковник невесело усмехнулся.

– Подробности письмом, – буркнул Вадим.

– Грубишь? Снова неудача, капитан? И что прикажешь делать?

– Как обычно, Валерий Павлович. – Вадим вздохнул. – Найти виновных и наградить. А отличившихся покарать.

– Ладно, спишем твою грубость на психологический шок. Пока не суетись. Пусть работают другие. Не исключено, что эту мразь удастся перехватить. А если не выйдет, то можно будет подобраться к данному делу с другого конца.

– В каком смысле? Сейчас не время говорить загадками, Валерий Павлович.

– Наш человек навел справки, но не успел вечером сообщить по причине, от него не зависящей. Мне пришлось ускорить процесс, надавить на пару рычагов. Если тебя это утешит, то скажу, что сегодня многие не спят. Ты упорствовал по поводу «Нивы», принадлежащей Федору Гнышу, и правильно делал. Выяснилось следующее. У этого господина есть брат Касьян…

– Виноват, что перебиваю, Валерий Павлович, – заявил Вадим. – Но имя главаря банды – Касьян.

– Неужели? – Богданов усмехнулся. – Тогда из предыдущего предложения убираем слово «возможно». Оставляем «ты правильно делал». Братик сводный, у них разные отцы. Наш источник копнул историю и выяснил, что этот самый Касьян Гныш имеет прямое отношение к некоему Нестору Бабуле. Во время Отечественной войны тот возглавлял банду УПА. Касьян его правнук. Этот Нестор орудовал в Восточной Галиции – уничтожал поляков, советских партизан, досаждал Красной армии, когда она пришла на Западную Украину. Фигура была одиозная, лютая. Это я к тому, что яблоко от яблони недалеко упало, наследственность, знаешь ли. Гныш весьма гордится своим прародителем. Источнику удалось побеседовать с человеком, который хорошо его знает, отсюда и информация. Ему примерно двадцать шесть лет. Еще молодой и уже неисправимый мерзавец. Родился в Гривове, о котором мы ведем речь, там учился в школе. Известно, что какое-то время он прожил в Ивано-Франковской области, чем занимался – неизвестно. Подался в Киев, примазался к национал-социалистам, работал охранником, качал мышцы. Поступил на службу в батальон «Азов», потом отметился еще много где. Отмороженный фашист без тормозов. И приятели у него точно такие же.

– Вот и все, товарищ полковник. Теперь ясно, что это наш клиент. – Вадим облегченно вздохнул. – Подождем. Если он вырвется и теперь, то мы достанем его дома. Нужен адрес. А еще прошу прислать ко мне мою группу.

– Ты что-то разгулялся, – перебил его полковник. – Пойми меня правильно, Вадим. Я могу сообщить тебе адрес и, скорее всего, это сделаю. Но группы не будет, уж не обессудь. Если поразмыслишь, то поймешь, почему так. Ты в отпуске, чем занимаешься – я не знаю. Улавливаешь мысль?

– Улавливаю, товарищ полковник. Виноват, не сообразил. Господи, с какой мразью приходится разбираться!

– Ты в этом не одинок, капитан. Позвони моему заместителю Чиркову, он в курсе. Возможно, натолкнет тебя на дельную мысль, поможет и прикроет. Но давай без шума и праздничных фейерверков, а то знаю я тебя.

Вадим поблагодарил начальство, оборвал связь и задумчиво уставился на черное небо, усыпанное звездами.

Как странно устроен мир. Дед капитана Овчинина Павел тоже воевал в Восточной Галиции. Он дослужился всего лишь до сержанта контрразведки Смерш. Погиб во время исполнения задания по ликвидации опасной банды националистов. Шел от Курска, боролся с диверсантами под Харьковом и Киевом, а Галицию не пережил, нашел там свою погибель.

Молодой был. В сорок втором женился на однокласснице, у них родился сын, отец Вадима. А в сентябре сорок четвертого Павел Овчинин сложил голову под каким-то городком на Западной Украине.

Существует же ирония судьбы. А вдруг в тот день ребята из Смерша как раз и дожимали банду Нестора Бабулы, прадеда мерзавца Гныша?

Вадим стряхнул с себя оцепенение и спустился с крыльца.


Глава 7

1944 год, начало сентября

Нестор Бабула хмуро озирал свой потрепанный отряд. Бойцы стояли в две шеренги посреди травянистой поляны, кто в чем, обвешанные оружием, боеприпасами, и исподлобья поглядывали на командира. Бритых, стриженых и хорошо отстиранных в отряде больше не было. Бравые хлопцы неуклонно превращались в леших.

Дул прохладный сентябрьский ветерок. Листва с деревьев еще не облетала, но уже желтела, наливалась багрянцем.

База в Богужанском лесу действовала уже четвертый месяц. Бойцы переехали сюда еще в начале мая, вместе со скарбом, обозом, барахлом, изъятым у цыганского табора.

В спешном порядке, в обстановке строжайшей секретности, они строили даже не лагерь, а целое подземное городище. Рыли глубокие землянки, соединяли их ходами. Бревна для наката и упрочнения подземных конструкций тащили из леса. При этом делали так, чтобы вырубка не бросалась в глаза. Опилки убирали, пни маскировали.

Землю ссыпали в овраг пятеро молодых поляков. Эти люди не хотели умирать. Им внушили, что после строительства всех отпустят. Поляки в это не верили, но что умирает последним? Они работали на совесть, всеми днями под охраной вычерпывали землю, таскали в овраг.

По окончании строительства всех, конечно, казнили. Но сперва Бабула перед строем выразил им благодарность за проделанную работу.

Результат впечатлял. Местность на склоне ничем не выделялась из окружающего ландшафта. Густой кустарник, деревья. С одной стороны обрыв, с другой – болото, с третьей и четвертой – чаща. Немногие люди знали тайные тропы, идущие по ней.

В случае опасности все бойцы, находившиеся на поверхности, ныряли в люки, крышки которых были замаскированы дерном, скатывались по лестницам в землянки. Норматив на уход под землю – тридцать секунд – соблюдать научились. Снаружи оставалась лишь примятая трава. И тишина.

В глубине холма располагались несколько землянок-склепов, соединенных ходами. На случай экстренной эвакуации имелся выход под обрывом, заваленный камнями. Воздух поступал через отдушины. Дым из печей уходил в обрыв, по дну которого пробегала мелкая речка.

Здесь было все необходимое для жизни – спальные помещения, казарма, кухня, землянка для проведения допросов с пристрастием и даже так называемая гостиница для узниц-«любовниц». Электричества не имелось, но восковых свечей, а также фонарей и элементов питания, доставленных с обчищенного немецкого склада, хватало с избытком.

– Хорошо. – Бабула посмотрел на часы и снова оглядел шеренги, в принципе довольно ровные. – Время построения одна минута – это нормально. – Он разглядывал бледные, осунувшиеся лица.

Ежедневное многочасовое пребывание под землей было не самым простым испытанием. Людей охватывало уныние, не спасали ни самогон, ни наложницы. Боевые акции бодрили хлопцев, возвращали их к жизни. Впрочем, не всех, кто-то погибал. Но последующие недели безделья развращали бойцов. Кто-то начинал сомневаться, подумывать об уходе из отряда.

Подобные настроения Нестор научился пресекать, а виновников такой вот деморализации он просто ликвидировал. Но и его порой терзали тревожные мысли. Настала осень, скоро облетит листва, облавой пойдут войска НКВД, которых сюда нагнали немерено, словно крестьян на посевную.

– Отряд, слушай сюда, – сказал он. – Уныние отставить – это раз. Сегодня всем приготовиться к операции, почистить оружие, обрести боевой вид. Это два. Готовность к восемнадцати часам. Выступаем перед рассветом, в пять утра. Дорога неблизкая.

– Вопрос можно, пан поручик? – проворчал Адам Буткевич, лицо которого было украшено багровой сыпью. – Куда идем-то?

– Об этом сообщу завтра, перед началом операции. Но вам понравится, обещаю. – Хищная улыбка раскрасила хмурый лик командира. – Объект пойдет по графику, и мы устроим ему теплую встречу. – Он переглянулся со своим помощником Сморчуком.

Тот усмехнулся, был в курсе.

Агент УПА, работавший на станции Турово, был убежден в достоверности информации.

Но это завтра.


А сейчас Бабула вдруг вспомнил, как месяц назад бывшие сотрудники службы безпеки ОУН предложили командирам нескольких отрядов собраться в небольшом селе Жмерино. На мероприятии выступал бывший функционер ОУН, сбежавший из Станислава, оккупированного Советами.

– Господа украинские националисты, хватит этой казачьей вольницы, – сказал он в начале пламенной речи. – Вы все удрали на вольные хлеба. Теперь это глупо. Раньше на нашей земле хозяйничали немцы, с которыми нам удавалось было договориться. Теперь пришли Советы. Никакие соглашения с ними невозможны. Поодиночке вас всех перебьют. Давайте объединяться. Трусы сбежали с немцами, вы остались. Стало быть, не потухла еще искра украинского национализма! Когда-нибудь процветающая самостийная Украина признает вас борцами за независимость! А если без пафоса, то объединяться действительно надо. Как минимум поддерживать связь, делиться информацией и приходить друг другу на помощь. Вражда нас погубит. Никто не устоит в одиночку против дикого московского медведя. Хотите жидовской власти у себя на родине? А перспективы?

Командиры отрядов слушали все это и скептически усмехались. Мол, немцы не вернутся, мы не идиоты.

– Придут англичане и американцы, – уверял их пропагандист. – Эти люди кровно заинтересованы в украинском государстве. Немецкая агентура осталась здесь. Диверсанты действуют, с ними надо поддерживать связь. Наша задача – бить в тыл РККА, обрывать линии снабжения, убивать краснопузых без всякой жалости! Чтобы боялись совать нос на украинскую землю, которая должна гореть у них под ногами!

«В словах этого посланца полуразбитой организации имеется рациональное зерно, – решил тогда Нестор. – Красных надо бить, остальные враги – немцы, поляки – уже не актуальны. В этой связи хорошо бы прислушаться к приказам, которые издают из подполья непотопляемые функционеры Козак и Крячковский».


– Вакуленко, выйди из строя! – приказал Бабула.

Вышел боец из новеньких, дядька еще не старый, но уже подернутый снежком седины, и вопросительно уставился на командира. Человек был исполнительный, дрался как все, не задавал ненужных вопросов. За плечом у него висел новенький «ППШ», поблескивающий заводской смазкой. Молодой солдат НКВД недавно поделился.

– Сморчук, заберите у него оружие, – вкрадчиво произнес Бабула.

Хорунжий давно научился понимать хозяина с полуслова. Он выпал из строя, стащил автомат с плеча Вакуленко.

Тот растерянно глянул через плечо, заморгал.

– Расстрелять, – бросил Бабула. – Хорунжий, командуйте.

Вакуленко оторопел. С какого, позвольте, перепугу? По знаку Сморчука из строя вышли Шиманский и Карагуля, схватили Вакуленко под локти.

– Пан поручик, за что? – Дядька смертельно побледнел, обмяк, ноги его приросли к земле.

Дважды повторять Бабула не собирался. Приказ был недвусмыслен. Бойцы потащили бедолагу в лог на краю холма. Там имелась удобная расщелина, куда люди Нестора периодически сбрасывали трупы, а потом засыпали их песком и известью.

Вакуленко умолял. Мол, что случилось? Я же верой и правдой. Жизнь готов отдать за дело украинского национализма!

– Вот сейчас и отдашь, – проворчал Шиманский и наградил его ударом в затылок, чтобы меньше ерепенился.

Хлопцы скинули Вакуленко в лог. Тут же ударила короткая очередь.

Стрельба на базе особо не приветствовалась, но и не являлась катастрофой. Район глухой.

Бабула с усмешкой наблюдал за бойцами отряда. Они сглатывали, отворачивались, кто-то побледнел.

Вернулась расстрельная команда, невозмутимо встала в строй.

Приказ господина Крячковского, изданный весной сорок четвертого, гласил следующее: уничтожать как вражеских агентов всех этнических русских, находящихся в рядах Украинской повстанческой армии. Позднее Козак дополнил этот приказ. Ликвидации подвергались не только этнические русские, но и выходцы с Восточной Украины, поступившие на службу в УПА.

Вакуленко, уроженец Харьковской области, в прошлом месяце дезертировал из Красной армии, уверял, что его отец был мелким лавочником и он люто ненавидит жидов и коммунистов. Нареканий по службе у Вакуленко не было.

Но Бабула еще не определился со своей тактикой в меняющихся условиях. Он предпочитал не ссориться с теми людьми, от которых зависела его дальнейшая судьба. Не такая уж существенная уступка.

– Пан поручик, позвольте вопрос, – неуверенно проговорил, облизнув губы, Гаврила Коваль, не очень сообразительный, но прилежный боец.

Темнить смысла не было.

– У меня приказ, – лаконично объяснил Бабула. – Никаких москалей в приличном обществе. Еще вопросы?

Больше вопросов не было.

Бабула был умелым руководителем, понимал, что только на дисциплине и призывах к сознательности далеко не уедешь. Именно поэтому до сих пор не получил пулю в спину. Грабежи, загулы, изнасилования, отсутствие солдафонской муштры – все это вполне допустимо, если не вредит главному делу.

В отряде Нестора на текущий момент состояли тридцать восемь человек, больше, чем когда-либо, как бы странно это ни было. Приходили люди из других подразделений УПА, разгромленных красными, злые, непримиримые, исполненные лютых чувств к большевикам.

Кто-то погибал в стычках, кто-то получал ранения. Но случаев дезертирства Бабула не допускал. Тогда отряду пришлось бы менять базу, а это катастрофа в текущих условиях.

– Я понимаю, господа, что многие из вас устали. – Он сменил тон, говорил сочувственным голосом. – Кто-то не видит перспектив в нашей дальнейшей борьбе, другие переживают за родственников, страдающих под гнетом большевистской оккупации. Я не хочу никого держать. В отряде останутся только сильные духом, готовые идти до конца. Если кто-то хочет покинуть наши ряды, не буду неволить. Лучше вы уйдете сейчас, чем подведете в бою. Даю вам две минуты на размышление. Второго шанса не будет. Принимайте решение, господа. – Он отошел в сторонку, закурил.

По шеренгам пробежал ропот. Но люди стояли на своих местах, переглядывались, ухмылялись, исподтишка косились на товарищей.

Потом раздалось смущенное покашливание, и из строя вышел Игнат Жухра, сорокапятилетний крестьянин из Казанки. Он сделал два шага вперед, втянул голову в плечи.

Дядька два месяца находился в отряде. Перед этим он самолично уничтожил немецкий мотоциклетный патруль, высланный из Туровской комендатуры, мстил за казненного брата. Люди Нестора видели это, впечатлились и доставили его на базу, где он и выразил желание присоединиться к борьбе за вольную Украину.

– Прошу прощения, пан поручик, – пробормотал Игнат, заикаясь. – В село мне надо, к своим. Два месяца там не был, не знаю, как они. Жинка там, донька маленькая. Скоро зима, надо с хатой что-то делать. Не смогут они без меня. Я всячески прошу меня извинить, пан поручик. – Он мял ремень шмайсера, висящего на плече, уставился в землю, не выдержав насмешливого взгляда Нестора.

– Все в порядке, Игнат, – проговорил Бабула. – Не смущайся, мы все понимаем. Ты славно послужил, имеешь право вернуться к семье. Никто не будет тебя презирать и клеймить позором. Сдай оружие и уходи.

Игнат Жухра был мужик не самого яркого ума. Да и с интуицией у него не сложилось. Он стащил с плеча автомат, сунул в протянутую руку Сморчука, отстегнул пояс с подсумками, положил на землю.

– Простите, панове, – промямлил он и, не оборачиваясь, продолжая втягивать голову в плечи, побрел вниз по склону.

Товарищи молча провожали его глазами.

Бабула выстрелил в спину Игнату из «вальтера», когда тот проходил мимо оврага, чтобы недалеко было тащить. Тот вздрогнул, подкосились ноги в стоптанных советских сапогах. Дядька повалился ничком и раскинул руки.

Собственно, ничего другого хлопцы и не ждали. Они безмолвствовали. Удивительно, почему Игнат на это повелся.

– Есть еще желающие покинуть нашу гостеприимную базу? – поинтересовался Бабула, убирая «вальтер» в кобуру.

Желающих не было.

Он удовлетворенно кивнул и заявил:

– Разойдись! Всем подготовиться к утреннему выступлению. Хорунжий, смените дозорных и уберите это. – Нестор брезгливо кивнул на мертвое тело, валявшееся вблизи оврага. – Засыпьте получше, нечего тут заразу разводить.


Бабула лежал на топчане в своей землянке, задрав ноги на стену, и курил горький самосад. Дым уходил через дыру, пробитую в потолке. Мерцала керосиновая лампа.

В соседнем помещении Ганка Коряк колдовала у печки. Женщина по-прежнему находилась при нем. Как говорят большевики, походно-полевая жена. Она похудела, ссутулилась, кожа ее отливала синеватой бледностью.

Ганка по-прежнему кормила людей, исполняла в постели все прихоти Нестора, хотя в последнее время у него отчего-то пропадало желание. Копилось раздражение, временами он срывался на крик. Пару раз позволил себе побить ее. Но особенно не лютовал, учился сдерживаться.

Эта женщина была ему нужна. Ее исчезновение сулило бы серьезные проблемы для всей базы. Нестор был бы не прочь ее заменить, но не сейчас.

Недавно хлопцы взяли советский обоз. Он привез ей нарядные шмотки. Расцвела дура-баба, весь вечер примеряла какие-то платья, жакеты, шляпки, бегала по землянке в лодочках на высоких каблуках.

Степка тоже никуда не делся, имел свой угол в землянке. Днями разведывал обстановку, шатался по району, временами приносил большую пользу.

За последний год он сильно вытянулся и уже не напоминал прежнего вислоухого сопляка. Обстоятельства смерти его отца, разумеется, сохранялись в тайне.

Красных партизан в Восточной Галиции больше не было. Они ушли за фронтом и орудовали в восточных районах Польши. Некоторые подразделения Армии Крайовой оставались здесь, но сопели в тряпочку.

Теперь на всем протяжении бывшего дистрикта Галиция правили бал москальские комиссары и войска НКВД, занятые охраной тыла действующей армии. Работала контрразведка Смерш, причем весьма эффективно. Оуновцам приходилось несладко. Базу Бабулы кацапы пока не трогали, но несколько раз облавы проходили в пугающей близости.

Нестор понимал, что долго его отряд не продержится. Какой бы хитростью и осторожностью он ни обладал, все равно конец близок.

Золото и бриллианты, конфискованные у цыганского барона, Бабула хранил в лесу за лагерем, в надежном тайничке. Хоть одна радость. Он не пропадет, если, конечно, выживет.

Красные пришли сюда почти два месяца назад. Первый Украинский фронт молохом прогулялся по Прикарпатью. Советы насаждали новую власть в каждом маленьком городке, в любом селе, брали под контроль дороги.

Галицию наводнили активисты, прибывшие из Восточной Украины. Поднимали головы местные недобитые коммунисты. Снова ненавистные сельсоветы, комитеты ВКП(б). В каждом населенном пункте – гарнизон, вооруженный до зубов, особые отделы, контрразведка.

25 июля захлопнулся Бродовский котел, в который угодила вся дивизия СС «Галичина», набранная из местных украинцев. Несколько дней продолжалась безумная мясорубка. Дивизия погибла практически вся, она насчитывала пятнадцать тысяч бойцов. Лишь пятистам солдатам и офицерам удалось вырваться из котла. Среди них был и командир дивизии оберфюрер СС Фриц Фрайтаг.

Советы забрали Львов 27 июля. Бросили на приступ танковые армады Рыбалко и Лелюшенко.

Чиновники из Армии Крайовой на что-то надеялись, думали, что город будет польским, предложили красным свои услуги. Те не отказались от лишних штыков, и польская пехота вместе с советскими танками уже к вечеру 27 июля овладела центром Львова.

Поляки ликовали, слали депеши своему премьер-министру. Дескать, город заняли наши отряды, а советские танки им лишь немного помогли. Весь Львов был увешан красно-белыми флагами.

Генерал Филипковский в парадном мундире гордо въехал в город со своим штабом. Полковник Червинский начал формировать польскую полицию. Красные выразили им благодарность за содействие. Несколько дней по городу ходили совместные патрули. На домах вывешивались флаги Англии, Франции, Соединенных Штатов и даже красные советские.

Лондонское правительство в изгнании торжествовало. Филипковский был повышен в звании и награжден орденом.

Через день новоявленный польский герой был вызван на прием к представителю НКВД. Там ему популярно объяснили, что Львов – советский город, и нечего тут пороть отсебятину. Надо немедленно снять польские флаги, убрать патрули, части сосредоточить в казармах и сложить оружие. Филипковский и Червинский были арестованы и отправлены в Житомир, а оттуда – в Сибирь.


Военно-санитарный поезд вышел со станции Турово согласно расписанию, в начале пятого утра. Следующая остановка планировалась только в Виннице, там же конечный пункт. Состав вывозил с фронта тяжелораненых красноармейцев, которых невозможно было лечить в прифронтовой полосе, да два десятка офицеров в чине до полковника. У них был собственный вагон и особый уход.

Поезд проходил под категорией «литерный», на станциях и разъездах его обслуживали в первую очередь.

Врачи спешили развезти пациентов по госпиталям. Паровоз, несколько деревянных вагонов, оборудованных под передвижные госпитали, еще один, состоящий из двух раздельных секций – морг и операционная. На всех вагонах красные кресты в белом круге, надпись «Санитарный».

Но борцов за независимое украинское государство не смущали никакие кресты. Засада поджидала поезд на прямом участке в Синицком лесу, в тридцати верстах от Турова. Здесь не было ни дорог, ни сел – ничего. Лишь непроходимая чаща по обеим сторонам насыпи.

Мощная мина сработала в углублении между шпалами, когда до паровоза оставалось метров сто. Детонировали две соседние. Взрывы были впечатляющими. Просела насыпь, разворотило несколько шпал. Разлетались костыли, словно крупнокалиберные пули. Рельсы не порвались, но сильно искривились.

Ревел паровозный гудок, состав окутывал смрадный дым. Машинист применил экстренное торможение, но не смог остановиться перед разрывом полотна. Паровоз прошел по искореженным рельсам, а вот вагон, следующий за ним сошел с направляющих и завис над откосом. На него наехал второй, подтолкнул. Лопалась чугунная сцепка, рвались тормозные шланги. Оба вагона накренились, поезд встал.

Огонь был открыт с двух сторон – кинжальный, на полное истребление! Грохотали немецкие пулеметы, стучали «максимы», трещали автоматы. Из леса вылетели несколько гранат, взорвались под колесами вагонов.

Машинисты пытались покинуть паровоз. Молодой парень спрыгнул с лестницы и растянулся на земле, нашпигованный пулями. Его наставник ожесточенно работал рычагами, но вытянуть состав уже не мог. Он запоздало бросился к разбитому окну и повис на нем, кровь полилась из раскроенного черепа.

Огонь из леса не смолкал. Истошно кричали женщины в вагонах. Пули пробивали дыры в дощатой обшивке, сшибали трубы с крыш. Немногочисленная охрана, состоявшая из молодых красноармейцев, пыталась отстреливаться. Их было не больше десятка на весь состав. Половина погибла сразу же, прямо на тормозных площадках. Остальные вели беспорядочную пальбу, но с каждой минутой их выстрелы становились реже.

Первые вагоны, сошедшие с рельсов, предназначались для персонала. Из них тоже кто-то пытался отстреливаться. Несколько мужчин в офицерских гимнастерках и в халатах медперсонала палили из револьверов и «ТТ». Они спрыгивали с подножек, залегали.

Трое погибли сразу, двое заползли под вагон, зависший над откосом. Но у них быстро кончились патроны, и после пары гранат сопротивление прекратилось.

Двое мужчин в исподнем, с перевязанными головами, пытались уйти из последнего вагона. Им удалось пробежать по рельсам метров пятьдесят. Но Жмелик развернул пулемет и первой же очередью положил обоих.

Два десятка воинов УПА пошли на штурм с обеих сторон. Они пересекали насыпь, забирались в вагоны, где и началась разнузданная потеха. Визжали женщины, хлопали выстрелы.

Хлопцы выбрасывали из вагонов молодых санитарок в белых халатах, собирали их в кучу под присмотром автоматчиков. Некрасивых стреляли сразу, симпатичных пока придерживали. Все вагоны были связаны между собой переходами. По ним носились люди, трещали выстрелы.

Бабула неторопливо докурил, вышел из леса и направился к составу, где творилось что-то адское. Он хотел запрыгнуть в вагон, но задержался и с любопытством смотрел, как из середины состава вывалились две неуклюжие санитарки и бежали по буеракам к лесу, помогая друг дружке.

Хлопцы смеялись, кричали им в спины, мол, быстрее, тетушки, добавьте еще. До леса санитарки, конечно, не добежали, попадали.

Бабула запрыгнул в тамбур, пошел по вагону с обнаженным «вальтером».

Клычко вытаскивал из-под полки белобрысую санитарку, умирающую от страха, приводил ее в чувство пощечинами.

– Хороша, хлопцы! – вопил он, давясь хлынувшей слюной. – Вы только гляньте, какая краля! – Он поволок ее к выходу и сбросил в общую кучу.

В этом вагоне живых почти не осталось. Тела валялись в проходе, на полках. Пахло кровью, лекарствами. Здесь лежали тяжелые, которые сами не могли подняться.

В пятом от головы вагоне вдруг разразилась суматошная пальба! Но когда Бабула добрался туда, все уже затихло. Стонал и дико ругался боец по фамилии Возняк. Пуля навылет прошила его плечо. Здесь лежали раненые офицеры. Кто-то из них не погиб при обстреле, сумел подняться, дотянулся до оружия.

Разъяренные бойцы набивали пулями тех, кто еще шевелился.

– Хлопцы, вы закончили? – спросил Нестор.

– Так точно, пан поручик! Дальше никого нет, только жмурики!

– Уходим! – Он махнул рукой. – Баб вяжите, которых отобрали, и в лес.

Возбужденные бойцы покидали растерзанный санитарный поезд. Они набросились на женщин в белых халатах, которые жались друг к дружке под насыпью. Эти медсестры были вполне ничего себе. Молодые, крепенькие, смазливые, самая отрада для настоящего патриота, замученного неравной борьбой.

Женщины визжали, пытались отбиваться.

Прибежали дозорные и сообщили, что со стороны Турова приближается мотодрезина. Там отделение солдат. При них по меньшей мере один пулемет. Видимо, услышали краснопузые отдаленную пальбу. Можно устроить им торжественную встречу!

– Все в лес! – заторопился Бабула. – Бегом! В бой не вступать! Мне еще ваши трупы не хватало на базу тащить!

Задачу хлопцы выполнили с блеском. В лесу их никто не найдет. Они спешили в чащу, тащили за волосы упирающихся медсестер.


Через день люди Нестора провели еще одну акцию на восточной окраине того же Синицкого леса.

Прибежали разведчики, имевшие контакт с осведомителем, близким к комендатуре, сообщили, что через час из Лыжан, где москали наладили работу механической мастерской, выйдут два ленд-лизовских «Студебеккера» с орудиями на прицепе. Основная колонна прошла вчера. Советы стягивали к линии фронта тяжелую артиллерию. А эти две машины сломались, не смогли продолжать движение. Механизмы у них нежные, не хотят работать на советской смазке и горючем. Остальные ждать их не стали, колонна ушла. Всю ночь в мастерских кипела работа. «Студебеккеры» были кое-как починены, заправлены.

Сейчас они уже в пути, догоняют своих. Сопровождают их не больше десяти красноармейцев.

Хлопцы били прицельно, по водителям. Устанавливать мины просто не было времени.

Водитель первой машины уронил на руль голову, пробитую пулей, и автомобиль устремился к обочине. Старший машины, сидящий рядом с шофером, вцепился в баранку, начал выворачивать ее. Но это не спасло положение. Тяжелое зачехленное орудие пошло юзом, перегородило дорогу. Вторая пуля убила этого человека. Тяжелый «Студебеккер» завалился в кювет.

Во второй машине происходило нечто подобное. Но тут офицер предпочел покинуть машину, которая наехала на орудие, буксируемое первым грузовиком. Он вскинул «ППШ», выпустил рассеянную очередь и повалился на колени с простреленными ногами. На машины, крытые тентами, обрушился шквал огня. Офицер трясся в агонии, непроизвольно давил на спусковой крючок.

Кузов первой машины был пуст, из второй выпрыгивали красноармейцы, залегали за обочиной. Двое погибли сразу. Их тела превратились в укрытия, из-за которых москали вели огонь. Эти парни были вооружены лишь укороченными винтовками Мосина. Да и боеприпасов у них было с гулькин нос – всего по паре обойм. Еще «ППШ» у мертвого старлея. Вот и все.

Кацапам не повезло, их взяли в клещи. Они отстреливались, пока не кончились патроны, выкрикивали ругательства и потеряли еще одного. Он привстал, чтобы прицелиться и с пользой истратить последний патрон, и Бабула лично нафаршировал ему кишечник свинцом. Целого магазина не пожалел.

Сопротивления краснозадые больше не оказывали. Нечем было.

Хлопцы с ухмылками подходили к ним, держа автоматы на изготовку.

– Эй, герои! – выкрикнул Агафон Карагуля. – Неприлично лежать, когда перед вами стоят уважаемые люди. А ну, поднимайся, в одну шеренгу становись! Да не бойтесь, сразу стрелять не будем, сперва посмотрим, что вы за богатыри такие.

Их осталось шестеро. Они медленно поднимались, исподлобья смотрели на бандитов, приближающихся к ним. Все очень молодые, вчерашние школьники. Пороха не нюхавшие, необстрелянные, судя по тому, как вели бой.

Хлопцы подходили к ним, держа автоматы у животов. Красноармейцы сперва пятились, потом им это надоело. Они остановились.

– Нестор, глянь, на них же новенькое все, с иголочки! – заявил Сморчук. – Пропадет, жалко будет. Не с покойников же снимать, с дырками, в крови.

– Да они и сами новенькие, – выдал Горбаш. – Молодняк, мать его, не оперились еще.

Бабула подошел поближе, поигрывая «вальтером». Ему надоело таскать в руках автомат «МР-40», и он повесил его за спину. Красноармейцы действительно были в новом обмундировании. Да и все остальное – ремни, сапоги, пилотки – выглядело свежим, только со склада.

Ближе всех к Нестору стоял светловолосый стройный парень. Он не боялся. Разве что досада искажала молодое скуластое лицо. Смотрел, набычившись, сжал кулаки.

– Снимай портки, боец, – бросил ему Бабула. – Да и все остальное тоже. Тебе уже не треба.

– Не буду я ничего снимать, – процедил красноармеец. – Пошел ты! – Он кратко и конкретно обрисовал направление.

Бабулу покоробило. Будет еще всякая зелень посылать его в такую даль. Он выстрелил парню в сердце. Тот качнулся, растопырил руки так, словно искал опору в воздухе, и повалился навзничь. Остальные зароптали, тоже сжали кулаки.

Бабула подошел к следующему смертнику. Это был паренек лет восемнадцати, с кукольным лицом, нескладный, худосочный. Он выпрямил плечи, поднял голову. В голубых глазах переливались слезы. А еще там была надежда. Может, не расстреляют? Вдруг помощь придет?

– Коммунист? – без обиняков спросил Бабула.

– Нет. – Красноармеец сглотнул. – Рано нам еще. Комсомольцы мы.

– Ну и хорошо. Комсомольцев мы тоже любим. Ладно, не шутить мы сюда собрались. Снимай одежду. – Он выразительно повел стволом. – Шевелись, говорю, или сразу пулю в лоб. А так проживешь на пару минут дольше.

– А разница есть? – осведомился Клычко.

– Ты прав, Богдан. – Бабула ощерил давно не чищенные зубы. – Разницы никакой. Это всех касается. А ну, раздевайтесь!

Помявшись, красноармейцы начали стаскивать штаны и гимнастерки. Все пятеро были белее мумий, молчали.

Бабула укоризненно покачивал головой. Неужели им без разницы, что сейчас подохнут, в такие-то молодые годы? Хоть бы кто-то стал умолять сохранить жизнь. Он, конечно, не сделал бы этого, но выслушал бы такие слова с немалым удовольствием.

А они молчали. Разделись до исподнего, бросили под ноги штаны, гимнастерки, сапоги.

Слезы выступили из глаз кукольного мальчика. Он не сдержался, шмыгнул носом.

– Жить хочешь? – спросил Бабула.

– Хочу, – хрипло отозвался красноармеец, утирая слезы кулаком. – Очень даже. Специально на фронт ехал, чтобы нечисть фашистскую гнать с нашей земли. Таких подонков, как ты, в расход пускать. А вон как вышло. Даже не успел ничего.

– Не томите, ублюдки, – проворчал его товарищ, смуглый, с дерзко торчащим вихром. – Стреляйте скорее, чего ждете?

– Торопитесь куда? – спросил Бабула. – Ладно, хлопцы, уважим ребят. Кончайте их. – Он сплюнул и с прищуром смотрел, как падали красноармейцы под автоматным огнем.

Время поджимало. Дорога прямая, все видно.

– Живо, хлопцы, шевелитесь! Собрать обмундирование, все связать. Взорвать орудийные замки, чтобы эти «дуры» уже никогда не выстрелили. Открыть капоты «Студебеккеров», забросать гранатами! – распорядился Нестор. – Хрен они куда-нибудь поедут! И быстро в лес, пока нас тут не засекли!


На следующий день Бабула и пятеро его бойцов возвращались из Лыжан, где договаривались с верными людьми насчет поставки продовольствия. По лесу шли свободно, поляны преодолевали короткими перебежками. В поля не выходили, двигались опушками, растягивались цепью. Лежали за проселком, грызли травинки и меланхолично наблюдали, как по дороге ехали полуторки, набитые автоматчиками в касках.

– Пару мин бы сейчас, – выразил общее мнение Фадей Горбаш.

Потом они перебежали дорогу, углубились в лес. Снова вышли на пустое пространство перед косогором. Справа осталась дорога в обход холма.

Бабула отправил на гору Фадея, самого проворного. Тот вприпрыжку взобрался на холм, растянулся на вершине, тут же напрягся, немного сполз и через пару секунд уже семенил обратно с какой-то загадочной физиономией.

– Пан поручик, там дорога продолжается за холмом, – сообщил он, отдуваясь. – Вон та. По ней «эмка» едет и мотоцикл с двумя москалями. Это штабная машина, пан поручик. В ней наверняка важная шишка. Решайте, через пару минут они по этому леску поедут. – Он кивнул на скопление берез и осин по правую руку.

Бабула размышлял недолго. В «эмке» вовсе не обязательно гнездится важная птица. Весь Советский Союз ездит на таких вот автомобилях. Но чем черт не шутит! Надо пакостить москалям, гадить им на каждом шагу!

Он отдал приказ, и вся группа прыжками устремилась к лесу. Меньше чем через минуту хлопцы попадали за деревьями вблизи дороги и стали нагребать на себя опавшую листву.

Не померещилось Горбашу. Гул моторов быстро нарастал.

Нестор шепотом командовал:

– Клычко и Карагуля – взять на себя охрану, Жмелик – пасти дорогу в оба конца, остальные – все внимание на легковушку!

Маленькая колонна приближалась. Это действительно была «эмка», весьма популярная в Советском Союзе. Черная, как ворона, с плавными обводами крыльев над передними колесами, с блестящей радиаторной решеткой. Стекла отсвечивали. Нельзя было понять, сколько людей в машине.

Впереди тарахтел мотоциклет с люлькой. В ней пулеметчик. Еще один москаль за рулем. Красные петлицы, погоны, околыши фуражек. Не простая Красная армия, какое-то особое охранное подразделение.

К черту этих «особых», их всего двое!

Люди Нестора открыли огонь одновременно. Мотоциклист выпустил руль, взмахнул руками и откинулся на спину. Мотоцикл развернулся и помчался прямиком на дерево. Из люльки вывалился второй военнослужащий и закричал от боли, наверное, кости переломал. Но это не помешало ему передернуть затвор автомата. Мотоцикл врезался в осину и очень даже красочно взорвался.

Клычко бросил на дорогу гранату. Осколки накрыли покалеченного москаля, лежавшего там. Он истекал кровью, скреб ногтями укатанную грунтовку.

Водитель «эмки» сделал попытку улизнуть, надавил на газ, но машина завиляла. Одно колесо было пробито пулей. «Эмка» еще прыгала по обочине, а шофер с автоматом Судаева уже выпрыгнул из нее и покатился с обочины в лес. Он приподнялся, огрызнулся короткой очередью. Блеснули сержантские лычки на погонах.

По нему ударили из нескольких стволов. Шофер повалился в траву.

«Эмка» съехала с обочины, накренилась. От удара о бугор распахнулись дверцы, сорвалось с оси колесо, и выгнулось крыло.

Сзади сидели два офицера. Один из них начал стрелять из пистолета. Ответом ему был безжалостный кинжальный огонь. Этот герой вывалился лицом вперед из задней дверцы. С затылка его лилось как с мокрой губки. Второй пассажир тоже не подавал признаков жизни.

Буткевич поднялся первым, выбрался на дорогу, широко оскалился. Попалась птичка, да еще и не выжила! Стали подниматься остальные хлопцы.

Тут вдруг застрочил автомат, снова замелькали на другой стороне дороги сержантские лычки. Жив был москаль, только прикинулся мертвым.

Буткевич качнулся, выпучил глаза, грохнулся на дорогу и затрясся в конвульсиях. Остальные попадали на землю. Черт побери!

Проворный сержант расстрелял боезапас и скачками уносился в лес. Он протаранил гущу кустарника и скатился в овраг.

Хлопцы, сквернословя, топали за ним, вырвались к оврагу, но того и след простыл. Обозленные бойцы строчили по пади, по лесу.

– Хватит! – прикрикнул Бабула. – Невелика птица, пусть летит. Все назад!

Спотыкаясь о коряжины, хлопцы выбегали обратно на дорогу и машинально крестились – отмучился Адам. Их сподвижник был мертв. Пули кучно попали в грудь. Ладно, все там будем.

Бабула бросился к накренившейся машине, возле которой лежал офицер с майорскими погонами. Ему было лет под сорок, спортивно сложенный, виски тщательно выбриты. Портупея, планшет, все как положено.

Бабула забрался в салон, держа «вальтер» наготове. Второго пассажира пули пригвоздили к сиденью. Он задрал голову. Фуражка свалилась с нее. Плотный, щекастое лицо с приплюснутым носом. Китель полевой, скромный. На нем погоны с большой одинокой звездой. В воинских званиях противника Бабула разбирался.

– Ни хрена себе, хлопцы, – озадаченно пробормотал он. – Мы целого генерал-майора завалили. Крупный кабан. Какого хрена он тут катался почти без охраны?

– Форсил, – заявил Карагуля. – У москалей бывает, даже у генералов. Они часто пренебрегают опасностью, думают, что заговоренные. Он, наверное, свои части объезжал…

– Пан поручик, там танки едут! – выкрикнул Жмелик, летя по дороге и размахивая руками. – Валим в лес! Они уже близко.

Бабула выхватил нож, срезал с генерала планшет, сорвал такой же с майора. На базе он разберется, кто это такие и чего им надо было.

Жаль, что живым не взяли генерала. Хотя на хрен он нужен? Куда его денешь? Геморрой с гарантией. Немцам продать? Так где они?

А самому Нестору секретные военные сведения особо ни к чему. Не того он полета, чтобы ими воспользоваться.

Судя по звуку, приближались хваленые советские танки «Т-34». Эскорт генерала отстал? Или эти стальные коробки сами по себе поганят украинскую землю? Выяснять это было некогда.

Мертвого Буткевича хлопцам пришлось оставить на месте гибели. Они кинулись с дороги в лес и растворились за деревьями.


Глава 8

2016 год, август

Касьян Гныш готов был уничтожить все прогрессивное и любое другое человечество. Злость бурлила в нем, взывала к неразумным поступкам. Он еле сдерживался. Два дня на нервах! Самогон и награбленные вещи потеряли, пока прыгали по ухабам.

Без задней дверцы «Нива» смотрится великолепно. Если Федор узнает, то точно выставит Касьяна из дома и никогда назад не пустит. Кто ему Касьян? Всего лишь сводный брат, какое-то недоразумение, заноза в заднице, запущенный геморрой! Выгонит к чертовой матери и ни разу не вспомнит.

А избавляться от брата опасно. Тот очень даже не глуп и наверняка уже подстраховался.

Да и Людмила не лучше, вертит им как хочет. Он – тряпка, она – швабра!

Просить прощения, падать в ноги, обещать, что исправится, устроится на работу, прекратит загулы? Ага, прямо сейчас, уже разбежался!

Что же до экскурсии в Грозу, то это были самые позорные воспоминания в его жизни. Откуда взялся этот крендель на «Ниссане»? Кто такой? Он обрушился на них с другого конца села. Проезда в обход озера нет. Значит, уже находился там? Родственник той тетки, убитой в предпоследнем доме? Откуда взялся? Его же не было!

А ведь вся банда в натуре перепугалась. Брызнули, как осколки от разбитой чашки, когда он протаранил «Ниву». Потом опомнились, пошли в атаку, но мужик уже смылся.

У этого кренделя неплохая подготовка. Возможно, он из органов или военных структур мятежников. Еще и ментам стукнул.

Парни выехали на дорогу и обнаружили, что навстречу им несется целая колонна. Касьян среагировал. Все же не первый год замужем, знал толк в этих делах. Он выключил свет, скатился с дороги. Колонна промчалась мимо, пошла на Грозу.

Подельники потом минут пятнадцать пыхтели, выталкивая «Ниву» обратно. Были злые, как голодные волки, обрушились на Рваного. Мол, какого хрена не загрузил самогон на заднее сиденье?! Канистру, в которую было слито драгоценное пойло, ветром выдуло из машины.

Рваный не оставался в долгу, гавкал как овчарка. Мол, я вам что, хранитель самогона? У самих где головы были?

Парни долго лаялись. Потом трое сели в машину. Рваному же приспичило по большой нужде, и он убрался под откос.

Тут с проселочной дороги выехал милицейский патруль и перекрыл проезд! Три товарища проворонили их самым постыдным образом. У этих типов скорее всего уже была ориентировка. Из ментовской машины выскочили два сержанта, автоматы наставили, давай орать. Дескать, все на землю, вы арестованы!

Парни попробовали дернуться, так менты над головами палить начали. Хоть тресни, не пошевелишься. Приятели уже совсем загрустили, стали подчиняться, укладывались на асфальт, руки за головы.

Тут Рваный наконец-то управился со своим большим делом, выбрался из кювета, нарисовался сзади да влупил каждому менту в спину из обреза – благо он двуствольный. А потом давай голосить. Мол, герои сдаваться собрались. Да что бы вы делали без Гната Рваного?

Приятелям пришлось признать, что Рваный всех обул. Они засуетились, добили раненых, попрыгали в машину и двинули на ту дорогу, откуда вылезли менты. Логично рассудили, что второй патруль на незначительной проселочной дороге вряд ли появится. Как-то жирно будет.

На этот раз сепары подтянули дополнительные силы для перехвата народных мстителей. По шоссе, до которого добралась «Нива», носились джипы, мини-вэны, пару раз прогремело что-то тяжелое и лязгающее. Парни сидели в кустах недалеко от шоссе и чувствовали себя паршиво. Даже выпить было нечего.

Потом катавасия утихла. Они потихоньку тронулись в путь. Остаток ночи блуждали окольными тропами, к утру, охреневшие от злости, выехали к родному Гривову. Ей-богу, вздумай их и здесь кто-то остановить – до смерти бы забили.

Петро и Рваный расползлись по хатам. Касьяну в доме брата и прежде ловить было нечего, а теперь, когда он окончательно изувечил машину, – и подавно. Он снова напросился к Демиду на пару дней. Тот пожал плечами, живи, жалко, что ли?

Да разве это жизнь? Из жрачки только картошка, из которой полуслепая бабка принципиально не вырезала глазки. Ее отношение к гостю стало резко отрицательным. Старуха фыркала, косила злобным глазом, что-то недобро ворчала, когда их дорожки пересекались. Эта особа нещадно действовала Касьяну на нервы.

– Может, прикончим бабку? – предложил он на полном серьезе. – Я ее лично удавлю. В огороде зароем и скажем, что так и было.

Демид испугался:

– Я тебе прикончу! Из-за тебя, кретина, потом сидеть всю оставшуюся жизнь. Иди вон своих бабок дави!

Не было у Касьяна бабки в ближайших окрестностях, а то он точно удавил бы ее.

Два дня Гныш прожил впроголодь, валялся на тахте, задрав ноги, таращился в потолок. Размышлял, как жить дальше в таких вот меняющихся, очень непростых условиях. Ему хотелось действовать, реализовать себя, а попутно деньжатами обзавестись. Касьян на многое способен.

Иногда он спускался в гараж, блуждал вокруг искалеченной «Нивы». Затянул полиэтиленом дырку на месте задней дверцы. Красивее не стало. В целом машина была на ходу, в ней даже бензина осталось километров на пятьдесят.

Еще и Федор начал терзать сводного братца звонками. Дескать, мне плевать, где ты находишься и намерен ли возвращаться, но верни, пожалуйста, машину, пока я не начал искать ее с полицией. Он снова довел Касьяна до бешенства. Хорошо, что тот сдержался, швырнул телефон не в стену, а в подушку.

Рыло тоже ходил мрачнее тучи. Те же проблемы у человека – ни денег, ни работы, бабка достала.

«Пойти в военкомат? – прикинул Касьян. – Мол, отправьте-ка меня в самую лучшую, элитную зондеркоманду, где я мог бы проявить все свои незаурядные способности. Как бы не так. В лучшем случае засунут в окопы, к бездарям в погонах, где я буду трястись целыми днями, слушая, как воют снаряды над головой. Не вариант».

Нарисовался Рыло, весь сияющий, водрузил на стол бутылку без опознавательных знаков с багрово-алым, похожим на кровь содержимым.

– В подполе шарил, – пояснил он. – Вот, нашел. Домашнее вино. Бабка делала три года назад, да забыла, огурцами заставила. Давай за успех. Все же не зря в последний раз смотались. Пусть без добычи вернулись, но такого шороха у ватников навели!

Пить эту кислятину было почти невозможно. За это бабке надо дополнительный гвоздь в гроб вколотить!

А потом, собственно, и началось…


Номер абонента был незнакомый, голос тоже не рождал ассоциаций.

Он говорил по-украински, собранно и деловито:

– Слава Украине! Мне нужен Гныш Касьян Григорьевич. Я могу его услышать?

– Героям слава! Услышали уже, – проворчал Гныш, лихорадочно гадая, кто бы это мог быть.

– Это вы? Замечательно. – Голос собеседника потеплел. – Вы едва ли меня знаете, но я о вас наслышан. Меня зовут Возняк Леонид Арсеньевич. Я работаю в региональном отделении возрождающейся партии «Национал-социалистский конгресс». Вы, должно быть, слышали о такой. Можете посмотреть в Интернете. У нашего запорожского отделения свой сайт, там вы найдете мою фамилию. Но дело не в этом. Наше отделение имеет свою боевую организацию. Мы поддерживаем тесные связи с батальоном «Трезуб», в котором на данный момент формируется разведывательно-диверсионное подразделение для работы на оккупированных территориях. Так, минуточку, – спохватился Возняк. – Мой телефон прослушиваться не может. Вы уверены, что с вашим тоже все в порядке?

– Да, конечно, Леонид Арсеньевич. – Касьян скинул ноги с кровати и сделал страшные глаза Демиду – дескать, молчи, не встревай. – Мой телефон ни в коем случае не может прослушиваться.

Батальон территориальной обороны «Трезуб»? Кто же о нем не слышал? Сформирован в Запорожье из убежденных представителей крайне правого политического спектра. Командование этого формирования имеет тесные связи с руководством Министерства обороны и СБУ. Ребят тренируют жестко и эффективно. У них своя база под Лохматовкой. В батальоне три штурмовые роты. Значит, будет еще и взвод спецназа?

– Мы ищем надежных, талантливых ребят, имеющих опыт проведения разведывательных и карательных операций, – продолжал Возняк. – Нам нужна элита. У вас неплохая репутация. Мы не имеем возможности набирать в подразделение новобранцев и гонять их в течение нескольких месяцев. Структура должна быть сформирована уже через неделю. Приоткрою вам небольшой секрет, Касьян Григорьевич. Предстоят серьезные операции в глубоком тылу противника. Наши войска очень скоро начнут активные действия. Им понадобится поддержка. В общем, времени у нас нет. Требуются опытные бойцы. Но даже они должны пройти ряд испытаний, прежде чем влиться в боевую единицу. Полагаю, конкурс будет серьезный. Вы согласны пройти экзамен, готовы защищать страну? Вас не держат разные глупости вроде семьи и работы? Да, небольшое дополнение. Подразделение, как я уже сказал, элитное. В нем работают инструкторы из Black Stone. Вы ведь слышали про такую солидную частную организацию? Зарплата начисляется в валюте. Денежное довольствие рядового состава – от полутора тысяч долларов. Бесплатная еда, одежда, некоторые виды досуга.

– Да, я готов пройти испытания, – хрипло сказал Касьян. – Это необходимо?

– Да, мы с коллегами должны быть уверены в вашей моральной и физической готовности. Вам предстоит пройти несколько тестов на выносливость и умение принимать правильные решения. Кстати… – Собеседник помялся. – Вы можете предложить кого-нибудь еще? Имеются ли у вас друзья, хорошие знакомые, имеющие аналогичный опыт и готовые защитить страну от агрессора?

Гныш покосился на Демида, делающего выразительные пассы, и ответил:

– Да, есть несколько человек.

– Привозите их. Посмотрим, чего они стоят. Но должен предупредить, вовсе не факт, что все вы пройдете испытания и сдадите вступительные экзамены. Задача сложная.

– Куда мы должны подъехать?

– Соберите людей, которых считаете надежными, и через два часа подъезжайте к бывшему пионерскому лагерю «Орленок», который находится за селом Голубевка. Если вы местный житель, то должны знать этот объект. В девяностые годы там несколько лет функционировала юношеская спортивная база. Потом из-за недостатка финансирования объект закрыли. Сейчас там начинает работать наша база, хотя по виду этого и не скажешь. Вас будут ожидать в спортзале, вы его сразу узнаете.

– Бывший пионерлагерь… – Гныш начал растирать плечо.

Все его тело внезапно зачесалось.

– Вас что-то не устраивает? – осведомился собеседник. – Повторяю, это секретное подразделение, Касьян Григорьевич. Мы не можем светиться. Это Запорожье, здесь сильны пророссийские настроения. Местность кишит вражескими лазутчиками. Итак, вы приедете или нам подыскивать другие кандидатуры?

– Приедем обязательно, – заявил Гныш. – Оружие привозить?

– Касьян Григорьевич, да бог с вами, какое оружие? – возмутился Возняк. – Вам нужны проблемы с законом? Пройдете отбор – получите новое. Это современное оружие, вы такого еще не видели. Все, мы вас ждем. – Собеседник разъединился.

Гныш перевел дыхание. Его бросило в пот. Вот он, шанс раз и навсегда изменить жизнь. Полная реализация! Полторы тысячи долларов за любимую работу!

– Рассказывай, – потребовал Рыло, выслушал, тоже нервно забегал по комнате, начал покрываться пятнами. – Ты что же, хочешь сообщить Петру и Рваному?

– Почему нет? – Гныш усмехнулся. – Эти терминаторы вряд ли пройдут, но на их фоне мы с тобой будем смотреться очень выигрышно. Психология, брат.

– Какие испытания? Полоса препятствий, стрельба? Психологические и физические нагрузки?

– Не знаю. – Гныш пожал плечами. – На месте все выясним. Дьявол! – Он треснул кулаком по столу. – Я что, должен ехать на этой раздолбанной «Ниве»?!

– Угоним другую? – предложил Рыло.

– Нет, – подумав, отказался Касьян. – Этот тип сказал, что нам не нужны проблемы с законом. Поедем на том, что есть. – Он криво усмехнулся. – Объясним господам, что эта машина только что вышла из боя.


Петро и Рваный немного оробели, но тоже возбудились. Примчались, как на вечеринку с бабами. Что? Куда? Мы тоже хотим овеять себя славой и получать ни за что полторы тысячи баксов! Мы тоже прошли боевую подготовку – пусть не в военных, но в близких к таковым структурах! Главное, моральный дух, желание уничтожать врагов!

Подельники погрузились в машину. У каждого при себе были документы – вдруг получится, пройдут отбор?

«Нива» пока еще слушалась руля. Бензина оставалось ровно столько, чтобы доехать до объекта и вернуться. Гныш ушел с шоссе и двигался по проселочным дорогам в северо-восточном направлении.

Парни проехали Крюково и рабочий поселок Ланчак, на окраине которого их позабавила выцветшая вывеска на заброшенной автомастерской: «Развал, схождение». Какой-то остряк мелом вывел сверху «Украина» и поставил двоеточие.

Вроде обидно, но как верно, черт возьми! Нас не развалить, Украина будет единой! Даже если на Донбассе и в Крыму не останется ни одного жителя!

Гныш спешил. Опаздывать было никак нельзя, а до назначенного срока оставалось двадцать минут. Машина разваливалась на ходу. Дотянуть бы!

За Ланчаком началась необитаемая местность. «Нива» проехала через лес, скатилась с холма. Заблестела речка. Перед ней лесок, ворота бывшей спортивной базы, вернее, сквозной проем. Металлические створки давно украли хозяйственные люди.

Голый пустырь, остатки спортивной площадки, справа продолговатые строения. Прямо по курсу двухэтажное здание с заколоченными окнами. К нему пристроена кирпичная прямоугольная коробка – спортзал. По центру крыльцо, открытая железная дверь. Небольшие окна на втором этаже, под самой крышей.

Здание и его окрестности выглядели заброшенными. Кустился бурьян, позади спортзала рос самый настоящий лес.

Подельники примолкли, с любопытством озирались. Касьян подвел «Ниву» к крыльцу, выключил двигатель. Озадаченные парни вышли из машины, принялись крутить головами.

– Что за хрень? – моргая, спросил Рваный. – Где все? Что за местечко такое дикое?

– Нормальное местечко, – проворчал Гныш. – Зато ни один сепар про него не узнает. Сказано же было, что это испытание, в том числе психологическое. В спортзале нас ждут, значит, туда и идем. Топайте за мной.

Он тоже испытывал странные чувства, но не озвучивал их. Значит, так надо. Понятное дело, что им не расстелют ковровую дорожку. Кто они такие?

Гныш уверенно зашагал к крыльцу, пиная мелкие камешки. Компания потянулась за ним.

– Касьян, ты уверен?.. – проворчал Петро ему в спину. – Что-то мне не нравится эта хрень. Может, походим вокруг, присмотримся?

– Некогда, – огрызнулся Гныш, вскидывая руку с часами. – Минута осталась. За мной, пунктуальные мои! – Он запрыгнул на бетонное крыльцо, посреди которого зияла трещина, уверенно вошел в распахнутую дверь.

Внутри пахло плесенью, какой-то застарелой гнилью. Там не было электричества. Свет на первый этаж поступал с улицы, через дверной проем. Просторное помещение с облезлыми стенами, в углу какие-то древние маты, разломанные брусья, турник. В правом дальнем углу лестница наверх. Под ней еще одна дверь. Скамейки вдоль стен, какой-то старый строительный хлам.

– Я же говорю, это хрень какая-то, – пробубнил Рваный. – Подшутили над тобой, Касьян, а ты и уши развесил.

Гныш обернулся, увидел дверной проем, озаренный дневным светом, кусок пустыря, фрагмент «Нивы». Вдруг входная дверь стала стремительно закрываться! Словно с обратной стороны ее кто-то толкал. Она захлопнулась с оглушительным треском, и в спортзале стало темно, как в склепе.

Неприятное чувство скрутило горло Касьяна. Оно очень походило на страх.

Парни заволновались, задергались.

– Эй, блин, вы, дятлы! – заорал Рваный. – Что за херня!

– Я же говорил! – вякнул Петро.

– Касьян, тут в натуре какая-то фигня происходит, – проворчал Рыло. – Ты именно об этом и договаривался?

– Да заткнитесь вы! – выплюнул Касьян, выхватил телефон, включил фонарик и стал осматриваться.

Луч света выхватил из мрака бледные лица пособников Гныша. Они тоже озирались, облизывали пересохшие губы. Испугались, болезные, тьфу, смотреть тошно!

Он зашагал к двери, освещая дорогу. Споткнулся пару раз на разбросанном мусоре. Чуть не выронил телефон, выругался, не сдержавшись.

Вот и дверь. Касьян ударил по ней ногой. Ржавое железо никак не отреагировало на это вежливое обращение. Он отпрянул, ударил плечом со всей дури, навалился. Что за черт?

Демид пришел ему на помощь. Парни вместе надавили на створку.

Рваный глухо возмущался сзади, дышал в затылок, тоже хотел поучаствовать.

Может, так и надо? Их проверяют на страх?

– Пошли все отсюда! – прошипел Касьян, начал пятиться, озираться, водить фонарем во все стороны.

Он не знал, как вести себя в этой глупой ситуации. Лучше всего спокойно ждать, пока не объявятся эти странные люди из батальона «Трезуб». Но когда они соизволят прийти?

Не выключая фонаря, Гныш отыскал в телефоне номер человека, назвавшегося Возняком, активировал исходящий вызов. Телефон был заблокирован! И что это значит?

Товарищи тоже включили фонарики. Пятна света рыскали по залу, спотыкались о кучи мусора и остатки спортивного оборудования.

В какое-то мгновение Касьян отметил, что кроме своего луча видит только два других. Кто-то не включил фонарь? Такой отважный? Или в штаны наделал от страха?

– Касьян, а где Петро? – спросил Рыло.

Забегали, закружились лучики света. Проявилась небритая физиономия Демида, искаженный лик Гната Рваного. Что-то неприятно кольнуло под сердце Касьяна. Не может быть! Чушь собачья!

Но факт оставался фактом. Петрухи с ними не было.

Касьян шел вдоль стены, освещал ее, лавки, спортивные причиндалы, обросшие пылью. Два приятеля шагали за ним, наступали на пятки.

– В натуре, хлопцы, где Петруха? – заявил Демид и выставил вперед руку с фонарем. – Идиот, мать твою, выходи! Что за шутки?

– Засада, хлопцы! – взвизгнул Рваный. – Валить отсюда надо!

– Да заткнись ты! – Касьян треснул его по затылку. – Какая засада, что ты несешь? Мы же у себя, а не у ватников!

Но с каждой минутой в душе у него крепла уверенность в том, что здесь что-то не так. Он отправился к лестнице, подергал ручку двери, ведущей непонятно куда. Гныш почему-то заранее знал, что она будет заперта. Так и оказалось.

Петро мог свалить только наверх. Что там?

Касьян направил луч света на лестницу. Озарились рифленые металлические ступени, искореженные кожухи неоновых ламп на потолке.

Подельники испуганно дышали ему в затылок. Какой-то дикий животный страх сразил всю компанию.

Так они далеко не уедут. А вдруг это действительно проверка? Ничего, наблюдатели поймут, что один только Касьян и сохранил самообладание.

– Идите за мной, – проворчал он. – Не отставайте.

Гныш одолел половину лестничного марша, когда нога скользнула по какой-то подлой гайке. Он повалился, учиняя грохот, ударился коленом, ребрами, проехал вниз пару ступеней, задыхаясь от боли, протаранил Демида. Но тот успел схватиться за перила, устоял и помог подняться.

Касьян толкнул его в спину, обошел и снова двинулся наверх. На этот раз он быстро вскарабкался на второй этаж.

Там тоже не было ничего интересного. Такое же помещение, как и внизу, только абсолютно пустое. Никаких дверей. Несколько окон под самым потолком, до которых хрен допрыгнешь.

Появился Демид, отдышался, тоже стал осматриваться.

Не было здесь Петрухи. Разве что он спрятался в каком-нибудь дальнем темном углу, где таилась во мраке нечистая сила.

Что-то снова было не так. А где еще один активный штык? В горле Касьяна пересохло. Рваный шел за Демидом, но наверх не поднялся.

Гныш опустился на корточки, вытянул руку с фонарем. Пустая лестница, у подножия никто не валялся.

Касьян начинал впадать в неконтролируемое бешенство. И Рваного демоны утащили?

– Придурок! – заорал он. – Рваный, сука, кончай так шутить! Я же прибью тебя, если найду!

Рыло тоже что-то орал, истекал слюной.

Рваного реально можно было утащить, когда Касьян споткнулся на лестнице, и грохот стоял такой, словно шкаф повалился! Кто-то мог воспользоваться моментом, сдавить парню горло и сгинуть во мрак вместе с ним. Но тогда этот ублюдок точно внизу!

Касьян загремел по лестнице и проорал, чтобы Рыло не отставал от него ни на шаг. Так они и бегали опять по первому этажу, на этот раз всего лишь вдвоем. Бились в одну дверь, потом в другую. Пинали матрасы, расшвыривали лавки, заплесневелый спортивный инвентарь.

Потом парни опять зачем-то кинулись вверх. На этот раз Касьян пропустил Демида вперед. Сам он прыгал по лестнице, через каждый шаг оборачивался, вертел фонарем.

«Черта с два меня утащат! Может, в окно выбраться? – мелькнула мысль. – Нет, высоко, да и неизвестно что там, внизу? Почему мы не осмотрели заднюю сторону, когда приехали? Ведь Рваный предлагал!»

Он подпрыгнул, попытался дотянуться до выступа подоконника. Пальцы сорвались, не получилось.

– Демид, подставляйся! – прошипел Касьян.

Рыло с готовностью нагнулся. Он вскарабкался ему на спину, схватился за раму, подтянулся. Стекла в окне и в помине не было. Размер позволял выбраться наружу.

Гныш начал выкручиваться наружу. Пролезла голова, плечи.

Прыгать никак нельзя, слишком уж высоко. Отвесная стена, ни выступов, ни балконов. Сигануть вниз – только ноги переломать. Дьявол, этим путем не выбраться! До крыши далеко, зацепиться тоже не за что.

Он завертел головой. Ни одной живой души в округе. Деревья, переломанный забор, за оградой лес, за ним река.

Стоп! На фоне зеленой и желтой растительности за оградой проявлялось что-то серое, контрастирующее с пейзажем. Касьян всматривался.

Там имелся проезд. Кто-то оставил в нем машину. Кроссовер. Практически джип. Как бы даже не «Ниссан».

В голове Касьяна забурлило. Желчь полезла из горла. «Ниссан»? Какого хрена, скажите на милость?

Он втянулся обратно в помещение и прохрипел:

– Демид, там «Ниссан» стоит. Это тот самый тип!

– «Ниссан»? – не соображал тот. – Какой, ты о чем?

В этот момент кто-то выдернул живую опору из-под ног Гныша. Демид сдавленно вскрикнул и покатился по полу. Касьян грохнулся на бетон. Из глаз его брызнули искры. Он не потерял сознания, но несколько мгновений лежал парализованный.

Гныш слышал, как кто-то тащил Демида по полу, потом сбросил с лестницы. Тот звучно шмякнулся у ее подножия.

Касьян поднимался на колени, держась за пол. Голова плыла, в глазах все рябило и качалось.

Из темноты выплывало нечто. Он различал колеблющийся силуэт. Лица не видел, только дырочку ствола, смотрящую ему в глаза.

– Ты кто такой? – прохрипел Касьян и схватился за горло, пытаясь унять кашель. – Ты что творишь, сука, на моей земле? Тебя же тут не было раньше.

– Да, это премьера, – ответил ему вкрадчивый язвительный голос. – То ли еще будет, Гныш.

– Что тебе надо, падла? Что происходит?

– Ничего особенного, скотина. Просто к тебе вернулся тот бумеранг, который ты запустил четыре дня назад. Соображаешь, о чем я?

– Падла! – Касьян дернулся и застыл, уперся лбом в прохладный ствол.

– Ты ведь знаешь, Гныш, что патроны нынче дорогие. Поэтому предупредительного выстрела не будет.

– Что ты хочешь делать?

– Скоро узнаешь.

Тяжелый удар обрушился на голову Касьяна. Он потерял сознание, размазал нос о бетон.


Глава 9

Видно, детство из него никуда не ушло. Вадиму жутко хотелось извратиться, напугать этих подонков до полусмерти. У него все получилось.

Он заранее приглядел какую-то нишу в углу под горкой матов, прикрытую дощатым щитом. Два бесчувственных тела туда влезли без проблем. Гныш пинал ее, да так и не добрался до сути.

Вадиму здорово помог пацан четырнадцати лет, сын местного жителя, не страдающего желто-голубым кретинизмом. По сигналу телефона мальчишка захлопнул с улицы дверь и заложил ее тяжелым брусом.

– Витюха, все в порядке, беги домой, – сказал ему Овчинин. – Спасибо тебе огромное. Дальше я сам управлюсь. Бате привет передавай. Да не подглядывай, нечего тебе на всякую грязь смотреть.

Вадим оглядел своих подопечных, убедился в том, что воскрешение им пока не грозит, прогулялся за территорию, подогнал машину к заброшенному спортзалу. Покосился на «Ниву» – ладно, пусть ржавеет.

Он уже знал всех фигурантов по именам, фамилиям и даже отчествам. Те самые хлопцы, рожи которых он лицезрел в свете фар за мгновение до таранного удара. Ему пришлось складывать заднее сиденье, чтобы освободить пространство. Если туда без проблем влезает холодильник, то уместятся и четверо не очень упитанных негодяев.

Первым делом Вадим приволок из ниши Притупу и Рваного. У первого набухала роскошная шишка на лбу, у второго полностью заплыл правый глаз. Капитан спецназа не поскупился на добротный удар.

Он посмотрел на небо – скоро сумерки. Можно не спешить. Темнота, как известно, – лучший друг молодежи и офицеров разведывательно-диверсионных групп.

Бандиты пребывали без сознания. Монтажными хомутами на руки и ноги Вадим запасся заранее. Он зафиксировал конечности подонков, вволок обоих в багажник и основательно утрамбовал, чтобы и для других осталось место. Они уже стонали, приходили в себя. Овчинин с немалым удовольствием поставил Притупе вторую шишку, а Рваному для симметрии изувечил второй глаз.

Вернувшись в здание, он обнаружил, что двое других клиентов тоже подавали признаки жизни. Сбивать кулаки ему уже надоело. Не казенные. Он порылся в груде мусора, извлек из нее огрызок спортивных брусьев, хорошенько отоварил одного, другого, выбросил деревяшку.

Сначала Вадим ухватил за ноги Демида Рыло, благополучно захлебнувшегося собственной рвотой, и в три приема заволок его в машину. Он отдышался, перекурил и взялся за последнего бравого хлопца.

Когда капитан затаскивал Гныша в машину, тот открыл глаза и стал наводить резкость.

– Ты что вытворяешь, сука? – промямлил Касьян. – Мои парни тебя обязательно найдут. Тебе конец.

– Это вряд ли, Касьян, – рассудительно изрек Вадим. – Если мне и конец, то не сейчас, потом, а вот тебе, мразь редкая, уже недолго осталось.

– Голос у тебя знакомый, падла. Ты же этот самый… Возняк!

– Ничего подобного, – возразил Вадим. – Такая фигура у фашистов реально существует. Этот тип упомянут на их сайте. Но это не я, знаешь ли. Моя фамилия Овчинин, зовут меня Вадим Сергеевич. Я капитан спецназа армии ДНР. Тебе, скотина, жутко не повезло, что ты нарвался именно на меня.

– Ты чего до нас докопался?

– Ты серьезно? – с удивлением спросил Вадим. – Я ничего не знаю о твоих предыдущих подвигах, но только за последние несколько суток твоя банда убила десять человек на территории ДНР. Из них только двое – милиционеры. Остальные, включая трех женщин, мирные, ни в чем не повинные люди. И ты еще спрашиваешь, почему я до тебя докопался?

– А ты докажи.

– Докажу. – Вадим пожал плечами. – Имеются люди в Грозе и Войново, которые видели ваш шабаш. – Тут он немного приукрасил. – Хотя это в принципе совершенно неважно. Законы военного времени, знаешь ли. Я мог бы здесь вас всех прикончить, так и хотел, но передумал. Повезу в ДНР, чтобы родственники ваших жертв посмотрели в ваши глаза, пока вы еще живы. А потом… сам понимаешь, не маленький.

– Сука, это незаконно!

– Слушай, ты меня удивляешь. – Вадим покачал головой. – Даже не знаю, что тебе ответить. Обескуражил ты меня.

Он мощным ударом разбил Гнышу переносицу, влепил второй раз, третий. После этого смачно плюнул ему в рожу и захлопнул крышку багажника.


Вадим изучил маршрут по карте, знал, как проехать через условную границу и не попасться украинским дозорам.

Да и Витюха оказался башковитым, предупредил о возможных сюрпризах.

– Поедешь через Рахимовку, дяденька, и все будет тип-топ. Сделаешь крюк, но ты же не спешишь на пожар.

Номера на «Ниссане» стояли липовые – Запорожского региона, попадаться инспекторам Вадим не планировал. Машина шла проселочными дорогами, приближалась к линии раздела. Сумерки окутывали лес. До границы оставалось чуть более двух километров.

Теплая компания на задворках уже очнулась, дружно крыла Вадима матом. Бандиты пытались развязаться, колотили ногами в стекла. Угрозам не было конца.

Ему пришлось остановиться, открыть дверцу багажника. Бандиты примолкли. Но это их не спасло. Особо бить уже было вроде и некуда, но он нашел подходящие места. Лупил жестоко, но не наносил при этом дополнительных увечий. Жалеть этих тварей было не за что, и все же капитан чувствовал себя противно. Словно делал что-то гадкое, постыдное. Закончив с этим, он вернулся за руль и двинулся дальше.

Граница была уже совсем рядом. Она проходила через лес, который прорезала грунтовая дорога, основательно заросшая чертополохом. Понятие размытое, условное, ни пограничников, ни столбов. Тут можно было никого не встретить или, напротив, упереться в жовто-блакитную заставу и удрученно констатировать, что противоположности притягиваются.

Капитан извлек пистолет из внутренностей ветровки и пристроил в дверной карман под левой рукой, так, на всякий пожарный. Потом дорога начала петлять, и он сбавил скорость.

За спиной у него стало как-то тихо. Вадим обернулся. Бандиты сопели в восемь дырок, с ненавистью таращились на него.

«Ничего, довезу. – Овчинин вздохнул. – Пусть их другие прикончат. Рад бы сам, да офицерская честь не разрешает убивать безоружных, даже таких вот нелюдей».

Дорога выпрямилась, лес расступился.

Он сделал остановку, заглушил двигатель, вышел из машины. Несколько минут жадно втягивал живительный лесной воздух. Потом перекурил, минимизировал пользу, полученную только что. Вадим отошел от машины, справил малую нужду и побрел обратно, застегивая штаны.

Тут-то он и оторопел! Сокрушительный удар пятками изнутри салона распахнул дверь багажника. Нечисть полезла из машины, как тесто из кастрюли. Все четверо, со свободными руками и ногами, кинулись на него, горланя во все вороньи глотки. Дурные, страшные, как первородный грех, избитые, искалеченные, но непобежденные.

Вадим попятился. Эффектно, не поспоришь. Как они развязались? Гныш размахивал чем-то. Канцелярский нож! Коробка в багажнике – там смазка, ветошь, какие-то тряпки для протирки машины и это вот вполне безобидное изделие. Бандиты нащупали его, оттого и примолкли.

Ты лопух, капитан! Даже вдвойне, потому как пистолет оставил в дверце.

Они бежали толпой, собирались сделать из него отбивную. Вадим отступил, бросился назад, перепрыгнул через развесистую корягу.

– Стой, падла! Вот ты и приплыл! – прохрипел Гныш.

Да, с этим не поспоришь. Он прыгал, качался как маятник, чтобы бандюки не смели его. Капитан продрался через кустарник, выскочил на крохотный свободный пятачок между деревьями. Там он схватил тяжелую ветку, еще усыпанную листвой. Она отвалилась от разлапистой осины.

Притупа с шикарными рожками на лбу несся на него во весь опор. Вадим выставил ветку перед собой. Его противник влетел в нее как в силок и запутался.

Капитан повалился на правый бок, выставил левую ногу. Гнат Рваный споткнулся и шмякнулся рожей об пенек, ощетинившийся молодыми побегами и старыми засохшими сучками. Один из них очень удачно воткнулся ему прямо в глаз. Он визжал, пытался подняться, царапал землю.

Вадим уже не смотрел на него. Он ударил ногой в живот Притупу, который как раз поднялся. Бандит повалился на колени, жадно хватал воздух.

Не до него. Остались самые серьезные противники.

Гныш выставил перед собой канцелярский нож. Вадим вскочил, расставил ноги, стиснул кулаки.

Схватка была короткой, но бешеной. Он молотил кулаками как мельница, с яростью, не щадя жил и дыхалки. Отбивал удары, наносил свои, видел перед собой оскаленные ненавистные рожи.

Овчинин хорошо пробил в грудь Демиду, схлопотал взамен по уху. Он треснул в нос Гныша, тот в отместку расцарапал ему щеку ножом.

Вадим бился молча, только сиплое дыхание рвалось из его груди. Гныш получил хлесткую затрещину и отвалился. Рыло наседал. Вадим опять пропустил удар, руки его начинали неметь.

Он попятился, уперся в бугор, шагнул в сторону и наступил на самый конец коряги, унизанной сучками. Она приподнялась и будто сама собой оказалась у него в руках. Капитан в прыжке занес ее над головой и рубанул на выдохе, как шашкой.

Что-то хрустнуло. Глаза у Рыло сбились в кучку. Из раскроенного черепа хлынула кровь. Он повалился как подкошенный.

Не ждать, не радоваться сиюминутной победе!

Вадим налетел на Гныша, который снова лез в драку, размахивая ножом. Крепкий удар переломил ему запястье. Гныш заорал, как недорезанный хряк, выронил нож.

Вадим прыгнул, чтобы добить его, споткнулся и упал, не выпуская корягу из рук. Когда он опомнился, Гныш уже гигантскими прыжками несся к дороге, придерживая пострадавшую конечность. За ним улепетывал Притупа, какой-то скособоченный, хватался за живот. Они уже промчались мимо машины, выбежали на грунтовку.

Вадим не погнался за ними, кинулся к «Ниссану», выхватил «ПМ» из кармана в дверце, передернул затвор. Оба бандита убегали по колее, забирая вправо, к лесу. Гныш вырвался вперед. Капитан прицелился, задержал дыхание, начал стрелять.

Притупа споткнулся, грохнулся в колею, по инерции прокатился несколько метров. Закричал Гныш, уже практически добежавший до леса, рухнул за косогор.

Патроны кончились.

Вадим прислонился к капоту и перевел дыхание. В рот ему попала нервная смешинка. Мог бы сразу всех прикончить, не устраивать этот пикничок на природе. Кружилась голова. Деревья и кустарники пустились в пляс.

«Пора заканчивать, – решил он. – Я такой грохот учинил, что демоны со всей округи сюда слетятся».

Рыло и Рваный были безнадежно мертвы. У первого треснул череп. Второй насадил глаз на сучок. Недолго музыка играла.

Лужи крови блестели на траве. Капитан усмехнулся. Спите спокойно, дорогие товарищи, чтоб вам и в аду покоя не было!

Он побрел обратно на дорогу, добрался до Притупы. Этот тоже помер. Ну и ладно. Две пули в спине, больше не надо, голова вывернута, пасть оскалена. Как-то чище стало на планете.

Тут Вадим краем глаза уловил движение и дернулся так резко, что потянул мышцы. Поздно! Гныш лишь притворялся подстреленным. Он уносился в лес, петлял между деревьями как заяц. Ворвался в кустарник и исчез.

Вадим что-то кричал от отчаяния, побежал за ним и растянулся на дороге. Усталость была дикой, ноги не слушались. Он едва смог подняться, костерил себя последними словами, вбежал в лес, снова упал.

Овчинин блуждал по окрестностям почти до темноты, забыв про опасность, которая была отнюдь не гипотетической. Хоть в этом его хранил Господь. Наверное, лес заглушил звуки выстрелов.

Вадим лазил по кустам, спустился в овраг, ползал по траве, отыскивая следы. Он заметил брызги крови на ветвях кустарника, но это открытие никуда не привело его. Следы потерялись. Ушел подонок. Он уже далеко, не станет ждать, пока капитан спецназа на него наткнется.

Вадим стонал от разочарования. Как же так? Он в ярости колотил кулаками по деревьям, как будто они были в чем-то виноваты.

Опустошенный, жутко расстроенный, капитан вернулся в машину. Откинул голову, сидел и печально таращился в лобовое стекло. Надо ехать, не искушать судьбу. Объездную дорогу он помнил, надеялся, что прорвется.

Три бандита уничтожены, а Гныш еще долго будет зализывать раны. В Гривов он вряд ли вернется, найдет себе какую-нибудь берлогу, свяжется со старыми дружками. Только потом этот негодяй начнет размышлять о мести, наводить справки, может быть, пожалует в гости.

Вадим его встретит, будет ждать. С этого дня он не позволит себе расслабиться. Кира еще не уехала из Грозы, похоронила тетю Тасю и всех остальных, ждала Вадима в его доме.

Он увезет ее в Донецк. Там надо будет снять другое жилье. Мало ли что.

Они будут жить вместе, может быть, поженятся. Почему бы нет? Ведь люди часто это делают, даже детей рожают. Он станет беречь Киру. С этого дня ее безопасность целиком на его совести.

Вадим еще раз чертыхнулся, перевел рычаг переключения скоростей и убрал ногу с тормоза.


Глава 10

1944 год, сентябрь

– Бабуля, молочка не найдется? – спросил, опираясь на изгородь, подтянутый русоволосый мужчина в выцветшей полевой гимнастерке и суконных галифе.

Пилотка с красной звездочкой была лихо заломлена на затылок. На погонах ненавязчиво проступали капитанские звезды. За спиной у офицера висел автомат Судаева с коробчатым магазином, на поясе – кобура с «ТТ». Он радушно улыбался.

Но обитатели этой части света почему-то не верили в такое вот добродушие. Старая бабка в клетчатом платочке – серая, сморщенная, низенькая – с подозрением смотрела на незваного гостя и что-то шептала, то ли молилась, то ли проклинала офицера Красной армии на веки вечные.

Капитан Алексей Кравец повторил просьбу. Бабка бросила тяпку между грядок, стала пятиться, продолжая что-то злобно бормотать. Она отвернулась и засеменила за сарай.

– Даже водички не дадите? – крикнул вдогонку Кравец.

– Не говоря уж про самогонку, – проворчал старший лейтенант Максим Волков.

Этот невысокий, плотный, стриженный почти под ноль офицер вышел из машины, чтобы размять кости.

Он исподлобья посмотрел на убегающую бабку и продолжил:

– Но в одиннадцать утра самогон нам претит, верно, командир?

– Как и в любое другое время суток, – проворчал Кравец.

Что-то тут было не так, хотя внешне вроде все спокойно.

Чахлый огородик за оградой. Самая обыкновенная хата не первой свежести, с чердаком и соломенным навесом над крыльцом.

Бойцы группы по примеру офицеров тоже выходили из машины, настороженно озирались. Старший сержант Арсен Газарян – темноволосый, стройный, черноглазый – как-то странно ухмыльнулся и сдвинул предохранитель «ППШ». Приземистый молчун Федор Малашенко выбрался из-за руля, посмотрел по сторонам, сел на корточки перед колесом и стал возиться с ниппелем, забитым грязью. Закурил худощавый улыбчивый сержант Павел Овчинин. Он любил похвастать трофейной позолоченной зажигалкой. Ковырялся в ухе сержант Вагиз Файдулин, тридцатилетний уроженец Казани, кандидат в члены ВКП (б). Ему давно пора было бы побриться.

Вся группа была одета неброско, в полевую форму. С виду бойцы ничем не отличались от обычных военнослужащих.

– Не любят нас здесь, товарищ капитан, – совершенно справедливо заметил сержант Овчинин. – Пойдем к другому дому?

– Да поедем уже, – проворчал Волков. – До Турова недолгая дорога. Там напоят, а то и накормят.

Несколько минут назад полноприводный военный автомобиль «ГАЗ-64» с упрощенным открытым кузовом, вырезами вместо дверей, в просторечии «козлик», въехал в село, лежащее на дороге в Турово. Оно было явно не из богатых. От силы дюжина дворов, просевшие крыши, фундаменты, вросшие в землю. Часть домовладений была необитаема, приходила в упадок. Все вокруг заросло бурьяном. Дорога представляла собой кашу, в которой перегруженный автомобиль несколько раз буксовал.

Военнослужащих Красной армии в Галиции не любили, чему имелось множество исторических и политических причин. При их появлении сельчане прятались, запирались в домах, настороженно следили за ними из-за заборов.

– Ладно, уезжаем, – заявил Кравец, отходя от ограды. – Ничего, когда-нибудь они нас полюбят.

– Товарищ капитан, на чердаке кто-то есть, – сообщил наблюдательный сержант Овчинин. – Мужик мелькнул за шторой и спрятался.

В доме действительно обозначилось движение. Выцветшая шторка на чердаке еще колыхалась. Внизу в окне проявился невнятный силуэт. В этом не было ничего удивительного. Там ведь люди живут, как это ни странно.

– Мужик, говоришь? – озадаченно пробормотал Кравец. – Хорошо, давайте проверим, – сказал он и едва успел дотянуться до запора с обратной стороны калитки.

На чердаке распахнулось окно, забился в корчах немецкий автомат «МР-40». Закричала женщина. Офицеры и сержанты уже валились в густой бурьян перед изгородью. Пострадавших не было, автоматчик особо не целился.

– Не высовываться! – прокричал Алексей. – Огонь! Газарян, Файдулин – с флангов!

Ударили «ППШ» и автоматы Судаева. Красноармейцы рассыпались вдоль ограды, залегли в бурьяне. В чердачном окне мелькал бородатый мужчина в немецкой кепи и советской гимнастерке. Он ожесточенно долбил из шмайсера, очень быстро опустошил магазин и отпрянул в глубину чердака.

Ответный огонь не смолкал. Бойцы стреляли прицельно, крошили раму чердачного окна.

Перекатился через кочки Файдулин, ушел влево. Газарян метнулся за сортир, торчавший на правом краю участка.

Разбилось стекло на первом этаже, и оттуда тоже загрохотал автомат. Значит, вооруженных врагов было по меньшей мере двое. Ай да бабка!

– Гранаты к бою! – скомандовал Алексей.

Сумки для переноски наступательно-оборонительных гранат «РГД-33» у членов группы не пустовали. Чем только не запасешься перед дальней дорогой. Они швыряли гранаты, не вставая, благо до дома было рукой подать.

Взрывы грохотали перед просевшим фундаментом. Осколки крошили трухлявый сруб, рвали в клочья оконный переплет. Две гранаты влетели в дом и наделали там неслабый переполох.

По команде капитана бойцы пошли в атаку. Они поднимались, пинками крушили ограду, бежали к дому, стреляя на ходу, растекались по огороду. Газарян и Файдулин уже зашли с боков, пробивались на участок.

Алексей первым ворвался в хату, стреляя во все стороны. В комнате, которую его бойцы забросали гранатами, царил страшный кавардак. Пороховой дым стоял столбом. Оконный проем разрушен полностью. Зияли дыры в стенах, в полу.

Автоматчику не повезло. Его изуродованный труп валялся недалеко от вздыбленной кровати. Видимо, решил дать деру, когда полетели гранаты, но пробежал лишь пару метров. На нем плотный китель, скорее всего снятый с мертвого офицера вермахта, советская пилотка, борода.

Что-то еще сказать о покойнике было невозможно. Осколки превратили его в рваный кусок мяса.

В комнатах больше никого не было. Овчинин и Малашенко побежали к лестнице на чердак.

Тут опять разразились крики и выстрелы. Теперь на задней стороне дома.

– Товарищ капитан, они уходят! – с сильным татарским акцентом голосил Файдулин. – Спрыгнули с чердака и убегают! Их двое – мужик и баба!

Пальба на задворках не унималась.

– Овчинин, проверить чердак! – крикнул Алексей. – Волков, Малашенко, за мной!

Капитан выбил раму на окне, выходящем в огород. Сделать это оказалось несложно, даже запрыгивать на подоконник не пришлось. Он вывалился наружу, подмял кустарник, куда-то покатился, вскочил.

Хозяйство было изрядно запущено. Трава по пояс, грядок почти не видно.

На краю участка мелькали двое. Они отступали, ожесточенно отстреливаясь. Носились по ветру длинные волосы. Их обладательница истошно кричала и умела пользоваться автоматом.

Файдулин окопался за грудой досок, Газарян полз вдоль ограды, разделяющей участки. Пули не давали им поднять головы.

Мужик в немецкой кепке схватил свою спутницу за руку, затащил ее за сарай.

– Беги, Мария, я прикрою, задержу эту краснопузую нечисть! – выкрикнул он, срывая голос, и возник на углу сарая, весь жутко свирепый, с раздувающимися ноздрями.

Мужик полоснул по москалям длинной очередью, отпрянул за угол.

Туда уже летела граната, брошенная Газаряном. Рухнула хлипкая стена. Бойцы с разных сторон кинулись в атаку, строчили по сараю, по покосившейся баньке, крошили бурьян.

Файдулин на левом фланге первым пробился через заросли, повалил ногой худой плетень.

– Товарищ капитан, они уходят! – выкрикнул он и принялся бить прицельными очередями, сопровождаемыми заковыристыми татарскими ругательствами.

За околицей простирался луг, заросший высокой травой. Местность понижалась, выходила к речке, петляющей по равнине.

Эти двое еще не потеряли надежду уйти. Мужчина держал женщину за руку, волок за собой. Она потеряла автомат, спотыкалась. Он оборачивался, стрелял с одной руки, что было неудобно и малоэффективно. Они пробежали не больше ста метров.

Файдулин был метким стрелком. Первой упала женщина. Вагизу было видно, как пули, выпущенные им, вырывали клочья шерсти из вязаной кофты. Мужчина повалился перед ней на колени, тут же вскочил, пылающий бешенством, с автоматом у живота, готовый потрошить ненавистных оккупантов. В этот момент меткая пуля и проделала дырку в его черепе.

– Волков, Малашенко, остаться, проверить двор! – приказал Кравец.

Остальные бросились на склон, увязая в траве, сгрудились над мертвыми телами, озадаченно чесали затылки. Файдулин, конечно, все сделал правильно, и все же противно убивать женщин, пусть они и сами готовы тебя прикончить.

Она лежала с подвернутыми ногами, разбросала руки. Звериная тоска застыла в искаженном лице. Пепельные волосы разметались по траве.

У мужчины была срезана верхняя часть черепа. Но порода угадывалась даже на мертвом лице. Лет сорок, скуластый, гладко выбритый. Мертвые глаза источали пронзительный ясный холод. Они лежали рядышком, словно прилегли на минутку.

– И жили они недолго и несчастливо, – заявил остряк Овчинин.

– Может, и счастливо. Откуда ты знаешь? – проговорил Газарян и пожал плечами. – Но недолго, факт.

– Знакомая морда, – заявил Кравец. – Совсем недавно я ее видел в каком-то личном деле или ориентировке.

– Да, удачно мы зашли в эту хату, – с усмешкой выдал сержант Овчинин. – Товарищ капитан, вы и вправду думали, что нас тут молоком напоят?

– Ладно, хоть не убили, – проворчал Файдулин.

– Вспомнил! – Кравец довольно оскалился.

– И я, – похвастался Овчинин. – Господин Сташевич собственной персоной. Был куренным атаманом в Загорьевском кусте. Сволочь бандеровская. Два года зверствовал в батальоне «Нахтигаль», вешал евреев и поляков. Потом ушел на вольные хлеба, заразился идеей самостоятельной Украины. Банду его разбили в пух и перья, сам бежал. Видимо, баба у него жила в этом селе, и он неровно к ней дышал. Может, в гости зашел или с собой увести хотел. Да и баба к нему, похоже, благоволила. Бывает такое. – Овчинин пожал плечами. – Мужчина видный, фанатичный борец за самостийность, мать его за ногу.

– Кто-нибудь понимает, что такое украинская самостийность? – проворчал Файдулин. – Как она вообще может быть? Кому это надо? Эти западные хохлы всю дорогу кому-то задницу лизали и шапку гнули. То австриякам, то полякам, то немцам.

– Ладно, не будем проводить политинформацию. Все и так понятно, – буркнул Кравец. – Размялись, товарищи бойцы, закончили утреннюю гимнастику? – Он обвел глазами подчиненных. – Переходим к водным процедурам и продолжаем путь. Собрать оружие, тела пусть лежат. Прибудем в Турово, направим сюда похоронную команду.

Они вернулись на участок.

– Чисто, – доложил Волков. – Соседи смотрят со злобой, но с вилами пока не бросаются. Не любят нас здесь, Алексей, – посетовал старший лейтенант. – Похоже, эти западенцы до последнего не верили, что советская власть вернется. А теперь вся Галиция в шоке. Думали, немцы все же справятся, не пустят нас сюда.

– Не тех хозяев они себе выбрали, – сказал Алексей. – Немцы их тоже прокатили с независимым украинским государством. Штука действительно нереальная, бред какой-то.

– То ли еще будет. Мы ведь и дальше пойдем. Уже шагаем по Европе, скоро Берлин брать будем. Сами они виноваты. Разве мы кого-то трогали? Жили себе, социализм строили, расширяли братскую семью советских республик.

Капитан вспомнил слова, приписываемые великому Бисмарку: «Можно выманить русского медведя из берлоги, но невозможно загнать его обратно».

– Товарищ капитан, в сарае бабка сидит, – поставил его в известность Малашенко. – Злая, шипит, к себе не подпускает, слезы горькие льет. Что делать-то с ней? Она ведь явная вражина, не могла не знать, что у нее в доме бандеровцы. Баба, которую убили, то ли внучка ей, то ли дочка.

– Оставь ее, – отмахнулся Кравец. – Что с нее взять? С бабками не воюем. Все к машине, поехали, время не ждет! Малашенко, заводи колымагу!

– А чего колымагу-то? – обиделся сержант. – Нормальная машина. «Виллис», что ли, лучше? Так он только внешне солиднее, да сиденья в нем удобнее. А если по грязи да по кочкам надо!.. Нет, товарищ капитан, я нашего «козла» ни на какую заморскую хрень не променяю, обжигался уже.

«Газик» в последнем бою практически не пострадал. В него угодило несколько пуль, но с учетом того, что попадало раньше, хуже выглядеть он не стал. «Жизненно важные органы» машины задеты не были.

Через полчаса запыленный «ГАЗ-64» въехал в районный центр Турово, где помимо железнодорожной станции имелись тщательно охраняемые склады горюче-смазочных материалов и небольшая нефтебаза, что делало райцентр значимым объектом. Здесь стоял усиленный гарнизон, работала комендатура. На подъездах к Турово стояли посты, через которые машина проходила беспрепятственно. Городок был пыльным, унылым. Никуда не делись следы артобстрелов и бомбежки с воздуха.

Его забрали у немцев в начале августа. Батальон СС и две роты украинской полиции сопротивлялись с отчаянием обреченных. Их дважды выбивали из города, они каждый раз переходили в контратаку, теснили красноармейцев.

Исход сражения решила танковая рота, с ходу вступившая в бой. Любая хата, откуда велся огонь, превращалась в развалины после прицельного выстрела. Уцелевшие защитники Турова бежали. Их окружили за городом, пленных не брали, били в упор, не давали закрепиться. К эсэсовцам и украинским полицейским советские солдаты слабостей не питали.

Фронт за этот месяц отодвинулся километров на девяносто. Упорные бои шли в Западной Галиции. Немецкие танковые колонны дважды пытались контратаковать изрядно растянутые позиции 15-го стрелкового корпуса. Но в Турово фашисты уже не вернулись, выдохлись по дороге. Теперешняя Красная армия была уже совсем не такой, как в сорок первом. Глубокие фланговые охваты ее уже особо не пугали.

«Газик» ехал мимо скособоченных хат и двухэтажных бараков. Комендатура располагалась в центре поселка, в здании бывшей районной больницы. Раньше здесь сидела немецкая оккупационная администрация, работало полицейское управление. В ходе боев дом почти не пострадал.

В восточном крыле был оборудован госпиталь. Там стояли полуторки с красными крестами, несколько легковушек, среди которых выделялись элегантностью трофейные «Мерседесы». Сновали красноармейцы. Выздоравливающие солдаты и офицеры курили на ступенях. Доносился женский смех.

Комендатура располагалась в соседнем крыле. «Газик» въехал в подворотню, свернул за угол. У заднего крыльца стояли «Виллисы», мотоциклы, полуторка, крытая брезентом.

Охраны тут хватало. Факт расположения гарнизона в глубоком тылу ничего не значил.

Алексей первым зашагал к крыльцу. Остальные потянулись за ним. Напрягся часовой у входа. Капитан развернул красную книжицу, солдат разом вытянулся, сделал пустые глаза. Вроде маленький документик, а как работает.

В здании творился классический русский бардак. Валялись горы мусора, сновали люди в погонах и без. Бегали связисты.

– Где капитан Дерябин? Кто его видел? Он давно должен быть на станции! – злобно кричал кто-то.

Перепрыгивая через ступени, Алексей поднялся на второй этаж. В апартаментах коменданта майора Анисимова тоже не хватало порядка. В приемной за столом сидел дежурный офицер, что-то писал. Он вскинул голову, открыл рот. Капитан отмахнулся, распахнул дверь, вломился в кабинет.

У коменданта как раз выдалась минута отдыха. Мужчина лет пятидесяти в расстегнутом кителе развалился за столом и только что извлек из ящика подозрительный пол-литровый сосуд без опознавательных знаков. Граненый стакан он приготовил заранее. На столе стояла алюминиевая миска с дымящейся картошкой и аппетитным куском мяса.

Бутылка дрогнула, спряталась обратно в ящик.

– В чем дело? – взревел майор, грузно вырастая над столом. – Кто пустил? Вы что себе позволяете, капитан? А ну, немедленно покиньте помещение!

– Майор Анисимов Поликарп Давыдович? – сухо поинтересовался Алексей.

– Да, это я! Какого черта вам надо? Почему без доклада? Шлыков, кто их пропустил?!

– Уймитесь, майор, – заявил Алексей и поморщился.

Красная книжечка снова произвела должный эффект. Майор оборвал ругань на полуслове, сглотнул. Плечи его машинально стали выпрямляться, живот втягиваться. Комендант пытался виновато улыбнуться, но его лицевые мышцы словно склеились.

– Капитан Кравец Алексей Викторович, – членораздельно сказал визитер. – Начальник опергруппы отдела контрразведки Смерш Пятнадцатого стрелкового корпуса. Действую на основании приказа начальника отдела полковника Рыкова. Это мои люди. – Он кивнул на бойцов, оставшихся в коридоре. – Вопросы есть, Поликарп Давыдович?

– Нет, – растерянно пробормотал ошеломленный майор.

– Вот бумаги, можете ознакомиться. – Он извлек из планшета папку, бросил на стол. – Или нет. Как хотите, дело ваше. Группа проводит комплекс мероприятий по выявлению и обезвреживанию особо опасных лиц, действующих в данном районе.

– Простите, товарищ капитан. – Комендант обрел дар речи. – Вы из какого отдела? У нас уже есть свой сотрудник…

– Неужели? – Алексей приподнял брови. – Вы имеете в виду майора Шептулина из третьего управления? Спасибо, нас не интересуют списки проблемных военнослужащих и доносы на красноармейцев. Забудьте про это. Мы занимаемся борьбой с вражеской агентурой, забрасываемой в тыл Красной армии, и с националистическим подпольем. Это дело в вашем районе, похоже, совсем сошло на нет.

– Мы работаем, товарищ капитан, – пробормотал Анисимов. – Но вы же знаете, сколько у нас людей.

– По-моему, у вас достаточно и людей, и техники, – отрезал Алексей. – Успокойтесь, майор, мы ничего не имеем против вас и ваших подчиненных. Нам плевать на ваш бардак. Но участвовать в нем мы не намерены. Свяжитесь со Львовом. Вам подтвердят приказ, данный мне. Подготовьте два грузовика и взвод автоматчиков. Пусть они всегда, круглые сутки, находятся в нашем распоряжении. Любой приказ, отданный мной или моими людьми, должен выполняться беспрекословно. Не важно, если это распоряжение будет исходить от младшего офицера или даже сержанта. Приоритет в его полномочиях, а не в звании и должности, уяснили? Полное понимание и содействие! Вы обязаны немедленно выделить нам помещения, включая комнаты отдыха. Поставить бойцов на довольствие. Заправить машину. Телефонные переговоры со Львовом и Киевом опять же по первому требованию. Отделение связистов – в мое распоряжение. Предоставить всю документацию по действию бандеровских групп, включая немецкие бумаги, уцелевшие после бегства фашистов. Все, что есть – доносы, рапорты, жалобы, докладные записки и тому подобное. Ваша помощь должна оказываться нам только по нашему требованию. В работу группы не лезть, препятствий не чинить, если не хотите загреметь под трибунал. Найти одного или двух человек из аборигенов, досконально знакомых с местностью и не склонных к предательству. Возможно, выжил кто-то из активистов, сотрудничавших с нами в довоенное время.

Физиономия коменданта наглядно изображала все его треволнения. Где же, мол, взять таких аборигенов, не склонных к предательству? А всех активистов в этих местах немцы и их пособники еще в сорок первом постреляли. Вы бы, товарищ капитан, еще цыгана приказали найти. Или хоть одного еврея.

Но комендант не осмелился возражать. Красные корочки внушали страх даже тем героям, которые не боялись ни Бога, ни черта, готовы были грудью броситься на вражеские пулеметы.

– Ладно, майор, расслабьтесь, – посоветовал Кравец. – Вы словно столбняком заразились. Все нормально. Меня Алексеем зовут. Так и обращайтесь. Если сработаемся, будет вам положительная характеристика. Давайте без тупой субординации, но чтобы работа кипела. Договорились? Прошу прощения за то, что прервал вашу трапезу. – Он покосился на миску с остывающей снедью. – Ешьте, все в порядке. Много водки не пейте. Причину сами понимаете. Распорядитесь покормить моих людей.

– Хорошо, я понял, все сделаем, товарищ капитан… прошу прощения, Алексей. – Комендант гарнизона наконец-то начал выходить из ступора.


Пинок, отвешенный должностному лицу, оказался весьма эффективным. Работа по устройству дорогих гостей шла без малейшей задержки. В конце коридора мигом нашлись смежные помещения. Солдаты из комендантского взвода спешно оборудовали их под штаб оперативной группы.

После обеда капитан Кравец уже сидел перед ворохом бумаг, листал их, безбожно курил. Немецкий язык он знал неплохо, пусть и не в совершенстве.

Этот выпускник Ленинградского политеха в тридцать восьмом году, не самом благодатном году для Красной армии, подал документы в военкомат и был направлен в офицерскую школу. При наличии высшего образования учеба не затянулась.

Весной сорок первого Алексей женился, через месяц получил назначение в один из разведотделов Ленинградского военного округа. Известие о войне потрясло его и выбило из колеи. Все кричали: «Разобьем фашистов! Несколько дней, и мы их отбросим от границы!» Но он владел информацией, имел мозги, аналитические способности, понимал, что это трагедия. Победа придет, ее не может не быть, но вся эта жуть затянется на долгие годы.

Судьба носила его по разным фронтам и разведотделам. Бывал он и в окружении.

В сорок втором под Волховом командир взвода разведки поднимал в атаку батальон. Других офицеров не было. Они погибли все до единого. Мина взорвалась у него под боком. В госпитале выяснилось, что повреждено легкое. Алексей полгода валялся на лазаретных койках.

«Вы почему курите?! – ужасались медики, заставая его за запрещенным занятием. – Как вы можете так травить себя с вашим-то ранением?»

«Клин клином вышибаю», – шутил Алексей.

Заросло как на собаке. Он снова колесил по фронтам.

В сорок третьем году появилось слово «Смерш», наводящее ужас на всех без разбора. Алексей попал в эту структуру и дорос до начальника опергруппы. Командование ценило этого толкового парня. У него, разумеется, случались неудачи, но по большому счету он не запорол ни одного дела.

В осажденном Ленинграде при бомбежке погибли жена и двухлетний сын. Они не успели выехать. Умерла от голода старенькая мама, практически все родственники и друзья семьи.

От каждого такого вот страшного известия он лишь ожесточался, черствел, работал как каторжный. При этом практически перестал думать о собственной безопасности. Боялся лишь за фотографию жены Иришки, чтобы не потерял, не украли. Этот снимок всегда был с ним, он мог смотреть на него часами.

Жена и сейчас была рядом. Она подперла кулачком подбородок, смотрела на него ласково, но подгоняла в работе так, словно плетью хлестала.

«Для чего я погибла? Неужели не отомстишь?»

Фото стояло на краю стола. Он периодически на него косился. Подчиненные привыкли к этому и давно не задавали идиотских вопросов.

Фронт ушел на запад, но проблемы в тылу остались и нарастали снежным комом. Многих бандеровцев уничтожили поляки, советские армейские части, подразделения НКВД. Некоторые везунчики ушли за границу вместе с немцами.

В Туровском районе на текущий момент действовала лишь одна группа украинских националистов. Это была банда некоего Нестора Бабулы, немногочисленная, но хорошо организованная и идеально законспирированная.

Об этом парне имелась кое-какая информация. Не являлась секретом его биография, которую Кравец уже знал наизусть.

Националистическое подполье притихло, уцелевшие активисты ушли на дно. Но боевое крыло ОУН – Украинская повстанческая армия – продолжало действовать. Она исподтишка наносила очень болезненные удары.

Возможно, других банд в округе действительно не осталось. В таком случае Бабула был просто виртуозом своего дела. Ему приписывались нападения на небольшие группы красноармейцев, уничтожение и разграбление штабов, обозов. Он не боялся набрасываться на войсковые колонны, вооруженные до зубов. Его люди обстреливали бойцов Красной армии, уничтожали технику, наносили урон живой силе и пропадали в лесу.

Войска НКВД по охране тыла действующей армии сбились с ног. Бабула был неуловим. Впрочем, целенаправленно его и не искали. Работали по факту – преследование после очередной акции, заход в тупик, фиаско.

Только за последнюю неделю за этой бандой числились нападение на отставшую часть артиллерийской колонны и санитарный поезд, везущий с фронта раненых, убийство командира стрелковой дивизии генерал-майора Неделина Олега Яковлевича. Каждая акция как ножом по горлу. Бандеровцы убивали без разбора.

Беззащитных раненых в санитарном поезде они истребили всех до одного. Перебили охрану, медицинский персонал, пожилых санитарок. Пути бандиты взорвали, вагоны сошли с рельсов. Ремонтная бригада долбилась там полтора дня и дважды попадала под обстрел. Подонки увели в лес нескольких женщин, но, похоже, передумали тащить их на базу – надругались прямо в лесу, потом прикончили и выбросили истерзанные тела на дорогу у села Рытвичи.

На генерал-майора Неделина бандиты нарвались, видимо, случайно. Тот ехал почти без охраны, проверял отдаленные позиции. Погибли два мотоциклиста, сам генерал, начальник разведки дивизии майор Муромцев. Только шоферу удалось сбежать и даже подстрелить одного бандита.

Случай с Неделиным окончательно взбесил командование корпуса. Еще свежа была трагическая история, приключившаяся с командующим Первым Украинским фронтом генералом армии Ватутиным. 29 января он инспектировал войска на юге Ровенской области, тоже ехал с минимальным сопровождением и попал в засаду, устроенную боевиками УПА. Тяжелое ранение в ногу, газовая гангрена, отказ подвергнуться ампутации, смерть.

То дело было темное, вызывало ряд вопросов, но важен сам факт.

Теперь тоже полетели головы. Пошли под трибунал все персонажи, ответственные за безопасность командования дивизии.

А толку? Трибуналы и показательные расстрелы не эффективны. Люди работают так, как могут, как их учили. Страх им не помогает. Взять того же коменданта Анисимова.

Не своих надо репрессировать – бандитов находить и уничтожать! Хотя встречаются индивидуумы, которые считают иначе.

«Бей своих, чтобы чужие боялись! – заявил как-то один майор-особист, обладатель подленькой душонки и убогих умственных дарований. – Чего их жалеть, на Руси народа завались. Бабы новых нарожают».

Кравец не сдержался и хватил его кулаком по лбу. Только боевые заслуги да заступничество старших товарищей помогли ему избежать очень серьезных неприятностей.

Он вызывал своих подчиненных одного за другим, ставил им задачи. Изучить все материалы, обобщить имеющуюся информацию, пообщаться с мирным населением и постараться при этом самим остаться в живых. Никакого насилия, угроз. Только подчеркнутая доброжелательность.

Смерш никого не сажает и не выносит приговоры. Нет у него таких полномочий! Только следствие, поиск, выявление. Приветствуются фантазия, творческий подход к делу.

Повсюду враги, никто не спорит. Все же надо найти зацепку, которая позволит обезвредить банду. Наладить контакты с пострадавшими, собрать информацию о старых грешках Бабулы.

Своим бойцам он доверял, знал, что не подведут, рано или поздно докопаются до сути. Однако хотелось бы поскорее. Ведь его собственная голова тоже чего-то стоила. Невыполнение приказа – необходимое и обязательное условие для ее потери.


Ближе к вечеру капитан в сопровождении Максима Волкова спустился в подвал комендатуры. Здесь еще немцы оборудовали тюрьму, наварили решетки, разделили пространство на клетушки. Алексею даже думать не хотелось о том, сколько невинных душ тут замучено.

Тюремные камеры не пустовали и сейчас.

– Предатели сидят, – немного смущенно объяснил комендант. – Фашистские прихвостни всех мастей.

Тут содержались и украинцы, и поляки из Армии Крайовой, пойманные в лесу и пытавшиеся убедить бойцов по охране тыла в том, что они их лучшие друзья. Сидели советские солдаты, обвиненные в трусости и мародерстве, украинские и польские полицаи.

Сержант Фоменко торчал в этом богоугодном заведении четвертый день. Он осунулся, похудел, оброс щетиной. Когда загремели засовы, и в камеру вошли оперативники, он поднялся с худого лежака, прятал глаза, мял руки. Арестант выглядел жалко, сутулился, гимнастерка без ремня висела мешком.

– Сержант Фоменко Анатолий Егорович? – осведомился Алексей, знаком отпуская охранника.

Заключенный закивал:

– Так точно, товарищ капитан, это я.

Протокола допроса не требовалось. Не в бумажках дело.

– Садитесь, не маячьте, сержант.

Капитан и Волков опустились на нары. Заключенный помялся и тоже пристроился на краешек.

– Моя фамилия Кравец, я представляю отдел контрразведки Смерш. Рассказывайте, Фоменко, что произошло в тот день.

– Товарищ капитан, не виноватый я, – заявил узник. – Я всего лишь шофер, простой водитель. Олег Яковлевич доверял мне, я никогда его не подводил. Я ведь несколько лет при нем. Семью его возил, и тещу, и детей. Даже другую женщину… – Тут Фоменко сообразил, что сболтнул лишнее, и закашлялся. – Где я только не возил его, товарищ капитан. По Воронежскому фронту, когда он еще полковником был, по Степному, Первому Украинскому. Никаких претензий, нареканий. Понимаю, что положено передвигаться с охраной, но это ведь не я решаю, товарищ капитан. Мне приказали, я поехал. В чем я виноват, скажите?

Алексей неловко себя чувствовал. Понятно, что наказывать этого человека не за что, но ведь должен кто-то сидеть. Так принято, так надо.

– Я не уполномочен, сержант, предъявлять вам обвинения или выпускать из-за решетки. Я должен уничтожить банду, которая убивает генералов Красной армии. Вашу судьбу решит трибунал, надеюсь, справедливо. По моему мнению, вы не приняли должных мер по обеспечению безопасности товарища Неделина.

– Да как же не принял, товарищ капитан? – В глазах узника заблестели слезы. Ему действительно было до чертиков обидно. – Когда стрелять начали, я сразу по газам дал, крикнул Олегу Яковлевичу, чтобы пригнулся. Я же не виноват, что они сразу колесо пробили. Машина в кювет нырнула, я никак не мог уехать. Они палили очень плотно. Когда я из машины выпрыгивал, Олег Яковлевич уже погиб. Так я же не сбежал, притворился мертвым, когда они на дорогу пошли, стрелять начал, положил одного и только потом ушел. Что мне было делать, товарищ капитан? На смерть идти? А какой прок с этого?

Прок действительно был небольшой. Сержант сделал все, что только мог. Застрелил бандита. К сожалению, на покойнике не нашли ничего, что помогло бы идентифицировать его личность.

Капитан просил сержанта вспомнить все подробности. Как напали, сколько их было, как выглядели?

Фоменко успокоился, вспоминал. Похоже, пятеро их было. Или шестеро, точно он не скажет. Двое били по мотоциклу, остальные – по «эмке». А потом из леса стали выходить. Сержант на другой стороне дороги лежал и лицезрел всю компанию. Особенно того здоровяка, которого грохнул.

– А вот этого типа вы видели? – Алексей сунул арестанту фотографию.

Со снимка взирал самоуверенный, гладко выбритый Бабула. Это фото было откопано в немецком архиве.

– Посмотрите внимательно, сразу не отвечайте. Снимку несколько лет. За это время человек мог сильно измениться.

– Был, – решительно проговорил Фоменко. – Точно. У меня хорошая память на лица, товарищ капитан. Он последним шел, осторожно так ступал, как лиса, озирался пуще прочих. Трус он, так я полагаю, за спинами своих упырей прячется.

– Уверены?

– Так точно, товарищ капитан, не сомневайтесь. Другой он стал – волосы длинные, борода вокруг рожи, да и серый весь, сморщенный. Но это точно тот самый тип.

– Спасибо, Фоменко, – искренне проговорил Алексей. – Вы нам очень помогли.

Значит, все правильно. В районе промышляет именно банда Бабулы. Она и творит все эти непотребства. Сомнений и раньше не было, но Алексей должен был убедиться.

– Подождите, товарищ капитан, – взмолился бедолага, видя, что посетители собираются уходить. – Вы же нормальный человек, я же вижу, меня не обманешь. Замолвите словечко, прошу. Если я виновен, то готов кровью смыть вину – в штрафной роте, где угодно. Только не здесь, не к стенке с позором. Я ведь тоже советский человек. В чем моя вина? Я могу приносить пользу.

– Хорошо, Фоменко, я постараюсь вам помочь. – Капитан чувствовал, как белели его скулы, когда он выходил из камеры.


Глава 11

И полетели бессонные дни и ночи. Группа штудировала все имеющиеся документы, моталась по району, переводя бензин. Допросы, беседы, разговоры с очевидцами, способными пролить свет на местонахождение банды.

Алексей вчитывался в отчеты и рапорты дознавателей НКВД, работавших на месте разгрома санитарного поезда в Синицком лесу и на дороге, где бандеровцы подкараулили грузовики с орудиями, отставшие от колонны, уничтожили технику и расстреляли охрану. Он отбрасывал эмоции, мешавшие работать, концентрировался на «сухом остатке». Фамилии врачей и медсестер, сопровождавших поезд, красноармейцев, убитых на дороге.

Дотошный Овчинин отыскал свидетеля из Лыжан. Пожилой мужчина собирал грибы, увидел это безобразие и вовремя спрятался на опушке. Бандитов было не меньше десятка. Половину красноармейцев они убили в перестрелке, очень смахивавшей на избиение младенцев, остальных завели в поле, ублажили беседой, раздели и всех прикончили.

Бабула там был. Старик, которому капитан сунул под нос фотографию, энергично кивал и умолял никому не рассказывать о том, что его вызывали в органы. Такие обещания Кравец вынужден был давать ежедневно, и это сильно напрягало его.

«Кого мы освободили? – раздраженно думал Алексей. – Ведь эти люди спят и видят, как бы поглубже вонзить нож нам в спину».

– Я тут раздобыл кое-что. – Из соседнего помещения вышел зевающий Газарян с ворохом бумаг под мышкой.

Спать хотелось всем. У людей слипались глаза.

– За месяц до того, как Бабула сбежал с немецкой службы, с ним проводил беседу некий унтер-штурмфюрер, по-нашему лейтенант, Тиль Вагнер. Допытывался, куда подевалась семья Бабулы – жена и маленькая дочь, о существовании которых оккупационным властям было доподлинно известно. Бабула врал и в итоге выкрутился. Убедил не очень умного чиновника из администрации в том, что его жена и дочь погибли во время атаки польских партизан на село Гойда. Он лично похоронил их на краю сельского кладбища и, конечно же, может показать это место. Немцы проверять не стали, поверили. Тема была не особой важности.

– И что? – проворчал Алексей.

– В августе рота НКВД капитана Горбатова уничтожила так называемый кустовой отдел сотника Вережко в Жлытном лесу. Всю банду, разумеется, расстреляли. Вережко тоже, но перед этим допросили. Узнали много интересного. В том числе и по нашей теме. Нестор Бабула, которого Вережко всегда считал своим конкурентом, еще в сорок первом году вывез семью на Житомирщину и надежно спрятал.

– И что? – повторил Алексей.

– Можно поискать эту семейку. – Газарян немного смутился. – Найти, раструбить на весь район, чтобы до Бабулы дошло. Зайти, так сказать, от противного.

– Мне уже противно. – Капитан поморщился. – Во-первых, искать будем целый месяц. За это время наши косточки под расстрельной стенкой уже побелеют. Во-вторых, нам мало неоправданных жертв среди мирного населения? Хотим окончательно настроить людей против себя? Да пройди такая информация, Бабула захватит в ближайшем селе сотню баб с детишками да заявит, что порешит их всех, если мы не освободим его любимое семейство. Что ты будешь делать в этом случае, Арсен? Лично ты – ничего, поскольку отвечать за эту глупость придется мне. Да и не факт, что Бабула без ума от своей жинки и чада, вылезет из кожи, чтобы их добыть. Не забывай, что это зверь в человеческом облике, который запросто может наплевать на свою семью. Не там копаешь, Газарян.

– Поработаем с живцом, товарищ капитан? – предложил энергичный сотрудник.

– Кто будет живцом?

– Как кто? Мы, – заявил Газарян. – Распустим слухи, что из Москвы прислали группу самых опытных оперативников, которые обязательно поймают Бабулу. Сидят в Турове, адрес такой-то, охрана минимальная. Бандюга узнает, обязательно придет. Тут-то мы его…

– Ой, иди отсюда, – отмахнулся Алексей. – Распустим слухи и будем месяц ждать. А наши косточки под расстрельной стенкой – смотри выше.

Все идеи, выдвинутые Газаряном, имели бы смысл, если бы опергруппа располагала вагоном времени. Но его не было. Торопить сотрудников смысла не имело. Они и так крутились как белки в колесе.

Файдулин и Малашенко доставили в штаб старост польских сел Лытня и Хмара. Пожилые мужчины, запуганные до смерти, в безрукавках из овчины и сапогах гармошкой. Пока Алексей беседовал с одним, другой под конвоем томился в коридоре.

Капитан взял подчеркнуто доброжелательный тон. Он убеждал достопочтенного пана Айзика в том, что советская власть ничего не имеет против поляков. Наоборот, вы же наши братья славяне, так натерпелись от немцев и украинцев. Мол, мы хотим уничтожить банду Бабулы, ничего более. Или пан Айзик желает, чтобы эти горячие хлопцы снова пришли в его дом?

Староста расчувствовался и поведал, как летом сорок третьего года люди Бабулы темной ночью окружили село и подожгли его с нескольких концов, а потом самозабвенно расстреливали убегающих людей. Они резвились до рассвета, пытали сельчан, предавали их мучительной смерти, насиловали женщин.

Село было большое. Спастись удалось нескольким десяткам полякам. Разрозненными группами, поодиночке они бежали в лес, жили там в землянках. Кто-то подался к родственникам в соседние села. Некоторые так и остались зимовать в лесу.

Когда Красная армия прогнала немцев, поляки стали потихоньку возвращаться в село, отстраивать сгоревшие хаты. Сейчас тут проживало не больше пятидесяти человек.

А что касается места, где может скрываться Бабула, то кто же его знает, пся крев! Неужели пан Айзик не помог бы после тех зверств, которые учинили бандиты-националисты?

Мужчина не врал. Будь его воля, он лично посадил бы Бабулу на кол, чтобы острие из горла вылезло.

Пан Зеленский тоже расстилался ковриком и лил горючие слезы. Его село Хмара люди Бабулы атаковали ровно год назад, в сентябре. Они не знали, что туда накануне пришли на отдых полторы дюжины партизан. У них тут были родственники, знакомые.

Бандитов было больше, но партизаны отважно вступили в бой. Под их прикрытием несколько десятков человек смогли покинуть село. Взбешенные бандеровцы до утра грабили и жгли хаты, пытали тех, кто не смог уйти, отсекали людям головы, насаживали их на ограды.

К сожалению, пан Зеленский тоже не имел представления о том, где скрывался этот зверь, рядящийся под борца за независимость Украины.

Вернулся из поездки сержант Овчинин, схватился за кружку с остывшим чаем.

– Это монстр какой-то, товарищ капитан, – пожаловался он. – Бабула уничтожает даже своих. Я был на хуторе Белом. Крестьяне, конечно, не очень любезны, но кое-что рассказали. До августа сорок третьего там обитали три украинские семьи, теперь две. Пришел Бабула со своими подручными и вырезал под корень семью Раковских, таких же украинцев. Мужа, жену, родителей, маленьких детей. Видимо, эти люди жили не бедно, а в банде как раз провиант кончился. Главу семьи на воротах повесили, так хуторяне потом к нему три дня боялись подходить. Распотрошили амбары, увезли муку, другие продукты. Была у меня надежда на то, что кто-то из хуторян знает, где сидит Бабула. – Овчинин невесело рассмеялся. – Каждый охотник желает знать… В общем, впустую съездил, если не считать, что кругозор расширил.

– Вижу по глазам, что это не все, – подметил Алексей.

– Точно, товарищ капитан. – Овчинин вздохнул и продолжил: – В мае текущего года Бабула уничтожил цыганский табор в Змеиной балке. Цыгане шли из Польши к нам, фронт как раз приближался. Как выжили и где ховались, неизвестно, но факт остается фактом. Мне дети об этом рассказали, они, собственно, и очевидцы. Цыган было не меньше полусотни. Несколько кибиток. Остановились в логу на ночлег. Детишки из села Огульма их выслеживали, хотели стащить что-нибудь съестное. Но не успели, хорошо, что сами ноги унесли. Бандиты окружили табор, выставили пулеметы и всех до одного порешили. Никто не вырвался. А там лишь детей душ двадцать было. Мои очевидцы в ужасе оттуда драпали. Бандиты собрали все ликвидное барахло и на кибитках повезли к себе…

– Куда именно?

– А я знаю? – Овчинин пожал плечами. – Детишки пугливые, выслеживать бандитов не стали. Говорят, что бандеровцев какой-то пацан привел.

– Какой пацан?

– Кабы знал, неужели не сказал бы, товарищ капитан? Обычный пацан, зовут его Карпуха. Я только что оттуда, из балки, стало быть. – Овчинин помрачнел. – Четыре месяца назад это было, товарищ капитан. Тела, понятное дело, никто не собирал. Жуть полная. Там действительно и бабы, и детки малые. Сгнили уже, живность лесная всю плоть с них съела, одни кости остались. Запашок такой в логу!..

– Я отдам команду, чтобы всех вывезли и захоронили. – Алексей нахмурился.

Через полчаса нарисовался возбужденный старший лейтенант Волков.

Он тоже схватился за кружку, пока не отобрали, и заявил не без патетики:

– Кое-что начинает проясняться, товарищ капитан. Польские крестьяне из Ляховки донесли на некоего Кащевича, жителя села Милоничи. Уверяли, что он был осведомителем Бабулы. Я не стал вам докладывать, чего время терять? Взял отделение солдат и на двух «козликах» туда. Это десять верст на север. Никто и не думал сопротивляться. Кащевич в саду был, на дерево залез, думал, что не заметим. Жалкое существо, товарищ капитан, в ногах ползал, умолял о снисхождении. Я привез его в комендатуру, в подвале он. Говорит, что до лета сорок третьего Бабула с бандой обитал на хуторе Рогуч, а потом сменил место. Куда убыли, он не в курсе, потому как его услугами Бабула уже не пользовался. Реально не знает, товарищ капитан, уж поверьте моему чутью. Можно, конечно, вывернуть его наизнанку.

– Побереги, пусть сидит, – заявил Алексей и осведомился: – Рогуч – это где?

– Могу показать на карте.


До заката еще оставалось время. Сопровождение капитан с собой не брал. Сорок минут группа ехала по бездорожью. Потом бойцы оставили машину в лесу. К хутору они подкрадывались пешком, брали в кольцо.

Там никого не было. Вещи вывезены, повсюду мусор. Но база здесь точно имела место быть. Сортир на окраине завален дерьмом до предела. В овраге белели кости невинно убиенных людей. Теперь не поймешь, кого именно бандиты там резали и забивали топорами.

Бойцов брала нешуточная злость, но хутор они осматривали со всем тщанием. Здесь явно имелись следы присутствия женщины, по крайней мере одной. Не невольница – видимо, хозяйка хутора, которую бандиты не использовали в качестве сексуальной игрушки. Соратница, боевая подруга Нестора Бабулы? Следовало разузнать, кому принадлежал этот хутор.

На обратном пути группа попала под обстрел. Из кустарника разразились автоматные очереди. Машина вильнула и зарылась в колдобину. Разлетелась фара.

Оперативники вывалились через прорези в кузове, скатились в высокую траву. Слишком злые они были в этот вечер. По приказу капитана бойцы открыли ураганный огонь по кустам, перебежками пошли в атаку.

Больше всех негодовал Малашенко. Надо же вот так, не за хрен собачий потерять фару! Где он теперь новую возьмет?!

Ребята действовали профессионально, напористо. Файдулин ударил с фланга, поливал огнем кустарник.

В итоге бойцы обнаружили двух небритых оборванцев с немецкими автоматами, густо нашпигованных пулями. Кто такие – хрен поймешь. Возможно, эти уроды видели, что оперативники подались на хутор, и решили устроить им засаду на обратном пути. Случайно пересеклись дорожки. Даже здесь не повезло! Уцелей хоть один поганец, из него бы всю душу вытрясли.

Члены опергруппы возвращались в Турово в гнетущем молчании. Злобно пыхтел Малашенко. По прибытии в комендатуру он затеял скандал с незнакомым сержантом, который пристроил свою машину на его место. Дескать, немедленно убрать! Не видишь, кретин, кто с тобой разговаривает?!

– А ну-ка ша, Федор! – разозлился Кравец. – Ты кто – царь небесный? Места мало? Зазнались вы что-то, братцы. Будете всю ночь у меня работать! Слушай мою команду! Извлекаете из камеры Кащевича и тащите его наверх. А то ему обидно, что про него забыли. Спать не давать, давить психологически. Бить не надо, не нужны нам мученики, а вот угроза расстрела – в самый раз. Важна любая информация о Бабуле и его осведомителях. Он может не ведать, где дислоцируется банда, но кое-что знать обязан. Колите его, парни, а я проконтролирую.


Еще одна бессонная ночь принесла свои плоды. Бывший осведомитель ползал в ногах, умолял пощадить. Он не хочет умирать, у него жена, детки малые, свинарник заваливается, ремонтировать надо. Ему жутко не хотелось рассказывать хоть что-то о банде, он знал, что такая разговорчивость обернется против него. Но оперативники Смерша доходчиво объяснили ему самое главное. Да, Кащевич, бандиты тебя достанут, но не сегодня. Не будешь дураком, успеешь смыться. А мы пристрелим тебя прямо сейчас. Уже дизель в подвале заводится, стенка прогревается, к которой ты встанешь.

В итоге он сдал еще одного осведомителя Бабулы, некоего Тараса Шкурко, проживающего в селе Каргач. Дядька не знал подробностей, но был уверен в том, что Шкурко поставлял информацию Бабуле. Не только до того, как тот покинул хутор Рогуч, но и после.

Какую информацию? Да самого разного плана. Где можно поживиться продовольствием, в каких местах сидят поляки, партизаны, плохо лежит немецкое добро, советские склады стоят с минимальной охраной. А почему Тарас Шкурко такой просвещенный? Так это же элементарно. Он староста, у него своих шнырей хватает. При поляках был на этой должности, и при немцах, и при большевиках продолжает, потому что у них до мелких сел пока руки не доходят.


На этот раз пригодился весь взвод, выделенный комендантом Анисимовым. Объект бойцы окружали по всем правилам военной науки. Впереди работала опергруппа. Трое с огорода, остальные – через вход. Пошли одновременно. Лаяла собака, – к ее счастью, привязанная, голосила худая баба, похожая на костлявую смерть. Ей быстро засунули в рот кляп и задвинули за печку.

Староста оказался прытким, успел нырнуть в подпол.

– Бросаю гранату, – поставил его в известность Алексей, опасливо приближаясь к люку. – Считаю до трех. Раз, два…

– Не бросайте, не надо, не убивайте, люди добрые, – на приличном русском языке пробормотал из темноты местный политический долгожитель.

– Тогда вылезай. Да без резких движений.

Староста выбрался наверх, трясясь от страха. Тщедушный мужичонка лет пятидесяти в обтрепанном пиджачке, залатанных штанах из конопляного полотна. Он нервно мялся, натягивал картуз на уши, видимо, чтобы не отобрали.

– Не стреляйте, пожалуйста.

Бойцы без обиняков схватили старосту за шиворот, пинками выдворили во двор, поставили к стенке сарая, раздвинули ему ноги, чтобы не падал.

– Целься! – приказал Алексей, и оперативники вскинули табельные «ТТ». – Именем трудового народа, по фашистскому прихвостню…

– Не стреляйте, Христом богом молю! – Мужичок рухнул на колени. – Я все скажу, искуплю, только пощадите!

Оперативники морщились, отворачивали носы. Надо же так обделаться!..

Да, это действительно была удача. Под страхом немедленной смерти Тарас Шкурко сдал всех и вся. Мол, я поддерживаю контакты с Бабулой через пацаненка, который приходит из его лагеря. Нет, не Карпуха. Степкой его кличут, сынок покойного Якова Коряка. Тринадцать лет оболтусу. Мамка его – Ганка Коряк – тоже в банде. Раньше база Бабулы действительно находилась на хуторе Рогуч, но он сменил ее после того, как распотрошил цыганский табор. Спрятался от глаз подальше. Она нынче в Богужанском лесу. Это не хутор, не постройки, а подземное городище на склоне холма. Глубокие землянки, связанные норами. Поляки рыли, потом бандиты постреляли их всех. В городище с хутора Нестор перевез Ганку Коряк, ее сынка Степку. Ганка еду готовит, обстирывает банду да ночами Бабуле скучать не дает. Степка по окрестностям шмыгает, вроде разведчик. Кто заподозрит мальца? Он не знает точно, сколько у Бабулы сейчас штыков. Примерно тридцать. А может, двадцать.

– Проведешь нас на базу, – приказал Алексей.

– Только не казните! – Староста снова рухнул на колени. – Не знаю я, где она. Только так, со слов пацана. Не рассказывал он, а я там не был никогда. Они это в тайне держат. Я правду говорю, пан капитан. – Староста снова залился слезами.

Это было похоже на правду. Такому ничтожеству Бабула никогда не откроется.

Алексей досадливо поморщился и спросил:

– Что случилось с Яковом Коряком, хозяином хутора? Только правду говори! – Он вдавил ствол в горло старосте.

Тот стал мягким, как суконная тряпка, и торопливо забормотал:

– Я ни слова не вру, пан офицер. Яшку Нестор убил и его люди. Они выследили, что тот крысятничал, несколько мешков муки хотел втайне от Бабулы на базаре продать. Его подкараулили в лесу. Нестор крепко осерчал и своими руками прикончил Яшку. Это мне Богдан Клычко по секрету рассказал, когда самогонки тяпнул. Он был при этом, все видел. Труп потом на базу привезли, сказали, что партизаны напали, порешили Яшку. Ганка, может, и не поверила. Но что ей с этого? От Бабулы все равно не уйдешь. Да и Яшка ей уже надоел до смерти своими заскоками, а Бабула мужик видный, хоть и бандит.

– Минуточку. – Алексей нахмурился. – Бабула порешил отца Степки, но малец продолжает состоять у него в услужении, по лесу шмыгает?

– Да не знает Степка, что Нестор его батьку пришил. Поверил в партизан. Да и мамка в этом его убеждает по наущению Бабулы. Я же вижу, когда прибегает. Он злой очень, ругается на большевиков, убивать их хочет. Так и говорит, всех бы порешил за батьку к той-то матери. Он отца любил и уважал, хоть тот и был заразой конченой.

Вот это уже было более чем интересно.

Капитан сжал старосту за ворот так, что тот чуть не задохнулся, приставил пистолет ко лбу.

– А вот теперь, господин староста, решается главный вопрос: жить тебе или умереть. Когда придет Степка?

– Сегодня после заката. Он всегда забегает в понедельник и пятницу.


Капитан задыхался от волнения. Только бы не спугнуть удачу!

Стемнело, природа погрузилась в тишину и покой. Где-то за околицей лениво ухала сова. Лунная дорожка бежала по бурьяну от леса к селу.

Шевельнулся кустарник, дрогнул плетень. Через него перемахнул худенький человечек. Мальчишка пробежал по дорожке к дому, поскребся в дверь. Староста открыл, пацан вошел в хату.

Борьба была яростная, он визжал, пытался вырваться. Файдулин получил царапину на запястье, Малашенко чуть не остался без уха. Перепуганному пацану было без разницы, что откусывать!

Его втолкнули в комнату, в которой предварительно замкнули ставни, загородили проход. Он выл от отчаяния, метался, колотил кулаками по воздуху. Потом съежился в углу, поджал колени, смотрел волчонком.

– Наигрался? – вкрадчиво осведомился Алексей.

Это был обыкновенный пацан – драные штаны, башмаки, плотная рубаха, подпоясанная бечевой. Веснушки, уши торчком. Гонора ему хватало, но и страх терзал.

Особой жалости к этому бандеровскому выкормышу Алексей не испытывал. Не такой уж маленький, понимает, что творит.

– Я вам ничего не скажу! – заявил пацан. – Пытать будете, ничего не добьетесь! Ненавижу вас, жиды краснозадые! Стреляйте меня, все равно ничего не узнаете! – Он снова сник, замкнулся в углу.

По знаку Алексея ребята втолкнули в комнату Тараса Шкурко. Тот пылал всеми красками спектра. Начал мямлить, сначала неуверенно, потом разговорился. Из его рассказа явствовало, как погиб отец Степана и кто его, собственно, зверски убил. Несколько раз пацан пытался перебить его, вставить что-то свое, за что получал по затылку от Волкова.

Рассказ подошел к концу, Шкурко удалился.

Пацан расхохотался и заявил:

– Вы же не думаете, что я в это поверю? Бабула – боец, я до конца буду с ним! Вы просто заставили Тараса это сказать!

Оперативники молчали.

Мальчишка повякал еще немного и тоже заткнулся, съежился в углу, обнял себя за плечи. Дураком он не был, поневоле начинал думать, все еще шипел, но уже неуверенно. Видимо, теперь Степка другими глазами смотрел на поведение матери, которая, безусловно, все знала, и Бабулы. Он шмыгнул носом, отвернулся.

– Ты пойми, Степан, – вкрадчиво начал Алексей. – Базу твоего любимого людоеда мы накроем в любом случае, поскольку знаем, в каком лесу она находится. Для этого потребуется не рота, а полк. Но дело того стоит, верно? Сожмем кольцо, будем прочесывать квадраты. Рано или поздно выявим схрон. Банде все равно капут. Но в таком случае у тебя, во-первых, не будет смягчающих обстоятельств. Во-вторых, мы не сможем защитить твою мать. С какой стати мы обязаны ее беречь? Она такая же бандитка…

– Она не бандитка! – взвизгнул Степан. – Ей плохо там, Бабула не выпускает ее.

– Если же ты нам поможешь, то мы обещаем спасти твою мамку. Она останется живой.

«Но посидеть ей придется. Да и тебе, малый», – подумал капитан.

Мальчишка побледнел, стал нервно сглатывать. В тишине текли минуты.

– Слово офицера, – добавил Алексей. – Сейчас принесут бумагу, ты нарисуешь подробный план городища – где какие землянки, как они связаны между собой, куда выходят. Где находятся ночью Бабула и твоя мать, спят бойцы, стоят часовые. Надеюсь, не нужно говорить, что ты идешь с нами?


Все произошло той же ночью, ближе к рассвету. Ошалевший комендант Анисимов, поднятый по тревоге, судорожно собирал бойцов, искал транспорт. Он набрал с бору по сосенке две сотни солдат, которые и окружили Богужанский лес. Второе кольцо было плотнее – двадцать бойцов из войск НКВД по периметру предполагаемой базы. Еще одно отделение солдат и опергруппа Смерша двинулись непосредственно на объект.

Часовых сняли на дальних подступах. Пацан не соврал, точно сообщил их местоположение. Бдительность у этих героев была так себе, весьма средненькая. Двое в основном дозоре откровенно дремали, очнулись от резкой боли. Впрочем, долго с ней не прожили.

Еще одного на южных подступах капитан утихомирил точным броском ножа.

«Питерская школа», – удовлетворенно подумал Алексей, вытаскивая нож из вибрирующего тела.

Двойной крик совы возвестил, что под обрывом на обратной стороне холма тоже все в порядке. Еще пара часовых отправилась в мир иной.

Бойцы подкрадывались, сжимали кольцо. В лунном свете мерцала возвышенность, заросшая травой. На ней маячили одинокие деревья, островки кустарника. Трава, если присмотреться, была кое-где примята. Дело приближалось к рассвету, небо начинало сереть.

– Там четыре люка, – глухо проговорил Степан. – Ты знаешь, дядько. Три здесь, на склоне. Крышки сливаются с травой, покрыты дерном. Еще один справа, за кустами. Последний выход под обрывом с той стороны. Других нет.

– Понятно, Степан, – прошептал Алексей – А теперь сгинь. Мужики, оттащите его в тыл.

– Дядько, постой. – Мальчишка занервничал. – Послушай. Ты мне голову морочишь. Вы же гранатами схрон забросаете. Как ты мамку вытащишь? Помрет она, когда вы там палить начнете.

– Что ты предлагаешь? – Обещание, данное пацану, действительно напрягало капитана.

– Пойду да вытащу ее. Разбужу, выведу оттуда. Часовых внутри нет, все снаружи были, замки на люки тоже не ставят, их все равно не видно. Если она спит с Бабулой, тогда труднее будет. Но он последнюю неделю надирается как свинья, пушкой не разбудишь. Это раньше Нестор бдительный был, а сейчас совсем плохой стал, спивается. Днем нормальный, а к ночи – в сиську. Дядько, ты мне не веришь?

Алексей колебался. Да, он не верил пацану, но знал, что тот не будет жертвовать матерью ради человека, который своими руками убил его отца. Банда все равно обречена, и парень должен это понимать.

– Давай, – разрешил Алексей. – Не вернешься через пять минут – забрасываем гранатами ваш уютный санаторий. Не вздумай мамке говорить, что с красными пришел. Надо выйти, и все. Потом, мол, объяснишь.

Он с колотящимся сердцем следил за фигуркой, ползущей по склону. Эх, капитан, погубит тебя когда-нибудь твоя доброта.

Степан возился в траве. Что-то скрипнуло, поднялась крышка, изнутри обитая досками. Малый пропал.

– Эх, товарищ капитан, добрый вы что-то, – прокряхтел, озвучивая его мысли, Газарян. – Нельзя так, неправильно это.

– Знаю, – проворчал Алексей. – Ложный гуманизм называется. Но я над этим работаю. Ладно, заткнись, Арсен. Без тебя тошно.

Слава богу! Не прошло и пяти минут, как снова скрипнула крышка. Из люка вылезли женщина, обмотанная платком, и пацан.

«Невероятно! – изумился Алексей. – Мальчишке удалось вытащить мамку! Пионер-герой, блин. Только с обратным знаком».

Степка тянул женщину за руку, она неуверенно шла за ним, что-то шепотом спрашивала. Вот они преодолели условную черту. Из-под земли вырос ловкий боец, повалил беззащитную женщину, заткнул ей рот. Подоспел еще один. Они потащили ее вниз, к подножию склона.

Все, пора! Пошли, болезные!

Началось светопреставление в одном, отдельно взятом лесу. Люди ползли по склону, поднялись, побежали. Крышки люков распахнулись практически одновременно, вниз полетели гранаты. Вздрагивала земля, дым валил из лазов, как из пароходных труб. Нате вам еще, все, что есть, не жалко! Жрите, зверье!

Кричали люди, сыпалась земля, трещали балки перекрытий. Но пленные поляки на совесть укрепили подземелье. Обвалов пока не было.

«Может, осадить банду? – подумал капитан. Все выходы перекрыты, не выпускать никого, сами от голода сдохнут. Но когда?»

Автоматчики и бойцы члены опергруппы скатывались вниз.

– Работать только с фонарями! – предупредил своих Алексей. – На случай потери у каждого должен быть запасной! Автоматчикам фонари закрепить на головах или стволах!

Он скатился вслед за Овчининым по надломленной лестнице, метнулся к земляной стене. Внизу было нечем дышать, першило в горле. Капитан запинался о тела и какие-то обломки.

Подземелье оказалось просторнее, чем он предполагал. Автоматчики растекались по земляным мешкам, стреляли во все, что шевелилось. Убитых было много, особенно в спальном отсеке, который оказался рядом за стенкой.

Но кто-то выжил. Бандиты ругались, отступали к выходу, натыкались друг на друга, вываливались в узкий коридор. С другого конца лезли красноармейцы. И те и другие яростно палили. Это было какое-то безумие. Падали мертвые, освобождали место живым. Лопались балки, раскрошенные пулями, сыпалась земля.

– В атаку, хлопцы! – истошно заорал кто-то. – Бей краснопузых! Покажем им, чего мы стоим! Выгоним эту нечисть с базы!

От пальбы закладывало уши, круги плясали перед глазами. Это был Бабула, кто же еще? Сам-то он не лез в первые ряды. Его бойцов охватывала паника, но они машинально палили, сопротивлялись.

Алексей пригнулся, нырнул куда-то в сторону. Из низкого проема на него вдруг вынеслось что-то страшное, орущее, с выпученными глазами, засыпанными землей. Здоровенный громила. Как он тут вообще ходит? Алексей выстрелил ему в голову из «ТТ», оттолкнул, чтобы не мешался в проходе, побежал вперед, снова свернул.

Капитан почувствовал беду, метнулся к стене. Вереница пуль пробила пространство, где он был. Алексей завалил пару бандитов, дезориентированных паникой и слепящим светом, перепрыгнул через тела. В соседней землянке тоже гремели выстрелы.

– Командир, это мы с Малашенко! – гаркнул Овчинин, вываливаясь в проход. – Еще с парочкой бравых хлопцев по душам поговорили.

Как он заметил этого увертливого угря? Мелькнуло что-то в глубине подземелья, с обратной стороны от того места, где шел бой. Непонятно откуда вывалился человек, застыл на мгновение, парализованный светом. Злобные глаза, борода клочками, немецкий китель поверх исподнего. Он выстрелил из пистолета, не целясь, пуля царапнула потолок.

Алексей присел, дважды пальнул в ответ, но не попал.

Бандит дернулся, словно опомнился, рванул в примыкающую нору. Куда это он собрался? Все ходы перекрыты.

– Это Бабула! – крикнул Алексей. – Овчинин, Малашенко, вы здесь?

– Так точно, товарищ капитан, – проворчал водитель. – Только землицей малость присыпало.

– За мной! Возьмем гада!

Пальба осталась за спиной, становилась глухой, какой-то далекой. Капитан бежал, пригибаясь, натыкался на стены. Земля сыпалась ему за шиворот. Он машинально выбил обойму из рукоятки «ТТ», вставил новую. Подчиненные топали сзади.

Серая рассветная мгла просочилась в подземелье. Крики, плотная пальба из пистолета.

Алексей вывалился из лаза, в падении успел сгруппироваться, даже пистолет не обронил, но чувствительно ударился головой. Он вскочил, увидел мелководную речку, лес за ней.

Под лазом лежали два мертвых красноармейца. Бабула застал их врасплох. Эх, бойцы!.. Впрочем, один шевелился, был только ранен.

Бабула улепетывал вниз по ручью. Алексей стиснул пистолет двумя руками, стал стрелять. Пот ручьями катился по лбу, голова кружилась. Вся обойма мимо! Еще одна осталась.

Он пустился бежать, спотыкаясь о камни. За его спиной раздался шум. Из люка выпрыгивали товарищи. Капитан услышал короткий вскрик, стон, обернулся на бегу. Малашенко валялся на спине, схватившись за поврежденную голень.

– Товарищ капитан, Малашенко ногу сломал!

– Овчинин, за мной!

Офицер и сержант неслись как угорелые, а может, им только так казалось. Зачумленные, еще не пришедшие в себя после тарарама в подземелье, они стреляли на бегу, спотыкались, падали.

Бабула уже преодолел ручей, подбегал к лесу. Он тоже стрелял, но редко, берег дыхание и патроны.

Оперативники топали по воде, кругом разлетались брызги. Алексей отдувался, ноги его наливались тяжестью. Овчинин был моложе, вырывался вперед.

Бабула мелькал между деревьями, повернул искаженную рожу. Прогремели два выстрела. Овчинин споткнулся. Нет, все в порядке, просто зацепился за что-то. Алексей схватил его за плечо, подтолкнул.

– Жесткий кросс, товарищ капитан, – прохрипел Овчинин и даже попытался улыбаться. – У вас патроны есть?

– Есть немного.

– И у меня чуть осталось.

Они вбежали в лес. Где этот гад, сволочь? Вроде мелькал за кустарником, но теперь там никого не было. Залежи бурелома, хвойник вперемешку с лиственными деревьями. Лес шел на понижение.

Впереди что-то хрустнуло! Там он, поганец!

Они опять бежали, закрывались от веток, лезущих в глаза. Покатый склон, обрыв. Кравец и Овчинин съехали с него на пятой точке, прыгать не решились. Кусты, овраг, тишина.

Офицер и сержант присели на корточки. Алексей приложил палец к губам. Оба одновременно уловили шум в стороне. Там пару раз хрустнули ветки.

Они крались, как воры, бесшумно перебегали от дерева к дереву. Нарастал гул, где-то по курсу шумела река, не чета той, которая уже была преодолена. Скопление кустарника, за ним поляна.

Бабула сидел на корточках и ковырялся в корнях дерева, выдранного бурей. Он пыхтел, вытащил какой-то сверток.

– Ни с места! – крикнул Овчинин.

Это была грубая ошибка.

Бабула сунул сверток за пояс, откатился в сторону, стал палить.

Овчинин охнул, попятился, согнулся и упал.

Алексей оступился, покатился в низину, обронил пистолет. Но и у бандита кончились патроны. Капитан сбил его с ног, когда тот поднимался. Бабула выронил сверток, проорал что-то отчаянное, невразумительное. Противники откатились друг от друга.

У Алексея не было сил устраивать рукопашную. Он метнулся к пистолету.

Бабула не успевал ни за ним, ни за свертком. Блеснули налитые кровью глаза. Бандит пустился наутек, петляя между деревьями.

Алексей опять палил с колена, в паузах между вдохами. Он практически не видел мишени. Где она? Все сливалось, деревья наезжали друг на дружку, цеплялись ветками и стволами.

Он бросился в погоню, когда в обойме еще остались два патрона. Вот она, спина бандита! Капитан прибавил скорость, заработал руками.

Впереди открытое пространство, обрыв. Бабула добежал до него, остановился, обернулся.

Алексей выстрелил. Мимо! Ничего, он сейчас попадет.

Бабула отступил назад, разбежался и в следующий миг пропал за обрывом.

Алексей вылетел на край обрыва и встал, ошеломленный.

Бурная река протекала между высокими берегами. В воде громоздились целые гряды булыжников. Бабула знал место, где не было ни камней, ни отмели, туда и бултыхнулся. Его несло стремительным течением. Сначала капитану показалось, что он мертв, но нет, шевельнулась рука, пришла в движение. В следующий миг его унесло за утес, он пропал, ушел в излучину.

Прыгнуть следом Алексей не решился. Он чувствовал, что не сможет, не выплывет, чугунные ноги утащат на дно. Бандит все равно не уйдет.

Капитан побежал вдоль обрыва и практически сразу врезался в стену колючего кустарника. Он пробивался через его ветки, рычал от бешенства, отступил, повалился на спину.

Отчаяние душило Алексея. Упустил! Оставалось надеяться, что Бабула далеко не уплывет, захлебнется или разобьется о камни.

Оглушенный, измотанный до предела, капитан брел обратно, хватался за стволы деревьев, чтобы устоять. Он опустился на корточки перед сержантом Овчининым. Тот уже отмучился. Пуля попала в живот, и перед смертью парню было очень больно.

Такой молодой, жить да жить. Женился не так давно. Супруга красавица и умница, сына в прошлом году родила. А он…

Ради чего это все?

Капитан поднял сверток, брошенный Бабулой. Брезентовый пакет, в нем еще один. Алексей глянул внутрь. Там золото, алмазы, какие-то побрякушки, колье, браслеты, кольца. Дорогие цацки, наверное. Откуда они у Бабулы? Так он же табор растерзал, а у цыган всегда имеется кое-что на черный день. Спрятал от своих, хотел бежать с этими богатствами. Хрен тебе, Бабула!

Капитан сунул сверток за ремень, поднял товарища, перекинул через плечо. Своих архаровцев, похоже, не дождаться.

Бойцы перехватили его, когда он, пошатываясь, брел по ручью. Навстречу бежали Файдулин с Газаряном, бледный старший лейтенант Волков. Ковылял, опираясь на клюку, пострадавший Малашенко. Парни забрали у Алексея тело, поддержали командира, не дали ему упасть. Он приказал отправить бойцов вдоль реки, пусть ищут Бабулу, тот не мог далеко уплыть.

С обратной стороны холма царила деловая активность. Там сновали люди в форме, вытаскивали тела из дымящегося подземелья. Кто-то был ранен, стонал.

Капитан плохо понимал, что происходит вокруг, шатался, как пьяный. На него сочувственно поглядывали незнакомые люди в красноармейской форме. Работала рация. Командир пехотного подразделения пытался достучаться до штаба или хотя бы до комендатуры.

Парни из опергруппы сидели на поляне и отрешенно наблюдали за этой суетой.

– Жалко Овчинина. Сын теперь без отца расти будет, – сказал Малашенко.

Он тоже приковылял сюда, кое-как пристроил ногу и выстругивал шину.

– Товарищ капитан, я послал десяток бойцов вдоль реки! – крикнул пехотный офицер.

Алексей отрешенно кивнул. Ладно, Бабула уже никто. Он один, не причинит никому вреда. Главное, что банда уничтожена.

Подошел Волков, стал задумчиво ковыряться веточкой в ухе.

– Всю банду ликвидировали, – глухо сообщил он. – Даже раненых нет, всех в расход. И это правильно. Двадцать восемь злодеев нашлепали.

Оперативники молчали, жадно затягивались терпким кубанским табаком.

– Пятеро солдат погибли, – продолжал Волков. – Двое раненых. У нас Овчинин… и нога у Малашенко.

«Что тут скажешь? – подумал капитан. – Поспать бы не мешало».

Ему мешал сверток за поясом. Он вытащил его, пристроил рядом в траву. Никому не было дела до этого богатства.

– Пацан с бабой сбежали, – как бы между прочим продолжал Волков.

– Хорошо, – прошептал Алексей, потом понял, поднял голову. – Как сбежали?

– Ногами, как же еще? – ответил Волков. – Не уследили. Хватились, а их нет уже.

– Черт! – процедил Алексей. – Это так вы служите трудовому народу?

– Нормально служим. – Волков передернул плечами. – Мы тут при чем? Мы воевали в то время. Солдатики лопухнулись. Не туда смотрели. Их накажут. Да ладно, невелика потеря.

Волков был прав. Есть и более чувствительные утраты.

Оперативники молча курили, смотрели, как над холмом голубеет небо, разгорается новый день.

Победа приближалась, но капитану Кравцу вдруг стало казаться, что лично для него эта война уже никогда не кончится.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • X