Александр Борисович Михайловский - Вся власть советам

Вся власть советам (Русский крест — Ангелы в погонах: Однажды в октябре-3)   (скачать) - Александр Борисович Михайловский - Александр Харников

Александр Михайловский
Александр Харников
ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)


Пролог

Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Все произошло тихо и буднично — социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. К власти пришли люди, которые шутить ничуть не любили.

А все началось с того, что неведомо как в осеннюю Балтику 1917 года была заброшена эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказалась она у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты — ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским, — и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но как оказалось, получить власть — это полбеды. Гораздо труднее ее удержать. Бывшие товарищи по партии стали неожиданно злейшими врагами. Правда, излишним гуманизмом большевики и их новые союзники не страдали. Под огнем пулеметов и шашками примкнувших к Сталину и пришельцам казаков полегли люди Троцкого и Свердлова, для которых Россия была лишь охапкой хвороста, брошенной в огонь мировой революции.

Надо было прекращать никому не нужную войну с Германией. В Стокгольм для контакта с личным посланцем кайзера Вильгельма адмиралом Тирпицем отправилась полковник Антонова. Взаимопонимание было установлено, но тут вмешались агенты британских спецслужб, и адмирал Тирпиц едва не стал жертвой тогдашних джеймсов бондов.

Связь с кайзером была установлена. Но фельдмаршал Гинденбург и его правая рука генерал Людендорф, которые преследовали свои цели в этой войне, попытались сорвать установленное на Восточном фронте негласное перемирие и решились на авантюру. Они напали на позиции русских войск под Ригой, но сами пали под ударом частей Красной гвардии, сформированной и обученной пришельцами из будущего и оснащенной боевой техникой XXI века.

В Риге начались мирные переговоры, закончившиеся заключением мира между Германией и Советской Россией. Условия мирного договора были совсем не похожи на условия мира, заключенного большевиками в Бресте в 1918 году. Но до полного мира было еще далеко.


Часть 1
ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ

8 ноября (26 октября) 1917 года. Полдень.

Таврический дворец. Совместное заседание Политбюро и Президиума Совнаркома.

Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, наркомвоенмор М. В. Фрунзе, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин.


Александр Васильевич Тамбовцев.


На сегодняшнем заседании в Таврическом дворце, прошедшем под председательством Сталина, подводились итоги тех событий, которые свершились с момента нашего появления в этом мире. А ведь прошло всего-то без двух дней месяц. Сделано же за это время многое.

Состоялась практически бескровная передача власти от Временного правительства партии большевиков, во главе которых теперь был не Ленин, а Сталин. Удалось сформировать вполне работоспособное советское правительство, которое решительно взяло власть в свои руки и сумело пресечь на корню чиновничий саботаж. Под суд загремели те, кто во время войны беззастенчиво наживался на заказах для российской армии, кто запускал лапу в казну — словом, те, для кого война стала матерью родной. Одним из важных наших достижений стал разгром того, что в нашей истории будет названо «троцкизмом». «Разжигатели мировой революции», по совместительству работавшие на французскую, британскую и американскую разведки, во время неудавшейся попытки «винного мятежа» полегли под пулеметами Красной гвардии или были расстреляны по приговорам ревтрибуналов.

Ну, и самое, пожалуй, главное заключается в том, что удалось удержать страну от сползания к гражданской войне. Большая часть офицерского корпуса, воодушевленная победоносным завершением войны с немцами, без колебаний осталась служить в русской армии или перешла на службу в вновь сформированную Красную гвардию. Ну, а солдаты, обрадованные окончанием боевых действий, по большей части готовились к демобилизации. Полки дивизии третьей и четвертой очереди мобилизации расформировывались полностью, вторая очередь переводилась на кадрированный состав. И лишь части первой очереди — армия мирного времени должна была продолжить свою службу, находясь в постоянной готовности отразить врага.

Именно туда должны были быть переведены те солдаты, унтера и офицеры, которые не пожелают демобилизоваться и возвращаться к мирной жизни. Одной из причин возникновения Белого движения в нашей истории стало принудительное расформирование русской армии, что привело к появлению большого количества безработных офицеров и генералов. Теперь этого не повторится — те, кто решит остаться на службе, пусть останутся.

Приглашенные в Петроград представители солдатских комитетов армий и корпусов были ознакомлены с графиком вывода в тыл и расформирования их полков и дивизий. Теперь любой солдат-окопник хорошо знал, что в такой-то день он сдаст представителям комиссии по демобилизации оружие, получит документ о том, что с этого момента он считается уволенным с действительной военной службы, ему выдадут бесплатный билет на поезд до своего дома и паек на дорогу.

Многим хотелось попасть домой в числе первых, но солдаты своим крестьянским умом прекрасно понимали, что сразу всех домой с фронта не отпустишь. Железная дорога просто не сможет перевезти такое количество народа. Кроме того, большая часть демобилизованных солдат была мужиками-пахарями. А им было главным — вернуться домой к началу сева яровых. А до того времени даже в южных губерниях было еще почти четыре месяца времени.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что домой рвались не все. Кое-кто остался в армейских переформированных частях штата мирного времени, уже, как сказали бы в наше время, на контрактной службе. В этом случае рядовой и унтер-офицерский состав получал достаточно высокое денежное довольствие, продовольственный паек и перспективу дослужиться до офицерских чинов. Естественно, если будет достоин направления в военное училище и производства в офицеры.

По плану реформирования армии, она должна была стать профессиональной, хорошо подготовленной и вооруженной. «Лучше меньше, да лучше», как говорил Ленин. Да и не по карману пока Советской России содержать такую большую армию, какая ей досталась в наследство от воюющей царской России.

Но перековывать мечи на орало было преждевременно. Закончив войну с Германией, надо было готовиться к отражению новых угроз. Пришло время поставить на место многочисленных самостийников, расплодившихся на окраинах бывшей Российской империи. Объявив себя «независимыми», они наперегонки бросились искать себе богатых спонсоров, для ублажения которых «маленькие, но гордые» готовы были принять любую позу из «Камасутры». Ну, и заодно принялись гнобить местное русское население, изгоняя его из спешно созданных национальных республик.

Вот все это и собралось сегодня обсуждать руководство молодого Советского государства. Иосиф Виссарионович попросил меня подготовить краткий обзор возможного развития событий исходя из того, что в нашей истории происходило в послеоктябрьское время.

Прибалтика — это первое, что приходит в голову нашему современнику, когда речь заходит о местном национализме. Но вот именно ее я пока обошел в своем докладе. Во-первых, из Литвы и Курляндии до сих пор продолжался отвод немецких войск, и заниматься государственным строительством в этом регионе было преждевременно. К тому же народы, населяющие Прибалтику, опыта государственности не имели — за исключением, пожалуй, Литвы — и покорно ложились под тех, кто был в тот момент сильнее. Так было и в XX веке, так продолжилось и в XXI веке.

Поэтому начал я с Севера, где зашевелились финские националисты, возглавляемые Пером Эвиндом Свинхувудом, который при явной поддержке правительства Швеции готовился провозгласить независимость Финляндии. Только в этой истории им уже не поможет ни германский корпус генерала Рюдигера фон дер Гольца, ни егерский батальон, сформированный в Германии из националистически настроенной финской молодежи. По нашей просьбе эти батальоны кайзер решил отправить на Запад — воевать против французов и британцев. Те же, кто отказался ехать на фронт, были интернированы. К тому же генерал Маннергейм сейчас формирует кавалерийскую бригаду для действия на юге России. Так что национальным героем Финляндии ему, скорее всего, не быть. Ну, а насчет Швеции…

— Леонид Борисович, — обратился я к внимательно слушавшему мое выступление Красину, — не могли бы вы по своим каналам связаться со шведскими финансовыми и промышленными кругами и объяснить им, что поддержка правительством Швеции финских националистов может быть негативно воспринята нами? Как и то, что все это позднее скажется на развитии торговых отношений между нашими странами. Пусть господа шведы подумают и посчитают возможные убытки. Считать они умеют — работа у них такая.

Красин кивнул мне и записал что-то в лежащий перед ним блокнот. А я продолжил свое выступление.

— Таким образом, без поддержки извне и без наличия серьезной вооруженной силы, с националистически настроенными финнами вполне могут справиться местные товарищи из финской Красной гвардии. Ну, и Балтийский флот, базирующийся в Гельсингфорсе, конечно, окажет содействие. Оружие даст, поможет специалистами…

Я посмотрел на Михаила Васильевича Фрунзе. Тот утвердительно кивнул. Товарищ Сталин вопросительно взглянул на Ильича. Тот немного поморщился — среди финских социал-демократов у Ильича было немало хороших знакомых, — но все же согласился со мной и сделал движение пальцами, словно раздавил вошь. После этого все поняли, что проблема с «независимостью Финляндии» будет решена в самое ближайшее время. Причем раз и навсегда.

Ну, а я перешел к самой трудной части своего выступления. Речь зашла об Украине. Тут надо сказать спасибо господам меньшевикам и персонально господину-товарищу Церетели. Не знаю, кем он приходится нашему современнику — скульптору-гигантоману, но дров наломал он немало.

В качестве представителя Временного правительства он, будучи в составе руководства делегации этого треклятого Временного правительства, признал автономию Украинской Центральной рады. При этом, без согласования с правительством, руководимая им делегация согласилась с предложениями Центральной рады и включила в состав автономии все юго-западные губернии России. Именно он во многом виновен в последующих кровавых конфликтах, которые вспыхивали на Украине в течение ста последующих лет.

Сейчас эта Центральная рада, возглавляемая одним из столпов украинского национализма профессором истории Грушевским, готова со дня на день провозгласить «незалэжну» УНР (Украинскую народную республику).

Мало того, эта самая Рада вознамерилась «украинизировать» еще и Крым с Севастополем и с Черноморским флотом в придачу. Пользуясь тем, что из призванных на флот матросов было немало «хлопцев» из Малороссии, агитаторы Рады принялись активно их охмурять, суля золотые горы, лишь бы им «отчепиться» от злыдней-москалей. Над некоторыми боевыми кораблями уже развеваются «жевто-блакитные» флаги. С этим надо было кончать. Пока эту опереточную «незалэжность» можно было прихлопнуть без особого труда. Но позднее, когда борцы «за Вильну Украйну» сумеют качественно запачкать мозги доверчивым селянам и интеллигенции, которой ужасно хотелось стать «элитой нации», для того чтобы прикрыть эту лавочку, придется пролить немало крови.

— Да, товарищи, — резюмировал после моего доклада товарищ Сталин, — ситуация в Киеве очень сложная, и я присоединяюсь к мнению товарища Тамбовцева. Чем быстрее мы покончим с этой Радой, тем будет лучше. И следует немедленно пресечь все попытки «украинизировать» хоть что-нибудь сверх того, что и так уже является украинским. Я слышал, что там зашевелились и татарские националисты. Надо сразу сказать всем этим товарищам: Крым был, есть и будет в составе единой и неделимой Советской России!

Председатель Совнаркома посмотрел в ту сторону, где сидел наркомвоенмор.

— И с Черноморским флотом надо что-то решать… Ведь активные боевые действия сейчас на Черном море не ведутся? Это так, товарищ Фрунзе?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Фрунзе, — после подписания мирного договора с Германией боевые действия на всех фронтах не ведутся. Да и союзники Германии — Австрия, Болгария и Турция, не рвутся воевать. Так что война на Черном море фактически закончилась.

— Вот и замечательно, — сказал товарищ Сталин, — тогда, может быть, стоит провести частичную демобилизацию моряков Черноморского флота? Пусть самый беспокойный и разложившийся элемент отправится до дому, до хаты. А вам, товарищ Фрунзе, надо найти нового и энергичного командующего флотом и советского комиссара, которые смогли бы вновь поднять боеготовность флота до нормального состояния. Да и с корабельным составом стоит как следует разобраться. Я думаю, что для дредноутов на Черном море теперь нет достойных противников, а вот Кольский полуостров и Арктика, со всеми их богатствами, у нас совершенно не защищены. Тем более что Турция в обозримом будущем вряд ли сможет представлять для нас реальную опасность. Так что этот вопрос нужно как следует обдумать и принять принципиальное решение.

— Не менее опасная для Советской России обстановка сложилась в Одессе, на Румынском фронте и в Молдавии, — продолжил я. — Там сейчас правит бал так называемый Румчерод — Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. Он контролирует — во всяком случае, так ему кажется — Херсонскую, Бессарабскую, часть Подольской и Волынской губерний. В нем большинство — меньшевики и эсеры. Пока они там витийствуют, к Молдавии приглядываются румыны. В нашей истории они ее в конце концов захватили. В этой истории ничего подобного допустить нельзя. А потому необходимо очень жестко разобраться с этим самым Румчеродом. Сразу после того как мы восстановим контроль над Киевом, необходимо послать на Румынский фронт умного и решительного человека с чрезвычайными полномочиями, который мог бы на месте выбрать правильное решение и претворить его в жизнь. Я думаю, товарищ Сталин, что после этого совещания нам стоит подобрать для этой работы соответствующую кандидатуру.

— Хорошо, товарищ Тамбовцев, — сказал товарищ Сталин, — мы поищем такого человека. А теперь скажите товарищам, что у нас происходит на Кавказе.

— А то же самое, что и везде, товарищ Сталин, — ответил я, — всеобщий бардак и война всех против всех. Все дружно объявляют независимость от России, хотя многие и не знают, что это такое и с чем ее, эту независимость, едят. Причем, «молодые, но гордые государства», заявив о своем суверенитете, начинают воевать с соседями, пытаясь урвать для себя что-то ценное и полезное. Ну, и как положено, тут же бросаются искать себе хозяина, желательно из крупных европейских государств, которым обещают продать свою «независимость» по сходной цене.

— Проститутки, — не выдержав, бросил реплику Ленин. — Александр Васильевич, батенька, как вы предлагаете поступить со всем этим «суверенным» кавказским борделем?

— Думаю, товарищ Ленин, — сказал я, — что на Кавказ необходимо послать человека, который кроме решительности и организаторских талантов еще хорошо знал бы местные реалии. Я хотел предложить кандидатуру товарища Кирова. Его там знают и уважают. Пусть он попробует, пока без применения силы, образумить тамошних «президентов» и «эмиров». Ну, а если это ему не удастся, то следует применить силу. После этого все местные скороспелые «вожди» немедленно пустятся в бега на дальние дистанции. В качестве усиления к товарищу Кирову можно прикомандировать бывшего великого князя Михаила Александровича Романова. Он и его кавалеристы неплохо показали себя в деле под Ригой. Товарищ Романов также авторитетен на Кавказе, только в несколько иных кругах. Там он известен как храбрый и мужественный воин, который знает — с какого конца берутся за шашку, и способен превратить диких и необузданных горцев в настоящих солдат. Ну, и его однополчане по Дикой дивизии поддержат, если надо, своего командира. Авторитет начальника на Кавказе — это большая сила. Вы, товарищ Сталин, можете подтвердить, что это именно так. Ну, а кроме того, жена и сын товарища Романова останутся здесь, в Гатчине, и будут гарантировать благоразумное поведение мужа и отца.

— Я думаю, что товарищ Киров и, хм… товарищ Романов, сумеют навести порядок на Кавказе, — кивнул Сталин, — люди они принципиальные и умные, каждый по-своему. И, как вы правильно сказали, товарищ Тамбовцев, они оба хорошо знают Кавказ.

Возражений по данному вопросу не было, и я продолжил свой доклад.

— В Средней Азии дела обстоят примерно так же, как и на Кавказе. К тому же там активно действует британская и турецкая резидентуры, которые прилагают все силы для того, чтобы оторвать эти земли от России. Пользуясь удаленностью от центральных органов власти, местные так называемые революционеры, а также баи и ханы творят полный беспредел в отношении русского и местного населения. Поэтому порядок наводить там нужно быстро и жестко. Лишь тогда, когда на местах почувствуют реальную силу, они прекратят терроризировать русских и представителей других некоренных национальностей. Но я полагаю, что о Средней Азии стоит поговорить отдельно. Есть кое-какие мысли на сей счет. Да, да, товарищ Фрунзе, — сказал я, заметив, как встрепенулся после моих слов Михаил Васильевич, — по поводу Средней Азии я хотел бы отдельно побеседовать именно с вами. Вы ведь оттуда родом. И вы подскажете нам, как лучше и желательно малой кровью навести там порядок? Это, конечно, не задача первой очереди, как с Украиной или Кавказом, но все же этим придется заниматься, если мы хотим восстановить в Средней Азии мир и спокойствие, а затем приступить к строительству социализма.

Михаил Васильевич кивнул — скорее, каким-то своим мыслям, чем мне, и я продолжил:

— В последнюю очередь, товарищи, я хотел бы обратить ваше внимание на Сибирь и Дальний Восток. Тут тоже царят разброд и шатание. Ослабление центральной власти подтолкнуло местных начальничков к попытке обособиться от России, что проявляется в так называемом «сибирском автономизме». Но следует заметить, что с экономической и политической точек зрения Сибирь — регион пока абсолютно не самостоятельный. Или Сибирь останется русской, или ее приберет к рукам одна из иностранных держав. Тут помимо прочего одним из важнейших политических факторов является соперничество Японии и САСШ за влияние в регионе Дальнего Востока и Тихого океана. Вот на этом соперничестве нам можно и нужно сыграть, пока мы укрепляем там свою власть. В ближайшее время в те края для усиления нашего влияния отправится ударная субмарина «Северодвинск». Во избежание, так сказать, негативных последствий. Мы не должны забывать о Дальнем Востоке. Как сказал однажды один умный человек, «Владивосток, хотя и далеко, но он город нашенский».

И я с хитрой улыбкой посмотрел на Ленина. Тот, видимо поняв, кого я только что процитировал, прищурившись, благодушно кивнул мне в ответ.

— Вот вкратце и все, что я мог и хотел сказать, — закончил я свой доклад и, сев на стул, перевел дух и посмотрел на присутствующих. Большинство из них что-то строчили в рабочие блокноты, обмениваясь друг с друга короткими репликами.

— Товарищи, — обратился Сталин к участникам совещания, — я думаю, что теперь всем все ясно, и мы, поблагодарив товарища Тамбовцева за его обзор сложившейся на сегодняшний день ситуации, приступим к прениям. Кто хочет выступить первым?

Первым со своего места встал Феликс Эдмундович Дзержинский… и началось.

Обсуждение моего доклада продолжалось до глубокой ночи, и мне, как и Ленину и Сталину, еще не раз приходилось брать слово. Должен сказать одно: результатом этого заседания стало решение, что единой и неделимой Советской России — быть!

Учитывать культурные, религиозные и социальные особенности более чем ста населяющих ее народов, конечно, надо. Но во главу угла мы должны ставить равенство прав всех советских граждан, невзирая на национальность, пол, социальное происхождение и вероисповедание. Все должны быть равны, как в своих правах, так и в своих обязанностях. Все остальное — от лукавого!


11 ноября (29 октября) 1917 года. Полдень.

Петроград, набережная Невы напротив Смольного монастыря, учебный корабль Балтфлота «Смольный».

Одна из учебных аудиторий корабля.


Присутствуют: наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе, начальник ГРУ ГШ генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов, командующий Балтфлотом вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев, командующий особой эскадрой — контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


— Товарищи, — начал Фрунзе, машинально поглаживая свою бородку а-ля Николай II, — мы собрались для того, чтобы решить вопрос чрезвычайной важности. Да, Николай Михайлович и Михаил Коронатович, я не ошибся — вас я тоже считаю своими товарищами, на которых полностью могу положиться. В конце концов, мы делаем одно дело и служим одной Родине — России.

— Гм, — смущенно сказал вице-адмирал Бахирев, — я на днях имел приватную беседу с бывшим государем Николаем Александровичем. Он считает, что ваш Сталин весьма ловко сумел вывернуться из весьма скверной для России истории. Худшего правителя, чем господин Керенский, у России не было со времен Гришки Отрепьева. Николай Александрович просил воспринимать господ Сталина и присутствующего здесь контр-адмирала Ларионова не как узурпаторов, а как посадского человека Минина и князя Пожарского, которые по зову Господа нашего и всей нашей земли призваны были покончить со Смутой и восстановить на Руси порядок. Бывший государь также просил вам всемерно в этом содействовать. Так что пусть мы будем в этом святом деле товарищами. Не так ли, Николай Михайлович? — адмирал Бахирев посмотрел на генерала Потапова.

— Все так, Михаил Коронатович, — подтвердил главный русский разведчик. — Все так. Все мы, господин вице-адмирал, люди, делающие одно дело. Ну, а слово «товарищи»… Помните, что говорил старый казак Тарас Бульба об этом: «Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества!» А теперь, скажу честно, именно по моей просьбе Михаил Васильевич собрал здесь всех присутствующих. Так что давайте перейдем к главному. После заключения почетного мира с Германией трудности для России далеко еще не кончились. Примирившись с одними врагами, мы приобрели новых, по сравнению с которыми господа Гинденбург и Людендорф — это милейшие и честнейшие люди. Вы все уже знаете, что одной из целей, которую ставили перед собой Лондон и Париж в ходе этой войны, было, как это ни прискорбно, прекращение существования самого государства Российского независимо от существующей в нем формы правления. Мы уже знаем, что господин Керенский почти добился того, чтобы после окончания войны Россия была разделена между союзниками на оккупационные зоны. Север — англичанам, юг — французам, Дальний Восток — американцам и японцам. Даже румынам, грекам и итальянцам должно было достаться по кусочку от русского пирога. В связи с тем, что Мировая война еще не закончилась и все силы Антанты сейчас прикованы к фронту во Франции, осуществить свои планы союзники пока не в состоянии. Единственной державой, не связанной непосредственно боевыми действиями, является Япония. Но самураи хорошо помнят прошлую войну, в которой они, несмотря на свою победу, понесли от русской армии огромные потери. Но вот англичане, которые привыкли воевать чужими руками, таких кровавых уроков не получали и поэтому способны на разные авантюры. Это я говорю для того, чтобы вы ничему не удивлялись. Согласно сведениям, полученным моими людьми в Лондоне и Стокгольме, два дня назад из британской военно-морской базы Скапа-Флоу вышла эскадра в составе линейного корабля «Дредноут», броненосных крейсеров «Бервик» и «Ланкастер», а также нескольких эсминцев. Ее сопровождают пароходы-угольщики и транспорты с войсками. Цель похода этой эскадры — наши северные города Мурманск и Архангельск, а точнее, скопившиеся там запасы вооружений и боеприпасов, поступившие от Антанты для ведения войны с Германией. Причем товары эти уже оплачены русским золотом. Также англичанами планируется организация в тех краях марионеточного правительства и развязывание таким способом у нас на Севере гражданской войны. Экспедиционный корпус включает в себя два полка пехоты, составленной в основном из индусов, авиаторов и еще какие-то части, о которых нам пока достоверно ничего не известно. Ситуация осложняется тем, что в Мурманске и так уже присутствуют британская и французская военные миссии, подкрепленные британским линкором-додредноутом «Глори» типа «Канопус» и старым бронепалубным крейсером «Ифигения» тип «Аполло». Но очевидно, эти силы им кажутся совершенно недостаточными, даже при том бардаке, который сейчас царит в нашей флотилии Ледовитого океана. А ведь Мурман — это единственные наши ворота в мир, соединенные с центральной Россией железной дорогой, не замерзающие и не перекрытые какими-либо проливами. На этом у меня, господа и товарищи, собственно, все.

Наступило гробовое молчание. Потом контр-адмирал Ларионов посмотрел на Фрунзе:

— Что-то подобное, Михаил Васильевич, я от англичан и ожидал. Не могут англосаксы усидеть спокойно и не устроить нам какой-либо пакости. Как офицер, половину жизни прослуживший как раз в тех краях, к словам Николая Михайловича могу добавить, что Мурманск — это не только ценный мех, то есть важный транспортный порт, но и непаханая нива для организации промышленного рыболовства. Вы все знаете, что над страной нависла угроза самого обыкновенного голода, так что имейте это в виду.

— Михаил Коронатович, — обратился он к адмиралу Бахиреву, — вы как специалист скажите, какова может быть средняя скорость у этой эскадры?

— Средняя скорость? — задумчиво промолвил Бахирев. — Если верить донесению людей Николая Михайловича, это не боевая эскадра, а самый настоящий цыганский табор с медведями и оркестром. Возможную скорость этого балагана на переходе можно оценить узлов в пять, максимум восемь, что даст нам от восьми до тринадцати дней перехода до Мурманска. Ну, по крайней мере, если их транспорты будут того же возраста, что и военные корабли. Я так думаю.

Фрунзе ненадолго задумался, а потом спросил:

— Михаил Коронатович, как вы думаете, наши корабли в Мурманске смогут оказать сопротивление британской эскадре? Кстати, что у нас там?

— Сопротивление они несомненно окажут, — немного обиженно сказал Бахирев, — только вот отбиться от противника шансов у них практически нет. У нас там старый, 1900 года постройки броненосец «Чесма» — в девичестве «Полтава», и такой же устаревший крейсер «Аскольд». Крейсер «Варяг», причисленный к флотилии Северного Ледовитого океана, в данный момент находится на ремонте в Англии, и скорее всего, британцы его захватят. Один упомянутый в донесении британский линейный корабль «Дредноут» вдвое превосходит по боевой мощи все наши тамошние корабли, вместе взятые. Так что сопротивление англичанам может быть оказано чисто символическое, после чего, как ни прискорбно, корабли погибнут. Насколько я понимаю, никакой возможности оказать помощь нашей флотилии на Севере сейчас не имеется…

— Товарищ Ларионов, а что вы скажете на этот счет? — с надеждой обратился к командующему эскадры из будущего наркомвоенмор. — Сможем ли мы отсюда, из Петрограда, оказать помощь нашим товарищам в Мурманске? Что мне доложить товарищу Сталину?

— Доложите товарищу Сталину, что вверенное мне соединение способно обнаружить и полностью уничтожить британскую эскадру в любой точке маршрута, — ответил контр-адмирал Ларионов. — Необходимо только принять чисто политическое решение: пропадут ли британские корабли в Норвежском или Баренцевом море бесследно, или им будет позволено уцелеть, дойти до Мурманска, вступить с нашими кораблями в бой, и уже после этого быть уничтоженными, что причинит советско-британским отношениям такой ущерб, после которого нам не останется ничего другого, как снова вступить в мировую войну, на этот раз уже на стороне кайзеровской Германии…

— Гм, Виктор Сергеевич, аэропланы? — чуть наклонив голову, спросил вице-адмирал Бахирев.

— Они самые, Михаил Коронатович, — подтвердил контр-адмирал Ларионов, — с боевым радиусом действия в шестьсот пятьдесят миль. То есть, как я уже говорил, мы можем достать британцев в любой точке маршрута. На британских крейсерах, если я не ошибаюсь, бронепалуба толщиной в два дюйма, а у «Дредноута» — в три. Для наших бронебойных бомб это препятствие не страшнее листа бумаги. Кроме того, британскую эскадру на переходе сможет нагнать наша подводная лодка «Северодвинск», легко делающая в подводном положении двадцать восемь узлов. Мы как раз собирались перебросить ее тем маршрутом для усиления наших сил на Дальнем Востоке. В любом случае мы можем усилить флотилию Ледовитого океана одним или несколькими нашими кораблями, находившимися в нашем времени в составе Северного флота. С их приходом можно будет попробовать или мягко вытолкать, или интернировать британские корабли. Рано или поздно порядок там навести придется, и лучше рано, чем поздно.

— Эх, — сказал адмирал Бахирев, со вздохом пожав плечами и неизвестно к кому обращаясь, — бедолаги! — и посмотрел на наркомвоенмора: — А вы что скажете, Михаил Васильевич?

— Если дело обстоит именно так, как сказал товарищ Ларионов, — недолго подумав, ответил Фрунзе, — то вопрос с британской эскадрой тогда действительно сугубо политический и находится в ведении Председателя Совнаркома. Не нам с вами решать — быть ли между Британской империей и Советской Россией худому миру или доброй ссоре. Сам факт посылки такой эскадры говорит о том, что нормальных отношений с Британией у нас в ближайшее время не будет. Что не исключает для нас необходимость наведения твердого революционного порядка в наших северных портах и кадрового подкрепления флотилии Ледовитого океана. Ведь большие дела здесь, на Балтике, уже закончились, а там они, судя по всему, тоже начинаются. Об этом мы с вами, товарищи, поговорим чуть попозже… Вам, Михаил Коронатович, совместно Виктором Сергеевичем, задание — подобрать кандидатуры для замещения возможных вакансий с учетом возможности интернирования британских кораблей.

— Именно так, товарищ Фрунзе, — серьезно сказал Ларионов, — поставьте в известность его и товарища Дзержинского. Кроме попыток прямой военной интервенции, возможны всякого рода диверсии и провокации, а также расхищение народного имущества в особо крупных размерах. А это как раз по линии его наркомата. Да и оружие из Мурманска и Архангельска надо вывозить побыстрее, а то и в самом деле генерал Миллер там объявится. Он, правда, сейчас в Италии, но чем черт не шутит, пока бог спит… Да-да, товарищи, ничего еще не решено. И неизвестно, как все обернется, если мы проявим мягкотелость и разгильдяйство. Не морщитесь, Михаил Коронатович, не все русские генералы и адмиралы патриоты и готовы не за страх, а за совесть служить новой России. Ведь отречение из государя револьверами выбивали не уличные налетчики и профессиональные революционеры, а генералы и министры с депутатами Госдумы в придачу. По английской, между прочим, наводке. И бог весть чего они хотели в тот момент — пользы для Родины или власти, пусть над маленьким кусочком нашей страны, но ничем и никем не ограниченной.

— Кстати, — добавил адмирал Ларионов, — для доукомплектования кораблей флотилии Ледовитого океана необходимы не только командиры кораблей и офицеры, готовые сражаться с британцами, но также и матросы с кондукторами… По имеющимся у нас данным, команда «Чесмы» полностью разложена. «Аскольд» с половинной командой боеспособен условно. На эсминцах анархия, команды самовольно выходят из боя при малейшей угрозе…

— Мы вас поняли, товарищ Ларионов, — кивнул нахмурившийся Фрунзе, — и, зная вашу осведомленность, постараемся воспользоваться добрыми советами. А сейчас, товарищи генералы и адмиралы, всем спасибо, и прошу держать наш сегодняшний разговор в тайне. До свидания.


12 ноября (30 октября) 1917 года. Полдень.

Таврический дворец. Совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома.


Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, наркомвоенмор М. В. Фрунзе, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин. Члены ЦК: Тамбовцев Александр Васильевич, Ларионов Виктор Сергеевич, Муранов Матвей Константинович, Стасова Елена Дмитриевна, Калинин Михаил Иванович.


— Итак, товарищи, свершилось, большевики взяли власть в свои руки! — сказал Ленин, открывая совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома. — Но в современных условиях этого совершенно недостаточно. Мало просто взять власть, надо еще суметь ее удержать, направив Россию по пути строительства нового общества. Но это архитрудная работа. Вот вы, товарищ Тамбовцев, скажите, какая самая большая проблема ожидает нас на этом пути?

— Кадровый голод, товарищ Ленин, — не раздумывая ответил Тамбовцев, — в масштабах России нынешняя численность большевистской партии просто мала. Но партия правящая, поэтому к большевикам, прикрываясь громкими революционными лозунгами, из других партий будет перебегать разная сволочь, желающая сделать карьеру, получить власть, наконец, просто набить карманы.

— Совершенно верно! — воскликнул Ленин, наклонившись над трибуной. — Причиной тому малочисленность сознательного пролетариата, служащего главной опорой и социальной базой нашей партии. Что же нам делать? Развернуть массовый прием в партию? Это, конечно, позволит сделать ее массовой, но к нам налезут те, о которых только что говорил товарищ Тамбовцев. Потом нам придется проводить многократные чистки, но весь этот балласт, всех примазавшихся к нам под революционными знаменами, мы вряд ли сумеем вычистить до конца. Вариант второй. Мы будем принимать людей, прошедших тщательный отбор и доказавших и словом и делом свою преданность нашим идеалам и готовых приложить все усилия для строительства социализма в Советской России. Но в подобном случае численность нашей партии еще долго будет мизерной, и мы не сможем контролировать власть, работу государственного аппарата, и нас рано или поздно изгонят из этой самой власти. Товарищи, вы не должны забывать, что государственный аппарат царского и буржуазного временного правительства мы ломать не стали. Чиновники работают, где добросовестно, где не очень. А мы должны, участвуя в работе этого аппарата, в то же время его контролировать, не допускать, чтобы он возвращался к старым приемам и формам работы — то есть в первую очередь на самого себя, а уж потом на государство. Я тут начал в Финляндии писать одну работу, в которой пытался высказать свои мысли по поводу новых форм работы государственного аппарата в условиях победившей революции. Поэтому я и назвал эту работу «Государство и революция». Вот товарищ Тамбовцев с ней познакомился и высказал свое мнение с точки зрения опыта их времени… Гм, товарищи… скажу честно, в общем, кое-что мне в этой работе пришлось исправить, и теперь она уже напечатана в виде брошюр, которые будут розданы вам после заседания. Ну, а пока на повестке дня наиболее остро стоит вопрос о представительских органах власти. Проще говоря, это Советы народных депутатов на местах и советский орган, который должен будет выполнять в нашем государстве роль буржуазного парламента, но в то же время будет сформирован из представителей народа и будет функционировать в народных же интересах. Какие будут предложения, товарищи?

Первым взял слово Сталин. Поднявшись на трибуну, он положил перед собой рабочий блокнот с записями и, прокашлявшись, начал:

— Тут товарищ Тамбовцев правильно сказал насчет кадров. Кадры для нас это главное. Ведь всеми делами в государстве будут заниматься не какие-то неодушевленные, абстрактные фигуры, а вполне реальные люди, со всеми их достоинствами и недостатками. Так что ценные и добросовестные кадры должны у нас быть на вес золота, независимо от их социального происхождения, а вот от тех, кто не справляется с поставленной перед ними задачей, будь он хоть трижды революционер, мы должны решительно избавляться, невзирая на былые заслуги. Теперь о нашей партии и о ее работе в советском правительстве. Я хочу сказать, что все ответственные должности нам заполнить коммунистами не удастся. Да нам это и не надо. Мы всемерно, всеми силами будем привлекать беспартийных специалистов, беспартийных техников, готовых идти рука об руку с советской властью в деле управления народным хозяйством и строительством нашей народной промышленности. Мы вовсе не будем требовать, чтобы они отреклись теперь же от своих прежних политических взглядов. Мы будем требовать только одного — чтобы они честно сотрудничали с советской властью, раз они согласились на это добровольно. А что касается коммунистов… Нам нельзя ограничиваться выработкой большевистских кадров вообще, умеющих поболтать обо всем понемножку. Дилетантство и всезнайство — это оковы для нас. Нам нужны большевики-специалисты по металлу, по текстилю, по топливу, по химии, по сельскому хозяйству, по транспорту, по торговле, по бухгалтерии и так далее. Нам нужны целые группы, сотни и тысячи новых кадров из большевиков, могущих быть хозяевами дела в разнообразнейших отраслях знаний. Без этого нечего и говорить о социалистическом строительстве нашей страны. Без этого нечего и говорить о том, что мы сумеем догнать и перегнать передовые капиталистические страны. Овладеть наукой, выковать новые кадры большевиков-специалистов по всем отраслям знаний, учиться, учиться, учиться упорнейшим образом — такова теперь задача. О государственном аппарате. Чем же должен отличаться новый советский государственный аппарат от аппарата буржуазного государства? Прежде всего, наверное, тем, что буржуазный государственный аппарат стоит над массами, ввиду чего он отделен от населения непроходимым барьером и, по самому своему духу, чужд народным массам. Между тем как советский государственный аппарат не может и не должен стоять над массами, ибо он не может быть чужд этим массам, если он действительно хочет охватить миллионные массы трудящихся. Теперь о выборах в советы. Вы все, наверное, помните Государственную Думу. Это ублюдочный парламент. Она только на словах обладала решающим голосом, на деле же у нее был лишь совещательный голос, ибо в качестве цензоров над ней стояла верхняя палата и вооруженное до зубов правительство. В манифесте о создании Думы прямо говорится, что ни одно постановление Думы не может быть проведено в жизнь, если его не одобрят верхняя палата и царь. Дума не являлась народным парламентом, ибо выборы в Думу не были ни всеобщими, ни равными, ни прямыми, ни тайными. Какими же должны быть наши Советы? Прежде всего, они должны быть народными. Люди, выбранные в Советы всех уровней, будут отвечать перед своими избирателями за работу в этих органах, регулярно отчитываться перед своими избирателями, которые, в случае не выполнения своими избранниками их наказов, могут быть отозваны и заменены на других депутатов. Что же касается задач нашей партии перед выборами, то мы, несмотря на нашу малочисленность, должны завоевать полное доверие избирателей конкретными делами, а не безответственной болтовней, которой грешили партии, входившие в старые, послефевральские Советы. Только так, никак иначе. Учитывая всю сложность обстановки, огромность нашей территории и то, что не везде центральная власть сумела покончить с националистами и сепаратистами, провозгласившими свои, часто марионеточные правительства, мы с Владимиром Ильичом определили срок будущих выборов — 24 марта 1918 года. Времени для начала агитации и подготовки к выборам должно хватить. Каждый гражданин Советской Республики, каждая партия будет иметь возможность показать людям, чего он стоит на самом деле, вместо безответственной болтовни за нас должны агитировать реальные дела.

Сталин закончил свое выступление, и все присутствующие какое-то время переваривали то, что сказал глава Совнаркома. Потом слово попросил член ЦК Тамбовцев.

— Как писал великий Гете, «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет». Можно сколько угодно спорить о чисто теоретических вопросах строительства социализма и работе госаппарата, но лишь практика может показать правильность или ошибочность всех теоретических построений. В вопросе о работе госаппарата я полностью согласен с товарищем Сталиным. Не нужно зацикливаться на социальном происхождении и партийности того или иного чиновника. Важнейший критерий — его полезность. Как говорил один из восточных деятелей коммунистического движения, «не важно, какого цвета кошка — белого или черного. Лишь бы она ловила мышей». В конце концов, когда человек на деле поймет нашу правоту, он и сам может захотеть вступить в коммунистическую партию. Или не захотеть. Это его неотъемлемое право. Ну, а насчет выборов. Они нужны, но к ним надо серьезнейшим образом готовиться. И не пускать дело на самотек. Все большевики и им сочувствующие должны агитировать на местах за нашу партию. В определенной степени им будет легко это делать. Ведь мы прекратили войну, дали землю крестьянам, установили рабочий контроль над заводами и фабриками. А что могут предложить народу наши противники? Лишь обещания, на которые они с февраля и так не скупились. Только где вот обещанное? Конечно, найдутся сладкоголосые демагоги, которые попытаются на обещаниях молочных рек с кисельными берегами попасть в Советы. Надо разоблачить их обман и говорить людям только правду. Народ у нас пока еще наивен и не сможет понять всю лживость их обещаний. Следовательно, нашим агитаторам нужно не только призывать к голосованию за партию большевиков, но и разоблачать этих лгунишек. Чуть позднее мы подготовим и издадим специальные пособия по ведению агитации и инструкции по психологической войне. Да-да, товарищи, именно так, — сказал Тамбовцев, заметив недоуменные взгляды членов ЦК и Совнаркома, — это тоже война, причем порой не менее кровопролитная и ожесточенная, чем обычная. Занятия с агитаторами будет вести товарищ Андреева, Ирина Владимировна. — Сталин кивнул. — У нее есть некоторый опыт ведения избирательных кампаний в куда более жестких условиях буржуазного государства. И еще одно предложение, товарищи. Кроме народного парламента, Верховного Совета, народ должен выбрать и председателя Совнаркома, главу исполнительной власти, человека, который бы отвечал в нашем государстве за все то, чем при самодержавии занимались царь и премьер-министр. Советская республика фактически находится в кольце врагов, и в таких условиях просто необходимо наличие авторитетного руководителя центральной власти, которому доверяет народ и которому предоставлен прямой мандат. В случае если мое предложение будет принято, считаю единственно возможной кандидатурой от нашей партии товарища Сталина, имея в виду его большой опыт практической работы и уважение во всех слоях общества.

— Мы поняли вашу мысль, — кивнул Ленин, — наверное, вы правы. Что еще вы можете добавить?

— Больше ничего, товарищ Ленин, у меня всё, — ответил Тамбовцев, оглядев оживившихся присутствующих, — прошу на трибуну всех желающих выступить.

Таковых оказалось немало. Заседание затянулось до позднего вечера, и итог его был закономерен — будущее советское государство обретало свою структуру и форму.


12 ноября (30 октября) 1917 года. Вечер.

Петроград, набережная Невы напротив Смольного монастыря, учебный корабль Балтфлота «Смольный».

Одна из учебных аудиторий корабля.


Присутствуют: наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе, командующий Балтфлотом вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев, командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов.


Наркомвоенмор оглядел присутствующих и хмыкнул.

— Итак, господа и товарищи, должен сообщить вам, что товарищ Сталин отнесся к нашему предупреждению серьезно. Скажу сразу, нарыв решено вскрывать со всей революционной решительностью. Абсолютно недопустима ситуация, при которой англичане могли бы делать, что им в голову взбредет, а нам оставалось бы только пытаться исправить причиненное ими зло. Да и на Мурмане, и на базирующейся там флотилии Ледовитого океана ситуацию надо исправлять незамедлительно… Вы что-то хотели сказать, товарищ Ларионов?

— Да, Михаил Васильевич, — ответил командующий Особой эскадрой, — я уже получил просьбу товарища Сталина выделить для усиления флотилии Ледовитого океана один или два корабля 1-го класса, ранее приписанных к Северному флоту. Должен вам сообщить, что большой противолодочный корабль «Североморск» и эсминец «Адмирал Ушаков» уже снялись с якорной стоянки и взяли курс на Киль. Время дорого, им еще предстоит обогнать в пути британскую эскадру…

— Быстро это у вас делается, Виктор Сергеевич, — лишь покачал головой адмирал Бахирев, — раз, два — и в дамках. Нам бы вашу прыть.

— Михаил Коронатович, — вздохнул адмирал Ларионов, — так болезнь проще предотвратить, чем лечить. Тем более что у вас там все так запущенно. Нам нужно сделать все, чтобы наше соединение обогнало британскую эскадру. К приходу незваных гостей в доме нужно успеть навести надлежащий порядок…

— Так, значит, вы уже в курсе? — протянул адмирал Бахирев. — Интересно, интересно…

— Да в курсе, — кивнул адмирал Ларионов и вопросительно посмотрел на Фрунзе: — Михаил Васильевич, вы позволите раскрыть перед Михаилом Коронатовичем карты?

— Разумеется, — хмыкнул наркомвоенмор и отошел в сторонку, — только я попрошу закончить все как можно скорее — товарищи ждут.

«Какие еще товарищи?» — хотел было спросить адмирал Бахирев, но удержался, поскольку адмирал Ларионов уже начал говорить.

— В связи с тем опытом, который был получен в ходе этой Первой, а также еще не случившейся у вас Второй мировых войн, было принято решение о бесперспективности нахождения на закрытом Балтийском ТВД главных сил военно-морского флота Советской России. Основные его ударные силы надо вывести на Север, где они не будут скованы ни относительно небольшим театром военных действий, ни сложностью прохода через черт знает кем контролируемые проливы, которые, как вы уже знаете, довольно легко завалить минами. Линкоры, линейные крейсера и авианосцы — корабли океанские, и место их в океане. К сожалению, в настоящий момент у нас просто нет возможности для столь масштабного перебазирования. Но начинать его надо немедленно. Для этого, Михаил Коронатович, было решено усилить флотилию Ледовитого океана не только двумя нашими кораблями, но и дополнительными руководящими кадрами. Вы этих людей знаете, поскольку большинство из них морские офицеры — балтийцы, воевавшие рядом с вами три года бок о бок. Да, да, это те самые офицеры, чьи кандидатуры мы с вами вчера обсуждали до глубокой ночи.

Адмирал Ларионов перевел дух, осмотрел присутствующих, а затем продолжил:

— Руководство так называемого Главнамура, Михаил Коронатович, принято решение сменить полностью. Уж больно скользкие люди проникли в эту структуру. Кроме того, следовало бы как следует прошерстить береговое начальство, которое, по нашему русскому обычаю, заняло положение козла, охраняющего капусту. Обилие бесхозных ценностей и отсутствие элементарного контроля превращает Мурман в источник незаконного обогащения власть имущих.

— Очень хорошо, Виктор Сергеевич, — хмыкнул адмирал Бахирев. — Давайте же послушаем, что вы там нарешали с господином Сталиным.

— Пожалуйста, Михаил Коронатович, только погодите немного, чтобы не говорить заглазно. — Адмирал Ларионов нажал кнопку электрического звонка. — Пригласите товарищей, ожидающих в соседнем классе, — сказал он появившемуся в дверях дежурному офицеру.

Через пару минут в аудиторию вошли несколько человек. Двое из них были одеты в кожаные тужурки, какие раньше носили нижние чины и офицеры бронечастей, а также авиаторы, а сейчас — комиссары. А на остальных шестерых были черные мундиры офицеров флота. Контр-адмирал, три капитана первого и два второго рангов. Было видно, что в обществе Фрунзе и Ларионова, людей новых и не совсем для них непонятных, они чувствуют себя несколько не в своей тарелке. Один лишь вице-адмирал Бахирев смотрел на офицеров с каким-то странным весельем.

— Попались, соколики, — непонятно к чему буркнул он, — добро пожаловать на наши галеры, не одному мне теперь отдуваться. Вы, Модест Васильевич, присаживайтесь, да и вы, господа, тоже. Тут у нас не логово господина Дзержинского, куда, как говорят, войти легко, а выйти не очень.

При этих словах капитан 1-го ранга Петров слегка улыбнулся, а у одного из «комиссаров» чуть заметно дернулась щека… К чему бы это, господа?

— Да, да, присаживайтесь, товарищи, — как самый старший по должности подтвердил слова Бахирева Фрунзе, — Виктор Сергеевич, докладывайте…

— Итак, Михаил Васильевич, — вступил адмирал Ларионов немного академическим тоном, — давайте начнем с будущего командного состава флотилии… Вот вам командующий, прошу любить и жаловать, контр-адмирал Модест Васильевич Иванов, бывший командир крейсера «Диана», и его будущий начальник штаба, капитан второго ранга Владимир Александрович Белли. На данный момент это наиболее подходящие командиры для замещения данных вакансий. Дело там не столько боевое, сколько организационное. Надавать неприятелю плюх смогут и мои люди, а вот привести в порядок все флотские механизмы, кроме них, больше некому.

— Простите, господа, а о чем собственно идет речь? — с некоторым недоумением спросил Модест Иванов, буквально на днях ставший контр-адмиралом. — Получается, что без меня меня женили? Нонсенс, однако!

— Речь идет о флотилии Ледовитого океана, Модест Васильевич, — сказал Бахирев, — и вам ею командовать. Но имейте в виду: сегодня флотилия, завтра — эскадра, послезавтра — флот. Есть куда расти. Я, между прочим, тоже комфлота не родился. Да и помощь вам будет соответствующая оказана. А она вам понадобится наверняка. Скажу сразу: бардак там, говорят, страшный, а адмирал Кетлинский только победные реляции в Петроград пишет. Корабли же небоеспособны, и в командах разброд и шатание. А англичане к двум своим старым посудинам туда целую эскадру послали. Собираются Мурман у нас забирать. Керенский, будь он неладен, запустил британских козлов в огород, и теперь попробуй выгони их.

— Выгнать-то их мы выгоним, это дело нехитрое, — сказал адмирал Ларионов, — но сделать это надо с умом. Необходимо сделать так, чтобы британцы сами создали casus belli — товарищ Белли, это не в ваш огород камушек, — и чтобы в ходе своего вторжения в наши воды они стали нападающей стороной, что в конечном итоге развяжет Совнаркому руки в отношении их собственности на нашей территории. В том, что в эту войну тут же ввяжутся французы, нет никаких сомнений. И это тоже позволит России немедленно аннулировать их многочисленные займы и опять же конфисковать не менее значительную собственность. Поскольку мы знаем, что страны Антанты в любом случае будут враждебны России, то лучше, чтобы это была открытая вражда. Самое главное заключается в том, что эта война на Севере не потребует от нас участия в ней сухопутных армий, а лишь противостояния военно-морских сил. Причем, скорее всего, дело ограничится боевыми действиями в северных морях и на Дальнем Востоке. Поэтому, после того как мы отобьем первый наскок британцев, нужно будет приложить все силы для того, чтобы превратить Екатерининскую гавань в полноценную ГВМБ по типу Гельсингфорса или Кронштадта. При этом имея в виду, что в дальнейшем там будет базироваться один из двух сильнейших флотов России. Работы, что называется, непочатый край. Поскольку времена у нас сейчас революционные, то партия большевиков направляет к вам комиссаром одного из своих членов. Это ваш, так сказать, заместитель по политической части. Если ситуация станет непонятной с политической точки зрения, то полагайтесь на него. Товарищ Самохин, встаньте.

Со стула поднялся средних лет сверхсрочник в черном бушлате. А адмирал Ларионов продолжил:

— Прошу любить и жаловать: Самохин Петр Сергеевич, член РСДРП(б) с 1907 года. Для тамошних дел он тоже не чужой, так как кондуктором много лет, вплоть до апреля сего года служил шифровальщиком на крейсере «Аскольд». Для противодействия шпионам и диверсантам при штабе флотилии создается Особый отдел, начальником которого назначается капитан первого ранга Алексей Константинович Петров. В части пресечения всякого рода саботажа и прочих преступлений против новой власти, каперангу Петрову будет помогать товарищ Антон, — усатый комиссар в кожаной тужурке встал и сдержанно поклонился присутствующим. — Вам, всем пятерым, дается ночь на сборы, а завтра ровно в восемь утра из Таврического сада вас заберет «вертушка». Два корабля моей эскадры уже на полпути к Килю, и вам придется их догонять.

Адмирал Ларионов устало вздохнул и спросил:

— Задача понятна, господин контр-адмирал? Времени мало, и поэтому в полной мере в курс дел вас введут уже на борту «Североморска». Вопросы есть?

Контр-адмирал Иванов покачал головой. По его внешнему виду было ясно, что мысленно он уже там, на Севере. А адмирал Ларионов уже перевел взгляд на трех оставшихся офицеров.

— В связи с тем, что команды кораблей, стоящих в Александровске, частично или полностью небоеспособны, а их командиры профессионально непригодны и ненадежны, перед вами стоит задача набрать в Кронштадте команды и выехать в Мурманск для вступления в командование. Капитан первого ранга Алексей Михайлович Щастный назначается командиром линкора «Чесма». Капитан первого ранга Лев Михайлович Галлер назначается командиром крейсера «Аскольд», а капитан второго ранга Николай Николаевич Зубов назначается командиром Резервного экипажа, который может понадобиться на случай мирного интернирования британского линкора «Глори». Товарищ Сталин и ЦК партии большевиков уже отдали соответствующие распоряжения, и сейчас в Кронштадте, Гельсингфорсе и Ревеле уже набирают добровольцев.

— Да, товарищи, — прервал олимпийское молчание наркомвоенмор Фрунзе, — ситуация очень серьезная, и времени на раздумья, раскачку и на пустые разговоры у нас нет. Не успели мы избавиться от одной войны, и вот перед нами уже маячит следующая. Только наш решительный успех может отбить у капиталистов желание нападать на наши окраины в поисках легкой добычи. Добровольцы-балтийцы, направляющиеся на Мурман, завтра с восьми утра начинают собираться в казармах 2-го гвардейского флотского экипажа. На этом все свободны, товарищи. Помните, время не ждет!


13 ноября (31 октября) 1917 года. Полдень.

ВМБ кайзермарине на острове Гельголанд.

Капитан-лейтенант кайзермарине Лотар фон Арно де ла Перьер.


Чудны дела твои, Господи! Второго октября, когда моя U-35 уходила в свой шестнадцатый боевой поход из австрийской базы Каттаро, Германия была еще с Россией в состоянии войны. А уже 6 ноября, когда мы вернулись, потопив одиннадцать транспортов, повредив вспомогательный крейсер и эсминец, то наш кайзер вовсю обнимался с русскими в Риге, заключив почетный мир с их новым премьером Сталиным. Ну, а меня ждала телеграмма, подписанная лично адмиралом Альфредом фон Тирпицем, которого кайзер снова вернул из отставки да к тому же возложил на него еще и обязанности рейхсканцлера.

Мне предписывалось сдать лодку под командование старшего офицера и немедленно выехать поездом в Гамбург для выполнения секретного задания командования.

Как настоящий немецкий офицер, я считал, что приказ командования — это закон. Поэтому, быстро собрав походный саквояж, я вечером уже садился в поезд, следующий в Вену. По дороге мне пришлось сделать две пересадки — в Вене и Мюнхене. И повсюду я наблюдал сцены, похожие на Великое переселение народов. Бесконечные эшелоны везли немецких и австрийских солдат на запад и юг — во Францию и Италию. Макаронники, наверное, уже пожалели, что сбежали из нашего союза в Антанту. Теперь против них будет вся австрийская армия. Как говорят, итальянцы существуют только для того, чтобы австрийцам было кого бить. Лягушатникам и лимонникам на Западном фронте тоже не позавидуешь. Раньше половина нашей армии воевала с русскими, теперь же на западе все пойдет по-другому.

В Гамбурге у военного коменданта я получил предписание — следовать на остров Гельголанд. Для этого в порту меня ожидал постоянно находящийся под парами разъездной катер. И вот, вымотанный недельным путешествием, я стоял на причале перед гросс-адмиралом Тирпицем. Здесь же пришвартован русский U-бот. По длине он почти равен моей U-35, но диаметр корпуса у него раза в два больше, из-за чего русская подводная лодка напоминает не хищную щуку, а ленивого, но сильного сома. Это уже даже не U-бот, а самый настоящий подводный крейсер. Свежий ветер с Северного моря вызывающе треплет поднятый на флагштоке русского корабля Андреевский флаг. Еще месяц назад невозможно было бы представить подобную картину.

Гросс-адмирал выглядел неважно. Он двигался с трудом, лицо его бледно, порой он начинал тяжело дышать — словом, похоже, что он сильно болен. К тому же вместо его роскошной бороды на подбородке лишь двухнедельная щетина.

— Лотар, мой мальчик, — сказал мне Тирпиц, — ты один из наших лучших подводников. Поэтому я хочу передать тебе приказ нашего любимого кайзера. Надеюсь, что ты с честью выполнишь этот несколько необычный приказ.

— Да, господин гросс-адмирал, я весь внимание, — вытянувшись в струнку, я с трепетом ждал чего-то, что должно было изменить всю мою дальнейшую судьбу.

— Господин капитан-лейтенант, — вдруг почему-то официально обратился ко мне адмирал Тирпиц, — вы должны поклясться, что никогда и ни при каких обстоятельствах не сообщите никому о том, что я вам сейчас расскажу.

— Клянусь, — коротко ответил я.

— Ну, вот и отлично, — Тирпиц машинально потер подбородок, словно там все еще была его роскошная борода, после чего внимательно посмотрел по сторонам, будто опасался, что нас могут подслушать. Но поблизости никого не было, лишь русский вахтенный, вооруженный коротким карабином, нес службу у трапа русской же подводной лодки. Мне показалось, что главнокомандующий флотом и канцлер Германской империи хочет сказать что-то, в чем сам до конца не уверен.

— Слушай, меня внимательно, Лотар, — сказал он, — мы заключили мир с Россией и начали восстанавливать торговые связи. Это само по себе замечательно. Также как и то, что мы сняли с русского фронта пехотные и кавалерийские дивизии и отправили их под Париж. Но это еще не все. Вчерашний противник может стать сегодняшним союзником и завтрашним другом. Кстати, ты знаешь, где находится Мурманск?

— Да, господин гросс-адмирал, — ответил я, — это новый русский порт на севере, который до весны этого года назывался Романовым-на-Мурмане. Говорят, что там нет ничего, кроме льда, скал и белых медведей.

— Почти так, — улыбнулся гросс-адмирал, — а еще там есть огромные запасы английского и французского оружия, поставленного русским для войны против нас. Вполне хватит для того, чтобы вооружить как минимум целую армию.

— Я не совсем понимаю вас, господин гросс адмирал, — сказал я, — ведь русские вышли из войны. Тогда каким образом теперь это оружие может нам угрожать?

— Эх, Лотар, — покачал головой Тирпиц, — эти мерзкие англичане всеми силами старались сорвать наши переговоры о мире. А когда это им не удалось, они пришли в бешенство. Из Скапа-Флоу на север в сторону Мурманска вышел линкор, два тяжелых крейсера и куча транспортов с десантом. Когда они дойдут, то русским придется очень плохо.

— Что вы имеете в виду, господин гросс-адмирал? — не понял я.

— У русских там один броненосец и один легкий крейсер — оба постройки начала века, — сказал мне Тирпиц, — но сопротивляться они будут отчаянно и флага не спустят. Один снаряд, выпущенный англичанами в русские корабли, один погибший русский моряк — и…

— Война между Россией и Англией неизбежна! — воскликнул я.

— Если бы все было так просто, Лотар, — поморщился гросс-адмирал, — русская армия устала от войны, и правительство большевиков не сможет нам дать на западный фронт ни одного солдата. Скорее всего, дипломатические отношения Петербурга и Лондона будут окончательно разорваны, а Британия будет объявлена русскими враждебной державой. Поверь мне, для нас это тоже немало, поскольку тогда Россия станет нашим надежным тылом. Но, Лотар, — Тирпиц осторожно поднял руку и положил ее мне на плечо, — мы немного отклонились от темы. Наши генералы во Франции и Италии должны прекрасно справиться со своими делами сами. А наше с тобой дело сугубо морское. Вопрос с объявлением Британии неограниченной крейсерской и подводной войны решен. Жаль наших новейших легких крейсеров, потерянных у Эзеля, они были бы сейчас очень кстати. Но с этим уже ничего не поделаешь — за ошибки надо платить. Вместо этого… — он внимательно посмотрел на меня, — ты так и не понял, для чего я это тебе все это рассказываю?

— Нет, господин гросс-адмирал, — ответил я.

— Тогда слушай, — сказал Тирпиц. — Ты выйдешь в боевой поход на русской подводной лодке как офицер связи германского командования. Наш кайзер с премьером Сталиным договорились, что с момента возможного Мурманского инцидента вступит в силу договор, согласно которому русские станут нашими союзниками в войне на море. И твоя задача — координация совместных боевых действий русских военно-морских сил с нашим флотом. Главная задача — атаки на транспортные суда, которые следуют в британские порты. Это особенно важно после вступления в войну против нас САСШ. За годы благожелательного для Антанты нейтралитета янки сумели разогнать свою военную промышленность и теперь в огромном количестве гонят военную технику в Европу. Но не только автомобили, винтовки, пулеметы, орудия и боеприпасы везут военные транспорты в порты Британии и Франции. Готовы к отправлению и огромные пассажирские лайнеры, переоборудованные во вспомогательные крейсера. Каждый из них сможет принять на борт бригаду, а то и дивизию. Командование Антанты готово завалить наших доблестных гренадер американским пушечным мясом. Ты, Лотар, — сказал мне гросс-адмирал, — должен, используя весь твой опыт, организовать совместные атаки наших подводных лодок на эти плавучие казармы, чтобы американские солдаты угодили не во Францию, а на морское дно. Русские вам в этом помогут. У них с англосаксами старые счеты. Не буду говорить, чем именно провинились лимонники и янки перед Россией, скажу только, что по рассказам русских, они ненавидят англичан и американцев больше, чем нас. Вместе с русской подводной лодкой в море выйдет целое соединение: легкие и вспомогательные крейсера, а также все имеющиеся в наличии U-боты. Русская подлодка, на которой будешь находиться ты, станет флагманом этой флотилии. Хочу тебя поздравить — ты выйдешь в этот поход с новым званием. И да поможет вам Бог, корветтен-капитан Лотар фон Арно де ла Перьер, — торжественно сказал гросс-адмирал. — Идем, мой мальчик, я познакомлю тебя с русским командиром…

Я набрался наглости и спросил у Тирпица:

— Господин гросс-адмирал, а чем мы рассчитаемся с русскими за оказанную помощь?

— Знаешь, Лотар, — сказал мне гросс-адмирал, — мы люди военные, и негоже нам совать нос в дела штатских. Думаю, что Крупп, Симменс и Гальске, Борзиг найдут, чем достойно отблагодарить русских за сделанное ими добро. Поверь, это ничто по сравнению с выигранной войной. Идем!

И мы пошли на русскую лодку. Я сгорал от любопытства, но старался не показывать вида. У трапа нас встретил русский офицер и мимо вахтенного матроса провел нас на борт.

А о том, что было дальше, я не имею права никому ничего рассказывать до самой своей смерти — настолько велика эта тайна. Но я горд, что именно меня, а не кого-то другого удостоили чести принять участие в этом славном деле.


13 ноября (31 октября) 1917 года. 12:30 СЕ.

Западная Балтика, залив Килер-Ферде, 75 кабельтовых северо-северо-западнее Кильской бухты.


С высоты птичьего полета отряд кораблей Северного флота, спешащий к входу в Кильский канал, был хорошо виден — белые, будто проведенные карандашом кильватерные следы на серой взрыхленной поверхности моря. Возглавлял отряд большой противолодочный корабль «Североморск», следом за ним шел эсминец «Адмирал Ушаков». Замыкали строй корабли обеспечения: танкер «Дубна» и аварийно-спасательное судно «Алтай». Фактически все они, за исключением авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов», приписанные в 2012 году к Северному флоту, возвращались на свою старую новую базу в Кольском заливе.

Зрелище сие, что ни говори, является завораживающим для любого военного моряка, да и не только для моряка. Вот и все, кто находился на борту вертолета, любовались через квадратные стекла иллюминаторов на идущий полным ходом отряд. Чудеса этого дня уже казалось, превысившие для них всякую допустимую меру, все никак не кончались.

А началось все шесть с половиной часов назад, ровно в восемь утра по Петроградскому времени, когда на площадку в Таврическом саду опустился прибывший с особой эскадры винтокрылый аппарат. И пусть к подобным «вертушкам», жужжащим как майские жуки, уже успели привыкнуть жители домов, расположенных рядом с Таврическим садом, далеко не каждый мог похвастаться, что видел их вблизи, «вот так, как я тебя сейчас». А уж тех, кто побывал внутри, слетав куда-то по особо срочным и важным служебным делам, таких в Питере и вовсе были считаные единицы.

И вот, отбывающие на Мурман господа и товарищи без нескольких минут восемь собрались у ограды Таврического сада, непроизвольно разделившись на две компании: «флотских» и «советских». В число «флотских», одетых в черные шинели, входило новое командование флотилией Ледовитого океана: контр-адмирал Модест Иванов — командующий флотилией, кавторанг Владимир Белли — его начштаба, каперанг Алексей Петров — начальник отдела разведки и контрразведки, по-новому — Особого отдела.

Кроме этих господ офицеров, у Таврического сада присутствовал и неизвестно как прибившийся к этой группе никому не ведомый еще «коргард» — корабельный гардемарин — восемнадцатилетний Сережа Колбасьев, в чьи служебные обязанности входило летописание будущего боевого пути флотилии. Не так уж и часто прирожденный моряк в одном человеке сочетается с прирожденным писателем, чтобы мимо этого явления могли пройти самые ответственные в Советской России товарищи.

— Писатель, говорите? — спросил Сталин, разглядывая личное дело безвестного учащегося Морского кадетского корпуса, с легким хрустом сминая мундштук папиросы «Герцеговина Флор». — Писатель — это хорошо. Нам будет крайне нужна книга, излагающая нашу версию событий, происходящих сейчас на Севере. А если человек немного в чем-то ошибется, то тут мы ему поможем, поправим, укажем — какие моменты были главными, а какие нет… Это вы хорошо придумали, товарищ Ларионов… Хорошая книга в нашем деле может значить не меньше дивизии линкоров.

Вот так будущий «отец народов» приложил руку к судьбе будущего знаменитого писателя-мариниста. И первый роман «Северная заря» был написан Сергеем Адамовичем Колбасьевым как раз по горячим следам о событиях в Мурманске и Александровске зимой 1917–1918 годов.

Кроме «флотских», традиционно выдержанных и невозмутимых, замкнутых в кокон своей касты, у ограды Таврического сада собрались и товарищи в черных кожаных тужурках, принадлежащие к совсем иной, новой формации. Возглавлял их двадцатисемилетний Вячеслав Скрябин, более известный как товарищ Молотов. Он был назначен уполномоченным ВЦИК по Мурманскому особому району, который с момента прибытия Молотова к месту назначения отделялся от Архангельской губернии и переходил в прямое подчинение Петрограду. То есть становился чем-то вроде губернии, а Вячеслав Михайлович — кем-то вроде губернатора. И хотя это слово считалось уже старорежимным, но прозвище сие к Молотову пристало надолго.

Вторым номером среди «советских» был комиссар и одновременно заместитель командующего флотилией по политической части Самохин Петр Сергеевич. Это был старый большевик и кадровый моряк, проведший на «Аскольде», казалось, половину своей жизни. Крейсер «Аскольд», этот ветеран русского флота, немало послуживший Российской империи, теперь так же верой и правдой должен послужить и Советской России. А то как же, и пятнадцати лет нет с момента вступления его в строй! При нормальном уходе знаменитому крейсеру еще служить и служить, в том числе и учебным кораблем, на котором молодые моряки будут осваивать все премудрости флотской службы.

Комиссар Самохин думал про себя — уцелел ли его товарищ по партии и сослуживец гальванный унтер Петрухин в кровавой круговерти революционных событий, или работу на флотилии придется начинать с нуля. Да и сам Петр Сергеевич никогда не предполагал, что придется вернуться на «Аскольд». Но партийное поручение — это как приказ, и хошь не хошь, а его надо выполнять.

Третьим человеком в кожаной тужурке был «товарищ Антон», сотрудник ведомства товарища Дзержинского. В прошлой своей партийной жизни Антон Иванович Рыбин занимался выявлением провокаторов охранки, засланных в партию. Кое-кого из предателей приходилось отправлять на тот свет. Грязная работа, но без нее никак. На Мурмане он должен был стать помощником и правой рукой каперанга Алексея Константиновича Петрова. Бывшему военно-морскому агенту в Скандинавии — читай, почетному шпиону, действующему под дипломатическим прикрытием — было поручено наладить разведывательную работу на Русском Севере. А перед Антоном стояла более трудная задача. Он должен был бороться с «контрой» — казнокрадами, саботажниками и теми, кто, прикрываясь ультрареволюционными фразами, пытался оторвать Мурман от России.

В расплодившихся, как кролики, ревкомах окопалось немало идейных собратьев «иудушки Троцкого». Хватало среди них и обычных уголовников, которые занимались банальным грабежом, прикрываясь трескучей революционной фразеологией.

Для того чтобы все сразу поняли — кто в доме хозяин, Антону была обещана силовая поддержка. Целая рота морских пехотинцев, дислоцированных на постоянной основе на кораблях Особого отряда, сразу по прибытии должна была перейти в его оперативное подчинение. Мурманск не Питер, и такого количества прекрасно обученных бойцов вполне должно было хватить, чтобы в случае чего вычистить город от всей нечисти. Ну, примерно так, как это произошло недавно в Петрограде. В дальнейшем перед Рыбиным была поставлена задача с помощью морпехов сформировать на Мурмане из железнодорожных рабочих и местных жителей бригаду Красной гвардии для охраны революционного порядка.

Были у ограды Таврического сада, как водится, и провожающие, в число которых кроме адмирала Бахирева входили друзья и сослуживцы отправляющихся в дальнее путешествие.

И вот с уже начавшего светлеть утреннего неба на площадку Таврического сада опустилось ревущее винтокрылое чудовище. Наступил час расставания. Но сперва всем присутствующим — кроме тех, кто знал о том, что должно произойти — понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя от удивления. Из раскрытой двери приземлившегося винтокрылого аппарата, придерживая руками широкополые шляпки, вышли экс-императрица со старшими дочками и мальчик Алеша, который год назад был известен всей России как цесаревич и наследник российского престола. Бодрый вид парнишки говорил о том, что он изрядно поправил здоровье и теперь уже нет нужды родным следить за каждым его шагом. Впрочем, для отрекшихся от власти Романовых все это было уже сугубо семейным делом.

Кивнув присутствующим и аккуратно, бочком обойдя людей в черных кожаных куртках, члены семьи бывшего императора России сели в ожидающий их автомотор со свирепым названием «Тигр» и отправились в Гатчину, где их уже с нетерпением ждали отец и бабка. А ожидающих посадки зычный голос бортмеханика вертолета, привыкший перекрикивать рев винтов, не в самом вежливом тоне пригласил «занять места согласно купленным билетам».

Когда последний пассажир, кряхтя с непривычки, устроился на жестком металлическом сиденье в салоне вертолета, с удвоенной яростью взревели двигатели, и железная птица рванулась вверх, в хмурое питерское небо. Полет на высоте полутора верст был скучен до крайности. Довольно быстро вертолет пробил нижний край облачности и погрузился в сплошное белое молоко. Противный вой моторов, тряска, ходящее ходуном под задницей сиденье — но во время службы на миноносцах моряки испытывали и не такое. Поэтому, подняв воротники шинелей, они попытались отрешиться от всего происходящего и немного вздремнуть. Почти сразу же к офицерам присоединился и кондуктор Самохин, прошедший вместе с «Аскольдом» не один тихоокеанский тайфун. Хуже всего пришлось товарищам, не имевшим опыта морской службы, в частности Молотову. Но нет ничего такого, с чем не мог бы справиться бумажный пакет и молодой организм.

Кто знает, о чем сейчас думали все эти люди в чреве гремящей железной птицы, несущейся в сплошном тумане над покрытой первым снегом землей. Точно так же, наверное, и сама Россия неслась во мгле навстречу своему неизвестному будущему.

О чем думал свежеиспеченный контр-адмирал и старый холостяк Модест Иванов, за долгие годы службы в императорском флоте повидавший дальние страны, моря и насмотревшийся на чужую жизнь и чужие нравы? Быть может, он думал о том, что советское правительство поставило перед ним труднейшую задачу — фактически на голых скалах, в условиях заполярной тундры создать военно-морскую базу масштаба Кронштадта и Севастополя. Работы, что говорится, начать и кончить, что ничуть не исключает ее важности и необходимости.

Все правильно, и Балтика и Черное море в условиях развития минного дела, аэропланов и подводных лодок превращаются для кораблей первого ранга в ловушку, из которой нет выхода. Океан — вот стихия для линкоров и крейсеров. Но ни в Севастополе, ни в Кронштадте океаном даже и не пахнет. Замкнутые моря с узкими, как бутылки, горлышками-проливами, контролируемыми бог знает кем.

А новая база на Севере позволит обрести свободный выход в открытое море. Но это будет потом, а пока там практически ничего нет, кроме тоненькой, сделанной, что называется, на живую нитку железнодорожной колеи, связывающей Кольский залив с центральными губерниями. И все надо создавать с нуля, начиная от казарм для команд и кончая доками и судоремонтным заводом, без которого флоту просто некуда деться. А тут еще эти англичане, будь они трижды неладны…

О чем думал капитан 2-го ранга Владимир Белли? Может, о той таинственной незнакомке, с которой простился на Воскресенской набережной, не желая раскрывать ее инкогнито даже перед лучшими друзьями. Как ее звали — Ольга, Татьяна, Елена или Мария, и кто она? Так и осталось неизвестным. И что с ней стало в нашей истории, знает один только бог. Тиф, «испанка», холера, разбои и грабежи, голод и холод первых революционных зим, бессудные казни заложников, «красный террор»…

Известно лишь, что старый моряк до конца своей долгой жизни — а умер он в возрасте девяноста шести лет — бережно хранил ее фотокарточку. Только Петроград новой реальности — куда более безопасный город, чем он был в той, нашей реальности, а кавторангу Владимиру Белли всего тридцать лет. Он молод, красив, на хорошем счету у нового начальства, и ничего еще не предрешено…

О чем думал каперанг Петров? Об осколках японского фугаса — привет от микадо из 1904 года. О бывших друзьях, которые вполне могут оказаться злейшими врагами. О том, что и саму флотилию Ледовитого океана, и береговые службы придется очищать от людей, некритически оценивающих участие России в Антанте и ставящих союзнические отношения с Англией и Францией превыше интересов самой России. А ведь кроме этого есть банальные казнокрады, жулики и взяточники всех мастей, готовые за деньги напакостить своей стране. И если Викжель в Питере уже обезврежен, то на Мурмане еще процветает аналогичный Совжелдор, а также целый куст разного рода «революционных комитетов», унаследованных от февральской эпохи и переполненных проходимцами всех мастей. Они вносят дезорганизацию в жизнь Мурмана, и порой бывает трудно понять — глупость это, алчность лихоимца или изощренное предательство.

То, что капитан 1-го ранга успел узнать о состоянии дел на Севере, можно было охарактеризовать как Клоака Максима — так в древнем Риме называли городскую канализацию. И эту клоаку ему предстояло вычистить, погрузившись в нее чуть ли не с головой. К счастью, этим заниматься будет не только он, но и «товарищ Антон», человек, который при первой встрече произвел вполне приятное впечатление. Вот пусть он и возьмет на себя все эти «ревкомы», а также взяточников и жуликов, а он, каперанг Петров, займется более привычным для себя делом.

Мысли товарища Рыбина были похожи на мысли каперанга Петрова. В условиях, когда партия декларировала переход власти в руки трудового народа и начало этапа мирного строительства государства всеобщей справедливости, девяносто процентов бывших товарищей из соратников и попутчиков превратились в лютых врагов, ибо не умели ничего другого, кроме разрушения всех основ.

Антон Рыбин, в числе прочих, участвовал в допросах уцелевших участников «винного мятежа» и знал, кому именно было выгодно это «разрушение основ». При этом ему открылись такие бездны предательства и порока, что человек с более слабой психикой не выдержал бы и наложил на себя руки. Провокатор, он все равно остается врагом пролетариата, даже если работал он не на царскую охранку, а на французскую, британскую или на американскую разведку… Куда там тайнам нилусовских «Сионских мудрецов»… Антон увидел воочию — какой змеиный клубок представляли собой «птенцы Троцкого», приехавшие в Россию для разжигания «мирового пожара». Хорошо, что на них нашлись «пожарные», которые пулеметами, словно огнетушителями, загасили троцкистско-свердловскую нечисть.

Но в Мурмане все было еще впереди. И он, товарищ Рыбин, должен будет очистить от этой скверны Советский Север, как товарищ Дзержинский сейчас очищает Петроград и центральные губернии.

А Самохин, привалившись спиной к вибрирующему борту вертолета, думал о том, жив ли его товарищ и соратник по партии гальванный унтер Петрухин. И если цел, то именно с него и начнется все его комиссарство. Сейчас, когда после побед под Моонзундом и Ригой партия большевиков перестала ассоциироваться у многих с наклеенным на нее ярлыком предателей и германских шпионов, пришла пора расширения рядов партии за счет вступления в нее сочувствующих рабочих «от станка», матросов, солдат и даже офицеров. Новый этап развития партии большевиков, когда она из оппозиционной превратилась в правящую, требует от нее и новых методов работы с людьми. Попытка же увеличить численность за счет так называемых «партий-попутчиков», предпринятая летом этого года, не дала большевикам ничего, кроме новых проблем. Попутчики, они и есть попутчики, и союз с ними временный, до того самого момента, когда логика политического развития неумолимо сделает их непримиримыми врагами.

И кажется, что такой момент настал. Кто-то из новых оппозиционеров кричит об узурпации Сталиным власти, кто-то о том самом «сломе до основания», оборонцы и сторонники революционной войны возмущаются «позорным миром», а эсеры вопят, что Декрет о земле нагло украден из их партийной программы… А может, все дело в том, что эти люди умеют только разрушать и совсем не желают строить. Это, конечно, печально, но в первую очередь для них же самих. Ибо если враг не сдается, то его уничтожают. В этом Самохин был полностью согласен с товарищем Сталиным.

О чем думал товарищ Молотов после того, как справился с первыми приступами тошноты? Может, о том, что в далеком северном краю все настолько еще голо и пусто, что именно там проще всего будет построить новую жизнь, превратив Мурман в витрину социализма и новых, братских отношений среди граждан Советской России.

Во время беседы, которая состоялась вчера глубокой ночью, товарищ Сталин сказал, что все предстоит делать буквально с нуля. И царское и Временное правительства успели лишь организовать примитивный порт, пригодный для выгрузки грузов с пароходов прямо на берег, и в авральном режиме построить одноколейную железную дорогу до Питера. Все же остальное, необходимое для того, чтобы Мурманск стал крупным морским и рыбным портом, центром советского Заполярья, промышленным городом, теперь предстоит сделать большевикам. Для этого надо не только удержать на месте тех рабочих и инженеров, которые уже трудятся на Севере, но и привлекать к делу все новые и новые трудовые резервы. Работы не просто много, ее очень много. Но она должна быть сделана. В противном случае первое в мире государство победившего трудового народа будет смято окружающими его международными империалистами…

Итак, люди думали. Каждый о своем. А что им еще оставалось делать, когда вокруг все ревет, гремит, когда невозможно разговаривать, и снаружи не видать не зги. А железная стрекоза несется в этой мути, рассекая облачную кашу, навстречу какой-то, только ей ведомой цели.

Часа через полтора полета нижний край облачности рассеялся, стал приподниматься, и по странному совпадению в иллюминаторах левого борта среди белых клякс на несколько минут показался порт Ревеля, корабли, причалы и на самом горизонте город. Но это наваждение мелькнуло и пропало, смытое очередной белесой мутью. А когда облака разошлись в следующий раз, то внизу уже были только серые седые волны зимней Балтики.

Вертолет, снижаясь, приближался к своей цели. Впереди показались серые черточки кораблей Особой эскадры, крейсировавшей примерно в шестидесяти милях южнее города Або. Тут уж всех пассажиров будто магнитом повыдирало из их кресел. Такого зрелища пропустить не хотел никто. Все они, кое-как держась на ногах от тряски, столпились за открытой дверью в пилотскую кабину, жадно вглядываясь в ни на что не похожие боевые корабли. К одному из них, огромному, словно плавучий ипподром, и направился их снижающийся вертолет.

Но это был не конец пути, а только промежуточная посадка. Едва только успели замереть лопасти, как после короткого знакомства с командиром этого авианесущего корабля каперангом Андреевым, командование будущего Северного флота вместе со всем своим багажом было отправлено на борт стоявшего наготове другого вертолета. Тот тут же взревел моторами и поднялся в воздух, направившись в направлении отряда кораблей. Они сейчас подходили к славному городу Килю.

Второй этап полета, продолжавшийся вдвое дольше первого, проходил над Балтийским морем, Южной Швецией, проливом Эресунн, Данией, снова над Балтийским морем. Через четыре часа полет завершился благополучной посадкой на вертолетной площадке БПК «Североморск», находившегося у входа в залив Килер Ферде. Пассажиров, одуревших за шесть с половиной часов тряски и рева и покрывших тысяча триста шестьдесят километров пути, представили командиру корабля, капитану 1-го ранга Перову. Потом их развели по каютам, ради чего пришлось «уплотнить» нескольких офицеров и мичманов.

Пройдет еще несколько часов, и отряд, согласно договоренности с германским командованием, вне всякой очереди пройдет Кильский канал и с наступлением темноты отправится на прорыв британской блокады Северного моря. Вперед и только вперед!


14 (1) ноября 1917 года. Вечер.

Швеция. Стокгольм.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович.


Ну вот, наконец-то я занялся привычным делом. А именно — отправился с секретной миссией за рубеж.

Два дня назад мне позвонил по телефону и попросил зайти начальник военной разведки генерал-майор Потапов. Сейчас он занимается обеспечением наших спецопераций. Человек, знающий свое дело, прекрасный профессионал, и работать с ним одно удовольствие.

В общем, зашел я к нему в кабинет и обомлел. Рядом с Николаем Михайловичем за столом сидел человек, которого, несмотря на то что он был в штатском, я сразу узнал. Это была живая легенда, знаменитый «красный граф» — генерал-майор Алексей Алексеевич Игнатьев. Помню, как в свое время я зачитывался его книгой «Пятьдесят лет в строю». Скажу честно, то, что я подался в военные разведчики — во многом влияние написанного Алексеем Алексеевичем в мемуарах.

— Добрый день, Мехмед Ибрагимович, — вежливо поздоровался со мной генерал Потапов, — прошу познакомиться, — тут он показал рукой в сторону своего коллеги, — генерал-майор Игнатьев. А вы, Алексей Алексеевич, познакомьтесь, — генерал Потапов кивнул в мою сторону, — наш коллега из будущего, майор Главного разведывательного управления Генштаба Османов Мехмед Ибрагимович.

Генерал Игнатьев с легким любопытством посмотрел на меня. Похоже, что генерал Потапов уже поведал ему о том, кто мы такие и откуда взялись. Ну и пусть, мы как-то раз уже обсуждали с ним список лиц, допущенных к СГТВ — «самой главной тайне века». И «красный граф» тоже был в этом списке. Причем тайна-то была секретом Полишинеля — невозможно долго скрывать появление из ниоткуда целой эскадры, с авиагруппой и батальоном механизированного десанта на борту. Не поймут-с предки, обязательно докопаются до истины!

— Мехмед Ибрагимович, — сказал мне генерал Потапов, — хочу предложить вам поучаствовать в одном предприятии. Скажу сразу, оно небезопасно. Но ваше участие в нем было бы крайне желательно.

Я, что называется, с ходу навострил уши. Похоже, что русская военная разведка хочет предложить мне некий зарубежный вояж. А что, неплохо было бы куда-нибудь прокатиться, а то я что-то засиделся в тылу. Хочется настоящей работы! Ладно, послушаем, что скажет генерал Потапов…

— Задание будет заключаться в следующем, — начал Николай Михайлович, — Алексей Алексеевич завтра отправляется в Стокгольм, где встретится со своими старыми знакомыми — высшим командованием шведских вооруженных сил. По нашим — да и по вашим, кстати, тоже — сведениям, Швеция оказывает главам финских националистов большую помощь, вплоть до формирования отрядов так называемых «добровольцев», чтобы вооруженным путем оторвать Финляндию от Советской России. В вашей истории это им удалось сделать, развязав в стране гражданскую войну. На помощь финским сепаратистам тогда пришли немцы и шведы. С немцами, после подписания мирного договора с Германией, все ясно. Помощи от них уже не будет. А вот шведы…

— Все понятно, Николай Михайлович, — сказал я. — Надо отправиться в Швецию вместе с Алексеем Алексеевичем и провести там соответствующую работу, чтобы шведские власти прекратили помощь финским сепаратистам. Без иностранной поддержки финские красногвардейцы при содействии матросов из Гельсингфорса легко покончат с этими, как их у нас называли, белофиннами.

— Именно так, — сказал мне генерал Потапов. — Алексей Алексеевич имеет хорошие связи в Стокгольме. В частности, он лично знаком с начальником Генерального штаба Швеции, а также другими высокими чинами королевской армии. Если вы помните, он перед войной в течение четырех с лишним лет был русским военным агентом в скандинавских странах.

— Все ясно, — сказал я, — Алексей Алексеевич едет туда, так сказать, официально, как военный представитель нового советского правительства. А в качестве кого туда еду я? По всей видимости, для меня будет придумана соответствующая легенда?

Генералы переглянулись, а потом Николай Михайлович сказал:

— Именно так, Мехмед Ибрагимович. С учетом вашей характерной внешности, — тут генерал Потапов усмехнулся, — мы хотим предложить вам следующую легенду. Вы будете выдавать себя за торговца оливковым маслом из Бейрута. Сейчас через Швецию сплошным потоком идет военная контрабанда. Скандинавы покупают в нейтральных или воюющих странах продовольствие и тут же перепродают его Германии, которая до заключения мира с нами находилась в жесткой блокаде. Вот вы и будете одним из таких торговцев, которые сейчас хлынули в нейтральные страны, чтобы зарабатывать на этой самой военной контрабанде большие деньги. Соответствующие документы мы вам сделаем… Надеюсь, Мехмед Ибрагимович, вы еще не забыли арабский язык? Я слышал, что вы владеете им в совершенстве?

Я улыбнулся в ответ:

— Нет, не забыл, Николай Михайлович. Я говорю свободно по-арабски, так же как по-турецки, по-немецки и по-французски. Немного знаю английский и фарси. А так же афгани.

— Эх, Мехмед Ибрагимович, — вздохнул генерал Потапов, — вы настоящая находка для русской военной разведки. Жаль, что я не смогу уговорить адмирала Ларионова откомандировать вас в мое распоряжение. На какое имя сделать вам документы?

— Чтобы особо не ломать голову, — ответил я, — пусть документы будут выписаны на уважаемого Мехмеда-Хаджи из Бейрута, восточного негоцианта.

Следующий день у меня был полон хлопот. Я запасался необходимыми для моего ремесла девайсами, получил подробнейший инструктаж у Александра Васильевича Тамбовцева, переговорил с главой нашей дипломатии Георгием Васильевичем Чичериным. Напоследок получил добро у товарища Сталина. Кроме того, я почитал кое-что из наших материалов о работе русской разведки в Швеции и других скандинавских странах.

Перебросили же нас в Стокгольм уже протоптанным Ниной Викторовной путем. Вертолетом до «Кузнецова», оттуда до Хандена, где нас уже ждал кузен старого знакомого Нины Викторовны Магнуса Свенсона. До Стокгольма мы добирались с Алексеем Алексеевичем врозь, но встретились в «Гранд-отеле», где на имя каждого из нас был уже снят номер.

Генерал Игнатьев сразу же отправился договариваться о встрече со своими старыми знакомыми, а я решил принять с дороги ванну. Но не успел я раздеться и залезть в воду, как в ванную комнату вошла молодая и красивая — про таких говорят «кровь с молоком» — горничная. Она вежливо поздоровалась со мной, взяла мочалку, намылила ее и стала меня намывать, словно я был беспомощным младенцем. Тут я вспомнил, что в те времена в Швеции так было принято, и банщиками в королевстве были исключительно женщины.

Помывшись, я привел себя в порядок и стал готовиться к выходу в город. Строгий черный костюм, накрахмаленная манишка — ужасная гадость! — до блеска начищенные штиблеты. Пальто с белым шарфом и красная феска на голову: назвался Мехмед-Хаджи — будь любезен, носи.

Я спешил на важную встречу — на площади у Королевского оперного театра, того самого, в котором в 1792 году заговорщики пристрелили шведского короля Густава III. Там меня ждал господин Магнус Свенсон.

Дело в том, что мы с генералом Игнатьевым решили двигаться сразу по двум направлениям. Он будет обрабатывать шведских военных и придворных, я — промышленников и политиков. И с последними меня должен был свести господин Свенсон.

Ага, а вот и он сам. Я узнал его по фотографии, которую незаметно для коммерсанта сделала в свое время Нина Викторовна. Меня он тоже сразу опознал — красная феска — вещь весьма приметная, и ошибиться было просто невозможно.

— Добрый день, господин Свенсон.

Коммерсант подошел ко мне, узнав по описанию.

— Добрый день, господин Мехмед-Хаджи, — Свенсон вежливо приподнял свой котелок. — Если вы не против, то давайте проедем туда, где сможем поговорить о том деликатном деле, с которым вы приехали в наше королевство.

— Не против, — лаконично ответил я, — надеюсь, что лица, которым будет интересно меня выслушать, тоже будут там присутствовать?

— Да, они уже там, — сказал Свенсон. Он повернулся и махнул рукой. На площадь с одной из улочек вывернул автомобиль с никелированными спицами и кожаным складным верхом. Он остановился рядом с нами, и шофер в куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, выйдя из машины, предупредительно открыл нам дверь.

— Садитесь, — пригласил Свенсон. Мы вольготно устроились на мягких кожаных сиденьях. Автомобиль тронулся с места.


14 (1) ноября 1917 года. Поздний вечер.

Швеция. Стокгольм.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович.


На авто, за рулем которого сидел неразговорчивый водитель, мы долго плутали по улочкам шведской столицы. Наконец машина остановилась у ворот большого особняка, окруженного высоким забором. Водитель посигналил. Ворота открылись, и мы въехали на просторную площадку, где уже стояло несколько таких же роскошных легковых автомобилей. Похоже, мне предстоит встреча с истеблишментом.

Свенсон, до этого болтавший всякую чепуху о погоде и рыбалке, сразу стал серьезным.

— Господин Мехмед-Хаджи, — сказал он, — я попрошу вас следовать за мной. Вас уже ждут.

Я послушно пошел за своим проводником, прокручивая в уме тезисы предстоящей беседы.

В большом, хорошо освещенном зале на мягких креслах, покрытых белоснежными чехлами, сидело несколько человек. Они негромко о чем-то беседовали, но мгновенно замолчали, увидев меня.

Я внимательно посмотрел на присутствующих. Кое-кто из них был мне знаком — по фотографиям, разумеется. Вот пожилой седовласый мужчина с запавшими глазами и аккуратной седоватой бородкой — это премьер-министр Швеции Карл Свартц. Если мне память не изменяет, он стал премьером в марте этого года и вскоре должен уступить свою должность Нильсу Эдеру. А этот не старый еще человек лет тридцати — тридцати пяти в очках, одетый в смокинг — это… Вот так-так. Он, определенно он.

Я поклонился этому человеку, с любопытством поглядывающему на меня. Передо мной сидел Густав-Адольф, герцог Вестерботтенский, наследник шведского престола.

— Добрый вечер, ваше королевское высочество. Я рад, что вы соблаговолили найти время, чтобы выслушать меня.

Будущий шведский король заулыбался и кивнул мне.

— Господин Мехмед-Хаджи, — сказал он, — я вижу, вы уже догадались, кто здесь находится, поэтому давайте не будем терять время на ненужные церемонии и сразу же перейдем к делу. Мы знаем, что вы прибыли в наше королевство с поручением от нового правительства России. До нас дошли сведения, что новая власть, сумевшая достойно завершить четырехлетнюю войну с Германией, оказалась достаточно благородной, чтобы гуманно обойтись с семьей последнего русского царя. Кстати, пользуясь случаем, я прошу вас передать небольшое послание от моей супруги к ее кузине, императрице Александре Федоровне.

И шведский принц протянул мне небольшой надушенный конвертик, запечатанный печатью с тремя коронами.

— Теперь о государственных делах, — продолжил герцог, — я полагаю, что лучше всех о них может сообщить вам господин Свартц.

Министр государства — так по-шведски звучала его должность — прокашлявшись, посмотрел на нас исподлобья и начал излагать мне, как я понял, официальную позицию шведского правительства на происходящие в России и вокруг нее события.

— Господин Мехмед-Хаджи, — сказал он, — мы с тревогой наблюдаем за тем, что творится в соседней с нами стране. Война, революция, свергнувшая власть царя, потом еще одна революция, беспорядки в столице вашего государства и на его окраинах. Особенно болезненно мы воспринимаем то, что происходит в Финляндии — стране нам не чужой и бывшей когда-то частью шведского королевства.

— А что, собственно, тревожного и необычного происходит сейчас в Финляндии? — спросил я, воспользовавшись тем, что господин Свартц на мгновение замолчал, видимо для того, чтобы перевести дух.

— В Финляндии, господин Мехмед-Хаджи, — сказал шведский премьер, — новые российские власти пытаются с помощью вооруженной силы подавить национальное движение, возглавляемое господином Свинхувудом. Это не может нас не тревожить.

— Но ведь господин Свинхувуд, — ответил я, — это еще не вся Финляндия. Есть люди, которые видят свою страну в составе Советской России. И с их мнением тоже необходимо считаться, не так ли? Да и отряды «шуцкора», которые подчиняются господину Свинхувуду, далеко не овечки. Они неплохо вооружены и сами не прочь уничтожить своих оппонентов. Господин премьер-министр, в своих внутренних делах мы как-нибудь разберемся сами. И нам не доставит удовольствия видеть, как некоторые соседние державы попытаются вмешаться в процессы, происходящие в нашей стране. Мы никому не хотим угрожать, но предупреждаем, что подобное вмешательство не останется без ответа. У нас для этого вполне хватит сил. Я думаю, что господин Свенсон уже рассказал вам о том, какими возможностями сейчас располагает эскадра адмирала Ларионова, а также уже прекрасно показавшая себя в боях под Ригой механизированная бригада Красной гвардии? Если какая-либо страна решит воспользоваться временной слабостью России и пытается поставить под сомнение ее жизненные интересы, то в самом ближайшем будущем эта страна может об этом горько пожалеть.

Не ожидавшие такого жесткого тона премьер-министр и наследник престола переглянулись. Но доводить переговоры до полного разрыва, по-видимому, не входило в их намерения. После минуты неловкого молчания беседу продолжил герцог Вестерботтенский.

— Господин Мехмед-Хаджи, — сказал он, — давайте поговорим о том, что можно сделать для несчастной Финляндии, которую сейчас раздирает смута. Мы не хотим вмешиваться в дела новой России. Финляндия — часть России, мы не намерены оспаривать этот факт. Мы лишь заинтересованы в том, чтобы там не вспыхнуло кровопролитие.

— Я понимаю вас, ваше королевское высочество, — примирительно сказал я, — но оказывая помощь одной из конфликтующих сторон, вы заставляете нас оказывать помощь и другой стороне. А это то же самое, что тушить огонь керосином. Кроме того, возбуждение ненависти по национальному признаку — в данном случае к русским — это плохая идея. Должен вам сказать, что правительство моей страны, придерживающееся принципа равенства всех граждан России вне зависимости от социального происхождения, вероисповедания или национальной принадлежности, будет крайне жестко относиться к попыткам националистов взять власть в любой части бывшей Российской империи. Может быть, лучше снизить напряжение, разоружив обе стороны? И пусть они голосованием на уже назначенных на весну выборах разрешат спор — кому быть правящей партией в Финляндии. Кстати, шведы, проживающие в Финляндии, тоже смогут создать свою партию и принять участие в этом голосовании.

— Это было бы хорошим ходом, — подал голос Карл Свартц, — и мы бы приветствовали подобный вариант. К тому же…

— К тому же, господин премьер-министр, — подхватил я, — война между Россией и Германией закончилась, и Балтийское море вскоре станет свободным для торгового судоходства. Россия остро нуждается в товарах, которые производят в Швеции. Ваши предприятия из-за военных действий не были полностью загружены и несли убытки. Сейчас у них появилась прекрасная возможность заработать.

После этих слов двое пожилых мужчин, внимательно слушавших наш разговор, оживились и переглянулись. Я понял, что это представители промышленных кругов Швеции.

— Господин Мехмед-Хаджи, — сказал один из них, — я являюсь членом правления фирмы «Бофорс». Вы абсолютно правы, война сказалась на нашей промышленности. Правда, наша фирма неплохо зарабатывает на производстве вооружения для королевской армии и флота. Но, действительно, некоторые мощности, по причине войны, простаивают. И мы были бы рады поговорить с представителями вашей страны на предмет возможных заказов. Только, господин Мехмед-Хаджи, вы, как нам кажется, решили использовать для производства необходимых для России товаров мощности германских заводов?

— Вы правы, господин… — тут я замолчал, и представитель фирмы «Бофорс» подсказал мне:

— Юхан Петерсен.

— Так вот, господин Петерсен, — сказал я, — вы правы. Только в настоящее время Германия продолжает боевые действия, и все ее предприятия работают на войну. Возможно, в недалеком будущем, они перейдут на производство мирной продукции. А пока, увы, они не могут нам поставить всю номенклатуру изделий, так остро необходимых нам. А вот Швеция, к своему счастью, уже больше ста лет ни с кем не воюет.

— Я понял вас, господин Мехмед-Хаджи, — сказал Петерсен, — я думаю, что мы могли бы сотрудничать с вашей страной с большой взаимной пользой.

— Вот и отлично, — сказал я, — господа, я надеюсь, что сказанное сегодня здесь не останется лишь благими пожеланиями. Чем меньше будет недоразумений между нашими странами, тем лучшими будут взаимоотношения между нами. Торговать лучше, чем воевать. Ведь мы соседи, а соседи должны жить дружно…

Попрощавшись, я отправился в гостиницу «Гранд-отель», где меня уже поджидал с нетерпением генерал Игнатьев.


16 (3) ноября 1917 года. Полдень.

Петроград. Таврический дворец. Комната заседаний председателя Совнаркома.

Александр Васильевич Тамбовцев.


Сегодня мы собрались у Сталина для обсуждения одного весьма важного и не терпящего отлагательств вопроса. А именно — что нам делать с так называемой Украинской Народной Республикой.

Все лето 1917 года в Киеве происходили события, смахивающие на тот бардак, который обычно случается в палате буйнопомешанных «дома скорби» во время полнолуния. Новая власть — Центральная рада — щедро обещала людям, которые повелись на ее заклинания о благе народном — землю, волю, право на достойную жизнь. Но при этом умалчивалось, каким образом все это счастье свалится на головы жителей Киева и его окрестностей.

В «Универсале» Центральной рады лишь говорилось, что раздача земли в собственность хлеборобов произойдет только тогда, когда созванное в Петрограде Учредительное собрание соблаговолит принять соответствующие документы. Кстати, это был весьма хитрый способ спихнуть недовольство людей на Россию — дескать, мы и рады вас облагодетельствовать, только эти «клятые москали» у себя в Петрограде все что-то тянут. Видать, не хотят, чтоб украинцы трудились на своей земле.

Сама же Центральная рада вскоре превратилась в обычную парламентскую говорильню, где лица, участвующие в законодательном процессе, занимаются главным образом тем, что выбивают для себя полномочия и хорошо оплачиваемые должности.

К тому же, несмотря на декларируемое единство украинской нации, они быстро перегрызлись между собой и находились в состоянии перманентного внутреннего конфликта. В общем, в Киеве происходило примерно то же, что в Петрограде при министре-председателе Керенском, только труба пониже и дым пожиже.

На совещании в Таврическом дворце помимо товарища Сталина и меня присутствовали наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе и небезызвестный Климент Ефремович Ворошилов, который в данный момент создавал в Петрограде народную милицию, мобилизуя в помощь старым опытным кадрам сыскной полиции сознательных рабочих-большевиков.

Такой состав присутствующих на совещании не был случайным — товарищ Фрунзе должен будет отправиться в Киев, чтобы железной рукой навести порядок в том «самостийном» бардаке, который устроили предтечи бесноватых бандеровцев. Ну, а Ворошилову как уроженцу Луганска и человеку, имеющему в тех краях большой авторитет, сам бог велел посетить родные места, чтобы лично разобраться в происходящем. Донбасс был нам нужен позарез. На носу зима, без донецкого угля все крупные города России просто замерзнут и останутся без света.

Для начала я рассказал присутствующим о том, что творится нынче на Украине, и во что в наше время там вылились все заигрывания с «братским народом».

— Товарищи, — начал я, — как вы помните, сразу же после Февральской революции в Киеве образовалось как бы три правительства сразу. Первое — Исполнительный комитет, который представлял Временное правительство, второе — Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов, объединивший всех тех, кто придерживался большевистских и левоэсеровских взглядов, и третье — Центральная рада. Вот о ней-то и пойдет наш разговор. Ее отцами-основателями стали такие личности, как Владимир Винниченко и Симон Петлюра. Последнюю фамилию я советую запомнить хорошенько — тот еще кадр. Все они являются выходцами из так называемой УСДРП — Украинской социал-демократической рабочей партии. Впрочем, никто из них рабочим никогда не был и к общественно-полезному труду не стремился. Все их мысли были нацелены на захват власти. Позднее, в апреле 1917 года, в Киеве открылся Украинский национальный конгресс, председателем которого стал Михаил Грушевский, историк, трудившийся во Львове, где он и создал миф об «особенном пути украинского народа», масон и предтеча звериного украинского национализма, который расцвел махровым цветом в нашей истории в начале XXI века на «незалэжной» Украине. Двадцать третьего июня сего года Центральная рада издала свой первый «Универсал». В нем она заявляла о «свободной Украине», которая в то же время «не будет отделяться от всей России». Временное правительство во главе с «душкой Керенским» сквозь пальцы смотрела на сепаратизм «центральнорадовцев» и признала за ними право на управление губерниями — Киевской, Полтавской, Подольской, Волынской и Черниговской. Да и куда деваться было Временному правительству, которое в то время в самом Петрограде уже не обладало практически никакой властью? Кроме того, Центральная рада явочным порядком попыталась и пытается распространить свою власть на Одессу, Николаев, Херсон, Елизаветград, Харьков, Екатеринослав и Луганск… Да-да, Климент Ефремович, и Луганск… — подчеркнул я, заметив, как встрепенулся Ворошилов при упоминании родного города. Сказать ему, что ли, что Луганск будет долгое время носить его имя, или нет? Ладно, не буду… Пока не буду.

— Кроме того, — продолжил я, — Центральная рада пытается запустить свои щупальца и в Крым, где пытается провести ползучую «украинизацию» Черноморского флота. Благо среди моряков много уроженцев Малороссии. Ну, с Черноморским флотом позднее разберутся наши флотские товарищи. Тем более что на Черном море воевать сейчас уже практически не с кем и значительную часть личного состава можно демобилизовать.

— А какие военные силы у Центральной рады? — поинтересовался Сталин, дымя папиросой. — Что они могут противопоставить нам, если мы решим разогнать этих клоунов, считающих, что именно они представляют весь народ, проживающий на территории Новороссии, Малороссии, Слобожанщины и Волыни?

— Товарищ Сталин, — сказал я, — амбиции у этих «щирых хлопцив» бьют просто через край. Но одно дело рассказывать доверчивым людям о том, как «гарно» они будут жить, отделившись от москалей, и другое дело — наладить просто нормальную жизнь. Сейчас господа Петлюра со товарищи пытаются создать какие-то опереточные полки — «курени», одевая их в форму, больше похожую на реквизит к опере Чайковского «Черевички». Ряженых называют «гайдамаками» — красиво и романтично. Широченные шаровары, шапки со свисающими на спину красными шлыками, в кунтушах или кафтанах — бес их поймет, — подпоясанных широченными поясами, из-за которых торчат чуть ли не аршинные кривые кинжалы. Ну, и как боевая сила эти шуты ничего собой не представляют. При столкновении с регулярными войсками они в нашей истории героически разбегались или дружно поднимали руки «в гору».

— Понятно, — сказал Фрунзе, — я полагаю, что не потребуется привлекать большие силы, чтобы разогнать всю эту банду ряженых. Гайдамаки, говорите? Хэх, — Михаил Васильевич хмыкнул, напомнив красноармейца Сухова в фильме «Белое солнце пустыни».

— Товарищ Фрунзе, — сказал я, — вы не совсем правы. Сами по себе эти, как вы их называете, ряженые, действительно, реальной военной силы не имеют. Но их в нашей истории использовали в качестве марионеток внешние силы. Сначала германцы и австрийцы, а затем и Антанта. В нашем варианте развития событий Германия вышла из войны и вмешиваться в ситуацию на Украине вряд ли будет. Австро-Венгрия? Она сейчас напоминает смертельно больного человека. Тем более что, лишившись германских «костылей», она уже не может ходить на своих ногах, и ей остается, пардон, ходить под себя. Антанте тоже сейчас не до Украины — на Западном фронте немцы готовят генеральное наступление на Париж, и каждый французский или английский солдат сейчас нужен там.

— В общем, товарищи, — сказал Сталин, — с «самостийниками» в Киеве и не только там надо кончать. И чем быстрее, тем лучше. Потому мы готовы выделить для этого задания лучшую из имеющихся у нас частей — Механизированную бригаду Красной гвардии. Возглавит операцию лично Михаил Васильевич Фрунзе, которого мы ради этого оторвали от дел его наркомата. Товарищ Фрунзе, мы хотим, чтобы, закончив все дела в Киеве, вы выехали в Одессу и разобрались с так называемым Румчеродом. Там, на Румынском фронте, находятся немалые силы, которые больше сочувствуют меньшевикам и эсерам, чем большевикам. Но по этому поводу мы с вами до отправления бригады еще поговорим. А ты, товарищ Ворошилов, — председатель Совнаркома обратился к будущему «первому красному маршалу», — отправляйся после Киева не в Одессу, а в Луганск. Твоя задача — сформировать дееспособные и пробольшевистски настроенные органы власти в Харьковской, Екатеринославской и Таврической губерниях и начать формирование там отрядов Красной гвардии. Товарищ Бережной выделит тебе людей и поделится опытом. Если что-то пойдет не так, твои земляки из Луганской бригады Красной гвардии должны будут отправиться в места, где снова попытаются поднять голову недобитки из Центральной рады, и навести там революционный порядок. Мы не позволим, чтобы эти доморощенные «гайдамаки» пытались оторвать завоеванные кровью русских солдат и потом русских крестьян земли Новороссии и Малороссии от Советской России. Губернии у вас там промышленные, с большим количеством железных дорог, так что мой вам совет, вместо танков и броневиков стройте бронепоезда. Не забывайте, что рядом с вами Войско Донское и Войско Кубанское, а казачки сейчас тоже себе на уме. Автономисты разного толка там так и кишат. Со временем и их придется лечить от этой заразы — самостийности. Запомните, броня, огонь и маневр никогда вам не будут лишними. Об этом пока все. Александр Васильевич составит вам список тех из депутатов Центральной рады, кого необходимо арестовать и доставить в Петроград. Впрочем, это уже будет работа больше для ведомства Феликса Эдмундовича. Вопросы будут? Если нет, то получите мандаты в секретариате Совнаркома и внимательно прочитайте обзорную справку, которую подготовил для вас товарищ Тамбовцев. Там вы найдете еще много интересного и полезного для себя.

Я передал Фрунзе и Ворошилову папки с отксеренной справкой, в которой кратко излагалась история Украины в годы Гражданской войны. Отдельно был оформлен список лиц, которые подлежали задержанию и этапированию в Петроград. Против некоторых фамилий стоял особый значок, указывающий на то, что в случае невозможности задержать и этапировать данную личность, она подлежит уничтожению.

К списку были приложены краткие биографии этих лиц с описанием их «подвигов». Это было сделано для того, чтобы ни у Михаила Васильевича, ни у Климента Ефремовича не возникло никаких сомнений в том, что они поступают совершенно правильно, выводя в расход тех, чье имя будет красоваться на желто-голубых знаменах укронацистов XXI века, и на чьих примерах будут учить украинскую молодежь ненавидеть Россию и «клятых москалей».


16 (3) ноября 1917 года. Вечер.

Петроград. Путиловский завод.

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной.


После нашего прибытия из-под Риги мы рассчитывали получить несколько недель на отдых и приведение в божеский вид нашей техники. Но не тут-то было. Так и не дав как следует отдохнуть, нас снова отправляют в поход. Сталин и советское правительство поставили задачу: разогнать в Киеве так называемую «автономную Украину», которая со дня на день должна самопровозгласиться как Украинская Народная Республика. Ну, а после окончательно и повсеместно утвердить в Киеве и на Украине советскую власть.

Командовать операцией будет лично наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе. Про него можно сказать, что он был куда более достойным наркомвоенмором, чем известный всем иудушка Троцкий. И доживи он в нашем времени до введения маршальских званий, то без сомнения первым Красным маршалом стал бы не Клим Ворошилов, а он.

В своем стремлении предотвратить растаскивание России по национальным хуторам, большевики-сталинцы объективно смыкались с лидерами так и не состоявшегося здесь белогвардейского движения, чей лозунг был: «За Россию — единую и неделимую». К счастью, нам удалось помножить на ноль троцкистов во главе с их вождем, а Александр Васильевич Тамбовцев сумел отговорить товарища Ленина от авантюры по разделению России на союзные республики.

Ведь это же просто мечта интервента, когда слон сам себя нарезает на кусочки, удобные к употреблению. Но наше появление в этом мире резко сместило баланс сил в партии большевиков в сторону Сталина. А он-то как раз и был противником подобных авантюр в государственном строительстве. Реальному федерализму советское правительство говорит твердое «да», ибо местными губернскими делами невозможно управлять из столицы. А вот распаду страны на множество независимых «улусов» отвечает решительное «нет».

Наша задача — пройтись по своего рода «дуге сепаратизма»: Киев, Кишинев, Одесса, Симферополь, Ростов, Екатеринодар, Новороссийск, Батум, Тбилиси, Баку, Порт-Петровск, Астрахань, Оренбург, Омск, Иркутск, Чита…

Надо всем весомо, грубо и зримо объяснить, что советская власть — это надолго, и она не потерпит никакого сепаратизма и местечкового национализма.

Но отбываем мы не в полном составе. Один батальон бригады Сталин решил оставить в Петрограде для охраны советского правительства. Опасение понятное — врагов у нас пока еще хватает, а надежных и заслуживающих доверия воинских частей поблизости немного. Зато теперь в нашу бригаду временно входят текинцы и казаки, поучаствовавшие с нами в боях под Ригой. После окончания войны их было решено демобилизовать, чему они, конечно, очень были рады. Обнять жен, увидеть детей, поправить покосившийся амбар — все думки у станичников теперь только об этом. Они будут сопровождать нас — кто до Дона, кто до Кубани. Торопиться им сейчас особо не с руки. Озимые сеять уже поздно, а яровые еще рано. Но сам факт дембеля греет казачкам душу. Ведь почему бы не отправиться им до дому до хаты в хорошей компании, по пути еще раз послужив советской власти. Во время разборок с киевской Радой и молдово-румынско-эсеровским Румчеродом нам совсем не помешает тысяча острых казачьих сабель.

Текинцы, кстати, принесли клятву верности Михаил-хану. Но Сталин сказал, чтобы мы отнеслись к этому спокойно. Измены со стороны младшего брата бывшего царя и формально последнего императора он не ожидает. Ведь в наших руках остаются его жена, сын и падчерица. Да и генерал-лейтенант Михаил Романов не мыслит себя без России и совсем не рвется на трон.

А на Кавказе Михаил-хана еще ждут грузинские меньшевики, армянские дашнаки, азербайджанские мусаватисты — словом, каждой твари по паре.

Насчет Румынского фронта у меня особое поручение от Александра Васильевича Тамбовцева. Необходимо найти и пригласить в Петроград одного восемнадцатилетнего техника гидротехнического отряда Лаврентия Берию.

Надо так надо, человек он старательный и ответственный. Примерно в тех же краях пребывает еще один замечательный человек, на этот раз проходящий по нашей части. Я имею в виду командира батальона 409-го Новохоперского полка штабс-капитана Василевского.

Александра Михайловича. Было бы крайне полезно убедить этого талантливого командира не увольняться из армии, а перевестись к нам в Красную гвардию. Там же в запасном кавалерийском полку Юго-западного фронта сейчас служит еще один будущий маршал Победы — унтер-офицер Георгий Константинович Жуков. Все на том же Юго-западном фронте, в тяжелом артиллерийском полку проходит службу двадцатилетний младший унтер-офицер Иван Степанович Конев. И еще надо одного человека нужного и полезного там найти. Прапорщика 136-го Таганрогского пехотного полка Григория Ивановича Котовского. Вот готовый спецназовец: храбр, умен, прекрасно физически подготовлен. А эсеровско-анархическую дурь из его башки мы выбьем. Тогда сумели, сумеем и сейчас.

Один такой будущий советский полководец в составе нашей бригады уже есть. Первого ноября сего года в Рижском сражении, во время контрудара под Иксюлем, механизированное ядро третьего батальона выручило из немецкого окружения группу отчаянно сражавшихся с врагом русских драгун. Против десятка БМП-3 и разогретой драйвом мотопехоты с автоматическим оружием шансов у колбасников не было вовсе. Это был как раз тот случай, когда хищник разом превращается в беззащитную жертву. Побоище, одним словом.

Когда все кончилось, подъезжает к группе героев командирская БМП-3, забрызганная грязью по самую башню, и командир батальона, капитан Борисов, командует из люка:

— Старший, ко мне, доложить обстановку.

И тут появляется он. Шинель грязная, обгорелая, сам чумазый, как черт, но красавец-мужчина, и рапортует:

— Младший унтер-офицер Каргопольского драгунского полка Константин Рокоссовский, господин штабс-капитан…

И все, привет, капитан Борисов поплыл — узнать в этом молодом и лихом кавалеристе будущего маршала Победы было невозможно. Короче, после разгрома немцев у иксюльских переправ и рейда кавалерии на левый берег в составе нашей бригады появился кавалерийский разведывательный эскадрон, командует которым прапорщик военного времени Константин Рокоссовский. Это первое офицерское звание было присвоено ему авансом за храбрость, дерзость и талант при условии, что прочие наши товарищи офицеры помогут ему подтянуть теорию. Предложение это, выдвинутое мной, прошло без замечаний, поскольку учить Рокоссовского для каждого офицера огромная честь, примерно как для ювелира гранить бриллиант в тысячу карат.

Примерно то же самое после перевода в нашу бригаду ожидает и Жукова с Коневым. Учиться, учиться, учиться! Ну, а товарищу Василевскому найдем работу в штабе бригады. У него своя стезя, и хороших штабистов в нашей армии всегда не хватало.

Короче, в поход выступают четыре батальона, механизированное ядро которых сформировано на базе рот морской пехоты, вооруженных БМП-3Ф, две батареи самоходных орудий Нона-С, для которых Путиловский завод сейчас ускоренно клепает мины к 120-мм минометам, разведывательный эскадрон прапорщика Рокоссовского, сводная кавгруппа генерал-лейтенанта Михаила Романова. Еще нас будет сопровождать бронепоезд «Красный балтиец» с командой, взятой с ремонтирующихся и устаревших кораблей Балтфлота. Бронепоезд бронирован 75-мм путиловской броней и вооружен морскими пушками: двумя калибром 130-мм, четырьмя калибром 102-мм, а также восемью пулеметами «максим», установленными на счетверенные зенитные турели вроде тех, что были в Великую Отечественную.

Причем можно стрелять как по самолетам, так и по пехоте. Лепота, одним словом. Только вот очень бы не хотелось применять весь этот богатый арсенал по русским людям. Наша задача — предотвратить Гражданскую войну, а не разжигать ее. Вот если в прицел попадутся гайдамаки, или еще какая националистическая сволочь, а еще лучше англичане, тогда да — газ до отказа и дави их всех. Как скажет в 1941 году товарищ Молотов, «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами»…


17 (4) ноября 1917 года. Полдень.

Петроград. Исаакиевская пл., д. 2. Здание бывшего Военного министерства Российской империи.

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной.


Прошлым вечером мне по телефону позвонил Фрунзе и попросил срочно прибыть к нему в наркомат по одному очень важному и неотложному делу. Подробности сообщать не стал, упомянул лишь, что речь пойдет о нашей будущей экспедиции в Киев. Очень любопытно…

Приехав в знаменитый «Дом со львами», что на Адмиралтейском проспекте, в котором располагалось бывшее Военное министерство, я, к своему удивлению, встретил в приемной наркомвоенмора Деникина и Маркова. И сдается мне, что они оказались там совсем не случайно.

После окончания военных действий на Западном фронте генералы оказались временно не у дел. Ребята из ведомства Дзержинского присматривали за ними, но вроде ничего подозрительного не усмотрели. Поругивали бывшие «ваши превосходительства» новую власть, но если сказать честно, то порой за дело. Много еще было у нас бардака, расхлябанности, красивых слов, за которыми не было конкретных дел.

Я поздоровался с Деникиным и Марковым, но толком поговорить с ними не успел. В приемную вошел личный порученец Фрунзе и пригласил нас пройти в кабинет наркома.

Вот тут-то я и узнал о причине сегодняшнего вызова. Оказывается, генералы, узнав о том, что мы готовим бригаду к экспедиции на Украину, решили тоже поучаствовать в этом деле. Антон Иванович ссылался на то, что, дескать, в молодости он окончил Киевское юнкерское училище, а перед Первой мировой войной служил в Киевском военном округе, где командовал 17-м пехотным Архангелогородским полком, расквартированном в Житомире.

— Михаил Васильевич, — уговаривал Деникин Фрунзе, — уж мне ли не знать те места, куда отправитесь вы с полковником Бережным. Я там на знаменитых киевских маневрах все излазил вдоль и поперек. Да и знакомых там осталось немало.

Генерал Марков подобными тесными связями с Украиной похвастаться не мог, но ему тоже очень хотелось вместе со старым другом и бывшим командиром попасть в Киев, чтобы разобраться «с новоявленными Мазепами».

— Михаил Васильевич, — сказал он, — я готов отправиться с вами хоть рядовым в бригаде уважаемого Вячеслава Николаевича, лишь бы собственноручно разогнать всю эту самостийную шваль, нагло горлопанящую, что «Украина це не Россия!». Похоже, что эти любители галушек и борща совсем рехнулись.

А мне вдруг почему-то вспомнились вещие слова Виссариона Белинского о Тарасе Шевченко: «Ох эти мне хохлы! Ведь бараны — а либеральничают во имя галушек и вареников с свиным салом!»

— Господа генералы, я понимаю и разделяю ваши патриотические чувства, — с улыбкой сказал Фрунзе, разведя руками, — но хочу спросить, как вы видите себя в структуре бригады товарища Бережного? Насколько мне известно, в штате бригады нет вакансий, которые соответствовали бы вашим нынешним званиям и ранее занимаемым должностям.

Генералы Деникин и Марков переглянулись, потом Антон Иванович, как более старший и авторитетный, сказал:

— Товарищ наркомвоенмор, как только что заметил Сергей Леонидович, и он, и я готовы занять любую вакантную должность в бригаде полковника Бережного.

Слова эти, похоже, были произнесены с большим трудом, но тем ценнее они были. А потом, видя колебания на лице Фрунзе, не выдержал и уже не столь официально произнес:

— Михаил Васильевич, голубчик, вы должны нас понять. Ну, разбили мы врага внешнего, сильного и коварного. Заключили с ним мир, пусть не победоносный, но вполне почетный. Но ведь остался еще враг внутренний, и по нашему твердому убеждению, даже более опасный, чем германец или австрияк. Ведь, как три столетия назад, на Русь-матушку надвигается новая Смута. При Временном правительстве, как тараканы, расплодились кучки маленьких и больших царьков, князьков, ханов и баев, которые рвут на части нашу страну. Я понимаю, что навести в России порядок — это задача прежде всего новой власти. Но не можем же и мы сидеть сложа руки. Ведь мы же знаем и умеем пусть не все, но многое. Если нам будет уготована в этой трагедии участь лишь сторонних зрителей, то мы никогда себе этого не простим. Так что, уважаемый Михаил Васильевич, не может быть никаких разговоров о высоких чинах для нас и почестях. Мы с Сергеем Леонидовичем готовы хоть ротными, хоть взводными пойти в бригаду Вячеслава Николаевича. И не только мы. Вот, — тут генерал Деникин достал из кармана вчетверо сложенный лист бумаги, — это, товарищ нарком, список офицеров и генералов, которые думают так же, как мы, и готовы под красными знаменами выступить в поход на Киев.

И Деникин протянул листок с длинным столбцом фамилий и званий Михаилу Васильевичу Фрунзе. Тот внимательно прочитал бумагу, хмыкнул и, покачав головой, протянул список мне.

Я быстро, по диагонали, пробежался по переданной мне бумаге. Да, многие фамилии в ней были известны по истории той, нашей Гражданской войны. Например, командир Московского лейб-гвардии полка полковник Яков Александрович Слащев, изнывающий сейчас от безделья в полковых казармах на Большой Сампсониевской улице.

— Да, Антон Иванович, — сказал я, возвращая список Фрунзе, — тут много достойных людей и опытных воинов. Можно из них сформировать роту, а то и батальон. Только вот в чем вопрос — смогут ли они беспрекословно выполнять приказы человека, который младше их по званию? Да и, как вы успели убедиться, взаимоотношения в моей бригаде во многом не похожи на те, которые существовали в старой русской армии. Вы с Сергеем Леонидовичем уже успели к ним немного привыкнуть. А вот как это все воспримут те, кого вы нам рекомендуете?

Деникин задумался. Похоже, что полностью ручаться за этих волонтеров он не мог. А с другой стороны, как человек честный, Антон Иванович не хотел лгать мне и Фрунзе. Поэтому, не желая его окончательно конфузить, я решил помочь генералу.

— Антон Иванович, — спросил я, — а что, если сделать все так, как сделано в частях Красной гвардии, которые входят в состав моей бригады? — Увидев недоуменный взгляд Деникина и Маркова, я пояснил: — В частях Красной гвардии есть политические руководители, в обязанности которых входит разъяснение личному составу сути происходящего. И в случае каких-либо политических разногласий и недоразумений они должны выходить на вышестоящее начальство, в данном случае на меня или товарища Фрунзе, и разрешать ситуацию к всеобщему удовлетворению…

— Вы имеете в виду комиссаров? — брезгливо поморщившись, спросил меня Деникин. — Были у нас в армии уже такие. Вроде бомбиста Савинкова, который почему-то так пришелся по душе Лавру Георгиевичу. Штафирки, которые будут учить нас, генералов и офицеров-фронтовиков, как надо воевать…

— Ну почему именно штафирки, — улыбнувшись, спросил Фрунзе, — да, кстати, ведь и я тоже из их числа. К тому же принцип единоначалия никто отменять не собирается. Комиссар отвечает лишь за моральное состояние личного состава, не более того. Вмешательство в ход боя есть для него непростительный проступок, за которым немедленно должно следовать служебное расследование. Но если говорить о вашем, сплошь офицерском подразделении, то для него можно найти и боевого офицера в достаточно высоком звании, который в то же время разделял бы взгляды большевиков на общественное переустройство России…

— А такие офицеры разве есть? — саркастически усмехнувшись, спросил Деникин. — Я что-то о подобном и не слыхивал.

— Есть, Антон Иванович, как не быть. У большевиков много чего есть в запасе, — усмехнувшись, ответил Фрунзе, переложив на своем столе несколько бумаг. — Вот, к примеру, господа генералы, войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич, помощник командира 32-го Донского казачьего полка. Воевать начал еще в Японскую, получил там две Анны и Владимира с мечами. На Германской войне получил Георгия 4-й степени и Георгиевское золотое оружие.

— Вполне достойный офицер, — задумчиво сказал Деникин, — и что, вы хотите сказать, что он тоже большевик?

— Ну, если он и не стопроцентный большевик, — сказал Фрунзе, — то вполне сочувствующий нашим идеям. Так что, господа генералы, возьмете такого комиссара в ваш батальон?

— Придется взять, — развел руками Деникин, — 32-й Донской полк — это, если я не ошибаюсь, 3-я Донская казачья дивизия? Помню ее, помню… Она была рядом с нами во время Великого отступления. Казачки тогда показали себя героями.

— Ну, вот и отлично, — подвел итог этой затянувшейся беседы поглядывающий на часы Михаил Васильевич, — а о более конкретных вещах вы позже переговорите с товарищем Бережным. До свидания, товарищи.

Мы вышли в приемную, и генералы вопросительно посмотрели на меня, видимо, желая заняться этой самой конкретикой.

— Идемте, господа, — вздохнул я, — мое авто внизу, сейчас отправимся в штаб и будем там с вами думу думати.


17 (4) ноября 1917 года. Вечер.

Таврический дворец. Зал заседания Совнаркома.

Полковник ГРУ Вячеслав Николаевич Бережной.


Сегодня Сталин созвал на совещание всех наркомов для того, чтобы принять окончательное решение — что делать с «незалэжной» Украиной. Нам было необходимо получить общее добро Совнаркома на проведение показательной экзекуции, чтобы и другим «незалэжным» в будущем неповадно было задирать хвост трубой и воображать, что они что-то значат в мировой политике. Мания величия для стран, которые никогда ранее не были самостоятельными и не имеют абсолютно никакого опыта государственного строительства — это опасное заболевание. И лечить его чаще всего приходится хирургически.

Уже в самом начале заседания, что называется, с ходу Сталин сделал краткий доклад о положении на Украине, добавив в качестве прогноза информацию, почерпнутую из нашей истории. Прямо скажу, что сведения эти наркомов вдохновили по полной. Во всяком случае, особых возражений по поводу необходимости как можно быстрее покончить с местечковым сепаратизмом ни у кого не было. Лишь наша «мать Тереза» — добрейший Анатолий Васильевич Луначарский — растекся мыслию по древу и начал петь свои «песни нанайские» по поводу «невинных жертв» и «прав наций на самоопределение».

Но Сталин довольно быстро осадил его, заявив, что если мы сейчас быстро и решительно не покончим со всеми этими «самостийниками», то «невинных жертв» будет в несколько сотен, а то и тысяч раз больше. Да и «нациями» не стоит считать одуревших от шизофренического бреда об «особой истории украинского народа» интеллигентов, взращенных в университетах Львова под заботливым присмотром австро-венгерской разведки.

Анатолий Васильевич лишь развел руками, и больше доброхотов порадеть о «бедных и несчастных» украинских «романтиках-патриотах» не нашлось.

Выступивший после председателя Совнаркома Михаил Васильевич Фрунзе кратко рассказал о планах действий частей, посылаемых на Украину для подавления мятежа. Правда, для того чтобы не дразнить гусей, он ничего не сообщил о формируемом под моей эгидой Деникиным особого добровольческого офицерского батальона. Ведь этот батальон еще не сформирован, а посему и говорить о нем еще рановато. Ну, а во-вторых, кое-кто из присутствующих здесь наркомов может опять начать препираться с наркомвоенмором о «буржуях и дворянах в золотых погонах, которые поедут в Киев бороться с нашими братьями по классу». Ведь не докажешь им, что Деникин, отец которого был по происхождению крепостным крестьянином, в образ «буржуя и дворянина» как-то не вписывается. А вот тот же Анатолий Васильевич Луначарский, отец которого был действительным статским советником — то есть штатским генералом, вот он-то как раз и есть буржуй и дворянин.

Правда, я зря так плохо поначалу подумал о Луначарском. Видимо, до него наконец дошло, чем грозит советской власти такое явление, как национализм, густо замешанный на русофобии, и он, после выступления Фрунзе, попросил слова и, выйдя на трибуну, предложил Сталину включить в состав Особой бригады агитотряд, который занялся бы разъяснением «обманутым товарищам из Малороссии», что произошло совсем недавно в Петрограде и что несет простому народу советская власть.

— Я считаю, товарищи, — горячился на трибуне Луначарский, — что все происходящее сейчас в Киеве — это результат неверия местных граждан во Временное правительство, которое много обещало, но так ничего и не сделало из обещанного. И этим воспользовались некоторые демагоги, которые стали говорить рабочим и крестьянам, что счастливая и богатая жизнь на Украине может наступить лишь после того, как они отделятся от России. Дескать, такие работящие и умные люди, как украинцы, могут жить припеваючи, имея жирные черноземы, залежи угля, металлов, Черное море с его портами. А Россия только веками выкачивала с Украины зерно, мясо и уголь. Вот товарищи и поддались на уговоры этих «сирен». И надо их разагитировать, доказав, что только в союзе с Россией они могут обрести счастье и достаток.

— Анатолий Васильевич, — неожиданно перебил Луначарского Сталин, — а почему обязательно Украина и Россия? А почему нужно противопоставлять друг другу части одного и того же народа? Вот возьмите, к примеру, мою родную Грузию. У нас там тоже живут не только картвелы, но и картлийцы, гурийцы, имеретинцы, кахетинцы… Много у нас разных племен и народностей. Но все мы вместе — грузины. А чем, собственно, отличается от русского малоросс? Только языком, но не настолько, чтобы не понимать друг друга. Вот я был в ссылке в Сибири. Там в некоторых деревнях и станках общаются между собой на своих, особых говорах. Иногда бывало, их даже трудно понять. Но они себя считают русскими и даже обижались на меня порой, когда я спрашивал, какого они роду-племени. Поэтому я бы не стал особенно напирать на то, что Украина и Россия — это что-то разное, особенное. Пусть языки немного разняться, но душа-то у народа одна, как и едина его общая история!

— Вы совершенно и абсолютно правы, товарищ Сталин! — пылко воскликнул Луначарский. — Действительно, с этой «особостью» надо бороться. До добра она не доведет. Правда, не надо напирать и на принудительную русификацию. Я сам ведь родом из Полтавы, — смущенно улыбнулся Анатолий Васильевич, — и прекрасно знаю, что это такое — знаменитое хохлятское упрямство. Если какой-то селянин упрется и будет настаивать на своем — его ни за что не переспоришь. Поэтому пусть каждый говорит так, как он хочет. Действительно, понять русскому малоросса или малороссу русского всегда можно.

— Ну, вот и хорошо, товарищ Луначарский, — Сталин улыбнулся в свои прокуренные усы, — вам и карты в руки. Давайте, формируйте агитотряд и вместе с товарищем Фрунзе и товарищем Бережным отправляйтесь в Киев.

— Я вообще-то… — начал было Луначарский, но потом, подумав, махнул рукой и, поправив свое «чеховское» пенсне, сказал: — Хорошо, товарищ Сталин, к какому сроку надо быть готовым? Ведь сформировать агитотряд не так-то просто. Придется работать с актерами, литераторами, музыкантами — а это сами знаете, какой народ…

— Знаю, Анатолий Васильевич, — улыбнулся Сталин, — поэтому чисто по-большевистски могу дать вам целых два дня. Мало? Ну, что поделаешь — больше времени у нас нет…

Луначарский опять вздохнул и развел руками, но ничего не ответив председателю Совнаркома, сел на место.

— Товарищи, — сказал Сталин, — еще раз хочу напомнить о всей важности и срочности того, что мы намерены сделать. Время не ждет! Зараза сепаратизма и национализма из Киева может быстро расползтись по всей стране. Дурной пример, как говорится, заразителен. К тому же внешние силы, которые мечтают отхватить под шумок от Советской России часть ее территории, будут финансировать сепаратистов, оказывать им всяческую помощь, в том числе и военную. Тут одними уговорами не обойдешься. А посему я предлагаю объявить на Украине военное положение. Именно так и никак иначе!

— А почему именно военное положение? — спросил у Сталина нарком Александр Дмитриевич Цюрупа. — Неужели там все так плохо и без вооруженной силы не обойтись?

— Да, товарищ Цюрупа, именно так, — ответил Сталин, — киевские «самостийники» успели сколотить и вооружить свои банды. И разоружить их теперь можно лишь с помощью силы. Иначе бы мы не отправляли на юг самую боеспособную нашу часть — бригаду Красной гвардии под командой товарища Бережного. Чем решительней мы поступим с Центральной Радой, тем меньше крови мы прольем в будущем. К тому же, Александр Дмитриевич, введя военное положение, мы передаем власть на местах военным. А гражданские органы власти на период военного положения этой самой власти лишаются. Да и разобраться надо будет на месте — что там за власть такая. Может быть, такая же, как наше Временное правительство… Или даже хуже.

Больше вопросов по поводу введения военного положения не последовало. Быстро проголосовав этот пункт, наркомы перешли к решению следующего. А именно — о закупке на Украине зерна. Запасы его в Центральной России уже подходили к концу. Надо было думать о зиме. Хлеб у малороссов имелся — урожай 1917 года был богатым. Но продавать за «керенки» они его не хотели. Надо было предложить им мануфактуру, промышленные изделия. Из Германии к нам уже начали понемногу поступать промышленные товары, которые можно было бы у селян обменять на зерно. Да-да, натуральный обмен. А что поделаешь, если усилиями либеральных экспериментаторов деньги по своей цене приблизились к туалетной бумаге! В общем, у товарища Цюрупы и у товарища Красина появились новые заботы и вопросы, которые необходимо было срочно решать.

Сталин напомнил всем присутствующим, что зимой очень будет нужен уголь, который добывают в Донбассе. Надо было решить и этот вопрос, потому что без угля города России попросту замерзли бы, а фабрики и заводы остановились.

Когда все наркомы были озадачены, товарищ Сталин закрыл заседание, попросив остаться меня и товарищей Фрунзе, Тамбовцева и Дзержинского. Предстоял разговор о делах, о которых не всем необходимо было знать. А именно — о нейтрализации некоторых деятелей Центральной Рады и о тех спецоперациях, которые необходимо было провести, чтобы с корнем повыдергивать сорняки сепаратизма.

В деле борьбы с национализмами всех мастей проявление гуманности, как правило, идет только во вред. Мы в нашей истории сами были свидетелями того, как недорасстрелянные после Великой Отечественной войны бандеровцы с развалом СССР снова выползли на свет божий и опять, как когда-то, махали своими желто-голубыми тряпками. Нет, таких старичков-бодрячков в форме УПА в этой истории не будет. Мы не должны позволить товарищу Сталину быть таким добрым.


18 (5) ноября 1917 года. Утро.

Александровск на Мурмане (Полярное).


Призрачный серый свет зари едва осветил воды Кольского залива, когда невыспавшийся сигнальщик на британском линкоре «Глори» узрел внезапно появившиеся из-за сизой полосы тумана за островом Екатерининский неизвестные боевые корабли. Дистанция кабельтов десять, не больше, парадный ход в пятнадцать узлов, острые «атлантические» форштевни идущих уступом кораблей, будто ножом режущие гладкую как стекло, застоявшуюся в штиль воду. И Андреевский флаг, полощущий на ветру от быстрого хода…

Они прошли через Северное, Норвежское и Баренцево моря, циклоны, дожди, метели и шторма. Пришлось им пройти и через несколько линий британской блокадной завесы, подобно неводу растянутой в Северном море между Шотландией и побережьем Норвегии. Хотя какой там невод, скорее тонкая паутина, в которой способно запутаться жирной мухой торговое судно, но которую пронизывали насквозь германские подводные лодки, выходящие на свои позиции в Атлантике.

Корабли из XXI века, с их низкими силуэтами, с корпусами, расписанными камуфляжными узорами, легко уклонялись от встреч с британскими патрульными судами. Ко всему прочему, корабли из будущего видели на экранах радиолокаторов все, что происходило вокруг в радиусе нескольких десятков миль. А британцы — нет. Добавьте сюда и то, что световой день в ноябре на широте Шотландии продолжался всего-то семь с половиной часов. В темное же время суток британские корабли становились слепыми, как кроты. Прожектор способен осветить море максимум на несколько кабельтовых вокруг, а дальше для невооруженного глаза сгущается непроницаемая чернильная мгла, которая тем гуще, чем ярче свет прожектора.

Конечно же, можно было бы пойти напролом и прорваться на Север с боем. Но по политическим соображениям было бы лучше, чтобы британцы начали боевые действия первыми. Впрочем, даже нападая они заявляют во всеуслышание, что обороняются, а совершая акт агрессии, заявляют, что «тем самым они защищают цивилизованный мир от насилия этих русских варваров».

Благополучному походу помогла и погода. Как раз в это время Северное и Норвежское моря накрыл очередной циклон, пришедший из Северной Атлантики. Дождь со снегом, шквалистый ветер, низкая облачность и волны, как ширмой закрывавшие от чужого взгляда «Североморск» и «Адмирал Ушаков». Трое суток корабли, как на качелях, взлетали и падали, преодолевая огромные океанские волны. Вверх — вниз, вверх — вниз.

Военные моряки хоть из двадцатого, хоть из двадцать первого века к таким вещам привычные. Ни Иванов, ни Белли, ни Петров не были морскими офицерами «бульварного плаванья». Унтер Самохин тоже помотался с «Аскольдом» по морям, видал и Владивосток, и Сингапур, и Аден, и Дарданеллы в кровавой бане шестнадцатого года…

Почти все двое суток, пока Особый отряд форсировал британскую блокадную завесу, контр-адмирал Иванов и капитан 2-го ранга Белли провели в главном командном центре «Североморска». Господа офицеры, а может, уже и товарищи, понимали: вполне вероятно, что и им тоже в самом ближайшем времени предстоит играть в прятки, где водящим с завязанными глазами будут британцы. Опыт никогда не бывает лишним, тем более что Северный флот, который еще предстоит создавать, в недалеком будущем станет главным флотом Советской России на Атлантическом ТВД.

Единственными, кому пришлось очень нелегко в этой круговерти шторма, оказались непривычные к морю и качке красный губернатор Вячеслав Молотов и чекист Рыбин. Но ничего, выдержали, никто не умер, хотя цвет лица у Вячеслава Михайловича стал нежно-салатовый, а даже мысли о еде вызывали позывы к «кормлению Нептуна». Рыбин выглядел немногим лучше.

Но зато когда при подходе к Полярному кругу шторм начал понемногу стихать, все понемногу ожили. Вячеслав Михайлович, к примеру, едва почувствовав, что может думать уже не только о том, как успеть добежать до гальюна, отправился в библиотеку «Североморска». Самообразование — коронная фишка большевиков сталинского призыва. Те, кто пренебрегал им, довольно быстро вышли в тираж. Об одном клоуне, в нашей истории излишне зажившемся на белом свете, было решено позаботиться особо, не акцентируя, впрочем, на этом факте особого внимания. Помер Трофим, то есть Никита, от несвежей водки и маринованных грибочков, ну и хрен с ним…

Кстати, несмотря на то что команда «Североморска» называла Антона Рыбина «чекистом», никакого ЧК в этой версии истории не было. Ведомство, воссоздаваемое товарищем Дзержинским из обломков МВД, царской охранки, уголовного розыска и службы безопасности большевистской партии, с самого начала называлось Народным комиссариатом внутренних дел. Здесь уже не будет никакой чрезвычайщины. Вместо метода проб и ошибок, построение внятной силовой структуры пошло по лекалам незабвенного Лаврентия Павловича, великого ужаса троцкистов и террористов середины двадцатого века.

Но все это лирические отступления. Проделав почти четыре тысячи километров (две тысячи двести морских миль) по водам Балтийского, Северного, Норвежского, Баренцева морей, отряд особого назначения совершенно неожиданно для всех обрушился на Мурманск, словно снег на голову. И правильно, незачем раньше времени пугать страусов, еще наделают глупостей. Нежданная паника в курятнике выглядит куда интереснее.

А британцы и их союзники действительно были близки к панике. Появление в Кольском заливе новых действующих лиц меняло всю расстановку сил до неузнаваемости. Тем более что советское правительство прислало миссии Антанты в Мурманск уже две ноты с уведомлением о выходе Советской России из войны и требованием в связи с этим немедленно собрать манатки и отправиться на свои острова. В противном случае советское правительство обещало принять все возможные меры для интернирования британских кораблей и персонала миссии. Тогда это было воспринято руководителем миссии майором Фоссетом и контр-адмиралом Кемпом как пустая угроза со стороны правительства Сталина, ни в коей мере не контролирующего местные дела.

«Как? Где? Что? Откуда взялись? Почему пропустили и ничего не сообщили сигнальные посты у входа в Кольский залив и на маяке Седловатый?» — эти вопросы без ответа крутились в окоченевших от холода мозгах британцев. А окончательное понимание того, что «что-то пошло не так», появилось у лаймиз, когда с кормы головного русского корабля в воздух поднялся пузатый, как майский жук, летательный аппарат, а поверхность Кольского залива вспенили кильватерные следы четырех быстроходных катеров. Минуту спустя от палубы второго в колонне корабля оторвался еще один винтокрыл и взял курс прямо на «Глори».

— Этого не может быть, Фредди! — воскликнул вахтенный офицер «Глори» лейтенант Уотсон, выслушав доклад сигнальщика. — Пойду, разбужу адмирала, пусть этот старый хрыч порадуется вместе с нами.

Сэр Томас Кэмп, контр-адмирал флота его величества, начальствующий над всеми союзными силами на Северных морях, на данный момент имел распоряжение Адмиралтейства ни в ком случае не покидать Кольский залив. Ему следовало дождаться эскадру сэра Оливера Генри Френсиса в составе линейного корабля «Дредноут», броненосных крейсеров «Бервик» и «Ланкастер», а также нескольких эсминцев, в сопровождении пароходов-угольщиков и транспортов с войсками. Прибытие подкрепления ожидалось к двадцать второму ноября, после чего Британия смогла бы приступить к оккупации Кольского полуострова и Архангельской губернии.

Известие о внезапном появлении неизвестных кораблей под Андреевским флагом, скорее всего из состава той самой таинственной эскадры с Балтики, прозвучало для сэра Томаса как гром среди ясного неба. Стараясь не суетиться, британский контр-адмирал накинул прорезиненный реглан и вслед за лейтенантом Уотсоном поспешил на мостик «Глори».

Но было уже поздно что-либо предпринимать — на нос и корму британского броненосца уже опускались на тросах натренированные на сомалийских пиратах русские морские пехотинцы из двадцать первого века. Сдавайся, враг — замри и ляг!


Часть 2
СЕВЕРНОЕ СИЯНИЕ

18 (5) ноября 1917 года. Полдень.

Мурманск.


Этот хмурый ноябрьский день выдался в Мурманске весьма беспокойным. Новости сыпались на головы обывателей, словно крупа из дырявого мешка. В здании штаба Главнамура с самого утра заседала специальная комиссия, состоящая из председателя мурманского ревкома большевика Юрьева, главнокомандующего на Мурмане контр-адмирала Кетлинского и руководителей британской и французской союзных миссий майора Фоссета и капитана де Лагатинери.

Причиной появления этой комиссии стали две ноты правительства Сталина, в которых говорилось о том, что в связи с подписанием мирного договора с Германией, необходимо в кратчайшие сроки удалить с Мурмана союзнические силы. В случае отказа британцев и французов покинуть территорию Советской России командованию российских сил на Мурмане и всем властям на местах предписывалось предпринять меры по их скорейшему интернированию.

Но сие грозное распоряжение не очень-то напугало представителей союзников. Они знали, что на подходе к Кольскому заливу находится отряд британских военно-морских сил, во главе которого идет «Дредноут» с его двенадцатидюймовыми орудиями. Ну, и к тому же «местные власти» здесь, в Мурмане, представляли люди, с которыми союзники надеялись полюбовно договориться.

Контр-адмирал Казимир Кетлинский в российском флоте считался личностью с, мягко говоря, неоднозначной репутацией. И дело было даже не в том, что на свой пост он был назначен самим Керенским. Эта мелочь не имела бы никакого значения, если бы не сопутствующие этому обстоятельства.

Начнем с того, что еще в 1916 году каперанг Кетлинский был изгнан адмиралом Колчаком с должности начальника оперативного управления Черноморского флота. Причиной для столь резкого кадрового решения стали несколько серьезных ошибок в штабных разработках операций Черноморского флота, а также страсть к интригам и умение Казимира Филипповича ловко перекладывать свои просчеты на других. Обида на Колчака, кстати, осталась на всю жизнь. Александр Васильевич, в свою очередь, считал Кетлинского редкой бездарью и паркетным шаркуном, делающим карьеру где угодно, только не на мостике боевого корабля.

И если у пришельцев из будущего на Колчака были определенные виды, суть которых сводилась к тому, чтобы держать его подальше от политики и поближе к Ледовитому океану, то Кетлинский, скорее всего, должен был получить по заслугам за все то, что он успел наворотить.

Прежде всего ему вспомнят историю с матросами с крейсера «Аскольд», которые были расстреляны во французском форте Мальброк. Случилось это после провокации, когда был сымитирован подрыв крейсера, стоявшего на ремонте в Марселе. Уж больно кое-кому из офицеров хотелось доказать вышестоящему начальству наличие на корабле революционной организации. Да, взрыв был, но повреждения он причинил мизерные, что выглядело весьма странно и указывало на довольно высокий уровень профессионализма «диверсантов».

Прежний командир «Аскольда» каперанг Иванов спустил было эту историю на тормозах. Но тут его сменил Кетлинский, который развил бурную деятельность по «выведению крамолы». В результате молниеносно проведенного следствия четверо нижних чинов «Аскольда» — Захаров, Бешенцев, Шестаков и Бирюков — были расстреляны в форте Мальброк, а еще больше сотни подозреваемых в революционных настроениях были отправлены в плавучие тюрьмы и штрафные батальоны.

Впоследствии, уже став контр-адмиралом, Кетлинский попытается от всего произошедшего отвертеться. Только вот копии секретных шифрограмм, сохраненных в архиве Морского министерства, покажут его неприглядную роль во всем этом происшествии. В свое время на основании копий этих шифрограмм Валентин Саввич Пикуль изложит свою версию этих трагических событий в первой части романа «Из тупика».

А в настоящий момент Кетлинский крайне нервно встречал все известия, приходившие из Петрограда. Власть там неожиданно захватили большевики, и они могли добраться до тех шифрограмм, после чего свежеиспеченный контр-адмирал мог сам угодить под суд, со вполне предсказуемым суровым приговором. Эта история хорошо была известна французам, которые завербовали Казимира Филипповича и использовали его как своего агента, в пику британским союзникам.

Сидевший напротив Кетлинского большевик Юрьев был человеком совершенно другой породы. Сорвиголова и авантюрист, он в 1908 году эмигрировал в САСШ, где и прожил до Февральской революции, перепробовав за это время самые разные виды деятельности, в числе которых были профессии уличного бойца и матроса на китобойных судах.

Кроме этого, находясь в Америке, Юрьев активно сотрудничал с тамошней революционной печатью и довольно близко сошелся с Троцким, вместе с которым и записался в большевики в июне 1917 года. По определению Александра Васильевича Тамбовцева, Юрьев был стопроцентным троцкистом.

И если в Петрограде после подавления винных бунтов эта порода людей уже стала большой редкостью, то на окраинах бывшей Российской империи подобные типы еще водились. До них еще не добралась карающая рука сотрудников товарища Дзержинского.

Утверждение на Мурмане власти правительства Ленина-Сталина стало бы для этого человека смертным приговором. Товарищи Льва Давидовича не могли рассчитывать на снисхождение. Даже если его с ходу не прислонили бы к выщербленной пулями кирпичной стенке, то на карьере при всех вариантах следовало бы поставить крест. Уж его точно никогда не допустят ни до одной ответственной государственной или партийной должности. И тогда остается одно — снова податься в китобои.

В отличие от адмирала Кетлинского, Юрьева старательно обхаживали британцы. Он был идеальной находкой для внедрения в органы власти и последующей оккупации Мурмана Великобританией. Правительство Сталина не нравилось англичанам категорически, и с их точки зрения было бы гораздо лучше, чтобы к власти пришел Троцкий, обещавший продолжать революционную войну с Германией. Но что можно взять с покойника…

Вопрос, который обсуждала в данный момент комиссия, был одновременно и простым и сложным. Союзники добивались решения об отделении Мурмана от Советской России и его перехода под юрисдикцию Антанты. В этом случае ожидалось, что подчиненные товарища Юрьева и господина Кетлинского продолжат ведение боевых действий против Германии в составе союзных сил. Те были почти согласны с требованием союзников и только желали заранее обговорить некоторые нюансы и преференции для себя любимых. Хотя когда белые сагибы держали слово, данное туземцам, пусть и самым высокопоставленным…

И вот в самый разгар обсуждения, когда участники торга уже почти были готовы ударить по рукам, в помещение ворвался запыхавшийся посыльный. Адмирал Кетлинский развернул адресованное ему послание, прочитал и побледнел.

— Джентльмены, — сказал он, медленно приходя в себя, — мне только что сообщили, что несколько часов назад в Александровске десантом, высаженным с прибывших из Петрограда неизвестных кораблей под Андреевским флагом, интернирован британский линкор «Глори». Вся операция проведена настолько быстро и настолько профессионально, что команда британского корабля не успела оказать практически никакого сопротивления. Контр-адмирал Кэмп захвачен нападавшими. Крейсер «Аскольд», которым я имел честь когда-то командовать, перешел на сторону прибывших из Петрограда кораблей. Кавторанг Шейковский арестован командой, и сейчас на крейсере распоряжается гальванный унтер Петрухин. На линейном корабле «Чесма» начался митинг, конца и края которому не видно. Один из кораблей сразу же двинулся из Александровска в сторону Мурманска и скоро должен быть здесь. Теперь уже понятно, что те две телеграммы господина Сталина об удалении союзнических сил не были пустыми угрозами. Сейчас, господа, те, кто уже захватил британский линкор и арестовал контр-адмирала Кемпа, идут сюда, к нам.

Майор Фоссет и капитан де Лагатинери недоуменно переглянулись. Смятение и одновременно неверие читалось на их лицах.

— Мистер Кетлинский, — сказал майор Фоссет, — как русские корабли с Балтики могли оказаться здесь, в Мурманске? Они не могли пройти через нашпигованные минами Датские проливы! Или вы полагаете, что германцы провели их через Кильский канал? К тому же Британия держит в Северном море несколько линий блокадной завесы, и даже если допустить невозможное — что их пропустили немцы или датчане, — все равно они никак не могли пройти мимо наших храбрых моряков.

— Очевидно, могли, — хмуро ответил британцу Кетлинский, накидывая на плечи адмиральскую шинель, — я думаю, что эти корабли из состава той невесть откуда появившейся эскадры, которая разгромила германцев у Моонзунда, а потом заявила о безоговорочной поддержке Сталина. В деле у Риги тоже не обошлось без их участия. Пся крев, зачем им понадобился наш Мурманск?! Господа, идемте, надо подготовиться к встрече.

С высоты крутого заснеженного берега господам из комиссии было видно, как вверх по заливу со скоростью пятнадцать узлов прет несуразный на первый взгляд корабль, похожий на какую-то каракатицу. Пришелец по водоизмещению был явно больше «Аскольда». Острый атлантический форштевень, полубак длиной в две трети широкого корпуса, тоненькие стволы пушек в двух неожиданно маленьких башнях, расположенных по линейно-возвышенной схеме, и нелепые решетчатые мачты, над одной из которых трепещет Андреевский флаг.

Контр-адмирал Кетлинский, окаменев от напряжения, прикусил губу. Неизвестный корабль шел по Кольскому заливу так уверенно, словно возвращался в родную базу, а его старший штурманский офицер и рулевые знали местную акваторию так же, как тело любимой жены со всеми ее складочками и морщинками. Этого не могло быть, но это было.

Вот на траверзе поморской деревни Минькино от корабля пришельцев отделились два больших катера, набитые людьми, и, вздымая на воде два белопенных крыла, с сумасшедшей скоростью рванулись прямо к причалам порта.

Примерно около взвода то ли солдат, то ли матросов в странной, ранее не виданной Кетлинским форме поднимались от причала по дощатому тротуару. Ладная пригнанная форма с погонами, короткие карабины с большими отъемными магазинами, как у ружья-пулемета Мадсена, только направленные не вверх, а вниз, и жесткие сосредоточенные лица, ничуть не похожие на испитые рожи революционных «братишек». Возглавлял эту команду молодой худощавый офицер, отличающийся от своих солдат только тремя маленькими звездочками защитного цвета на пятнистых хлястиках-погонах.

Этот грозно и целеустремленно шагающий взвод выглядел для здешних условий настолько чужеродно и дико, что Казимир Кетлинский понял — он видит сейчас представителей той силы, которая походя пустила под откос всю мировую историю. Откуда бы они ни пришли, все дальнейшие действия они будут строить только исходя из своих представлений о будущем России.

Рядом со странным поручиком, как будто для придания всему происходящему окончательной фантасмагоричности, словно воины Апокалипсиса шагали еще пятеро мужчин в черных кожаных куртках…

Одного из них Кетлинский узнал сразу, и в животе у него похолодело. Бывший шифровальщик «Аскольда» Самохин был свидетелем всех его неблаговидных дел. Ведь через его руки проходили все шифрованные телеграммы по делу о взрыве на «Аскольде» в ночь с 20 на 21 августа 1916 года. Сейчас бывший кондуктор был одет в черный кожаный костюм самокатчика, что, скорее всего, указывало на его принадлежность к большевистским комиссарам.

Еще один «комиссар» двигался чуть позади Самохина. В нем Кетлинский с ходу узнал того, кого господа жандармы называли профессиональным революционером. От присутствующего тут же Юрьева этот неизвестный пока комиссар отличался, как волк от шакала. И контр-адмирал подумал, что к такому вот российскому Марату французы или англичане вряд ли сумеют найти подходы. По счастью, сия порода людей не особо многочисленна, иначе они разнесли бы весь мир на куски.

Еще трое сопровождавших солдат были одеты во флотские шинели и, что удивительно, тоже с погонами. Контр-адмирал и капитаны первого и второго рангов. Повеяло временами «проклятого царизма», что, несомненно, должно было вызвать ужасающее раздражение у революционных масс. Правда, Казимир Филиппович ничуть не сомневался, что новые власти, как и в Питере, не останавливаясь даже перед применением пулеметов, сумеют поставить на место здешних расхристанных обормотов, утвердив вокруг себя новый порядок. Информации о том, что происходило совсем недавно в столице бывшей империи, на Мурмане было предостаточно. И никто не сомневался, что все заинтересованные лица поняли преподанный им с таким старанием урок. Сожалел контр-адмирал Кетлинский только об одном — что лично ему жить в эту прекрасную пору, скорее всего, уже не придется.

Из трех приближающихся флотских офицеров Кетлинский лично знал только одного. Во времена Порт-Артура, одновременно и славных и позорных, они с Ивановым Седьмым были молодыми двадцатидевятилетними лейтенантами. И вот сейчас, через тринадцать лет, судьба вновь свела их, но теперь они находились по разные стороны фронта.

— Я имею честь видеть контр-адмирала Кетлинского? — спросил Иванов Седьмой, подойдя вплотную. За его спиной солдаты рассыпались полукругом, оцепив всю честную компанию и отрезая ей путь к бегству.

— Да, это я! — кивнул Кетлинский и в свою очередь предложил: — А теперь, милостивый государь, представьтесь вы.

Прибывший контр-адмирал вскинул руку к фуражке:

— Иванов Модест Васильевич. По распоряжению председателя Совнаркома товарища Сталина должен сменить вас на посту командующего флотилией Ледовитого океана и Мурманским особым укрепленным районом.

— Добро, Модест Васильевич, — кивнул Кетлинский. — А что, если я отвечу, что не признаю вашего товарища Сталина?

— А кого вы тогда признаете? — ехидно спросил опирающийся на резную трость капитан 1-го ранга, сопровождавший контр-адмирала Иванова. — Иного законного правительства у России нет и в ближайшее время не будет.

Каперанг ехидно посмотрел на остолбеневших встречающих и, приложив руку к козырьку фуражки, сказал:

— Имею честь представиться: капитан 1-го ранга Петров Алексей Константинович, назначен к Модесту Васильевичу начальником контрразведки. По распоряжению нового правительства об интернировании всех иностранных сил, находящихся на территории Советской России, попрошу мистера Фоссета и месье де Лагатинери сдать оружие. Это касается и вас, Казимир Филиппович. Гражданин Юрьев, я бы посоветовал вам не хвататься за маузер. Это может пагубно отразиться на вашем здоровье. Военная контрразведка и ведомство товарища Дзержинского к вам тоже имеет немало вопросов. Еще раз прошу всех не делать глупостей. Прибывшие с нами морские пехотинцы с крейсера «Североморск» не понимают глупых шуток и резких телодвижений. Мистер Фоссет, вы зря вцепились в кобуру. Поверьте мне, вы получите пулю раньше, чем снимете с предохранителя свой «веблей».

И тут бывший товарищ, а ныне гражданин Юрьев неожиданно решил показать свой характер. На глазах растерянного Кетлинского и багровых от злости господ союзников, он пригнул голову, принял боксерскую стойку и нанес молниеносный удар правой в лицо поручику, с ухмылкой наблюдавшему за этим представлением. Точнее, попытался нанести, поскольку поручик неожиданно уплыл в сторону, атакующий кулак Юрьева провалился в пустоту, и председатель Мурманского ревкома на мгновение потерял равновесие. Еще через мгновение старший лейтенант Синицын привычным, много раз отработанным движением перехватил правую руку буяна и резко вывернул ее, взяв своего противника на болевой прием. Зафиксировав его, Синицын сделал движение подбородком. Два морпеха с куском крепкого нейлонового шнура подскочили к воющему от боли Юрьеву и в мгновение ока сделали ему «ласточку». Лежа на животе, с ногами, подтянутыми к затылку, поверженный альфа-самец уже не выл, а скулил от обиды и унижения.

— Итак, господа, — как ни в чем не бывало сказал контр-адмирал Иванов, похлопывая снятыми перчатками о раскрытую ладонь, — ведите себя прилично, и вас минует чаша сия. Сдайте оружие, и пройдемте в штаб, где сможем поговорить по-человечески.

Первым, поняв всю бесполезность сопротивления, свой наган рукоятью вперед подал контр-адмирал Кетлинский. Вслед за ним ту же процедуру совершили майор Фоссет и капитан де Лагатинери.

На этот раз все обошлось без эксцессов. У цивилизованных людей не принято оказывать сопротивление противнику, попав в безвыходное положение. Ведь после того, как пришельцами без сопротивления был захвачен британский броненосец «Глори», а крейсер «Аскольд», напротив, встал на сторону незваных гостей, надеяться господам союзникам на какую-либо помощь было бессмысленно.

Был отправлен посыльный за лейтенантом Веселаго, исполнявшим у Кетлинского обязанности начальника штаба. Арестовывать его никто не собирался, но капитан 2-го ранга Белли пожелал принять дела у своего предшественника, как это было принято в русском флоте. Часть морских пехотинцев в компании одного из комиссаров, развязав ставшего совершенно ручным Юрьева, отправились менять власть в местной контрразведке. Остальные же, вместе с новым начальством и задержанным Кетлинским, проследовали к зданию штаба Мурманского оборонительного района.


Полчаса спустя, штаб Главнамура.


Контр-адмирал Иванов внимательно посмотрел на сидящих напротив него майора Фоссета и капитана де Лагатинери.

— Итак, господа бывшие союзники, — начал он по-английски, — буду краток. В связи с выходом Советской России из Антанты и прекращением войны с Германией, премьер Сталин считает совершенно неуместным дальнейшее нахождение союзных сил на российской территории. Согласно этому положению, английская и французская военные миссии в Мурманске будут интернированы и отправлены за пределы Советской России. Но наша страна хотела бы сохранить дружественные отношения со всеми мировыми державами. Если это невозможно, то, начиная с сего момента, любое вторжение иностранных вооруженных сил на российскую территорию, а равно в российские территориальные воды, будет считаться актом агрессии со всеми вытекающими из этого последствиями. Это официальная позиция моего правительства, которую я имею честь до вас довести. У вас есть ко мне вопросы?

— Да, адмирал, — ответил майор Фоссет, — мне все вполне понятно. Мы только хотели бы знать, почему Россия вышла из войны как раз в тот момент, когда ее армия и флот стали одерживать впечатляющие победы на фронте?

— Видите ли, майор, — контр-адмирал Иванов на мгновение задумался, — наверное, это потому, что те, кто принимал решение о начале сепаратных переговоров с Германией, с самого начала осознавали ненужность и преступность для России этой войны. Народ от войны устал, и продолжение боевых действий вылилось бы в последующий русский бунт, кровавый и бессмысленный.

— Правильно, Модест Васильевич! — раздался от дверей голос капитана 1-го ранга Петрова, вошедшего так тихо, что никто этого не заметил. — Мы сейчас не будем глубоко вдаваться в историю, но следовало бы выделить тот факт, что именно Англия спровоцировала летом 1914 года политический кризис в Европе, который впоследствии и вылился в полноценную мировую бойню. А также стоит отметить настоятельную просьбу французского командования о переносе главного удара русской армии в летне-осеннюю кампанию 1914 года с Галицийского на Силезское направление, что привело к отмене успешно развивавшегося наступления на Будапешт, разгрому наносивших отвлекающие удары армий Реннекампфа и Самсонова. А также безуспешный и стоивший нам больших потерь штурм силезских УРов, в которых полег цвет русской армии. Увы, господа, теперь пришло время и вам платить по счетам. Как там говорят ваши заокеанские кузены: «Ничего личного, только бизнес». Да, должен сказать, что к настоящему моменту крейсер «Виндиктив», так же как и линкор «Глори», тоже интернирован, и мои люди уже приступают к его разоружению.

Майор Фоссет и капитан де Лагатинери, слегка опешив, переводили взгляд с контр-адмирала Иванова на каперанга Перова и обратно, пока наконец майор Фоссет не издал сакраментальную для англичанина фразу:

— Who is mister…

— Перов, — любезно подсказал ему адмирал Иванов, — капитан 1-го ранга Петров, командир того самого великолепного корабля «Североморск», который вы только что имели честь видеть на Мурманском рейде. Все прочие вопросы, господа, как говорится, без комментариев. Сейчас вас отконвоируют в вашу миссию, дабы вы могли приступить к сбору личных вещей. Прощайте, господа бывшие союзники, и всего вам наилучшего.

Когда офицеров Антанты вывели, контр-адмирал Иванов повернулся к контр-адмиралу Кетлинскому.

— А вот с вами, Казимир Филиппович, — сказал он уже более мягким тоном, — разговор будет совершенно особый. Уж больно вы человек неоднозначный…

При этих словах каперанг Петров и старлей Синицын улыбнулись, словно услышали только им понятную шутку.

— Да уж, Модест Васильевич, — каперанг Петров кивнул на стулья, расставленные вокруг стола, — давайте присядем, что ли? Разговор будет длинным, а как говорится по-русски — в ногах правды нет.

— Действительно, господа, присядем, — кивнул контр-адмирал Иванов, — нам ведь важно разобраться в деле моего предшественника по существу, а не просто подписать формальную бумагу, которая позволит без дальнейших проволочек отдать вас под суд, — он посмотрел на каперанга Петрова. — Приступайте, Алексей Константинович, начало за вашей епархией.

Каперанг открыл свою папку.

— Итак, Казимир Филиппович, согласно обнаруженным нами в архивах данным, вами несомненно было сфальсифицировано дело о расследовании взрыва на крейсере «Аскольд» в ночь с двадцатого на двадцать первое августа 1916 года в Тулоне. Да-с! Имеющиеся в нашем распоряжении живые свидетели говорят, что ни один из тех матросов, которых вы обвиняли в членстве в антиправительственных организациях, никогда к ним не принадлежали. С точки зрения уголовного права вы просто убили четырех человек, а еще сотне сломали жизнь, отправив их на каторгу и в штрафные части. О мотивах этого поступка мы сейчас говорить не будем, тонкие движения души — это не по нашему ведомству. Хотя… В общем, присутствующий здесь комиссар Самохин Степан Леонтьевич подтверждает все вышесказанное и является живым свидетелем по вашему делу, хотя можно было бы обойтись и одними бумажками из архива.

Кетлинский выслушал эти слова, вытянувшись в струнку, и побелел, как лист бумаги. Каперанг Петров вздохнул, сморщившись, потер правую ногу, раненную еще в сражении с японскими крейсерами в Корейском проливе в августе 1904 года, и посмотрел на подследственного контр-адмирала ласково, почти участливо.

Переведя дух, каперанг Петров, слегка заикаясь, продолжил:

— Кроме того, службой армейской контрразведки были обнаружены ваши непонятные контакты с британским адмиралом Кемпом и только что покинувшими нас господами из союзных миссий. У нас есть информация, что на этих встречах обсуждалась передача Мурмана под юрисдикцию британского командования. В тот момент, когда ревкомы еще слабы, а гарнизон базы и команды русских кораблей разложены, для оккупации Мурманска и окрестностей не потребовалось бы много сил. Все должно было случиться в самое ближайшее время, когда сюда подойдет британская эскадра контр-адмирала Генри Френсиса Оливера, включающая в себя линкор «Дредноут», два броненосных крейсера типа «Кент», а также транспорты с двумя полками колониальной пехоты.

Петров ухмыльнулся и посмотрел прямо в глаза Кетлинскому.

— Мы опередили их всего на пять дней… Ведь так, уважаемый Казимир Филиппович? Что же касается ваших душевных движений, то эти метания тоже не вызывают у меня никаких положительных эмоций. Вы присягали государю-императору, потом стали сторонником конституционной монархии, потом присягнули буржуазной республике — Временному правительству, потом выразили желание исполнять распоряжения господина Сталина, а после заключения Рижского мира вступили в переговоры с представителями союзного командования. И все это с легкостью, можно сказать, необыкновенной. Я бы такому человеку, как вы, не доверил бы не только флотилию Ледовитого океана и оборонительный район на Мурмане, но и старенький миноносец, вкупе с ободранным причалом для его базирования…

В воздухе повисла гробовая тишина. Было слышно, как висящие на стене часы с маятником отбивают улетающие в вечность секунды. Прямо здесь и сейчас, в этой комнате, менялась власть и делалась история.

— Насколько я понимаю, Казимир Филиппович, — продолжил каперанг Петров, — именно на основании этих дел и было принято решение отстранить вас и всех ваших подчиненных от исполнения служебных обязанностей и прислать вам на смену контр-адмирала Иванова с командой. У меня всё.

Кетлинский тяжело вздохнул.

— Наверное, это было неизбежно, господа. В голове сейчас такая каша, что я и сам не знаю, с чего начать. Ответьте мне только на один вопрос… Ведь даже осужденный имеет право знать — почему его осудили к смертной казни? Почему вы, офицеры русского императорского флота, пошли служить большевикам и их вождю, этому недоучившемуся грузинскому семинаристу?

— Видите ли, Казимир Филиппович, — вздохнул Иванов, — вы еще пока не осуждены… И вам рано готовиться к встрече с Всевышним. А что касается службы, то мы служим не конкретному человеку, а нашей матери-России. Я лично тоже много думал об этом. Мы служили ей, когда на троне сидел император Николай, потом мы служили ей при Временном правительстве, менявшем кабинеты и министров и отказывающемся от слов, которое оно давало накануне. Теперь мы служим ей под руководством господина… извините, товарища Сталина. Императоры и премьеры приходят и уходят, а Россия остается. И ее интересы превыше разных там партийных линий. Сейчас, после того как Керенский передал власть Сталину и в особенности после Рижского мира, очень многие политические деятели, считающие себя патриотами и честными людьми, совершенно спокойно готовы назло большевикам продать Россию по частям кому угодно — туркам, французам, англичанам, японцам, немцам, американцам… Или же оторвать для себя любимого маленький кусочек под автономное и самостийное, так сказать, княжество. Этому не бывать! Для того чтобы сохранить страну от дальнейшего развала, мы, русские офицеры, готовы на все. Сейчас большевики — это единственная реальная сила, способная остановить развал России и сползание к гражданской войне.

Кетлинский задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Тогда скажите мне, зачем большевикам этот северный, заснеженный и богом забытый медвежий угол, связанный с Россией ниточкой скверной железной дороги? Или я чего-то не понимаю, или с окончанием войны это место станет снова никому не нужным и опять погрузится в запустение еще лет на сто. Мне, знаете ли, это не все равно. Можете мне не верить, но я, можно сказать, уже прикипел к этому краю всей душой.

— Узко мыслите, Казимир Филиппович, — ответил контр-адмирал Иванов, — Мурман имеет огромное значение для будущего процветания русской державы, как бы она ни называлась. Незамерзающий круглый год порт, огромные запасы полезных ископаемых в недрах этой земли и несметные косяки рыбы в море. Возможности базирования флота с его дальнейшем беспрепятственным выходом в Атлантику. Скорее всего, Мурманск и Александровск станут основными базами русского военного флота в двадцатом веке, превзойдя Кронштадт и Севастополь. А для этого еще многое необходимо сделать. Главное, что уже имеется железная дорога, соединяющая нас с Петрозаводском и далее с Россией, что делает возможным реализацию всех дальнейших планов. В недалеком будущем Мурман будет кормить, снабжать, обогревать и защищать Россию. И эти планы вполне осуществимы. Сегодня ночью сюда должен прибыть первый эшелон из Питера. Из балтийцев уже сформированы надежные сменные команды для «Чесмы», трофейной «Глори» и пополнение для «Аскольда». Спешащую сюда британскую эскадру ждет неприятный сюрприз. И меня это ничуть не огорчает — с такими союзниками России не надо никаких врагов. Что касается вашей дальнейшей судьбы, то… — контр-адмирал Иванов немного помолчал, — ничто еще не предрешено. Учитывая ваши организационные таланты, а также то, что вы до самого последнего момента сопротивлялись проникновению сюда иностранного влияния, то выносить вам строгий и не подлежащий обжалованию приговор еще рано. Кроме того, просьбы не обходиться с вами слишком сурово поступили совсем с неожиданной стороны. Возможно, во искупление всего содеянного, вам будет поручено некое очень опасное, но важное и ответственное задание.

Контр-адмирал Иванов внимательно посмотрел на Кетлинского.

— Казимир Филиппович, у вас ведь тут в Мурманске супруга и дочь Вера? Возможно, при выполнении этого задания вы погибнете. Все мы люди военные, и смертью нас напугать трудно. Я не забыл, как вы вели себя в Порт-Артуре, отражая атаки японских брандеров. Подтверждением вашей личной отваги стала золотая сабля с надписью «За храбрость», которой вы были награждены. Поэтому я вам советую подумать и о ваших близких, их будущем. Лучше быть вдовой и дочерью мертвого героя, чем человека, расстрелянного по приговору военного трибунала. Кроме того, ведь вы можете и не погибнуть, и в этом случае лежащая перед вами папка навечно отправится в архивы. Больше никто и никогда не вспомнит о той позорной тулонской истории. Подумайте об этом.

— Сейчас вас отведут на квартиру, в которой вы будете находиться под домашним арестом, — добавил каперанг Петров. — Могу также сообщить, что у вас есть время на размышления — до завтрашнего утра…


Примерно в то же время.

Уполномоченный ВЦИК по Мурманскому особому району Вячеслав Михайлович Молотов.


Вот наконец-то и закончилось наше несколько затянувшееся морское путешествие. И шатало нас, и болтало нас, то вверх, то вниз, так что я забыл даже, где находятся небо и земля. Скажем прямо, к качке я так и не смог привыкнуть, и после этого стал уважать моряков, которые месяцами не сходят на земную твердь с палуб своих кораблей. Я бы так, наверное, не смог.

На берег нас доставил быстроходный катер, мчащийся по волнам, едва касаясь днищем воды. Ох уж мне эти потомки, они буквально помешаны на быстроте и скорости, нам за ними не угнаться. С другой стороны, угнаться за потомками не могут и наши враги, а это уже большой плюс для молодой Советской России. Вот, и в этот раз мы сумели упредить англичан на четыре-пять дней.

Сойдя с катера на причал, я почувствовал, что тот тоже раскачивается под моими ногами. Меня чуть снова не вырвало. Но я сумел подавить позывы к тошноте и сглотнул липкую противную слюну. А мои спутники, так называемые морские пехотинцы, в большинстве своем молодые парни, как ни в чем не бывало, посмеиваясь, построились в колонну и, возглавляемые такими же невозмутимыми офицерами, направились в сторону штаба Главнамура.

Там их уже поджидали личности, изображающие местные власти — в лице бывшего командующего флотилией, председателя мурманского ревкома и руководителей военных миссий стран Антанты. В общем, я этим господам не завидую, настроение у товарища Иванова и его команды боевое, инструкции товарищ Сталин им дал недвусмысленные, а силовая поддержка со стороны потомков делает вооруженное сопротивление абсолютно бессмысленным.

Пока военные будут разбираться по своей линии и менять командование на флотилии и на берегу, мне предстояло окончательно разобраться с теми, кто здесь представляет советскую власть.

Одернув кожаную тужурку, я направился к тому месту, где, по моим сведениям, располагался Мурманский совдеп. Следом за мной, скрипя по свежевыпавшему снегу высокими ботинками на толстой подошве, двинулись двое морских пехотинцев, приданные мне, как туманно выразился их унтер, «во избежание негативных нюансов».

В справке, которую передал мне товарищ Сталин, было написано, что Мурманский Совет рабочих и солдатских депутатов был избран в марте этого года из представителей моряков флотилии Ледовитого океана, солдат и рабочих-железнодорожников. Сейчас его возглавлял Тимофей Дмитриевич Аверченко. Это был большевик, направленный партией в Мурманск еще в сентябре. Впрочем, и до него Мурманский Совет был настроен достаточно революционно. Решением совета были установлены единая продолжительность рабочего дня, единые цены на продукты питания, создан Мурманский ревком.

Но с ревкомом вышла осечка. На должность руководителя пробрался совершенно случайный человек, некто Юрьев Алексей Михайлович, отмеченный в моих бумагах как сторонник Троцкого и потенциальный изменник делу социалистической революции. Поэтому основной моей задачей должна стать именно работа с местным совдепом, который следовало усилить, переизбрав некоторых его членов.

Первоначально я хотел назначить главой местной советской власти приехавшего вместе с нами товарища Самохина Степана Леонтьевича, бывшего унтера с крейсера «Аскольд». Но товарищ Сталин советовал мне не искать легких путей, ибо за товарищем Самохиным уже закреплена должность комиссара флотилии Ледовитого океана и Мурманского оборонительного района. Дел у него по военной линии и так будет выше крыши, а вся гражданская, советская и хозяйственная деятельность ложится на мои плечи. И ведь с товарищем Сталиным не поспоришь, придется делать то, что он сказал.

Работы же у меня непочатый край. Помимо главной сейчас задачи — отражения внешней опасности, мне необходимо заняться охраной складов военного снаряжения, а также поддержанием работоспособности железной дороги от Петрозаводска до Мурманска, находящейся в данный момент, прямо скажем, в неудовлетворительном состоянии. Я читал копию докладной записки контр-адмирала Кетлинского, и волосы у меня встали дыбом от осознания того, что дорога, оказывается, просто сметана на живую нитку, и ездить по ней небезопасно для жизни.

Ну, а взять проблему военнопленных? Война с германцами закончилась, а на Севере сейчас более двенадцати тысяч германцев и мадьяр. Германцы, по условиям мирного договора, должны быть как можно скорее отправлены на родину. Вопрос лишь в том — на чем их отправлять? Пропускная способность железной дороги крайне мала и составляет всего лишь восемь пар поездов по двадцать вагонов в каждом. А ведь никто не отменял железной дороге задачу по вывозу в Центральную Россию скопившихся здесь запасов военных грузов и промышленного сырья, поставленного бывшими союзниками для ведения войны с Германией.

К тому же перевозимых военнопленных в дороге надо кормить, то есть изыскать продовольствие, обеспечить охраной — все же они бывшие военные и могут черт знает что учудить по пути в свой Фатерлянд. При этом необходимо предупредить все совдепы по пути следования о массовом исходе бывших солдат армии кайзера и привести в боевую готовность местные отряды Красной гвардии. Ведь товарищ Тамбовцев рассказывал мне, что в их прошлом учудили чехословаки — бывшие солдаты Австро-Венгерской империи. Вполне вероятно, что найдутся провокаторы и вражеские агенты, которые попробуют использовать германских военнопленных против советской власти.

Хорошо, что эти пленные не имеют при себе оружия, как те чехословаки, и не способны устроить ничего больше, чем драка на вокзале с нашими дезертирами. Кстати, вдобавок к задаче по вывозу германских пленных, в ближайшее время на нас в буквальном смысле как снег на голову может свалиться выводимый из Франции Русский экспедиционный корпус, примерной численностью в сорок тысяч штыков. Какая-то его часть может остаться здесь для усиления обороны Мурмана. Но старшие возраста, естественно, будут демобилизованы, и их тоже придется отправлять в Россию.

Кстати, пленные мадьяры пусть пока посидят, подождут, пока официальный мирный договор будет подписан и с Австро-Венгерской империей. У нас еще много работы для ее трудолюбивых подданных.

Вот этим, всем сразу, мне и придется заниматься — вопросами советской власти, функционирования порта и железной дороги, наличия в городе продовольствия и ценами на него, выплатами зарплат и функционированием банков и сберегательных касс… А самое главное — надо будет следить за тем, чтобы какие-нибудь ультрареволюционные товарищи не отмочили ничего такого, за что нам будет мучительно больно все последующие семьдесят четыре года… Почему именно столько? Так сказал товарищ Тамбовцев, а он знает, что говорит.

Правда, к нашему счастью, помимо обычного прямого телеграфного провода у меня есть возможность поддерживать связь с Петроградом с помощью радио. На кораблях Особой эскадры установлены мощные радиостанции, и в любое время дня и суток через них можно связаться с товарищем Сталиным или товарищем Дзержинским и получить от них совет или указание, как поступить в том или ином случае. Ну, а если корабли выйдут в море, то на берегу останется радиостанция и радисты, умеющие с ней обращаться.

Самым главным, конечно же, являются не железо и машины, а те люди, которые прибыли вместе со мной в Мурманск, чтобы навести здесь порядок. По пути я уже успел с ними познакомиться. Хотя большинство из них еще в царское время были офицерами российского императорского флота, белой костью, но, как сказал товарищ Сталин: «Вячеслав, эти товарищи, несмотря на их золотые погоны, вполне проверенные, и доверять ты им должен полностью».

И при этом Коба так многозначительно посмотрел на меня, что я понял — происхождение в данном случае не имеет никакого значения. К тому же со мной будут товарищ Самохин, имеющий в Мурманске хорошие связи, и мой старый знакомый, товарищ Рыбин, которого я лично знал еще по подпольной работе. Раньше ему приходилось иметь дело с царскими ищейками и провокаторами охранки, а сейчас он должен будет заняться очищением местных совдепов и ревкомов от набившихся туда всяких проходимцев, вроде того же Юрьева, и уголовных элементов.

Я знаю, что товарищ Рыбин, или иначе «товарищ Антон» — это доверенный сотрудник Феликса Эдмундовича Дзержинского. Так что помощники у меня будут надежные. С ними можно бороться с любыми врагами советской власти. Пусть она еще молодая, но сила у нее огромная.

Достаточно вспомнить то, как нам удалось справиться с Германией, с которой не могло справиться ни царское правительство, ни Временное правительство Керенского. Недаром товарищ Ленин на последнем заседании ВЦИК сказал во всеуслышание:

— Товарищи, запомните, большевики пришли к власти всерьез и надолго!

Я запомнил эти слова. Да, о власти народа мы столько мечтали тогда, когда принадлежность к нашей партии каралась ссылкой или каторгой. А теперь те, кто нас преследовал, сами идут к нам на службу. Видел я в ведомстве товарища Дзержинского несколько бывших жандармов. И ничего, работают на новую власть, как говорил мне Феликс Эдмундович, не за страх, а за совесть. Оказывается, честно служить Советской России можно и не разделяя идей о мировой революции. Теперь Троцкого уже нет в живых, как и его единомышленников.

Я тоже никогда не разделял завиральных идей Троцкого и очень рад, что последователей этого «иудушки» из рядов нашей партии вычищают решительно и бесповоротно.

А самое главное — это то, что сказал мне на прощание товарищ Сталин. Он задумчиво разглядывал меня, словно решая — справлюсь ли я с порученным партийным заданием, а потом вздохнул и сказал:

— Товарищ Молотов, что бы там ни случилось, вы должны помнить лишь одно: Мурманск, да и весь Русский Север должен быть советским. Любой ценой. Вы даже представить себе не можете — какие богатства скрываются в его недрах. Поставить их на службу Советской России — вот наша задача!

Похоже, что товарищ Сталин посвящен во что-то, пока не известное мне. Видно, как тяжело нести ему этот груз в тот момент, когда даже товарищ Ленин предпочел ограничиться одной лишь теоретической работой, хотя и ее тоже хватает. Но как бы то ни было приказ партии для меня закон, и если надо, то я выполню его любой ценой.

Ага, вот мы и пришли, мурманский совдеп. Хлопнула дверь, две коренастые тени в полном вооружении встали за моей спиной. Сизый дым от самокруток в воздухе, хоть топор вешай. Стихнувшие сразу разговоры. Немая сцена, прямо как в «Ревизоре» у Гоголя. Ага, сподобился — прочитал. Крайне актуально, знаете ли, в наши смутные времена. Хлестаков — это не фамилия, Хлестаков — это, можно сказать, теперь для многих профессия.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал я, внимательно оглядывая присутствующих. — Кто из вас будет председатель Мурманского Совета Тимофей Дмитриевич Аверченко?


19 (6) ноября 1917 года. Полдень.

Псковская железная дорога. Неподалеку от Луги. Штабной вагон первого эшелона механизированной бригады Красной гвардии.

Полковник ГРУ Бережной Вячеслав Николаевич.


Стучат колеса, гремят сцепки, отчаянно кричит паровоз на поворотах, предупреждая путников, переходящих через пути, о своем появлении. Поля и леса за окнами вагона покрыты первым снегом. В штабном вагоне компания, сюрреалистическая для нашей прошлой реальности.

Представьте себе сидящих рядом и мирно беседующих участников той нашей, здесь не состоявшейся Гражданской войны. С красной стороны присутствуют всем известный главком Фрунзе и войсковой старшина Миронов, в нашем прошлом создатель 2-й Конной армии, впоследствии убитый по приказу Троцкого. Хороший командир, грамотный, выдержанный, любимый подчиненными. Таких надо беречь, тем более что сам Троцкий уже почти месяц как служит кормовой базой могильным червям. Белую сторону представляют младший брат последнего царя генерал Михаил Романов, генералы Деникин и Марков, а также контр-адмирал Пилкин. Ну и я, как вишенка на торте. Хорошая компания, характерная, одним словом.

Настроение у всех немного пасмурное. Все же едем на войну, причем на войну с теми, кого совсем недавно было принято называть «своими». Кровавое безумие, случившееся в нашей истории, еще не охватило Россию, но уже тлеют его первые угольки. А наши заклятые закордонные друзья всеми силами стремятся их раздуть. Сейчас мы, как пожарные, едем заливать тлеющее, чтобы потом не пришлось тушить всероссийский пожар. Господа генералы повесили головы, о чем-то думают. Хотя чего тут думать, если не дадим расколоть страну на белых и красных, тогда и с остальными проблемами, скорее всего, справимся еще до весеннего сева.

— Вячеслав Николаевич, — вдруг неожиданно поднял голову генерал Деникин, — а скажите мне вот что: с чего это вдруг хохлам против матушки России бунтовать вздумалось? Ведь жили же получше многих на своих черноземах, а тут такая незадача. Что там на эту тему в ваши времена говорили? Ведь, как я понимаю, и через сто лет болезнь была совершенно не изжита.

Остальные присутствующие тут же зашевелились и навострили уши. Намечалась очередная политинформация, подкрепленная сведениями из будущего. Тут бы толкового замполита с хорошо подвешенным языком, но где ж его взять-то… Ничего, мы и сами с усами, как-никак академии заканчивали.

— Антон Иванович, — сказал я, — вам как лучше объяснить — по-простому или по-научному? Если по-простому, то ясновельможное украинское панство и интеллигенция просто зажрались за времена тихой и спокойной жизни в составе Российской империи. Поскольку, как правильно вы изволили заметить, черноземы имеют место быть, а от набегов татар, янычар и всяких ляхов с уграми их уже двести пятьдесят лет оберегал стоящий на рубежах русский солдат с ружьем. Вот и взбрыкнуло ретивое, особенно у интеллигентов. Да, мол, никто нам не нужен, мы и сами с усами, «Украина понад усе», и все такое. Понимаете?

— Понимаем и всемерно соглашаемся с вами, — кивнул Антон Иванович Деникин, — только ведь эта, как вы изволили выразиться, «зажратость» — она ведь тоже не причина, а всего лишь следствие. Мы-то люди грамотные, понимаем. Вон, в Воронежской, Курской, Саратовской губерниях мужики тоже на черноземах живут и тоже в безопасности от набегов. И ничего, не зажрались. Расскажите-ка, что там на эту тему наука через сто лет думает. А-то как бы у нас не получилось, как у того доктора, который сифилис йодом лечил, а триппер керосином. Рассказывайте, рассказывайте.

Я вздохнул.

— Ну, во-первых, надо начать с того, что нынешние малороссы к полянам времен Владимира Мономаха не имеют ровно никакого отношения. Они пришлые из Полесья на эти земли, которые опустели во время круговерти Батыева нашествия.

— А куда же подевались те самые поляне? Неужели Батый их всех… — недоверчиво спросил генерал Марков, проводя ребром ладони по горлу.

— Отнюдь нет, Сергей Леонидович, — ответил я, — резня была, конечно, и в рабство людей уводили. Но только вот Батый пришел и ушел назад в степи свои, а вместо князей киевских, черниговских и прочих расплодились разные тати, и начался хаос. Как это точно было, история знает плохо. Только в это время начинают резко прирастать народом Владимир, Суздаль, Кострома, Ярославль, Нижний Новгород, Тверь… То есть то, что мы сейчас называем Великороссией. Причем прирастать именно славянским, а не местным финно-угорским населением. Хотя и оно там присутствовало. А в Киеве в это время было восемнадцать домов, татарский ям и двести человек населения. Послы папские, проезжая через то место, где когда-то стоял огромный город, видели какие-то землянки, в которых жили люди. Потом Малороссию захватили литвины, потом поляки, установив какой-никакой порядок, и вот тогда на малоросских жирных черноземах и начали селиться выползшие из болот полещуки да переселенцы-холопы из Польши.

— Ну, об этом мы более-менее знаем — в Академии Генштаба историю учили, — кивнул Марков. — Но ведь все это было давно, почти восемьсот лет тому как. Неужели, как говорят ваши головорезы, за это время все не могло хоть как-то устаканиться?

— Ну, Сергей Леонидович, — протянул я, — добавьте к той истории еще триста лет под Речью Посполитой. Ведь польско-литовское иго было куда страшнее татарского. Баскак собирал ясак, но в душу к народу не лез. А тут иноверные паны с жиру бесились так, что мама не горюй. И церкви жгли, и священников убивали, и насильно в католичество перекрещивали. Да и русские, потомки князей, тоже в католичество подались. Вспомните гетмана Вишневецкого — «кровавого Ярему», который кровью залил Малороссию во времена Богдана Хмельницкого. Так с детства он православным был. А потом папистом стал. Даже мать его родная прокляла. Все, что людям тамошним перенести пришлось, даром не прошло. Вот и получился народный типаж малоросса такой, какой он есть — хитрый и себе на уме, готовый поддержать любую власть, лишь бы его самого не трогали. Про верхушку же малороссийского общества хорошо написал Николай Гоголь.

И я процитировал по памяти:

— «Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а поскудная милость польского магната, который желтым чоботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства».

— Да, — сказал тихо Деникин, — приходилось читать «Тараса Бульбу». Но что-то русское в Малороссии все же осталось?

— Осталось, — ответил я, — вера православная осталась, хоть и гонимая она там была. Создавали верующие «православные братства», стояла непоколебимо, как скала, под натиском униатов Киевско-Печерская лавра с мощами святых старцев.

Я перевел дух.

— В результате всех этих пертурбаций в середине семнадцатого века государь Алексей Михайлович присоединил к Московскому царству территории, населенные прорусски настроенным простонародьем и пропольски настроенной старшиной. Все помнят, сколько потом раз эта старшина изменяла России и при Алексее Михайловиче, и при Петре Алексеевиче, и при последующих государях и государынях вплоть до Екатерины Великой, которая просто-напросто разогнала этот гадючник.

Фрунзе огладил бороду и хитро оглядел присутствующих.

— Так по-вашему, Вячеслав Николаевич, получается, что Маркс был прав. Простой народ правильно понимал суть вопроса, а его классовый антагонист нет. Как говорится, легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому в рай.

— И вовсе нет, Михаил Васильевич, — ответил я, — классовый вопрос тут лежит как бы перпендикулярно ходу истории. Суть в том, что власть польского короля была по факту оккупационной. Ну, не чувствовали поляки своей общности с православным населением, и все тут. И поэтому в помощники себе подбирали таких же отщепенцев, которые более бы зависели от милостей польского короля и магнатов, чем от мнения своих же земляков. Или просто отдавали свои владения на откуп евреям-арендаторам, по совместительству — корчмарям. Те были чуждыми местным и по вере, и по тому, что называется в наше время менталитетом. Еще раз вспомню того же Гоголя. «На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась одна бедность да лохмотья; как после пожару или чумы, выветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и всё воеводство». Так вот, о внутренней сущности малоросса я уже вам говорил. Это малороссийское себялюбие и эгоизм, в наше время называемые «хатоскрайностью», дают благоприятную почву для проявления возможного предательства. И после Переяславской Рады эти люди никуда не делись, продолжая управлять гетманщиной, как я уже говорил, до тех самых времен, пока старшина не была разогнана, а все способные приносить государству пользу не были перечислены в российское служилое сословие — дворянство, мелкопоместное и не очень.

Я пристально посмотрел на Фрунзе.

— Прошу обратить внимание, Михаил Васильевич, — служилое сословие в России будет востребовано всегда, при любом правителе и любом социальном строе. Пока есть государство, этому государству необходимы люди, которые были бы готовы ему служить не за страх, а за совесть, и за свою службу рассчитывать на какие-то привилегии и льготы. Конечно, это полное безобразие, когда из почти двух миллионов дворян мужеского пола служили государю и отечеству всего около ста тысяч. Но этот вопрос надо задавать не тем офицерам и чиновникам, которые честно тянули свою лямку, а старшему брату, отцу, деду и отчасти прадеду присутствующего здесь Михаила Александровича. Чистить надо было авгиевы конюшни аристократии и дворянства регулярно, ссылая бездельников и дармоедов: кого в дальнюю Европу, город Лондон, кого в дальнюю Азию, город Петропавловск-Камчатский. Петровская табель о рангах исправно поставляла дворянству свежую кровь в лице способных людей. Вот сидящий здесь Антон Иванович, а точнее его отец, тому наглядный пример. А, простите за грубое сравнение, если социальный организм кушает, то он должен и гадить тем, что для пищеварения оказалось непригодно. Если нет выброса дерьма, то происходит самоотравление и гибель. Вспомните хотя бы историю с распутинщиной. Конечно, вокруг это прелюбопытного субъекта наворочено множество небылиц, но факт остается фактом — с пристрастия последнего русского императора, а точнее, его супруги к разного рода шарлатанам и ясновидцам и началось падение династии. Вот если бы вы, уважаемый Михаил Александрович, и ваши ближайшие родственники выполняли свои царские обязанности как следует, как, например, ваш великий предок, государь Петр Алексеевич, то мы бы с вами сейчас, возможно, и не разговаривали, ибо не было бы причин для нашего появления здесь.

Фрунзе утвердительно кивнул, а Михаил Александрович смущенно огладил рыжеватую бородку, как бы признавая свою личную вину за то, что дела в дворянстве оказались так запущенны, и я продолжил:

— Но теперь давайте вернемся к нашим баранам, пардон, малороссам. После того как старшина превратилась в обычное служилое дворянство, а самые неуемные, типа гетманов Мазепы и Калнышевского, изгнаны или загремели за решетку, жизнь в Малороссии наладилась. Из среды малороссов вышло немало славных людей, достойных слуг нашего государства, проявивших себя и на военной стезе, и на гражданской службе. Вспомните математика Остроградского, генерала Котляревского, писателя Гоголя, канцлера Безбородко. Империя Российская щедро извлекала из образованного слоя малороссов и расселяла в разные концы способных и талантливых людей в качестве министров и чиновников, генералов и офицеров, художников, артистов, инженеров, ученых, философов. Выучившись и сделав карьеру, эти люди потом селились в Петербурге, Москве, Казани, Владикавказе, Ташкенте, Владивостоке и Мукдене и редко возвращались в Малороссию. В науке этот процесс называется маргинализацией. Появилось целое поколение старосветских помещиков, хорошо описанное Николаем Васильевичем Гоголем. Из среды маргиналов и вырос слой «щирых» украинских интеллигентов, которые мечтали отделиться от России и тут же присосаться к новому хозяину. Помните, как Гоголь говорил про желтый чобот польского магната? Отсюда и новая мазеповщина. Те люди, которые сейчас верещат о самостийности в Киеве, просто надеются, что тридцать сребреников — это совсем не иудины деньги, а неплохой начальный капитал. На настоящий момент дела у малороссов зашли довольно далеко, но еще есть возможность их поправить.

— И как вы предлагаете поправить эти дела? — с любопытством спросил генерал Марков.

— А так же, как и по остальной России, — пожав плечами, ответил я. — За тем туда и едем. Кто на нас пойдет с оружием — уничтожим, кто не захочет отказаться от самостийщины — отправим куда подальше. Например, в Австро-Венгрию — там их духовная родина, там они пусть и строят свою «незалэжность». Если, конечно, поляки и немцы с венграми им это позволят. Ну, а прочим доступно объясним, что малороссы — просто часть огромной и славной общности — русского народа. Ведь вы, уважаемый Филипп Кузьмич, — обратился я к внимательно слушавшему Миронову, — не будете говорить, что казаки — это особая нация, а не часть русского народа?

— Не буду, — улыбнувшись, сказал войсковой старшина, — хотя и у нас на Дону есть разные малохольные, которые говорят об этом. Так умишком грабленных везде хватает…

— Вот видите, — сказал я, — в общем, надо лечить Малороссию, и чем быстрее, тем лучше. Иначе она снова станет одновременно и Руиной, и Диким полем.

— Да-с, господа-товарищи, — протянул генерал Марков, — история сия тянется чуть ли не от Адама и Евы. В одном вы правы, Вячеслав Николаевич, за тем и едем, чтоб не допустить этой самой Руины.

В руках генерала появилась серебряная фляга.

— Давайте выпьем за любимую всеми нами Россию-матушку, пусть и советскую, но единую и неделимую. С Богом!


22 (9) ноября 1917 года. Вечер.

Петроград. Суворовский, дом 48.

Капитан Александр Васильевич Тамбовцев.


За нашими суровыми буднями мы как-то подзабыли о простых человеческих чувствах. А от них никуда не деться. И сегодня с утра появился повод гульнуть.

В общем, пришла ко мне в кабинет наша красавица, Иришка и, потупив глазки, сказала:

— Александр Васильевич, я… Мы… В общем, я и Сосо… Ну, товарищ Сталин…

— Ну, не тяни кота за хвост, — не выдержал я, — говори, что там у вас?

Ира вздохнула, залилась краской и смущенно сказала:

— Дядя Саша, я к Иосифу Виссарионовичу перехожу жить. Он сделал мне предложение, и я согласилась… Вы только не думайте, — быстро сказала Ирина, — он сказал, что все будет по-честному, брак зарегистрируют, а вот в церкви он венчаться не хочет. Говорит, что это не так уж и важно, да и товарищи не поймут.

Я почесал макушку. Ну что ж тут поделаешь? Ирочка — девушка умная, не какая-нибудь экзальтированная барышня, которая первому встречному на шею бросается. Если у них там все так серьезно… Пусть живут — запретить я ей не могу, в конце концов, кто я ей?

Ирочка со страхом и надеждой поглядывала на меня — а вдруг я буду против? Смешно, да?

— Ну, ладно, распишитесь в загсе, или как эта штука здесь называется, — сказал я ворчливым голосом двоюродной тещи, — а жить-то где будете? Не к Аллилуевым пойдете же? Там тебе Надежда все волосы выдерет и глаза выцарапает…

— Александр Васильевич, — быстро затараторила обрадованная Ирина, — мы уже обо всем подумали. Мы будем жить на Суворовском, где у нас узел связи. Так будет всем удобно. И до Смольного и до Таврического рукой подать, да и наши ребята, если что, в обиду не дадут. Места там много, комнаты одной нам вполне хватит, — и Ирина опять залилась густым румянцем.

«Вот егоза, — подумал я, — пришла у меня совета спросить, а оказывается, она уже все просчитала и все решила».

— Ну, ладно, — сказал я, — если так, то хорошо. А что по этому поводу думает сам Сталин? Надо бы мне с ним на эту неслужебную тему переговорить.

— Дядя Саша! — воскликнула Ирина. — Так я его сейчас позову. Он тут, ждет меня в коридоре.

И она выбежала из кабинета, а через минуту вернулась, ведя за руку немного смущенного председателя Совнаркома. Сталин сейчас был не похож сам на себя. Во всяком случае, я его еще не видел в таком состоянии. Он волновался, хотя очень старался не подавать вида. Похоже, что этот потертый и побитый жизнью мужчина сейчас чувствовал себя юношей, который пришел к родителям невесты, для того чтобы попросить ее руки.

— Товарищ Тамбовцев, Александр Васильевич… — начал было он. От волнения его голос был немного хриплым, а кавказский акцент — более заметным, чем обычно.

— Товарищ Сталин, — перебил я его. — Ирина мне все уже рассказала. Возражать и отговаривать ее я не стану, надеюсь только, что вы в семейной жизни будете счастливы. Только Ирина, скажу честно, не подарок. Наши девицы совсем не похожи на здешних. Но время сейчас настало такое, что именно амазонки-воительницы типа Ирины как раз и будут чувствовать себя в вихре революционных событий, как рыба в воде. Так что, как на Руси говорят в таких случаях, совет вам да любовь…

— Спасибо, Александр Васильевич, — с чувством сказал Сталин, — я постараюсь сделать все, чтобы Ирина была счастлива со мной. А то, что она не похожа на других девушек, так это я сразу почувствовал, и именно поэтому ее полюбил. Вы правы, — добавил он, — время сейчас особое, и часто бывает так, что решения надо принимать быстро. Вот мы его с Ириной и приняли.

Я подошел к Ирочке и Сталину, словно желая, как это делалось в старину, благословить молодых. Впрочем, семейной иконы у меня не было, поэтому я чмокнул в румяную щечку Ирину и крепко пожал руку Сталину. Они переглянулись, а потом Иосиф Виссарионович сказал мне:

— Товарищ Тамбовцев, мы бы хотели пригласить вас на наше, так сказать, торжество. Правда, из-за нехватки времени, все будет обставлено скромно. Мои земляки прислали из Грузии хорошего вина, Ирочка обещала испечь пирог и сготовить чанахи. И еще какой-то салат особенный — оливье. Она сказала, что это напомнит вам о том времени, из которого вы прибыли в наш мир.

Естественно, я принял их приглашение, и вот сижу за столом в комнате на Суворовском, потягиваю прекрасное красное вино и слушаю, о чем говорят гости нашей «сладкой парочки».

А гостей было, в общем-то, и немного. От наших, пришельцев из будущего, кроме меня и Ирины за столом сидела Нина Викторовна — она была своего рода «посаженой матерью» — и коллега Ирины по телегруппе Андрей Романов. Он стал «посаженым отцом». Сталин пригласил на торжество Феликса Эдмундовича и своего старого знакомого, товарища по отсидке в Баиловской тюрьме, Григория Константиновича Орджоникидзе. Того самого, которого у нас принято называть его партийным псевдонимом «Серго».

Мне показалось, что Сталину хотелось, чтобы рядом с ним был кто-нибудь из его земляков. Видимо, начиная новую семейную жизнь, он вспоминал свою первую супругу — Като Сванидзе, умершую в 1907 году от тифа. Я знал, что Сталин очень ее любил и тяжело переживал ее смерть.

Разговор шел веселый и, как это принято в таких ситуациях, ни о чем. Выпито было уже немало, Орджоникидзе, который был кем-то вроде тамады, произносил красивые кавказские тосты и все время поглядывал на Ирину. «Эх, — наверное, думал он, — повезло земляку! Мне бы такую пери! Красавица! Вах!»

Сидящий рядом с ним Железный Феликс тоже с интересом поглядывал на Ирину. Я усмехнулся — надо же, выходец из сельского пролетариата Сосо Джугашвили пригласил на свою свадьбу двух представителей класса угнетателей: дворянина Орджоникидзе и шляхтича Дзержинского. Революция — весьма интересная штука. И здесь не все так просто, как таблица умножения. Многие стопроцентные пролетарии и крестьяне от сохи пошли против революции, а вот дворяне, в том числе и потомственные, как раз отдавали за нее свои жизни.

Серго и Сталин затянули в два голоса какую-то грузинскую песню. Слов я не понимал, но слушать было приятно. У Сосо оказался красивый голос и хороший музыкальный слух. Я вспомнил, что в Горийском духовном училище он был регентом и пел в церковном хоре.

Закончив пение, Серго произнес очередной тост, а потом предложил и нам что-нибудь спеть. Из репертуара будущего. Я посмотрел на Андрея Романова. Помнится, он неплохо играл на гитаре. Тот все сразу понял и вышел из комнаты. У наших морпехов была довольно приличная шестиструнка, на которой они в свободное время музицировали.

Наш музыкант немного подстроил гитару, подкрутил колки и, окончательно убедившись, что оружие готово к бою, вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. И Андрей начал мою любимую.

Светит незнакомая звезда.
Снова мы оторваны от дома.
Снова между нами города,
Взлётные огни аэродромов…
Здесь у нас туманы и дожди.
Здесь у нас холодные рассветы.
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты…
Надежда — мой компас земной,
А удача — награда за смелость.
А песни…
Довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.

Я услышал справа от себя всхлипывания. Посмотрев, я увидел, что Ирина подпевает мне тихим красивым голосом, а по ее щекам текут слезы. Видимо, ей вспомнился дом, которого она больше никогда не увидит, родители, друзья…

Жестом я остановил Андрея и, немного подумав, сказал ему:

— Давай другую, нашу…

Он заиграл, а я запел:

Сколько зим, сколько лет,
Сколько вод утекло,
Сколько жизней прошло без меня,
Сколько жизней ушло от меня.
Я вернулся домой, а виски сединой
Припорошило в дальних краях,
Да и грудь вся в сплошных орденах.
По высокой, высокой траве
Я пройду в полный рост,
Полной грудью вдохну воздух этих полей,
Мной давно позабытый на вкус.

Сталин и Серго внимательно слушали песню, которая будет написана в далеком будущем. В конце Сосо даже начал подпевать.

Вот так и прошел наш вечер. Ирочка осталась на Суворовском, а мы с Андреем оправились в Таврический, чтобы у меня в кабинете продолжить наш вечер воспоминаний…


23 (10) ноября 1917 года. Полдень.

Александровск-на-Мурмане (Полярное).


Двадцать третьего ноября по григорианскому календарю солнце всходит в Мурманске и его окрестностях в час дня, а уже в четыре часа по полудню ныряет обратно за горизонт. Световой день длится всего три часа. Еще неделя, и на Кольский полуостров почти на два месяца опустится полярная ночь.

Да и сейчас погода тоже не балует. Резкий порывистый ветер несет со стороны залива заряды мелкого колючего снега, бросая его в покрасневшие от холода лица наблюдателей. Александровск-на-Мурмане — это крайняя северная точка Советской Республики. Флотилия Северного Ледовитого океана перешла на сторону советской власти в тот же день, как стало известно о том, что премьер Керенский подал в отставку, поручив формировать новый кабинет большевику Сталину. Еще совсем недавно вся флотилия состояла из старого броненосца «Чесма», времен Русско-японской войны (бывшая «Полтава»), и такого же старого бронепалубного крейсера «Аскольд».

Но случилось так, что восемнадцатого ноября по новому стилю, с приходом отряда кораблей из состава Особой эскадры, на Мурмане все круто поменялось. Новые люди, новые нравы. Вечером того же дня прибыл первый эшелон с набранной на Балтике сменной командой для «Чесмы».

Новым командиром линкора, как громко был назван спущенный на воду еще в XIX веке броненосец, стал имеющий большой авторитет на флоте капитан 1-го ранга Алексей Михайлович Щастный. Кстати, когда стали искать его предшественника, каперанга Черкасова, то просто не нашли. Очевидно, тот, решив не рисковать, предпочел по-тихому самодемобилизоваться.

Внешне чем-то похожий на Феликса Дзержинского, каперанг Щастный тут же приступил к энергичному выдворению с боевого корабля его обитателей и приведением «Чесмы» в полную боевую готовность. Зимой на Севере между днем и ночью почти нет разницы, а люди хорошо отоспались во время долгой поездки из Питера.

В той истории авторитет и кипучая энергия позволили Алексею Михайловичу организовать героический Ледовый переход Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт. Возможно, что эти качества и послужили причиной его трагической гибели. Троцкий боялся растущего авторитета молодого тридцатисемилетнего контр-адмирала и, мстя за нарушение негласного соглашения с германцами, по которому Балтфлот должен был быть сдан им в целостности и сохранности, подвел Щастного под расстрел.

А может, дело было совсем не в германцах, а в британо-американцах, и русские корабли должны были быть не пленены, а затоплены, как это позже случилось в Новороссийске с частью сил Черноморского флота? Как бы то ни было, но факт остается фактом — в той истории после Гражданской войны и разрухи у СССР остались лишь те боевые корабли, которые каперанг Щастный привел весной 1918 года в Кронштадт.

Но в этой реальности «иудушка» Троцкий был уже мертв, проклят и предан забвению. А его немногочисленных последователей НКВД преследовало как бешеных псов. И недаром Ленин уже сказал на заседании поредевшего ЦК свою знаменитую фразу про то, что «революция должна уметь себя защищать». Только сейчас он имел в виду, что злейшим врагом любой революции являются сами революционеры, готовые разрушить, уничтожить государство. Идея «окончательного слома» была похерена и забыта. А идея мировой революции плавно трансформировалась в реальность второго этапа революции российской. Ну, а когда неизбежные противоречия, которые будет неспособна разрешить Первая мировая война, приведут к еще одной вспышке мирового насилия, то Советская Россия должна быть готова к ней лучше, чем в прошлый раз.

Здесь, в Мурманске, в настоящий момент закладывался один из краеугольных камней Плана, который позволит правительству Сталина избежать крупномасштабной гражданской войны. При сохранении контроля над Мурманом и наличии здесь сильной группировки советских ВМФ, будут невозможны никакие поползновения французов и британцев на Русский Север и их поддержка находящимся тут антибольшевистским силам. Да и сами эти силы теперь далеко не той численности и уровня мотивации, что в прошлой редакции истории. Но все же легче затоптать тлеющую искру, чем потом тушить разгоревшийся пожар.

Поэтому оборона Мурмана от эскадры сэра Генри Френсиса Оливера — это ключевой момент по недопущению гражданской войны на Русском Севере. Вслед за сменной командой для «Чесмы» из Петрограда в будущий Мурманск прибыл экипаж для интернированного британского броненосца «Глори», переименованного в «Моонзунд», командование над которым принял кавторанг Зубов, бывший командир эсминца «Мощный». Последним, уже в полдень девятнадцатого числа ноября месяца, в Мурманске появилось пополнение для крейсера «Аскольд», командовать которым был назначен каперанг Галлер, сменивший посаженного ревкомовцами в кутузку предыдущего командира крейсера каперанга Шейковского, прозванного матросами «Сопля на цыпочках». К сожалению, есть такие люди, для которых сословный гонор стоит выше, чем служба Родине. Но барон фон Галлер не разделял их воззрения.

Тогда же, в полдень девятнадцатого ноября, интернированная команда с «Глори», а также британская и французская миссии в полном составе были погружены на почти полностью разоруженный «Виндиктив», который под конвоем двух миноносцев был препровожден в нейтральные воды. Для самообороны от германских подлодок устаревшему британскому крейсеру были оставлены замки только на четырех 76-мм пушках. Товарищ Сталин давал британскому Адмиралтейству последнюю возможность одуматься, развернуть эскадру и не доводить дело до кровопролития.

При этом надежд на благоразумие британцев у тех, кто нес ответственность за безопасность Русского Севера, было мало. Ибо, как известно, кого Бог желает наказать, того он лишает разума. И поэтому на Мурмане шла круглосуточная подготовка к обороне.

Времени было мало — на все про все до боестолкновения оставалось не более четырех суток. «Дредноут» — корабль серьезный, вооруженный десятью орудиями Mark X калибром двенадцать дюймов и с длиной ствола в сорок пять калибров. В распоряжении контр-адмирала Иванова Седьмого для противодействия англичанам имелись всего восемь орудий того же калибра. Четыре двенадцатидюймовки с длиной ствола в сорок калибров находились на «Чесме», и четыре, с длиной ствола в тридцать пять калибров — на «Моонзунде», бывшей «Глори». В открытом море и в линейном сражении они не смогли бы противостоять «Дредноуту» — слишком уж велико было его превосходство в огневой мощи, скорости и бронировании. Но в узостях Кольского залива и дома, где помогают стены, все могло быть совсем по-другому.

Диспозиция будущего сражения была составлена Военным советом флотилии. В него вошли контр-адмирал Иванов, кавторанг Белли и командиры «Североморска», «Адмирала Ушакова», «Чесмы», «Моонзунда» и «Аскольда». Выглядела она так.

Члены Военного совета исходили из того, что британская эскадра пойдет к Мурману на прорыв в течение тех самых трех часов светлого времени, которые будут в их распоряжении. В противном случае, при попытке блокирования базы, «Дредноут» и британские броненосные крейсера будут потоплены в темное время суток на Кильдинском плесе «Североморском» и «Адмиралом Ушаковым» с помощью сверхдальнобойных подводных ракет «Шквал».

В связи с отсутствием на кораблях времен Первой мировой войны каких-либо ночных средств обнаружения и наблюдения, бой больше напоминал бы расстрел. После уничтожения крупных артиллерийских кораблей предполагалось предъявить эсминцам сопровождения, угольщикам и кораблям с десантом ультиматум с требованием немедленной капитуляции под угрозой полного уничтожения. Температура воды в Баренцевом море в это время года около плюс пяти градусов по Цельсию, а средняя продолжительность жизни без водолазного термокостюма — около восьми минут. Верная смерть для всех, кроме моржей и нерп.

Но вариант блокирования Мурмана на дальних подступах был маловероятен по нескольким причинам. У британцев отсутствовала опорная база для блокадного флота, по типу японской базы на островах Эллиота при блокировании Порт-Артура в Русско-японскую войну. Нет такой базы — нет и блокады. Элементарный расчет показывал, что, получив отпор и покружив в окрестных водах с неделю, британцы будут вынуждены повернуть обратно.

Сам Мурман вместе с Александровском, по всей видимости, и должны были стать для Антанты такой опорной базой при дальнейшем захвате Русского Севера. Конечно, в дальнейшем британское Адмиралтейство может нагло влезть и в порты северной Норвегии. Но не в этот раз — ведь операция планируется явно второпях, накануне наступления полярной ночи, и главная ставка делается на захват целей с наскока. Русские офицеры понимали, что если удастся отбить эту атаку, то повторного, куда лучше подготовленного визита следует ждать уже в марте 1918 года, что даст на подготовку к нему три-четыре месяца.

Против англичан играл и чисто психологический момент. Британский морской лорд, действующий против «сухопутных восточных варваров» и обладающий абсолютным превосходством в силе, скорее всего, выберет самый простой и прямолинейный способ решения задачи.

Диспозиция составлялась, исходя из предположения, что не имея другого варианта действий и не рассчитывая на серьезное сопротивление, британцы тупо попрут, выпятив грудь колесом, вглубь Кольского залива, навстречу орудиям русских кораблей. В этом случае против английских моряков будет играть узкий фарватер, лишающий корабли маневренности. Для усиления эффекта в горле залива между мысом Седловатым и Кувшинной Салмой с миноносцев были в две линии выставлены минные букеты, заряженные на крупную дичь.

Главный сюрприз ждал британцев на безымянном скалистом полуострове, куда на высоту 235 метров над уровнем моря с помощью вертолетов были подняты разобранные на части четыре шестидюймовых орудия с батарейной палубы «Чесмы». Оборудовали позицию также доставленные вертолетом немецкие военнопленные, которым было объявлено, что это их последний «дембельский аккорд» перед отправкой в Фатерлянд. Руководил всеми работами опальный контр-адмирал Кетлинский.

Суть этой затеи заключалась в следующем. С глубоководного фарватера «Дредноут» никак не мог достать эту батарею своим главным калибром — ему просто не хватало угла возвышения орудий. А при попытке занять более удобную позицию для стрельбы он неизбежно выкатывался бы на мелководье и на выставленные там мины.

Батарейцы же имели возможность поражать сверху проходящие мимо них британский корабли в слабо бронированные палубы. Основной целью наводчиков должна была стать средняя часть корабля от носовой надстройки до второй трубы. На смешной дистанции в пятнадцать кабельтовых точность закрепленных на твердом основании пушек должна была быть просто убийственной. Несмотря на это, слабость фугасного действия русских шестидюймовых снарядов была настолько очевидна, что батарея мыслилась больше для отвлечения внимания противника, чем для нанесения ему серьезного ущерба, ведущего к утрате боеспособности.

В то же время контр-адмирал Иванов понимал, что обстрел, ведущийся из мертвой зоны и с близкого расстояния, заставит британского адмирала принять вполне очевидное, но самоубийственное решение — взять право руля, чтобы занять более удобную позицию для введения в дело кормовых башен. Если же такого решения не последует и сэр Генри Френсис Оливер, сжав зубы, будет прорываться дальше по прямой, то его будут ждать другие малоприятные сюрпризы…

«Чесма» и «Моонзунд», заняв позиции на якорях в Екатерининской гавани, откроют перекидной огонь по пристрелянному фарватеру из орудий главного калибра через острова Екатерининский и Большой Олений. Естественно, предусмотрена будет корректировка огня с берегового НП и поднятого в воздух вертолета.

Британские комендоры, не видящие ни противника, ни вспышек его выстрелов, будут вынуждены посылать свои ответы «на деревню к дедушке», что сведет на нет все преимущества «Дредноута» в дальности стрельбы и качестве систем управления огнем.

Главной же фишкой «Чесмы» должны были послужить полученные ею еще во Владивостоке японские фугасные снаряды повышенной мощности, снабженные русскими трубками и залитые пятьюдесятью килограммами тола. В русских фугасных снарядах образца 1911 года тола, кстати, было только тринадцать с половиной килограммов. Проведенные перед Первой мировой войной на Черноморском флоте опытовые стрельбы бронебойными и фугасными двенадцатидюймовыми снарядами образца 1911 года показали, что при остром угле встречи с броней (менее 45 градусов) фугасный снаряд по своему разрушительному действию превосходит бронебойный именно за счет фугасного воздействия по уже надломленной кинетическим ударом бронеплите. Там испытывались относительно слабые русские фугасы. А вчетверо более мощные японские «подарки» с «Чесмы» должны были стать для «Дредноута» крайне неприятным сюрпризом.

Если «Чесма» должна была солировать, то «Моонзунд» со своими еще более старыми орудиями выступит в качестве подпевалы, работая по британским броненосным крейсерам, которые должны были следовать за «Дредноутом». Дело в том, что два корабля того периода, стреляющие по одной цели одним и тем же калибром, будут только мешать друг другу. В то же время батарея Кетлинского ни «Чесме», ни «Моонзунду» не помеха — ни один корректировщик не спутает всплески от падений шести- и двенадцатидюймовых снарядов.

БПК «Североморск» занял позицию в горле губы Большая Волоковая, прикрытый от противника скалистым выступом полуострова и готовый поставить закрывающую его дымовую завесу. Расстояние от его позиции до траверза маяка Седловатый, далее которого британские корабли не должны были пройти, составляло чуть меньше четырнадцати кабельтовых. «Шквал» пройдет его за двадцать пять секунд. Пакета из двух таких торпед хватит, чтобы отправить на дно корабль и посолидней «Дредноута». Причем британцы не успеют уклониться от посланного им привета из будущего. Возникает вопрос, а зачем же тогда вся эта пиротехника с боем и стрельбою. Зачем «Чесма», «Моонзунд», батарея Кетлинского и прочий ненужный героизм?

Ответ прост. В суматохе боя выжившие британцы могут и не понять того, «что это было», приняв взрывы за минную банку или случайное золотое попадание русского фугаса, подорвавшее погреба. Кроме того, золотое попадание, с учетом всего вышеописанного, реально может и в самом деле иметь место. И тогда услуги «Североморска» просто не понадобятся, что позволит сберечь ценные боеприпасы для будущей встречи с кораблями его величества.

Ну, а третья засада — это «сладкая парочка»: крейсер «Аскольд» и эсминец «Адмирал Ушаков», укрывшиеся в пятидесяти пяти кабельтовых к востоку от горла Кольского залива за островом Серый. Их задача — после того как будут побиты «большие британские парни», выйти из засады и, отрезав путь к отступлению, принудить к безоговорочной капитуляции их свиту, состоящую из эсминцев и транспортных судов. Пленные — они всегда пленные. Если приходится отпускать домой германцев, то почему бы не попробовать заменить их британцами или индусами.

Итак, на фоне серого ноябрьского рассвета показались многочисленные дымы подходящей британской эскадры. С НП батареи Кетлинского хорошо был виден идущий первым флагман эскадры, в котором безошибочно угадывался линкор «Дредноут». Следом, с интервалом в полмили, следовали оба броненосных крейсера, а на некотором отдалении от крупных боевых кораблей, словно овцы под охраной пастушьих овчарок, тяжело плелись пузатые транспорты с войсками, угольщики и эсминцы сопровождения.

Для русских моряков это известие не стало неожиданностью — радар «Адмирала Ушакова» засек британскую эскадру еще несколько часов назад, когда она только огибала полуостров Рыбачий. Завидев вход в Кольский залив, «Дредноут» и оба броненосных крейсера увеличили ход, отрываясь от транспортного каравана. Практически одновременно на русских кораблях взвыли ревуны боевой тревоги. Несмотря на зябкий ветер с Баренцева моря, день обещал быть очень жарким.


13:10. НП флотилии Ледовитого океана на острове Екатерининский.


Контр-адмирал Иванов сошел с катера на берег и оглянулся. На «Чесме» и «Моонзунде» кипела видимая даже невооруженным глазом лихорадочная предбоевая суета. На кораблях чуть заметно курились первые трубы, что говорило о том, что пары в котлах поддерживаются только для работы динамо-машин и отопления жилых и боевых помещений.

Вот башни главного калибра повернулись, и двенадцатидюймовые стволы уставились в небо, навстречу приближающейся британской эскадре. В ту же сторону уставились и башни среднего калибра, но их час наступит позже, если противнику вообще удастся подойти к рубежу открытия огня средним калибром. Вес двенадцатидюймового снаряда — четыреста десять килограммов, а шестидюймового — сорок. В «чемодане» главного калибра залито пятьдесят кило тротила, а в шестидюймовом снаряде только полтора кило влажного пироксилина.

В расположенном на том берегу бухты Екатерины Александровске было заметно нездоровое, но вполне ожидаемое оживление. Патрули из морских пехотинцев и недавно сформированных красногвардейцев брали под охрану ключевые точки города и просили обывателей не мельтешить на улицах в поисках острых ощущений, а как можно скорее попрятаться по подвалам и специально отрытым убежищам и щелям. Наготове была и пожарная команда. Ведь не сумев нащупать русские корабли, ведущие перекидной огонь через сопки, британские снаряды, скорее всего, упадут на город и причалы.

Еще мичманом Модест Васильевич Иванов участвовал в обороне Порт-Артура и помнил перекидные обстрелы города и порта японской эскадрой. Вздохнув, контр-адмирал запахнул борта шинели и, повернувшись, быстрым шагом пошел по дощатому тротуару к сопке в центре острова, на вершине которой пришельцами из будущего был оборудован флотский НП.

Поднявшись на высоту шестьдесят четыре метра над уровнем моря, из-под бревенчатой кровли в три наката контр-адмирал обозрел Кольский залив от Александровска до самого горла. Лежащий впереди пологий и низменный остров Большой Олений не мешал наблюдению. Выполнявший роль адъютанта мичман Колбасьев молча подал адмиралу Иванову бинокль. Через просветленную цейсовскую оптику был четко виден идущий первым линейный корабль «Дредноут». Клубы густого черного дыма частично закрывали следующие за ним в кильватере броненосные крейсера.

На глаз скорость британского соединения оценивалась узлов в пятнадцать. То ли противник опасался навигационных сюрпризов на незнакомом фарватере, то ли артиллерийские офицеры «Дредноута» попросили не задымлять им главный КДП, расположенный на грот-мачте, сразу за первой трубой.

— Красиво идут, черти, — выдохнул стоящий рядом с Ивановым кавторанг Белли. — Модест Васильевич, может, прикажете открыть огонь?

— Рано, Владимир Александрович, рано, — ответил Иванов. — Пусть этот сэр Оливер влезет «Дредноутом» в горло залива, тогда и посмотрим, что он там сможет сделать на фарватере, маневрируя под нашим огнем.

Кавторанг Белли кивнул. Он помнил, что в результате вчерашней учебной стрельбы срочно доставленными из Питера двенадцатидюймовыми практическими снарядами фарватер был пристрелян на всем своем протяжении. Кроме того, выйдя во время стрельб в море на эсминце «Властный», кавторанг лично убедился, что командующий идущей на прорыв британской эскадры не сможет обнаружить русских кораблей. А плюхнувшийся в воду всего в полукабельтове от эсминца шальной двенадцатидюймовый «чемодан» вызвал у Владимира Белли тот небольшой нервный озноб, который появлялся у него во время боевого похода. А главное, что он понял, что они сделали все возможное и невозможное, готовясь к грядущему сражению. И теперь все должен решить бой, который, как говорят потомки, «покажет всё».

Рядом с Ивановым и Белли возилась у своих приборов группа прикомандированных с «Североморска» офицеров и мичманов. Сюда же стекались данные с НП батареи Кетлинского и еще одного, вспомогательного НП на острове Торос. Каждую минуту на установленный в блиндаже тактический планшет наносилось новое положение британских кораблей и на стоящие на мертвых якорях «Чесму» и «Моонзунд» передавались данные для перекидной стрельбы.

— Товарищ контр-адмирал, разрешите обратиться, — прервал звенящую тишину один из мичманов и, после утвердительного кивка Иванова, продолжил: — С Тороса сообщают, что наблюдают в хвосте британской эскадры идущий на малом ходу «Виндиктив».

— Вернулись крас-с-савцы, — хмыкнул контр-адмирал Иванов, продолжая наблюдать за британской эскадрой в бинокль. — Одного раза мордой об палубу им показалось мало. Ну, пусть теперь мистер Кемп не обижается на нас, если что.

Напряжение нарастало с каждой секундой, британцы вот-вот должны были пересечь ту невидимую черту, после которой на броненосцы будет передана команда.

— Открыть огонь!


13:15. Батарея Кетлинского.


Стоя на наблюдательном пункте батареи, контр-адмирал Кетлинский наблюдал в бинокль за приближающимися британскими кораблями. Рядом, на дальномерном посту, оптический дальномер сопровождал «Дредноут», ориентируясь на его переднюю мачту, и сигнальщик каждые полминуты выкрикивал наводчикам дистанцию до цели. Наводчики крутили маховики, и хоботы четырех шестидюймовых орудий Кане, как приклеенные, следовали за британским кораблем, целясь в его носовую башню. Почему так? Дело в том, что пока снаряд, вылетевший из ствола, пролетит до цели те самые два с половиной — три километра, «Дредноут», движущийся со скоростью пятнадцать узлов, успеет сдвинуться на двадцать-тридцать метров, и снаряд, с учетом эллипса рассеивания, поразит его между боевой рубкой и второй трубой. То есть в такое место, где даже шестидюймовые снаряды смогут доставить его команде немало головной боли.

— Казимир Филиппович, — сказал ему на прощание контр-адмирал Иванов, — ваша задача не потопить «Дредноут», что физически невозможно — разве если случится чудо и вы влепите «золотой» снаряд в раскрытую по разгильдяйству броневую дверь башни главного калибра. Ваша задача — по возможности снести ему дымовые трубы и котельные вентиляторы, что собьет ему ход, а расползающийся по палубе дым затруднит стрельбу. Если удастся сбить фок-мачту с главным командно-дальномерным постом, так это будет совсем замечательно. За вас в этом деле будут наикратчайшие дистанции стрельбы и невозможность для британцев задрать орудия на требуемый для стрельбы по вам угол. Минут пять-семь вы будете вне обстрела…

— А потом? — машинально поинтересовался Кетлинский, будто забыв, что еще совсем недавно, в связи с потенциальным смертным приговором, для него просто не было никакого «потом».

— А потом вас попытаются достать… И прихлопнуть, как назойливого комара, — ответил Иванов. — Мы, кстати, с каперангом Петровым очень рассчитываем на то, что британский адмирал примет неразумное решение принять вправо, для того чтобы занять позицию годную для обстрела вашей батареи… Если на этот маневр пойдет сам «Дредноут», то все будет просто замечательно… — Контр-адмирал Иванов задумчиво посмотрел вдаль, будто пытаясь разглядеть в ночном мраке приближающуюся британскую эскадру.

В ответ на эти слова Кетлинский тогда только кивнул. Он знал, что два последних дня, точнее ночи, миноносцы флотилии ставили минные букеты вдоль западного края фарватера от острова Торос до острова Седловатый. Перегородить же минами сам фарватер не было никакой возможности, ибо в нужном месте его глубина превышала сто пятьдесят метров. И если в пылу боя, пусть и не «Дредноут», а один из броненосных крейсеров попробует взять «право руля» и выкатится из строя для обстрела его батареи, при этом подорвавшись на минах, то тогда на батарее будут оправданы любые жертвы.

Сейчас, когда до начала боя оставались считаные минуты, Кетлинский, еще раз бросил взгляд на вверенную ему батарею.

Все четыре орудия были установлены на наскоро выровненных орудийных двориках. Особо тщательной обработке и выравниванию подвергался только круг, диаметром чуть меньше сажени, на который при помощи нескольких десятков анкерных болтов и устанавливалась станина орудия. Со стороны Кольского залива заглубленные в скалу орудийные дворики ограждал невысокий, чуть меньше полсажени, гранитный бруствер. На обратном скате скального гребня были выровнены площадки, на которых прикрытые брезентом громоздились ящики с тяжелыми шестидюймовыми унитарами, положенными для орудий Кане, установленных в береговых укреплениях. Там же в скальном массиве были выдолблены ниши, в которых под бревенчатыми перекрытиями оборудовали временные кубрики и перевязочный пункт с самым настоящим фельдшером. Комендоры из новой команды «Чесмы», откуда и были взяты эти орудия, обмундированы в непривычные бугристые панцири из очень прочной искусственной ткани и большие круглые шлемы. Категорический совместный приказ командующего Иванова и комиссара Самохина ко всем участвующим в деле при батарее — надеть все это при подаче сигнала тревоги и до окончания боя носить не снимая. Сие не трусость, а мера предосторожности, ибо сами орудия лишены щитового прикрытия от осколков и летящих камней. Да и сам Кетлинский, обмундированный подобным образом, понимал, что, возможно, для кого-то этот панцирь и шлем станут спасением.

Собственно, эта батарея и рождалась прямо на глазах у Кетлинского. Расскажи ему кто-нибудь раньше, что такое возможно, да еще и в России, он бы ни за что не поверил. Еще четыре дня назад, когда он, взвесив все за и против, сказал «да» в ответ на предложение контр-адмирала Иванова, здесь не было ничего, кроме голых скал. Потом ужасный, воющий своими винтами, летающий аппарат пришельцев из будущего забросил на эти камни саперов из железнодорожного батальона, германских военнопленных в качестве грубой рабочей силы и его лично — контр-адмирала Кетлинского.

Вид, открывающийся во все стороны с этой голой скалы, заставил дрогнуть его сердце. Как артиллерийский офицер, он понял, что это самое подходящие место для организации батареи для обороны входа в Кольский залив. Калибр в шесть дюймов, конечно, слабоват для нанесения серьезных повреждений британскому линейному кораблю, но как говорят пришельцы, «кто хочет сделать дело, тот ищет способы, а кто не хочет — причины». И работа закипела.

Произведя несколько взрывов, саперы наметили будущие орудийные площадки, потом за дело, кирками и ломами взялись военнопленные. Работы велись и днем и ночью, посменно. С вспомогательного корабля пришельцев «Алтай» были доставлены походные электрические генераторы, и свет мощных прожекторов превратил темную ночь в яркий полдень…

А потом была казенная холодная квартира, в которую он забежал на часок, проститься перед боем, из которого не всегда возвращаются. Запомнились заплаканные глаза супруги и дочери Веры. Если он никогда сюда не вернется, эта одиннадцатилетняя девочка, уже не ребенок, но еще не взрослая девушка, запомнит его таким. И потому, отбросив тяжелую многодневную усталость, контр-адмирал подкручивал усы и улыбался из последних сил.

Вспомнив о той, другой истории, о которой ему уже успел тишком поведать каперанг Петров, Кетлинский поежился — пуля, выпущенная неизвестно кем из-за угла, ничем не лучше, чем большевистский ревтрибунал. В конце концов, именно в этот раз ему было дано право выбора, и если он когда-нибудь сюда еще вернется, то все будет совсем по-другому… В том, что большевики выполнят свои обещания, он ничуть не сомневался с того момента, как узнал о побоище под Моонзундом. О них у него сложилось впечатление как о людях, неукоснительно держащих свое слово. А значит — быть по сему.

Кетлинский опять посмотрел на неумолимо приближающийся «Дредноут». Тот уже начал входить в горло залива. Сигнальщик выкрикивал дистанцию почти непрерывно. Пятнадцать кабельтовых с копейками — это же почти как стреляться из пистолета: в прицелы смотрят далеко не новички, промах исключен. Еще совсем немного, и начнется…

— Товарищ контр-адмирал, — окликнул Кетлинского оторвавшийся от аппарата телефонист, — вас к телефону. Командующий, товарищ Иванов…


13:20. Кольский залив, «Дредноут».


Британский линкор, подобно исполинскому утюгу, тяжело вспарывал серые воды Кольского залива. Ради экономии драгоценной нефти, которую не найти на этих диких берегах, британский адмирал, несмотря на вполне вероятный бой, приказал продолжать кормить топки корабля углем. Жирный шлейф черного дыма стелился за британскими кораблями, оповещая всех о том, что в эти дикие края пришла мощь Британской империи, над которой, как известно, никогда не заходит солнце.

Люди, стоящие на мостике «Дредноута», и не подозревали, что именно они и именно сейчас приступят к началу операции, условно именуемой «Закат солнца вручную». Как говорилось в одном еще не написанном произведении, «Аннушка уже пролила масло».

Русские берега настороженно молчали, никак не реагируя на вторжение пришельцев из Туманного Альбиона. Если бы британские морские офицеры были чуть внимательнее, то в серых предрассветных сумерках они смогли бы разглядеть людей в бело-серых камуфляжных костюмах на острове Торос и такие же камуфлированные русские миноносцы в проливе у Кувшинской Салмы. Русские были злы и решительны. Едва только измученная Россия вышла из войны с Германией, как тут же на их месте появились британцы, Так пусть теперь они пеняют на себя.

Контр-адмирал Кемп, в отличие от прочих членов союзной миссии, оставшихся на «Виндиктиве», находился сейчас на мостике «Дредноута», рядом с сэром Оливером. Лицо благородного сэра как напоминание о встрече с пришельцами из будущего украшал шикарный бланш. Когда на палубу «Глори» с небес посыпались русские головорезы, устрашающе размалеванные, словно индейцы из романов Фенимора Купера, адмирал не сразу выполнил команду, произнесенную на плохом английском: «Лежать, руки за голову», за что, со всей широтой русской души, и был приложен фэйсом об палубу. И никаких извинений — воистину, эти русские — настоящие варвары.

Сейчас Кольский залив выглядел безмятежно мирно, и сэр Томас уже мысленно потирал руки. Над островом Екатерининский повисла серая дымная хмарь, но не было видно никаких признаков, что на якорных стоянках боевые корабли русских спешно разводят пары.

Тут же, возле адмиралов, околачивался некто Сидней Рейли, восходящая звезда британской разведки, следующий в Советскую Россию с особым заданием премьер-министра Ллойда Джорджа. Адмиралу Оливеру было рекомендовано согласовывать все свои действия с этим пронырливым и чрезвычайно неприятным типом, якобы большим специалистом по России.

В лицо британцам дул ледяной ветер Русского Севера. Бронированные громады британских кораблей вспарывали серую вспененную воду, и казалось, ничто уже не может остановить эту железную лавину, ворвавшуюся в Кольский залив.

— Они нас не ждут, — вынес свой вердикт контр-адмирал Кемп, опустив бинокль и повернувшись к своему коллеге сэру Оливеру. — Эта извечная славянская лень и разгильдяйство. Сначала они пошумят, покричат, передерутся между собой, потом успокоятся и снова забудут обо всем до следующего раза. Мы же, британцы, никогда и ничего не забываем.

О том, насколько сэр Томас был неправ в этот момент, он даже не подозревал. Контр-адмирал Иванов уже отдал приказ открыть огонь. А двенадцатидюймовым «чемоданам» с «Чесмы», для того чтобы достичь «Дредноута», нужно было еще около тридцати секунд.


13:25. Кольский залив, Бухта Екатерины, линкор «Чесма».


— Открыть огонь! — скомандовал каперанг Щастный, опустив трубку телефона, связывающего его с НП флотилии. Мгновение спустя линкор содрогнулся от тяжелого залпа главного калибра. Эхом ему отозвались орудия «Моонзунда». Завывая, двенадцатидюймовые фугасы отправились в свой последний путь. Карты сданы, Большая игра началась.

Ухо опытного артиллериста услышало бы, что залп собственно не был залпом, а скорее напоминал стаккато пулеметной очереди. Дело было в том, что исследования конца XX века установили, что два артиллерийских снаряда, идущие по траектории параллельно, со скоростью два с половиной Маха, создадут друг другу помехи за счет взаимодействия их ударных волн. Звучит мудрено, но вот кучность и точность в двухорудийных залпах снижается довольно значительно. Вот и ушли снаряды к цели не роем, а цепочкой, секундная задержка — это интервал почти в восемьсот метров, наличие которого сводит на нет все сверхзвуковые аэродинамические эффекты.

Отсюда, из боевой рубки устаревшего броненосца, самого «Дредноута» не было видно. Огонь велся перекидным способом, и старший артиллерийский офицер «Чесмы» лейтенант Неклюдов, прижавший к уху телефонную трубку, сейчас готовился принять поправки с флотского НП, как только там наблюдатели засекут место падения первых снарядов. Пока же двенадцатидюймовые «чемоданы» мчатся в низких серых облаках, совершая свое путешествие по баллистической кривой, команды башен, опустив стволы, лихорадочно священнодействуют, перезаряжая орудия. Сейчас лейтенант Неклюдов получит поправку, стволы орудий еще чуть-чуть сместятся, и «Чесма» выбросит в сторону противника очередную порцию полновесной фугасной смерти. Все правильно — британских моряков сюда никто не звал.


13:25. Батарея Кетлинского.


Контр-адмирал Кетлинский, вернув телефонисту трубку, выжидающе смотрел в сторону Александровска. С высоты, на которой была расположена батарея, низкий, приземистый остров Екатерининский совершенно не закрывал стоящие на якорях броненосцы. Тем временем «Дредноут» всей своей массой уже влез в горло залива. Еще немного, и оптимальный момент для открытия огня будет упущен. И вот он, этот момент. Четыре почти слитных ярких вспышки на «Чесме», особенно заметных из-за серой хмари северного полудня, возвестили о том, что битва за Мурман началась. Мгновение спустя отстрелялся и «Моонзунд».

Контр-адмирал Кетлинский посмотрел в сторону «Дредноута» и, медленно сосчитав про себя до двадцати пяти, резко бросил команду:

— Открыть огонь!

Орудия выбросили четыре ярких снопа огня, и грохот залпа туго ударил по ушам. Заряжающие слитным движением откинули замки, и на посыпанный песком пол орудийных двориков, воняя сгоревшим порохом, с лязгом упали первые стреляные гильзы. Взамен в жарко раскрытые глотки казенников стволов влетели только что извлеченные из ящиков новые унитары, и орудия снова грохнули, на этот раз немного вразнобой. Восемь секунд на выстрел. Куда больше, чем на рекордных стрельбах, но значительно быстрее, чем могли стрелять другие артиллерийские системы. Орудия Кане не зря назывались скорострельными — на испытаниях французы выдавали из таких пушек и по десять выстрелов в минуту.

Но не успели еще замки с лязгом закрыться, как снаряды первого залпа батареи уже достигли палубы «Дредноута». С дистанции в пятнадцать кабельтовых для русского морского артиллериста совершенно невозможно промахнуться по такой крупной цели, как «Дредноут». В палубу угодили все снаряды. Один из них разорвался, прошив вторую дымовую трубу на высоте примерно двух метров от палубы, из-за чего по правому борту в корму потянулся жирный хвост удушливой угольной копоти. Кто хоть раз вдохнул угольной гари, тот ни с чем ее не перепутает.

Но даже не этот снаряд сорвал бурные аплодисменты, а его брат-близнец, пробивший насквозь чуть ниже грузовой стрелы находящуюся сразу за первой трубой фок-мачту и сразу после этого взорвавшийся. Мачта покосилась и стала все сильнее и сильнее раскачиваться на вантах при каждом восхождении корабля на волну. А тут еще обстрел. Все знают, как это бывает с надломленными трубами — сначала почти незаметное, потом, по мере расшатывания конструкции, разрушение идет все быстрее и быстрее.

Но наиболее увлекательный аттракцион довелось пережить британским офицерам и матросам, находившимся в тот момент на главном КДП «Дредноута». Это были «русские качели», причем с заранее предсказуемым результатом в виде купания в ледяной морской воде.

Настал момент славы для батареи Кетлинского, которую британцы до сего момента не замечали. И не только из-за заблаговременно принятых при ее строительстве мер маскировки, а еще и потому, что джентльмены, как и прочие свиньи, смотрят наверх только тогда, когда их смолят.

Батарейцы не подвели. Пока они были живы, в бешеном темпе в казенники шестидюймовок один за другим летели тяжеленные унитары. И на британские корабли сыпались снаряды. Ирония судьбы — боеприпасы к пушкам Кане на батарее Кетлинского были французского производства. Привет, что называется, от союзника.


13:26. Кольский залив, британская эскадра.


Сэр Генри Френсис Оливер, смешно вывернув шею, повернул голову на звук творимого на берегу безобразия. Он увидел, как прямо ему в лицо вылетели еще четыре жгута яростного порохового пламени.

— О, черт! — только и успел сказать британский адмирал, когда на полубаке «Дредноута», прямо под башней ГК «A», прогремел взрыв, причем совсем не шестидюймового снаряда. Багровая вспышка, клуб черного дыма, визг разлетающихся веером вдоль палубы осколков. Коронный удар по касательной русским тяжелым фугасом. Линкор содрогнулся, как боксер, пропустивший прямой в челюсть. Одновременно три высоченных столба воды поднялись рядком по правому борту «Дредноута». Продолжение полубака, служащее башне фундаментом, и сама башня, уберегли людей, стоящих на мостике от остальных последствий первого «привета» с «Чесмы».

— Дьявол меня забери! — только и произнес адмирал Оливер, вдохнув едкий запах сгоревшего тротила. — Сэр Томас, — повернулся он к адмиралу Кемпу, — и это, по-вашему, означает, что русские нас не ждут?

Ответом на его слова стал шестидюймовый снаряд, рванувший прямо под мостиком, на крыше боевой рубки. Опять веер осколков, на этот раз промчавшийся снизу вверх. Некоторые из них пробили палубный настил. Схватился за живот и с жалобным криком упал на палубу молоденький матрос, поймавший зазубренный кусок металла.

— Джентльмены, — стараясь казаться невозмутимым, произнес Кемп, — вам не кажется, что нам лучше было бы спуститься в боевую рубку? Находиться здесь становится небезопасным.

В ответ адмирал Оливер только кивнул и, стараясь, чтобы его не сочли трусом, бегущим от опасности, направился к трапу. Ну, не был он боевым командиром, и никогда он не стоял на мостике боевого корабля под градом вражеских снарядов. Его стихией была штабная служба. И сюда его направили, что называется, по остаточному принципу. Ведь для того, чтобы призвать к порядку взбунтовавшихся варваров, много смелости не надо. А тут оно вот как вышло…

Деревянный палубный настил в том месте, куда угодил тяжелый русский фугас, полыхал веселым желтым пламенем, а восьмидюймовая бронеплита, прикрывающая перегрузочное отделение башни «A», треснула и частично сорвалась с болтов. Кроме того, несколько очагов пожара вспыхнуло в средней части корабля, где один за другим продолжали рваться русские фугасы. По «Дредноуту», разматывая шланги, побежали матросы пожарного расчета. На перевязочный пункт к фельдшеру потащили первых раненых, а в мертвецкую — первых убитых. Бьющие прямой наводкой шестидюймовки сметали с палубы матросов аварийных партий быстрее, чем те успевали выбегать из безопасных бронированных недр корабля.

Ровно в 13:28 по местному времени башни главного калибра «C», «D», «E» начали разворачиваться на левый борт, чтобы покарать наглых русских артиллеристов. Башня «B» находилась в необстреливаемом секторе, а башня «A» оказалась небоеспособной, перекосившись на катках от близкого сотрясения.

Последовавший через минуту залп главным калибром, произведенный на максимальных углах возвышения по русской батарее, показал всю бесперспективность этого занятия. Снаряды разорвались на скалах, примерно в двухстах пятидесяти футах ниже вражеских позиций. Британские артиллеристы кусали локти от злости. Быть слишком близко — это тоже очень плохо. Эти чертовы русские оказались в мертвой зоне!

Следующий замыкающим в боевой колонне броненосный крейсер «Ланкастер» получил приказ принять вправо, выкатиться из строя и, заняв более удобную позицию, подавить русскую батарею у входа в Кольский залив.

Ровно в 13:30 таран британского крейсера стал забирать вправо, прямо в сторону русского минного поля. Черти в аду быстрее зашуровали в топках, ожидая массового поступления свежих грешников.

Если второй и третий залпы невидимых британцам русских кораблей легли близким накрытием, не дав прямых попаданий, то снаряд из четвертого залпа ударил под острым углом в крышу боевой рубки. Пропахав носом борозду по броне, снаряд, весящий тысячу фунтов, надрезал металл и сорвал плиту с болтов. А потом он лопнул, доламывая то, что не успел сломать до этого. Вдобавок ко всему брызнувшие веером крупные осколки основательно отперфорировали первую трубу, так что она стала похожа на дуршлаг.

Адмирал Оливер был контужен взрывом. Первое, что он почувствовал, приходя в себя, была вонь сгоревшего тротила. Он был потрясен до глубины души, когда, поняв глаза к подволоку, увидел неровный разрыв в броне фута на три длиной и проникающий через него дневной свет. Еще большим потрясением стали санитары, вытаскивающие из рубки раненых и убитых, в том числе и безвольно обмякшего адмирала Кемпа. И это всего-то на третьей минуте боя.

Потом был разрыв русского фугаса на лобовой броне рубки. Броня устояла, но все внутри опять наполнилось тротиловым чадом, а сбитые с ног люди покатились по палубе кувырком. Еще один снаряд почти бесполезно ударил в правый борт, искорежив и сорвав с болтов бронеплиту. А другой рванул на полубаке, создав очередной, довольно приличный очаг пожара, быстро смещавшийся в направлении башни «A», которая скоро должна была стать похожей на кастрюлю, забытую нерадивой хозяйкой на огне.

Да, «Дредноут» был избит, искалечен, затянут дымом, но его броня еще держала удары, машины не повреждены, подводных пробоин пока не было. Самое плохое заключалось в том, что он получал удары, не видя ведущего огонь противника, которому можно было бы ответить такой же полновесной мерой. Сейчас первенец линкорного флота Великобритании, чье имя стало нарицательным, напоминал искусанного пчелами медведя, который, несмотря ни на что, пытался прорваться к заветному улью, не обращая внимания на распухшую от укусов морду. Правда, медведь в своих расчетах никогда не учитывает пасечника с двустволкой, но это уже отдельный разговор.

А вот следующий вторым в колонне броненосный крейсер «Бервик» был основательно избит снарядами с «Моонзунда», которые хотя и попадали в него реже, чем в «Дредноут», но почти всегда взрывались не на броне, а после ее пробития. Все-таки двенадцать дюймов против крейсера, пусть и броненосного, это более чем убойный аргумент.

Получив несколько сквозных прямых попаданий, британский крейсер, который еще не снизил ход, накренился на левый борт и горел по всей длине от носа до кормы.

Выполняя приказ адмирала, «Ланкастер», пока находящийся в положении необстреливаемого, увеличил скорость и все дальше выкатывался из строя, пытаясь занять наиболее удобное положение для обстрела батареи Кетлинского. В бортовом залпе у британского крейсера было девять шестидюймовок. Один залп ушел в молоко, перелетом, один бесполезно рванул на скалах ниже батареи, и еще один, как показалось британцам, дал накрытие.

Артиллеристы уже были готовы перейти к беглому огню, когда в 13:36 правая скула британского крейсера напоролась на русский минный «букет». Взрыв трех мин, начиненных в общей сложности тремястами пятьюдесятью кило тротила, подбросил вверх носовую часть крейсера. В рубке был жестоко контужен вцепившийся намертво в штурвал рулевой. Безвольно повиснув на штурвале, он положил крейсер в неуправляемую левую циркуляцию. Потом сдетонировали погреба боезапаса носовой башни. С оторванной носовой частью крейсер стал быстро зарываться в воду и, забирая влево, валиться на правый борт… Минуты его были и так уже сочтены, но еще один минный букет, коснувшийся борта в районе мидель-шпангоута, окончательно добил корабль.

«Ланкастер» переломился пополам, и через минуту на том месте, где только что был крейсер, остался только плавающий мусор и обломки.

Авантюра, весьма смахивающая на провальную Дарданелльскую операцию британского флота, похоже, и здесь, на Севере, закончится с тем же результатом.

В 13:39 двенадцатидюймовый снаряд очередного залпа «Чесмы» ударил в уже надломленную попаданием бронеплиту, прикрывающую перегрузочное отделение башни «A». Отчаянно визжа, он продрался через обломки и со всей своей русско-японской дури лопнул там, где положено, то есть внутри одной из самых уязвимых частей корабля. Сначала на его провокацию поддались два уже приготовленных для подачи снаряда с зарядами. Потом сдетонировал находящийся в башне боекомплект первых выстрелов. Ну, а за ним и основной боекомплект в погребах. Только интервал между этими «потом» составлял миллисекунды.

Столб дыма и ослепительного пламени швырнул башню в небо, полубак линкора надломился. Потом наконец-то упала за борт шатавшаяся весь бой мачта с КДП, и «Дредноут», кренясь на левый борт, начал стремительно погружаться в воду. До той точки на фарватере, где, согласно плану, с ним должны были встретиться «Шквалы», выпущенные с «Североморска», оставалось не более двух кабельтовых.

Оказавшись в гордом одиночестве, «Бервик», накренившийся и горящий, избиваемый одновременно «Чесмой» и «Моонзундом», при виде быстро тонущего «Дредноута», после минутной паузы выкинул белый флаг. Напоследок по «Бервику» несколько шестидюймовых снарядов влепили два уцелевших орудия батареи Кетлинского, которая после гибели «Ланкастера» снова стала необстреливаемой. Сражение вступило в завершающую стадию…


13:40. НП флотилии Ледовитого океана на острове Екатерининский.


Контр-адмирал Иванов снял фуражку и платком вытер со лба холодный пот. Только что он отдал приказ «Аскольду» и «Адмиралу Ушакову» выйти из засады и атаковать британский транспортный караван. Угольщики и пароходы с десантом требовалось не топить, а по возможности принуждать к капитуляции. Чем больше будет британских пленных, тем проще будет вести переговоры по возвращении из Франции Русской экспедиционной бригады.

Хотя с момента первого выстрела не прошло и пятнадцати минут, но адмиралу казалось, что минула уже целая вечность. Случилось чудо, старенькая «Чесма» — в порт-артурском девичестве «Полтава» — сумела без помощи пришедших из будущего потомков нокаутировать линейный корабль, многократно превосходящий ее во всех отношениях. Теперь морякам-балтийцам, всего пять дней назад ступившим на палубу старого броненосца, и их командиру каперангу Щастному достанется вся слава, которую они, несомненно, заслужили. Не обошлось тут явно и без божьего промысла, попустившего нечастое на флоте «золотое попадание». Судя по тому, что взрыв был на полубаке, русским комендорам удалось «приговорить» носовую башню британского линкора.

Что же касается застопорившего машины, накренившегося и горящего британского броненосного крейсера, то адмирал подумал, что сейчас он именно, как бы это сказать, плавает, как… некое вещество в проруби. Ему было интересно, кто это — «Бервик» или «Ланкастер». Хотя именно этот вопрос не имел в данный момент абсолютно никакого практического значения, ибо от второго крейсера-близнеца не осталось ничего, кроме косо торчащих из воды верхушек мачт. Судя по тому, что торчали они в разные стороны, можно было понять, что корпус корабля переломился пополам. Не зря князь Вяземский, которого Иванов все-таки уговорил не бросать службу, потратил столько времени на установку минных заграждений.

Теперь, когда сражение благополучно завершилось, появились новые заботы. Прежде всего надо будет спустить под воду водолазов и хотя бы предварительно обследовать затопленный прямо на фарватере «Дредноут». Со временем его следует поднять и разделать на металл. Кроме того, кое-что из его оборудования может пригодиться в хозяйстве.

Сейчас же к погружающейся в воду громаде линкора спешат быстроходные катера с «Североморска», а в воздухе завис вертолет. Потомки пытаются спасти тех, кого еще можно спасти. Только вот выживших британцев будет не слишком много. Да нет, кого-то тянут из воды, а это значит, что у разведки сегодня будет работа.

К подорвавшемуся на минах и затонувшему крейсеру тоже подходит камуфлированный в бело-серые цвета русский миноносец. Но это уже просто для очистки совести. Затонул он так быстро, что выживших может и не быть совсем.

Надо выяснить, как там дела на батарее Кетлинского… Адмирал повернулся к телефонисту. Тот несколько раз крутнул ручку аппарата, дунул в трубку — все бесполезно.

— Нет связи, ваше превосходительство товарищ контр-адмирал, — сказал старый служака, уже в годах кондуктор. — Тишина. Или провод где-то порван, или аппарат у них разбит…

Чертыхнувшись, адмирал посмотрел на прикомандированного с «Североморска» связиста в чине старшего мичмана. Лицо его стало задумчивым. Мичман — странный чин потомков, означающий, что перед вами не нижний чин, не кондуктор, не офицер, а какая-то неведома зверушка, обреченная вечно без права выслуги болтаться в таком положении. То ли дело на русском флоте, где любой матрос мог выслужиться до кондуктора, потом сдать экзамен на «мокрого прапора» и служить дальше. История русского флота знала даже полковников по Адмиралтейству. Но семнадцатый год прочистил всем мозги, и некоторые буйные головушки из среды большевиков даже предлагали вообще отменить офицерские звания. Но одной темной ночью эти самые буйные головушки разом легли под пулеметами потомков. А потом, неожиданно для всех, офицеры с инженерами вдруг оказались исключенными из числа эксплуататорского класса и записаны в трудящиеся… Жить защитникам Отечества тогда сразу стало легче и веселее.

Контр-адмирал Иванов усилием воли прервал поток неожиданно нахлынувших размышлений.

— Степан Сергеевич, — тихо сказал он, — свяжитесь с вашим командиром. Скажите, что с батареей Кетлинского нет связи. Пусть попросит своих летунов подняться повыше и посмотреть — что же там стряслось… Может, им нужна помощь?

— Модест Васильевич, — вставил свои пять копеек кавторанг Белли, — в самом конце боя батарея все же стреляла.

— Да, Владимир Александрович, стреляла, — ответил Иванов, — но огонь вели два орудия, а не все четыре. И к тому же отсутствие связи говорит о том, что накрыли их все-таки основательно. Правду говорил Алексей Викторович, что батареи береговой обороны должны быть бронебашенными. Счастье батарейцев, что британцы не догадались включить в боекомплект своих кораблей шрапнель. Одно удачное накрытие, и живых бы там никого не осталось, несмотря на все эти их шлемы и панцири.

Над НП повисла напряженная тишина. И хотя для «Чесмы» и «Моонзунда», ведших перекидной огонь из засады, этот бой обошелся без потерь, но зверь по имени война все же взял свою дань русской кровью.


13:50. Батарея Кетлинского.


Разгром на позициях был ужасающим. Из девяти снарядов залпа британского крейсера три со свистом прошли выше батареи, два бесполезно рванули ниже бруствера на скалах, а вот четыре самых удачных ударили в сам бруствер или достаточно близко к нему.

Картина была ужасной. Закопченные воронки, разбросанные трупы, лужи крови на сером граните. Орудие за номером два было уничтожено прямым попаданием британского фугаса, и только огрызок основания фундамента напоминал о том, что когда-то тут стояла шестидюймовка Кане. Весь расчет погиб. И лишь строжайший запрет складировать снарядные ящики прямо у орудий не попустил еще большей беды.

Орудие за номером три было приведено в негодность близким разрывом, погибла половина расчета, включая командира, а все остальные были изранены осколками и каменной крошкой. Были раненые и убитые и в других расчетах, а также телефонист, чей аппарат был разбит, и приехавший аж из самого Питера кинооператор студии Ханжонкова. Но два орудия были целы и, несмотря на потери в людях, они продолжали вести огонь до тех пор, пока последний британский корабль не выбросил белый флаг.

Тем временем матросы из резервных расчетов эвакуировали тяжелораненых на импровизированный перевязочный пункт, где измотанный фельдшер старался оказать им всю возможную помощь. Если бы не выданные перед самым боем шлемы и кирасы, то погибших могло быть гораздо больше.

Зато уцелевшие в бою батарейцы в полной мере насладились зрелищем взрывающихся и тонущих британских кораблей. Дважды прокатившееся над скалами громовое «ура!» и осознание того, что все потери были не зря, и что их товарищи отомщены — это ли не достойное завершение кровопролитного сражения?

Тяжело ранен был и контр-адмирал Кетлинский. Его левая рука чуть выше локтя была раздроблена и висела на лохмотьях мышц и сухожилий. Кроме того, имелось множество более мелких ран и сильнейшая контузия. Фельдшер туго перетянул раненому руку жгутом и, вколов доставленное с «Североморска» противошоковое из одноразового шприц-тюбика, размашисто перекрестился. На полу лазарета в художественном беспорядке валялось уже не меньше двух десятков использованных пластиковых шприц-тюбиков. Теперь все было в руце Божией и тех докторов, к которым раненого адмирала, если ему повезет, доставят еще живым. Потомок шляхтичей, как Нельсон или Нахимов, весь бой простоял на открытом бруствере, говоря, что так ему лучше видно. Его личное мужество вызывало уважение. А пролитая кровь смывала грех фарисейства. Казимир Филиппович Кетлинский все-таки заслужил шанс на новую жизнь, если, конечно, останется в живых.

Шум приземляющегося вертолета был воспринят как помощь, прибывшая свыше. Вертолет немного подзадержался, поскольку он участвовал в вылавливании из вод Кольского залива британских моряков. Вместе с ними был спасен и некий субъект, одетый в полувоенный френч без знаков различия. Похоже, что корабельный особист заочно уже был знаком с этим человеком. Во всяком случае, у кап-три был вид счастливчика, выигравшего в лотерею миллион.

Сдав под охрану морских пехотинцев свой улов, вертолет снова взмыл в небо, чтобы через десять минут доставить на «Североморск» адмирала Кетлинского и еще троих тяжелых «трехсотых».

Тем временем в шести с половиной милях севернее батареи Кетлинского на траверзе восточной оконечности полуострова Рыбачий развертывалась новая батальная сцена.


13:55. Кильдинская губа, о. Кувшин, крейсер «Аскольд» и эсминец «Адмирал Ушаков».


Команда поднимать пары поступила на «Аскольд» в тот момент, когда «Чесма» открыла огонь по «Дредноуту». Кочегары лихорадочно начали швырять в топки уголь. Вместо легкого дымка, из всех пяти труб крейсера в небо повалили клубы густого черного дыма. Давление пара быстро поползло вверх. Наконец-то был получен сигнал, разрешающий «засадному полку» появиться на поле боя.

Механизмы двигателей провернулись раз, другой… И вот уже «пачка папирос» — так флотские острословы называли пятитрубный «Аскольд» — летит на двадцатидвухузловой скорости по серой поверхности Кильдинского плеса, вспоминая лихую порт-артурскую молодость и оставляя за собой густой черный шлейф угольного дыма. Да, были времена, и никто тогда не мог знать — кому они принесут вечную славу, а кому несмываемый позор. «Аскольд» себя тогда не опозорил. Не опозорит он свое имя и сейчас.

Рядом, словно призрак, легко режет волну своим острым форштевнем «Адмирал Ушаков». Только дыму от него поменьше. Раскаленный воздух призрачно дрожит над его единственной трубой. Нефтяное отопление, избавляющее от утомительных угольных погрузок и изнуряющего труда кочегаров, является предметом зависти и мечтаний всех военных моряков начала XX века. Та скорость, которую «Аскольд» выдает предельным напряжением машин, для «Адмирала Ушакова» чуть ли не экономический ход.

Устаревшие британские эсминцы, которые охраняли транспортный караван, конечно же заметили приближающегося к ним врага. Отчаянно дымя всеми тремя трубами, угольные эсминцы типа «Ривер» — «Эттрик», «Эксе», «Риббл», «Тевиот», «Аск», «Уэлланд», «Джед», «Кеннет» — все они были никому не нужным устаревшим предцусимским барахлом постройки 1903–1905 годов, самое что ни на есть старье, какое только нашлось у королевского флота — отчаянно бросились в бой. Вооружены эти шестисоттонные кораблики были одной 76-мм и пятью 57-мм пушками и двумя 450-мм торпедными аппаратами.

Навстречу им гулко бабахнула погонная шестидюймовка «Аскольда». Не успел опасть водяной султан от падения снаряда «Аскольда», как замолотила носовая башня «Ушакова», и вокруг головного британского эсминца встал частокол водяных столбов, а на его палубе сверкнуло несколько разрывов. Эсминец «Риббл» словно споткнулся, выпустил белое облако пара, а затем раздался громкий хлопок. Когда дым и пар рассеялись, на поверхности воды уже не было ничего, кроме обломков.

Следующей жертвой стал «Эттрик». При попытке развернуться и выйти из атаки, взрывом мины в кормовом торпедном аппарате ему оторвало корму, и он превратился в беспомощно колышущийся на воде неуправляемый обрубок корабля. Прямых попаданий в него не было, так что виной всему произошедшему, скорее всего, был шальной осколок.

«Кеннет» на этот раз получил прямое попадание в носовой торпедный аппарат. Страшной силы взрыв — и на волнах закачался еще один хлебающий морскую воду изуродованный корпус.

«Аскольд», несмотря на свое устаревшее вооружение, тоже довольно быстро открыл счет, влепив в «Аск» шестидюймовый гостинец прямо в машинное отделение.

Вооруженным 450-мм торпедами Уайтхеда образца 1911 года, с дальностью хода две тысячи метров на сорока четырех узлах, британским эсминцам было необходимо сойтись с противником на дистанцию пистолетного выстрела. Если даже неуправляемая торпеда и способна пройти две тысячи метров, то это совсем не значит, что она попадет в цель. Дистанция прицельной стрельбы значительно меньше, и командиры британских кораблей, идущих в самоубийственную атаку, об этом знали. Расстрел пытавшегося выйти из боя «Эттрика» говорил им, что пощады в этом бою не будет. Можно было, конечно, спустить флаг, но у «лаймиз» собственная гордость.

Корабли сближались со скоростью чуть меньше мили в минуту, и прежде, чем был преодолен двухкилометровый рубеж, еще два эсминца — «Уэлланд» и «Джед», были расстреляны артиллерией «Ушакова». Затем заработали две шестиствольные тридцатимиллиметровые «газонокосилки», и два последних защитника британских транспортных судов были буквально разрезаны на части.

«Аскольд» застопорил ход и занялся спасением утопающих. А «Ушаков», обогнув по широкой дуге усеянный обломками британских кораблей участок моря, на полной скорости направился к транспортам. Туда же от Кувшинской Салмы мчались два русских миноносца, увидевшие, что овчарки оставили свою отару и можно будет неплохо поживиться. Участь транспортов была предрешена. Сначала им предложат сдаться, намекнув, что в случае сопротивления их судьба будет незавидной. Огромные неуклюжие паровые суда с парадным ходом в двенадцать узлов не имели ни малейшего шанса уйти от быстрых стремительных хищников.

Бежать попытался лишь «Виндиктив». Только вот восемнадцать узлов — это гораздо меньше, чем тридцать два узла «Ушакова» или даже двадцать шесть узлов миноносцев. Догнали, поймали, вразумили парой снарядов и вернули снова в общее стадо.

Этот день стал днем величайшего позора для британского флота. Ну, а Советская Россия одержала еще одну морскую победу. Только на этот раз уже не над Германией, а над Британией. Прущие напролом политики и адмиралы когда-то, во времена королевы-девственницы Елизаветы, создали империи имидж Владычицы морей. И они же в конце концов приведут Британскую империю к гибели в XX веке.


23 (10) ноября 1917 года, около 14:00.

Мурман. Здание контрразведки флотилии Ледовитого океана.

Капитан 1-го ранга Алексей Константинович Петров.


За сражением нашей флотилии Ледовитого океана с напавшей британской эскадрой я был вынужден наблюдать стоя на берегу. К сожалению. Опять проклятые японские осколки разгулялись у меня в правой ступне, и я без трости не мог сделать и шага. А как хотелось бы вдруг оказаться среди моих товарищей на «Аскольде» и, что называется, тряхнуть стариной!

Мне вспомнился вдруг бой в Корейском проливе, когда, идя на выручку 1-й Тихоокеанской эскадре, героически погиб броненосный крейсер «Рюрик», а я на «России» получил восемнадцать осколков в ногу от разорвавшегося японского снаряда. И вот теперь я только и могу, что прыгать на одной ноге, грозить врагу палкой и клясть свою беспомощность.

Да, сегодняшний бой совсем не похож на тот, в котором я участвовал первого августа 1904 года. Тогда, пользуясь своим техническим превосходством и неприспособленностью наших кораблей к линейным сражениям, враги расстреливали нас, как в тире. Зато сегодня наши артиллеристы в пух и прах разнесли хваленых и заносчивых британских лаймиз, влезших в детскую, по сути, ловушку. Все же остальное сделали комендоры с «Чесмы» и «Моонзунда», дальномеры наших потомков, двенадцатидюймовые фугасы и заранее пристрелянный фарватер. Урок всем: против даже устаревших тридцатипятикалиберных двенадцатидюймовых орудий броненосные крейсера не такие уж и броненосные. «Моонзунд» делал с «Бервиком» все, что хотел. Если бы «Ланкастер» не вылез на то минное поле, то я уверен, что он точно так же был бы расстрелян на фарватере. Неравенство в классе, знаете ли, было подавляющим.

Вслед за великим Суворовым мне хотелось воскликнуть: «Жаль, что я не был при Корфу хотя бы мичманом!»

Правда, сражение было не при острове Корфу, а у безвестного острова Екатерининский, но сути это никак не меняет.

Хорошо показал себя и штрафной контр-адмирал Кетлинский. Ох, не зря мои коллеги из будущего уговорили дать ему шанс. Потери его батареи были велики, но своим дерзким обстрелом она выполнила свою главную задачу. Сейчас тяжело раненного адмирала, вместе с еще тремя почти безнадежными матросами, отправили на вертолете — летательной машине потомков — в их плавучий госпиталь. Если где-то и можно спасти ему жизнь, так только там.

Теперь мне, изнывающему от вынужденного безделья, оставалось только ждать — может, и для меня как для разведчика тоже найдется работа. Надежда на это была. На том самом месте, где «Дредноут» пошел ко дну, находились быстроходные катера с «Североморска» и кружился их летательный аппарат. По рации в штаб флотилии доложили, что на месте утопления «Дредноута» было поднято из воды несколько британцев. И как минимум один из них был не простым матросом или даже рядовым офицером. Со мной с «Североморска» связался их особист, капитан третьего ранга Василий Петрович Семенов, и сообщил, что один из выловленных в воде британцев должен наверняка меня заинтересовать.

— Алексей Константинович, — весело сказал он мне по радио, — вас ждет встреча с одним старым знакомым. Только вот мне почему-то кажется, что он вряд ли будет рад ей. Впрочем, давайте, подъезжайте в штаб. И пригласите с собой товарища Рыбина. Думаю, что и ему будет крайне интересно и полезно поприсутствовать при этой занимательной беседе.

С помощью Антона Рыбина я допрыгал до дежурной пролетки, стоявшей у здания контрразведки, и мы, под отдаленный грохот канонады, потрусили на двух заморенных лошадках в сторону штаба. Там нас уже ждали. Капитан третьего ранга Семенов, сияя, как начищенный пятак, встретил нас обоих прямо у крыльца и с ходу ошарашил заявлением о том, что один из выловленных британцев оказался резидентом Directorate of Military Intelligence Section 6, или, как его чаще называют, МИ-6 — британской разведки. Имя же его Василий Петрович пока оставил в секрете, сказав, что это будет для нас всех сюрпризом.

Опираясь на трость, я с трудом доковылял до второго этажа по деревянной скрипучей лестнице. Перед тем как зайти в кабинет, Семенов еще раз подмигнул нам.

Заинтригованный, я вошел в помещение, где шел допрос. Стулья хозяин кабинета установил так, что мы оказались за спиной арестованного, сидевшего перед массивным конторским столом.

— Итак, вы продолжаете утверждать, — обратился Семенов по-английски к задержанному, — что вы обычный коммерсант и занимаетесь поставками оружия и военного снаряжения из Северо-Американских Соединенных Штатов в Россию?

— Именно так, господин офицер, — не задумываясь ответил арестант, — я закупал для нужд Российской армии оборудование и снаряжение, в первую очередь — для авиачастей. Ведь я давно сам увлекаюсь авиацией и даже имел честь быть членом Санкт-Петербургского летного клуба. Никаких других целей у меня в России не было. А на британском линкоре я оказался лишь благодаря моим знакомствам с сэром Генри Фрэнсисом Оливером. Я не раз оказывал ему финансовые услуги. Ведь война войной, а коммерция — коммерцией…

Тут я вспомнил, где я слышал этот голос. Вот те раз! Интересная птичка залетела в наши северные края…

— Шолом, господин Розенблюм! — сказал я. — Давненько мы с вами не виделись. А вы все продолжаете делать свой гешефт на войне?

Задержанный обернулся. Его лицо с залысинами, густыми черными бровями и пухлыми губами от удивления вытянулось.

— Господин Петров! Алексей Константинович! — воскликнул он на русском языке с характерным одесским акцентом. — Сколько лет, сколько зим! Только я давно уже не Соломон Розенблюм, а Сидней Рейли, подданный его величества короля Британии Георга Пятого.

— Ах да, — ответил я, — совсем забыл, что в Санкт-Петербурге, в вашу бытность помощником военно-морского атташе Великобритании, вы были уже мистером Рейли. Вы взяли фамилию своей жены, ирландки Маргарет Рейли.

— У мистера Рейли богатая биография, — вмешался в нашу милую светскую беседу капитан третьего ранга Семенов. — С молодости его как магнитом тянуло к авантюрным приключениям. В возрасте девятнадцати лет он отправился из Одессы на английском корабле в экспедицию в Бразилию. Оттуда он вернулся не в родной город «у самого синего моря», а в хмурый и дождливый Лондон. Там Соломон сменил свое библейское имя на Сидней. Ну, и фамилию заодно. Тогда же он начал работать на английскую разведку. Причем против своей бывшей родины, к которой, как утверждают злые языки, он питает лютую ненависть. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году мистер Рейли работал в английском посольстве в Санкт-Петербурге. Жаль, Алексей Константинович, что во время вашей службы на Тихом океане вам не довелось побывать в Порт-Артуре. А то бы вы познакомились там с господином Рейли, в период его работы там в одна тысяча девятьсот третьем году в качестве представителя одной из компаний, занимающихся торговлей лесом. Господин Рейли вошел в доверие командования русских войск и добыл план укреплений, который продал японцам, тогдашним союзникам Британии.

Я посмотрел на лицо шпиона. Он чувствовал себя весьма неуютно, но старался держать себя как истинный британец, сохраняя, как говорят на берегах Туманного Альбиона, «твердую верхнюю губу».

А капитан третьего ранга Семенов тем временем продолжил, уже обращаясь ко мне:

— Впрочем, Алексей Константинович, довоенные похождения господина Рейли нас сейчас интересуют постольку-поскольку. А вот нынешние дела этого сотрудника британских спецслужб вызывают у нас непосредственный интерес. Ведь вы мне не поверите, что господин Рейли отправился в Советскую Россию лишь для того, чтобы посмотреть на милые его сердцу берега Невы?

— Это вряд ли, — ответил я своему коллеге из будущего, — тут замешан или гешефт, или…

— …или он, но и еще кое-что, — кивнул мне Василий Петрович. — Господин Рейли всегда старается совместить приятное с полезным…

Капитан третьего ранга Семенов задумчиво посмотрел на Антона Рыбина.

— Мы думаем, что месье Розенблюму поручено восстановить британскую агентурную сеть, недавно так успешно порушенную вашими коллегами из ведомства товарища Дзержинского. Лично я также не исключаю попытку организации убийств товарищей Ленина, Сталина, германского посла, экс-императора Николая и его семьи… В прошлый раз данный персонаж в силу своих особых способностей был причастен ко всем подобным деяниям. Ну, а гешефт — так это как получится. Для господина Рейли главное — острые ощущения, а потом уже красивые женщины и богатство. Между прочим, именно с этого супермена Ян Флемминг некоторое время спустя и скопирует своего Джеймса Бонда. Только вот здесь вам не тут.

Василий Петрович вздохнул и, задумчиво побарабанив пальцами по столу, прямо посмотрел на Сиднея Рейли, который был вынужден крутиться на табурете, чтобы по очереди видеть то нас с господином Рыбиным, то капитана третьего ранга.

— Впрочем, давайте вернемся к нашим скорбным делам… Итак, господин Рейли, — продолжил капитан третьего ранга, — с кем именно вы должны были встретиться в Петербурге, Москве и Одессе? Только я спешу вас огорчить — многие из ваших старых знакомых уже отправились в Страну вечной охоты. Ну, а кто остался, те тоже скоро окажутся там же. Да и вы, месье Розенблюм, как понимаю, пока не особо осознаете, в чьи руки попали. Мы можем заставить вас рассказать все, что нас интересует — в нашей аптечке есть соответствующие средства. Но мы хотели бы услышать от вас чистосердечные признания. А то вы можете не выдержать и от угрызений совести на полуслове отдать концы. И посему мы готовы выслушать ваш рассказ о кознях британской разведки.

Василий Петрович не повышал голос на пойманного шпиона, но мне почему-то стало не по себе. Похоже, что и до господина Рейли кое-что стало доходить. От его спокойствия не осталось и следа. Он с нечеловеческой злобой по очереди посмотрел на всех нас.

— Ненавижу… — скрипнув зубами, наконец, сказал он, — ненавижу вас всех. И всю страну вашу ненавижу, и всех тупых и отвратительных русских, которые в ней живут…

— Ну, и мы тоже, господин Рейли, — усмехнувшись, сказал Василий Петрович, — относимся к вам без большой симпатии. Никаких особых секретов вы сейчас не раскрыли, тем более что судьба ваша уже предрешена. Можно было бы вас расстрелять прямо сегодня. Но мы хотим предложить вам сделку — один день жизни за одно добровольное сообщение, которое могло бы нас заинтересовать. Заметьте, только добровольное и правдивое. Подумайте над нашим предложением. Нам хорошо известно, что вы человек информированный, а потому вам есть что рассказать. Так что предложение для вас весьма выгодное — вы можете продлить себе жизнь на лишнюю пару месяцев, а может, и подольше, если согласитесь поиграть с нами в кое-какие шпионские игры. Не раздумывайте — ведь у нас есть возможность получить все интересующие нас сведения сразу и даром…

— Хорошо, я согласен, господа, — ответил Сидней Рейли после небольшой паузы, — начнем прямо сейчас?


23 (10) ноября 1917 года, 23:05.

Петроград. Таврический дворец. Экстренное Совместное заседание Политбюро ЦК РСДРП(б) и Президиума Совнаркома.


Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, председатель ВЦИК В. И. Ленин, нарком внутренних дел Ф. Э. Дзержинский, глава НКИД Г. В. Чичерин, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин, командующий Особой эскадрой контр-адмирал В. С. Ларионов.


Тамбовцев Александр Васильевич.


Вот мы наконец и дождались известий из Мурманска, пардон, пока еще Мурмана. Да, отличились там наши морячки, отработали по полной программе. Разнесли заносчивых британцев в пух и прах. Один броненосный крейсер потоплен, другой избит до полной утраты боеспособности и спустил флаг. Даже линкор их ухайдакали. Да не абы какой линкор, а знаменитый «Дредноут». Правда, он к 1917 году уже изрядно устарел, но все же еще более устаревший броненосец против линкора… Как завещал Александр Васильевич Суворов, «воевать надо не числом, а умением!» Представляю себе злорадные заголовки завтрашних германских газет…

Нам с Феликсом Эдмундовичем из Мурмана тоже пришло очень хорошее известие. Во время спасения утопающих на месте гибели «Дредноута» в руки нашим особистам попал британский супершпион Сидней Рейли. Как говорится, с корабля на бал. По этому поводу был собран небольшой консилиум. И, как сообщил мне Алексей Константинович Петров, несостоявшийся Джеймс Бонд поначалу хорохорился, но потом потек и стал сливать нам весьма интересные сведения. В том числе и товарищей в большевистской партии, которые работали и продолжают работать на британскую разведку. Например, хорошо известный всем Мейер-Енох Волох, он же Максим Литвинов. Сейчас сей фрукт находится в Лондоне и готовится к возвращению в Советскую Россию.

Конечно, нам, людям из будущего, и так было достаточно известно о связях товарища Литвинова с британской разведкой. Но Владимир Ильич, который очень хорошо знал Папашу — таков был партийный псевдоним Литвинова, по работе в издательстве большевистской газеты «Новая жизнь», и слышать ничего не хотел о том, что этот человек — агент иностранных спецслужб. А тут ему то же самое подтвердит сам Сидней Рейли. Хочешь не хочешь, а придется поверить.

После получения радиосообщения о событиях в Мурмане Сталин решил немедленно провести в Таврическом дворце экстренное совместное заседание членов Политбюро и Президиума Совнаркома. Начало — двадцать три ноль-ноль. Повестка дня: неспровоцированная агрессия Британской империи против Советской России. Казус белли был налицо — вероломное нападение англичан на советский порт Мурман. Надо было решать, как реагировать на произошедшее.

Прямо перед началом совещания у меня в кабинете состоялся приватный разговор с товарищами Сталиным и Лениным. Иосиф Виссарионович спросил прямо в лоб:

— Товарищ Тамбовцев, скажите, а как бы вы поступили в данной ситуации?

Я почесал затылок. Как-то не очень хотелось давать вождям судьбоносные советы, за которые потом будут расплачиваться своими жизнями сотни тысяч, а может быть, и миллионы людей. Но от меня ждали совета, потому что я был человеком из будущего, для которого их время — его прошлое. Только товарищи, похоже, подзабыли, что все сейчас в новой, нами же созданной реальности пошло по-другому, и мы о том, что должно случиться в самое ближайшее время, знали и знаем ровно столько же, сколько и сами Сталин и Ленин. Из всего послезнания у нас осталось только общее понимание закономерностей развития процессов международной политики и экономики.

— Ну, что вам сказать, — начал я, — после нападения британцев на Мурман мы имеем полное право объявить Британии войну. Только что нам это даст? Англичане в союзе с французами и американцами воюют сейчас с немцами. Бои на Западном фронте идут ожесточенные, и трудно сейчас сказать — кто из противников победит в этой битве, длящейся уже четвертый год. Заключив мир с Германией, мы вышли из этой всемирной бойни. Стране и народу как воздух необходим отдых от войны. Ведь вспомните — большевики получили поддержку масс во многом и потому, что они прекратили войну и пообещали начать демобилизацию.

— Да, но и сейчас продолжает еще литься кровь, — сказал Ленин, внимательно слушавший мои слова, — и, как я понимаю, полный мир в Советской России наступит еще не скоро.

— Да, Владимир Ильич, — ответил я, — к сожалению, вы правы. Но народ понимает то, что мы сейчас делаем внутри страны. И если для наведения порядка приходится применять революционное насилие, — при этих словах Ленин, соглашаясь со мной, кивнул, — то это будет выглядеть совсем по-другому, если нам придется посылать русских солдат и бойцов Красной гвардии сражаться за пределы Советской России…

— А никто и не говорит о том, что нам надо влезать в разные внешнеполитические авантюры, — вступил в разговор внимательно слушавший нас Сталин, — у нас и без этого забот хватает. К тому же британцы напали на нашу территорию, а не мы вторглись в их владения. То есть факт британской агрессии налицо. Причем агрессии неспровоцированной. И мы должны решить, как отреагировать на это. Ясно одно — воевать с британцами вне территории Советской России мы не будем. А вот ударить их больно-больно следует. Иначе это будет повторяться снова и снова.

— Скажите, товарищ Тамбовцев, — ехидно прищурившись, обратился ко мне Ленин, — какое самое чувствительное место у буржуя?

— Кошелек, — усмехнулся я, — удары по всем прочим местам буржуи переносят довольно спокойно.

— А можем ли мы дотянуться до этого чувствительного места английских буржуев? — подхватил мысль Сталин и тут же сам ответил: — Можем. В первую очередь, до собственности подданных Британской короны, находящейся на территории Советской России.

— А что, очень хорошая и своевременная идея, — кивнул Ленин, — удар по британским интересам будет чувствительным. Только надо оформить все не как конфискацию, а как национализацию вражеской собственности.

— Ну, вот и замечательно, — подвел итог нашей приватной беседы Сталин, — пойдемте, товарищи уже все должны быть на месте. Не надо заставлять их ждать…

В зале заседаний Совнаркома обсуждение британского вопроса продолжилось, так сказать, в расширенном составе. Большинство присутствующих поддержали предложение Сталина, к которому тем не менее был высказан ряд критических замечаний и встречных предложений…

Нарком иностранных дел Чичерин заявил о том, что для приличия надо направить ноту протеста в Министерство иностранных дел Англии, потребовав дать разъяснений произошедшему в Мурмане инциденту. Мы же уже предупреждали их Форин-офис о том, что вторжение любых иностранных сил на нашу территорию будет воспринято как вооруженная агрессия.

— Товарищи, — сказал Георгий Васильевич, огладив остренькую «ленинскую» бородку, — надо задать вопрос господам с Даунинг-стрит и выслушать их версию. И после всего этого публично поймать их на вранье — ведь они вряд ли извещены о том, что в наш плен попали офицеры из состава их эскадры. Да и господин Рейли как лицо, достаточно осведомленное о тайных операциях английской разведки, тоже может сообщить международной общественности очень много интересного. Поверьте мне, наибольший дипломатический эффект происходит тогда, когда высокопоставленное лицо в правительстве страны-оппонента публично сядет в лужу. А ведь у нас есть возможность распространить всю полученную нами информацию через информационные каналы нейтральных стран.

— Все это, конечно, замечательно, — заметил Дзержинский, — но мало побить британцев с помощью сообщений телеграфных агентств. Джентльмены привыкли плевать на так называемое общественное мнение. Нужно как следует заняться их агентурой. В той памятной записке, которую передал мне накануне заседания товарищ Тамбовцев, имеются сведения, которые помогут нам выйти на тех, кто в настоящий момент работает на британскую разведку. Я полагаю, что информация, полученная нашими людьми от Сиднея Рейли, даст нам новую пищу для размышлений и новые возможности для работы. Поскольку здесь отсутствует наш наркомвоенмор товарищ Фрунзе, я позволю себе немного вторгнуться в его епархию. Как известно, до сих пор в Персии находится наш экспедиционный корпус под командованием генерала Баратова. Сейчас, после заключения мира с Германией, турецко-германские войска в Месопотамии активности не проявляют, и нашему корпусу там воевать просто не с кем. После поражения в апреле прошлого года британцев при Эль-Куте, влияние их в Персии и на Ближнем Востоке было серьезно подорвано. Наши же войска фактически заняли всю Персию. В случае вооруженного конфликта с британцами корпус Баратова может двинуться в сторону Индии, где зреет недовольство британским колониальным господством. Конечно, завоевывать Индию мы не собираемся, но угроза нашего вторжения в Жемчужину Британской короны заставит правительство в Лондоне умерить свою наглость и больше не пытаться вторгаться на нашу территорию.

Свое слово сказал и нарком промышленности и торговли Красин:

— Здесь зашла речь о британской собственности, расположенной на территории Советской России. К сожалению, собираясь на это заседание, я не подготовил справку по этому вопросу. Но я попробую по памяти назвать несколько наиболее крупных предприятий, принадлежащих британским подданным.

Леонид Борисович задумался на минуту, а потом продолжил:

— Англичанам в России в основном принадлежат предприятия, добывающие полезные ископаемые. У них большие вложения в угольные шахты, нефтедобычу на Каспии, в рудники в Сибири. Словом, если национализировать всю британскую собственность в Советской России, дельцы в Сити взвоют от ярости и могут попытаться подтолкнуть своих политиков и генералов к открытой войне с нами.

— Кхм… Леонид Борисович, — контр-адмирал Ларионов встал со своего места, — раз уж меня пригласили на это заседание как военного специалиста, то позвольте и мне вставить свои пять копеек. Конечно, нет никакого сомнения в том, что британцы будут в ярости. Только вот смогут ли они сейчас воевать? Бои на Западном фронте, брожение в колониях — все это не даст англичанам собрать значительные силы для нападения на Советскую Россию. К тому же в настоящий момент Германская империя, воспользовавшись тем, что значительная часть их сухопутных и морских сил больше не скована на Восточном фронте, может активизировать свои операции на Западе и совершить последний и решительный рывок на Париж, который силы Антанты будут не в силах парировать. Потерпев же поражение на континенте, Антанта потерпит поражение и на море, после чего исход Первой мировой войны станет очевидным. Так что вряд ли они позволят себе так рисковать, вступая с нами в отрытое вооруженное противостояние и отвлекая на него значительные силы. Скорее можно ожидать всяческих подрывных действий и продолжения попыток захвата плацдармов на периферии. Три основных уязвимых точки — это Мурман, Баку с Ашхабадом и Дальний Восток. И то лишь в том случае, если англичане выступят в тех местах в качестве финансистов и инструкторов для туземных формирований. Сами они воевать вряд ли будут. Лишних войск у них просто нет. Возможно подключение к этим авантюрам и французов, но тогда нам придется конфисковать еще и французскую собственность, только и всего.

— Не конфисковать, а национализировать, — вскинул лобастую голову Ленин, — но в общем, по существу все правильно. Я согласен с товарищем Ларионовым. Желает ли еще кто-нибудь высказаться?

Подводя черту обсуждению этого вопроса, Сталин предложил проголосовать за предложение, суть которого заключалась в следующем: ограничиться для начала нотой протеста, а далее, пока будет идти дипломатическая переписка, взять на учет собственность британцев и французов в России, подготовить соответствующие декреты и быть готовыми в день их опубликования молниеносно провести национализацию всей этой собственности и арест финансовых активов предприятий с британским и французским капиталом.

На том и порешили. Проект был проголосован единогласно, а всем присутствующим было дадено поручение проработать дальнейшие текущие действия против стран — участниц Антанты. Англичанка много гадила России — пришло время отплатить ей сторицей за все те подлости, которые она совершила в отношении нашей страны.


Часть 3
И ОТ ТАЙГИ ДО БРИТАНСКИХ МОРЕЙ КРАСНАЯ ГВАРДИЯ ВСЕХ СИЛЬНЕЙ

24 (11) ноября 1917 года, 23:30.

Северная Атлантика, ДЭПЛ «Алроса».

Капитан-лейтенант кайзермарине Лотар фон Арно де ла Перьер.


Свершилось! Вчера британская эскадра вероломно напала на морскую базу русских в Мурмане. Правда, второго Порт-Артура у них не получилось. Скорее, вышли вторые Дарданеллы. Будь в 1916 году вместо турок в Проливах русские и немцы, хваленый британский флот уж точно бы весь оказался на дне. Мир изменился, но твердолобые бритты все так же прут напролом, даже не замечая, что все ближе и ближе приближаются к краю пропасти.

Кстати, этой своей подлой акцией британские адмиралы развязали руки новому русскому правительству в отношении применения к ним ответных мер. Наш великий Бисмарк как-то сказал, что надо осторожно подходить к количеству применения усилий. Если приложить их меньше, чем надо, то можно добиться искомого в несколько меньшем объеме или чуть позже. Если же сил приложено больше, чем требуется, то можно добиться результата прямо противоположного искомому.

Так вышло и в этот раз. Между Советской Россией и Британской империей началось то, что можно назвать необъявленной войной. А новый русский премьер Сталин, в отличие от болтуна Керенского, не из числа тех, кто будет терпеть обиды.

Сегодня утром фрегаттен-капитан Павленко, командир русского U-бота, на котором я имею честь сейчас находиться, получил радиограмму с инструкциями из Петрограда.

— Послушай, Арно, — сказал он мне, пряча бланк радиограммы в карман кителя, — наш отпуск закончился, так что готовься в путь. Есть одна непыльная работенка… Чтобы вашим камрадам во Франции было полегче, мы будем выбивать из войны Америку.

Позицию для своего супер-U-бота русские изначально определили посреди Северной Атлантики, на трассе между Нью-Йорком и Брестом — там, где не могло быть ни одного германского U-бота. Но неограниченная подводная война кайзером уже объявлена, а значит, кто не спрятался, мы не виноваты. Не заходят сюда и британские крейсера и эсминцы, которым, соответственно, здесь просто нечего делать. Тут ничего нет. Даже легендарная Атлантида, если верить античным историкам, должна располагаться значительно южнее и ближе к Старому Свету, примерно в районе Канарских и Азорских островов.

Но именно в этом районе Атлантики в настоящий момент проходит трасса, по которой во Францию потоком идут американские военные грузы и войска.

Русские говорят, что наживаться на европейской войне для американцев дело привычное. Золото русских, французов, англичан пересекает Атлантику в одном направлении, а военные грузы — в другом.

Но хуже всего то, что, презрев доктрину Монро, американцы решили непосредственно вступить в войну. Этим разжиревшим американским плутократам можно воевать, не опасаясь ничего — сама Америка недоступна для войск противника. Сейчас на фронте во Франции находится всего одна американская дивизия. Но вскоре это положение изменится, и совсем не в нашу пользу.

Каждый день во Францию на британских пассажирских лайнерах, превращенных в плавучие казармы, прибывают все новые и новые американские части. Ведь, как всем известно, британский торговый флот — самый большой в мире. С началом войны многие его суда подняли военно-морские флаги. Флагманами же этого флота являются два крупнейших британских трансатлантических парохода: «Олимпик» и «Мавритания». Считается, что их высокая скорость хода — около двадцати пяти узлов, делает переходы из САСШ в Британию вполне безопасными. Они не по зубам моим камрадам-подводникам.

Но те качества, которые помогают им уклониться от встречи с U-ботами третьей серии, не помогут им спастись от русского U-крейсера. Шестнадцать узлов подводного хода и 53-см торпеды, способные сами найти и поразить цель на расстоянии до нескольких миль — обо всем этом мы можем только мечтать. Но тем хуже для американцев и англичан, которые уверовали в свою полную безнаказанность. Сейчас, благодаря новому русскому правительству, Германия еще способна преподнести своим врагам немало неприятных сюрпризов. Надеюсь, что наша охота на британские трансатлантические суперлайнеры, до верхних палуб набитые американским пушечным мясом, будет успешной. Меньшая цель просто не стоит даже одной русской торпеды. Я слышал, что их «умное» оружие по цене сопоставимо с 600-тонным миноносцем.

И еще одна радиограмма, на этот раз из Берлина, от гросс-адмирала Тирпица. По данным нашей военно-морской разведки, «Олимпик» вышел из гавани Нью-Йорка, имея на борту американскую пехотную бригаду — восемь тысяч солдат. Примерно через сутки наши пути должны пересечься, и тогда у нас с русскими будет шанс надолго испортить настроение этим заносчивым янки. Русские способны на такое — когда они убеждали под Ригой нашего кайзера оставить их в покое, то в двух последних сражениях уничтожили вдесятеро больше наших солдат.

Все правильно — со слабыми не договариваются, слабых покоряют. Фрегаттен-капитан Павленко говорил мне, что сейчас изнемогающая от войны Германия должна проделать то же самое в отношении Антанты. Нашему кайзеру надо убедить важных господ в Париже, Лондоне и Вашингтоне, что война на истощение с заключением мира на Востоке провалилась и легкой победы уже не будет. Кроме того, наша армия стоит у ворот Парижа, и как только закончится переброска войск с Восточного фронта, то неизвестно, как еще пойдут дела. Фортуна — богиня капризная и непостоянная, как все женщины…

И вот русский U-крейсер выписывает зигзаги на пути спешащего в Европу британского лайнера, набитого войсками, и слушает море… Я знаю, что эти проклятые британцы уже придумали гидрофоны, с помощью которых обнаруживают приближение наших U-ботов, но у русских приборы в тысячу раз чувствительнее британских. Сам же их U-крейсер является образцом бесшумности, и британские гидрофоны даже вблизи не обнаружат его.

О нет, мы будем избавлены от сомнительной славы U-20, утопившей «Лузитанию». Наша цель в настоящий момент числится британским вспомогательным крейсером, она окрашена в размывающий контуры камуфляж и несет на мачте флаг Роял-Нэви. А это значит, в море она является законной добычей любого, кто сумеет ее атаковать.

Вот и она! Идущий с запада на восток огромный океанский пароход был обнаружен час назад. Русские тут же пошли ему наперехват. При скорости цели в двадцать четыре узла мешкать нельзя даже на U-крейсере. Короткая погоня под водой на невозможных для германского U-бота шестнадцати узлах… Русские уже на позиции перехвата. Все дело в так называемом уравнении существования — чем крупнее корабль, тем мощнее у него вооружение, толще броня, сильнее машины и больше запас топлива. Крейсер, он и есть крейсер.

В перископ хорошо виден ярко освещенный силуэт океанского лайнера. Кого ему бояться? Ведь наши U-боты сюда не заходят, а надводным рейдерам практически невозможно прорваться через британский барраж в Северном море. Несчастные наивные «лимонники» и янки, еще не подозревающие, что приговор им уже вынесен и палач поднял над головой свой топор.

Фрегаттен-капитан Павленко собран и деловит, как будто торпеды, которые он сейчас выпустит, поразят учебную мишень, а не корабль, битком набитый живыми людьми. У его корабля есть еще одно полезное свойство — торпеды выбрасываются из аппаратов посредством воды, а не сжатым воздухом, и при выстреле U-крейсер не выдает себя воздушным пузырем, поднимающимся на поверхность.

Цель опознана. Как сказали русские, с вероятностью девяносто девять процентов, это все же наш Олимпик. Русский радист постоянно слушает эфир. Пока все тихо. Если на «Олимпике» заметят наш перископ, то британцы немедленно поднимут шум.

Я все понимаю, и все равно мне становится не по себе только лишь от одной мысли о тысячах беспомощных людей, тонущих в холодных водах Атлантики. Радиограмма: «SOS! Торпедирован подводной лодкой!» — и ни один возможный спаситель не подойдет близко к месту катастрофы из опасения стать нашей следующей жертвой. Но это война, и не мы послали этих людей воевать с нами на другую сторону Атлантики. Русские говорят, что если янки не остановить сейчас, то в дальнейшем подобное поведение войдет у их политиков в привычку. Дурную привычку. А когда пса хотят отучить от дурной привычки, то его бьют палкой, и иногда по морде. Чтоб помнил долго-долго.

U-крейсер дважды слегка вздрогнул. Русские стреляют сразу двумя торпедами из носовых аппаратов. Включив секундомер, фрегаттен-капитан Павленко говорит, что нам не нужны подранки, а «Олимпик» в принципе способен держаться на воде при затоплении шести смежных отсеков. Как говорят русские, кашу маслом не испортишь…

На мой закономерный вопрос, а как же «Титаник», последовал ответ, что у «Титаника» как раз было затоплено девять отсеков с одного борта, и это делало его положение безнадежным.

Беседуя, фрегаттен-капитан не забывал посматривать на секундомер. В последний момент британский лайнер попытался было совершить какой-то маневр. Но поздно. Совсем. От русских торпед уклоняться бесполезно, они сами найдут цель.

Два взрыва прогремели в положенное время один за другим, а несколько секунд спустя что-то рвануло еще несколько раз. Это уже могли быть котлы, или вдобавок к войскам британский лайнер перевозил из Америки еще какую-то взрывоопасную гадость. В перископ хорошо было видно, как корпус лайнера, переламываясь пополам, стремительно уходит в морскую пучину. Сигнала SOS радист не услышал. А значит, никто никогда не узнает, что действительно произошло с лайнером «Олимпик». Может, через пару месяцев неутомимый Гольфстрим выбросит на побережье Ирландии и Шотландии плавучие обломки и расклеванные чайками трупы. Значит, такая у них была судьба — кысмет, как говорил один знакомый турецкий офицер.

Русские спокойны, как будто они только что провели не боевые, а учебные стрельбы. Мой Бог, спасибо тебе за то, что англосаксов эти русские пришельцы из будущего ненавидят больше, чем нас, иначе Германию уже стерли бы с лица земли!

Русский U-крейсер не спеша уходит от места, где нашли свою смерть тысячи американских солдат и британских моряков. Для тех уже все кончено, но наша охота продолжается. У англичан еще много пароходов, перевозящих американские войска через Атлантику, а соответственно, у русского U-крейсера еще много целей.

В порту Нью-Йорка стоит под погрузкой знаменитая «Мавритания». Скоро мы повстречаем и ее на этом маршруте смерти. Потом нам подвернется еще кто-нибудь, достаточно крупный, а потом еще. И так, пока не кончатся торпеды или не выйдет ресурс автономности. Это чисто по-русски, как в том анекдоте, который рассказал мне в первый день пребывания на этом замечательном корабле один весельчак-лейтенант. Он про старого и молодого быка, которые в разговоре между собой произносят: «…а потом мы не спеша спустимся с горы и поимеем все стадо…»


25 (12) ноября 1917 года, полдень.

Петроград. Таврический дворец.

Тамбовцев Александр Васильевич.


Случилось так, что в этот день к нам в Таврический дворец зашел авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский, и его тут же определили ко мне на прием. Правильное решение, а то в прошлой реальности с ним обошлись просто омерзительно. Некто Юрий Ларин — в миру Ихил-Михл Залманович Лурье, оперативно перекрасившийся в большевики меньшевик, член Президиума ВСНХ, просто вытолкал Сикорского из Совнаркома со словами: «Самолеты нам не надобны, у нас тут революция», добавив, что авиация для новой России важна так же, как парфюмерия. Все это закончилось эмиграцией, и мы навсегда потеряли для страны гениального авиаконструктора.

Кстати, я уже имел честь познакомиться с Игорем Ивановичем. Чуть меньше месяца назад наши морские пехотинцы застукали его в тот момент, когда будущее авиационное светило фотографировало в Таврическом саду наши вертолеты. Тогда я с ним коротко побеседовал, а потом заодно с Николаем Николаевичем Поликарповым отправил теми самыми вертолетами прямо на «Адмирал Кузнецов», чтобы наши летчики и техники поближе познакомили господ-товарищей конструкторов с нашей авиацией.

И вот теперь полные творческой энергии Сикорский и Поликарпов вернулись в Петроград. Причем не в одиночестве. Вместе с авиаконструкторами на нашей эскадре побывали и нынешние кораблестроители во главе с академиком Крыловым. Кораблестроителей Сталин направил на особую эскадру контр-адмирала Ларионова, дабы они хоть немного смогли ознакомиться с кораблями из будущего.

Но Сикорский, явившийся на прием в Таврический дворец, собирался говорить не о кораблях. Игорь Иванович пришел обсудить свои планы на будущее. Точнее, он попросил у меня помочь ему определиться с его статусом. Дело в том, что он сидел фактически без работы. С середины 1917 года производство на заводе РБВЗ остановилось. Новые самолеты не строились, а рабочие больше бастовали и митинговали, чем трудились. К тому же пятилетний срок контракта, заключенного им с акционерным обществом «РБВЗ» истек еще в апреле 1917 года. Не имея на руках средств к существованию, Сикорский вынужден был распродавать свое имущество, чтобы содержать жену и маленькую дочь Татьяну. Все честно заработанные деньги семьи Сикорских были вложены в акции завода, которые сейчас не стоили ни копейки.

Поначалу разговор у нас получился довольно напряженным. Но потом мало-помалу мы нашли решение, взятое из нашего прошлого. То есть было решено создать что-то вроде закрытой шарашки, куда могут быть приняты лишь самые доверенные лица. Привлеченные к работе инженеры и конструкторы будут допущены до наших тайн, а значит, секретность будет там максимальная. И раз уж Сикорский сам пришел ко мне, то надо начинать с секции авиации, руководителем которой будет назначен Игорь Иванович, а его заместителем станет Николай Поликарпов. День был воскресный, но большевики привыкли работать без выходных, так что за несколько часов мы успели переговорить с Дзержинским, Красиным, заместителем Фрунзе по авиации, уже достаточно известным авиаконструктором Дмитрием Павловичем Григоровичем. Правда, он строил самолеты для военно-морского флота. Но и в сухопутных летательных аппаратах отлично разбирался, так что в суть вопроса вник сразу.

А напоследок мы зашли к Сталину. И вот у нас на руках имеется проект постановления Совнаркома с визами профильных наркомов. Привлеченным к работе инженерам и конструкторам будут выделены соответствующие средства, выданы продовольственные пайки, их обеспечат необходимыми для работы материалами. Словом, полная свобода для творчества. Самому же Сикорскому в кассе Совнаркома тут же выдали разовое вспомоществование — тысячу царских золотых рублей. Крайне скромная плата за то, что конструктор такого масштаба остался трудиться в Советской России.

Уходил Игорь Сикорский из Таврического дворца воодушевленный и полный творческих планов на будущее. А то как же, теперь он не люмпен с высшим техническим образованием, а уважаемый, обеспеченный человек, состоящий на хорошо оплачиваемой государственной службе.

Уже прощаясь, я подумал и попросил Игоря Ивановича определиться, чем он будет заниматься: тяжелыми многомоторными самолетами или вертолетами. И то и другое будет востребовано в Советской России.

Сикорский немного подумал.

— Александр Васильевич, если честно, то меня всегда интересовало новое, еще неизвестное. Я строил свои «Муромцы», добился того, что они стали лучшими и единственными тяжелыми бомбардировщиками в мире. А вертолеты… Знаете, Александр Васильевич, в детстве моей любимой книгой был роман французского писателя Жюль Верна «Робур Завоеватель». Именно тогда я дал себе слово построить когда-нибудь подобный воздушный корабль. То, что я увидел на вашем корабле «Адмирал Кузнецов», потрясло меня. Ваши вертолеты — это просто чудо техники. Но я достаточно подробно изучил этот вопрос и авторитетно заявляю, что строить нечто подобное в настоящее время просто невозможно — не тот уровень техники, еще нет в достаточном количестве подходящих для этого материалов, да и на нынешнем оборудовании просто невозможно изготовить важнейшие узлы. Мне придется шаг за шагом идти по пути создания вертолетов, чтобы каждый последующий экземпляр был совершеннее предыдущего. Главное то, что мне теперь известно направление движения… Мало того, придется развивать множество смежных отраслей, как, например, массовое производство алюминия и конструирование мощных и легких авиационных двигателей.

Игорь Иванович вздохнул, наматывая на шею кашне.

— Я, конечно, буду работать в этом направлении, но скорого результата ждать не стоит. Хотя кто его знает, тяжелый многомоторный самолет тоже не так давно считался фантастикой, а поди ж ты…

— Ну, вот и отлично, — сказал я, — я надеюсь, что когда-нибудь в Советской России появятся вертолеты, сконструированные в КБ Сикорского. А кого бы вы посоветовали назначить главой конструкторского бюро, занимающегося строительством тяжелых многомоторных аэропланов? Ведь вы один просто не потянете два направления…

Игорь Иванович подумал и назвал, как я и ожидал, Алексея Николаевича Туполева. Будущий генеральный конструктор и трижды Герой Соцтруда пока находился в Москве, и вместе с профессором Московского высшего технического училища Николаем Егоровичем Жуковским занимался проектированием первой аэродинамической трубы и собирался открыть то, что позднее станет называться ЦАГИ.

Я одобрительно кивнул Сикорскому и попросил его в течение двух-трех дней составить список конструкторов, техников и опытных летчиков, которые могли бы работать в наших авиационных КБ, строить и испытывать новые самолеты. Кто и где сейчас находится, каково материальное положение, есть ли семьи, нужна ли помощь. Ведь прибывшие с нами из будущего вертолеты и самолеты не вечны. Рано или поздно они станут непригодными для дальнейшей эксплуатации. К этому моменту мы просто обязаны будем начать выпускать свои, советские самолеты и вертолеты, которые должны быть лучшими в мире.

Ведь все, что нужно для этого, у нас есть. Те, кто в нашем прошлом уехал в эмиграцию и там, за рубежом, совершил свои открытия, прославившие их и страны, в которых они работали, — достаточно вспомнить изобретателя телевидения Зворыкина — в этой реальности останутся в своем отечестве. Тысячи, десятки тысяч талантливых инженеров, рабочих, ученых не будут убиты во время Гражданской войны, а найдут в новой Советской России место для приложения своих творческих сил.

У нас есть месторождения практически всех полезных ископаемых, необходимых для создания новых материалов, еще неизвестных в этой истории. И самое главное — есть знания того, как это все сделать. И еще, избежав Гражданской войны и разрухи, мы должны получить в свое распоряжение те самые десять лет, которых в нашей истории не хватило СССР для подготовки к новой мировой войне. Каким бы путем ни пошла здешняя история, уж мы-то знаем, что вряд ли удастся избежать повторения мировой войны. И целью ее будет опять уничтожение России, на этот раз под предлогом борьбы с большевизмом.

Я сделал пометку в рабочем блокноте — необходимо срочно создать отдел в структуре Совнаркома, который будет заниматься розыском, доставкой в Петроград тех, кто в самом ближайшем времени прославит Россию. Война войной, политика политикой, но надо задуматься и о будущем. О будущем, которое мы создаем в этом настоящем.

Едва распрощавшись с Игорем Ивановичем, я вспомнил об эскадре воздушных кораблей «Илья Муромец», которая дислоцировалась на Юго-западном фронте неподалеку от Винницы. Ситуация там сложилась просто отчаянная.

Не представлявший никакой опасности для противника большой гарнизон Винницы, распропагандированный местными «р-р-революционерами», окончательно вышел из повиновения своим командирам.

Как мне доложили два дня назад, группы вооруженных солдат, одуревших от безделья и вседозволенности, сделали попытку захватить винные склады. Спирт был вылит в реку Буг, и можно было видеть необычную для тех времен сцену, когда солдаты и жители бежали к реке с чайниками в руках, чтобы наполнить их этой ценной, хотя и грязной смесью воды и спирта.

Толпы солдат, атаковавшие склады, позорно бежали после первого же выстрела, сделанного из броневика, охранявшего аэродром. Никто не был ранен, но одного разрыва снаряда хватило, чтобы вконец разложившиеся части в панике ретировались.

Напуганные этими событиями военные власти и муниципальные чиновники Винницы решили удалить 15-й резервный полк, который был расквартирован в городе. Тем не менее полк отказался трогаться с места. Когда карательный отряд, состоявший из взвода кадетов Второй школы прапорщиков в городе Житомире, одной батареи казаков и подразделения броневиков, вошел в Винницу, весь гарнизон сдался.

Броневики были теми же, которые пытались защитить винные склады. Во время этого бунта к 15-му резервному полку присоединились пулеметный полк, все нижние чины эскадры воздушных кораблей, зенитная батарея и другие.

Ситуация складывалась достаточно серьезная. Кроме того, что гарнизон Винницы был гораздо больше по размерам, чем его противники, на складах эскадры находился также огромный запас оружия — более двухсот пятидесяти пулеметов с боеприпасами.

Я уже сообщил Бережному, который был на подходе к Киеву, о том, что происходит в Виннице, и попросил его оказать помощь летчикам и техникам эскадры. Надо было спасать самолеты и опытные летные кадры от расправы, которую грозились учинить над ними погромщики.


26 (13) ноября 1917 года, утро.

Киев, левый берег Днепра, станция Дарница.


В тот час, когда небо на востоке только-только начало сереть, к присыпанной снежком платформе станции Дарница подошел пригородный, так называемый дачный поезд. Он приходил утром потому, что именно в это время окрестные селяне с левого берега везут на городские рынки продукты своего нелегкого крестьянского труда. У каждого, кто хоть раз видел подобный поезд, рот наполняется тягучей слюной, а на ум приходят молоко, яйца, сметана, сало и непременно горючий, как бензин, украинский хлебный самогон.

Вот и прогуливающийся по перрону часовой Вольного украинского казачества Мыкола Опанасенко, обряженный в русскую солдатскую шинель и высокую смушковую шапку, из-под которой торчал буйный смоляной чуб, поправил висящую через плечо трехлинейку и непроизвольно сглотнул. Пока он мерзнет здесь на ледяном ветру под тусклым керосиновым фонарем, его побратимы из Дарницкой сотни сладко спят на крепких дубовых лавках в жарко натопленном и прокуренном помещении вокзала.

Сглотнул слюну казак еще и потому, что на подножке приближающегося первого вагона он увидел застывшего в ожидании остановки поезда казачьего офицера. Белая баранья папаха, офицерский башлык, шинель тонкого сукна, горделивая осанка, погоны с васильковым просветом и одной звездочкой, портупея с перехлестнутыми за спиной ремнями и неизменная сабля… Красавец!

За спиной у подхорунжего, а именно таков был самый младший офицерский чин у казаков, маячили рядовые. Мыкола вздохнул, предчувствуя неприятный разговор. Мало, что в присутствии чужого офицера не удастся пощипать едущих на рынок селян из Нежина и Бахмача, так еще может влететь плетью по спине за неопрятный внешний вид и плохое, по мнению начальства, несение службы.

Дежурный по станции махнул флажком, и окутавшийся паром локомотив американской постройки серии «Ел» замер у водоразборной колонки. Густые белые клубы на мгновение скрыли все вокруг: и дежурного, и злосчастного Мыколу, и станционную платформу. Потерявшийся в белой мути часовой неожиданно ощутил сильнейший удар, из глаз брызнули искры, и сознание провалилось куда-то в темноту. Очнулся Мыкола на заснеженном перроне лицом вниз, со связанными за спиной руками. В рот ему был забит кляп, сделанный из его же собственной рукавицы. Повернув голову, он успел увидеть, как из здания вокзала до зубов вооруженные казаки, приехавшие на дачном поезде, выводят его обезоруженных побратимов, в испуге задравших вверх руки. Последним двое бойцов, захвативших вокзал, выволокли на свет божий труп сотника, за которым тянулась кровавая полоса. Похоже, тот успел взяться за оружие и был убит на месте. Чьи-то сильные руки подняли Мыколу на ноги, последовала хорошая затрещина, и вот он уже покорно семенит вслед за своими товарищами по несчастью в пустой станционный пакгауз. «Лишь бы не расстреляли», — испуганно подумал недавний защитник Самостийной Украины.

Тем временем территорию вокзала быстро и деловито занимали приехавшие на дачном поезде вооруженные люди. Жовто-блакитный флаг был с хряском сорван с флагштока. Кроме пленных на перрон, от греха подальше, из помещения железнодорожной станции выгнали телеграфиста и заспанного помощника дежурного. Сам дежурный по станции, оторопев, стоял рядом с давешним подхорунжим и, опасливо поглядывая на наган в руке офицера, дребезжащим голосом докладывал о том, что происходит в городе и какие войсковые части из тех, что поддерживают Центральную Раду, находятся в непосредственной близости от станции.

Запинаясь и вздрагивая всем телом, дежурный сообщил, что войск, верных Центральной Раде, на расстоянии двух-трех верст от станции нет, в городе назначенный Радой генеральный секретарь по военным делам Симон Петлюра вслед за сформированным еще летом Первым Украинским имени гетмана Богдана Хмельницкого полком формирует Второй полк — имени гетмана Павла Полуботка. Но война уже давно всем осточертела, и хлопцы подались в эти полки лишь потому, что там хорошо кормят и выдают форму и оружие. А по весне большинство из них собирается отправиться по домам, потому что воевать незачем, да и не с кем.

— Я слышал, пан офицер, — подобострастно сказал уже успевший немного прийти в себя дежурный, — что Россия крепко побила германцев и заключила с кайзером мир?

— Да, это так, — с легким польским акцентом насмешливо ответил подхорунжий, — война с Германией окончена. Но, видно, есть те, пся крев, кто еще досыта не навоевался. Вроде этого вашего Петлюры, который три года сидел в тылу, пока мы месили грязь в окопах. И вот теперь эти господа решили попановать…

Тем временем с восточной стороны послышался шум приближающегося поезда. Несколько минут, и на соседний путь с лязгом и грохотом уже втягивался покрытый усеянной заклепками броней ощетинившийся пушками и пулеметами бронепоезд «Красный балтиец». Продвинувшись почти к выходной стрелке, состав с лязгом замер. Ствол морского 130-миллиметрового орудия мрачно смотрел через Днепр в сторону Киева.

С подножки первого броневагона на перрон спрыгнул невысокий, подтянутый полковник, одетый в странный пятнистый бушлат и серую каракулевую папаху. Следом за ним соскочил еще один военный, по внешнему виду явно нижний чин, являющийся то ли ординарцем большого начальника, то ли его телохранителем. Перебравшись через пути, эта парочка ловко забралась на платформу.

Выслушав подробный рапорт, полковник оглядел пустынный заснеженный перрон, на мгновение остановился взглядом на вновь начавшем мандражировать дежурном, после чего сказал:

— Хорошо сделано, Константин Константинович, благодарность и рукопожатие перед строем вам лично и всем вашим орлам.

— Служу трудовому народу! — пожав руку полковнику Бережному, ответил прапорщик Рокоссовский и козырнул. — Разрешите действовать дальше?

— Разрешаю, Константин Константинович, — сделал полковник ответное движение, — и мы тоже за вами.

В предрассветной полутьме по перрону провели глухо стучащих копытами по деревянному настилу коней. Тогда, под Ригой, младший унтер-офицер Рокоссовский пристал к механизированной бригаде Красной гвардии не один, а с находившейся под его началом командой разведчиков-охотников Каргопольского драгунского полка. Теперь возглавляемые прапорщиком Рокоссовским бывшие драгуны-каргопольцы в бригаде полковника Бережного занимались конной разведкой.

Лихие, повидавшие виды и понюхавшие пороха драгуны, прошедшие огонь, воду и медные трубы империалистической войны, в бригаде считались отчаянными головорезами. Кое-чему эти орлы могли бы поучить и бойцов спецназа ГРУ. Как, впрочем, и наоборот. После заключения мира с Германией почти никто из них не захотел демобилизоваться. Да и что делать в деревне мужику зимой-то?

Вот по весне, когда сойдет снег и забелеют подснежники, когда придет время пахать и сеять, тогда-то многих бывших крестьян потянет к родной земле. Но и тогда останутся в бригаде те, кто предпочтет кадровую службу в новой армии Советской России работе на земле. А сейчас… Сейчас у них все впереди. Будут и лихие рейды, и отчаянные бои, и то, что можно будет вспомнить, и то, что потребуется забыть.

Уже не в первый раз вот так, внезапным броском, не давая врагу опомниться, разведчики Рокоссовского снимали часовых и разоружали отряды самостийников, подчинявшихся Центральной Раде. Тех, кто пытался оказать сопротивление, уничтожали не задумываясь. Остальных разоружали и, проведя разъяснительную работу с помощью доброго слова и нагайки, отпускали по домам. Бережной помнил, что в его истории апофеоз разгула национализма и самостийности еще не наступил. Еще не была провозглашена УНР — Украинская Народная республика. И, даст Бог, уже не будет провозглашена. Ведь сейчас у нее не будет поддержки оккупационных германо-австрийских войск, интриг англо-французов, шашней с легионами «маршалека Пилсудского». Достаточно будет нейтрализовать верхушку самостийников, и ситуация быстро изменится. Ведь те же украинские селяне хотят по большому счету лишь одно — сеять хлеб, работать в поле с утра до ночи, торговать на базаре, пить горилку, закусывать салом и не лезть в политику, которая им совершенно непонятна.

Всему этому способствовала бригада Красной гвардии полковника Бережного, которая, двигаясь в эшелонах по Малороссии, по пути своего следования ликвидировала во всех встречных населенных пунктах власть Центральной Рады и восстанавливала власть законного правительства в Петрограде. Впереди теперь был Киев, находящийся под властью Центральной Рады.

Прапорщик Рокоссовский вскочил в седло и поднял руку. В сером полумраке перед ним лежал Дарницкий мост, перекинутый через схваченный первым осенним ледком Днепр. Вслед за конными разведчиками двинулся вперед и лязгающий на рельсах бронепоезд.

На востоке, за спинами конных разведчиков, как в известном всем пришельцам из будущего фильме, из белой пелены тумана вставало огромное красное солнце. Бригада вступала в ничего не подозревающий Киев. Был понедельник, а он, как гласит народная мудрость, день тяжелый…


26 (13) ноября 1917 года, около полудня.

Киев. Улица Владимирская, д. 57. Здание Центральной Рады.

Генеральный секретарь по военным вопросам Симон Петлюра.


Пан генеральный секретарь сидел в своем кабинете весь в раздумьях и сомненьях. Ситуация, которая складывалась на Украине, нравилась ему все меньше и меньше.

А ведь как все хорошо начиналось! После Февральской революции бывший земгусар начал спешно создавать в частях Западного фронта Украинские войсковые рады, которые, по его замыслу, должны были укреплять самосознание малороссов и вдохновлять их на создание Украинской республики.

На волне революционного энтузиазма Петлюра выдвинулся в руководство украинским движением в армии. В апреле 1917 года он же выступил инициатором и организатором проведения в Минске Украинского съезда Западного фронта. Съезд создал Украинскую фронтовую раду, а ее председателем снова выбрал именно его, Симона Петлюру.

Как председатель Фронтовой Рады и уполномоченный «Земгора» Петлюра был делегирован на Всеукраинский национальный съезд, созванный в Киеве Центральной Радой. И с середины апреля по сегодняшний день пан генеральный секретарь боролся в Киеве за власть. Уж очень много было желающих попановать в «матери городов русских».

Добиваясь украинизации частей бывшей российской императорской армии, дислоцированных на территории Малороссии, и Черноморского флота, он зарабатывал поддержку членов Центральный Рады. Петлюра одновременно заигрывал и с щирыми украинскими националистами, и со сторонниками «единой и неделимой», скрытыми монархистами и открытыми социалистами. Приходилось обещать всем и всё, зная, что все равно потом, добившись власти, не исполнит ничего из обещанного.

Пока у власти было Временное правительство, он выступал за тесную федерацию Украины с Россией, свертывание националистической пропаганды, создание украинских добровольческих частей в русской армии, войну до победного конца. Все это, если вспомнить, о чем он говорил буквально несколько недель назад, выглядело с его стороны довольно беспринципно. Но так принято в политике — надо уметь вовремя переметнуться к тому, кто сильнее, и сразу же начать поиск еще более сильного хозяина.

Падение правительства Керенского и пришествие к власти большевиков во главе со Сталиным спутали все карты пана генерального секретаря. Выступая на митингах и призывая «громадзян» к дружбе с новой революционной Россией, он форсировал усилия по ползучей украинизации армии. Петлюра прекрасно понимал, что власть на Украине будет у того, за кем будет вооруженная сила.

То, что произошло совсем недавно в Петрограде, в некоторой степени развязало руки ему и другим членам Центральной Рады. После кулуарного совещания с Винниченко и Грушевским, он пришел к выводу, что настало время провозгласить незалэжную Украинскую Республику. Только провозгласить ее легко, а вот что будет дальше?

Пан генеральный секретарь имел своих информаторов в Петрограде. Именно они сообщили о внезапном появлении на политической сцене некоей третьей силы, непонятно откуда взявшейся в столице бывшей Российской империи. Эта третья сила, в лице эскадры боевых кораблей адмирала Ларионова и моторизованной бригады полковника Бережного, была воистину силой, неумолимой и безжалостной. О боевых возможностях их кораблей, аэропланов, танков и броневиков ходили самые невероятные легенды. По крайней мере, именно они сумели нанести сокрушительное поражение германскому десантному флоту у острова Эзель, а затем и разгромить сухопутную армию немцев под Ригой, которой, кстати, командовали Гинденбург с Людендорфом. И именно после этого германский кайзер поджал хвост и после непродолжительных переговоров заключил мир с новым большевистским правительством России.

А ведь какие у него были надежды на германцев! Петлюра рассчитывал, что самопровозгласившая незалэжность Украинская Республика сумеет в ходе мирных переговоров с кайзером убедить немцев в том, что «Украина не Россия», и что союзник в лице правительства Центральной Рады будет очень полезен Германии как противовес «дикой и азиатской России». Теперь все эти планы пошли коту под хвост.

В то же время через своих людей в Европе Петлюра постоянно поддерживал связь с влиятельными политиками Антанты. Понятно, что нельзя класть яйца в одну корзину — надо поддерживать хорошие отношения со всеми, кто может быть полезен. Потерпит поражение в войне Германия и ее союзники — можно найти друзей среди ее противников.

Но пока на Западном фронте шли тяжелые бои, и ни французы, ни британцы в случае чего не смогли бы перебросить крупные силы для того, чтобы спасти молодую украинскую демократию от ее извечного противника — имперской России. Даже если та и стала советской, то замашки у нее остались прежними.

Между прочим, предсовнарком Сталин, пустивший из пулеметов кровь бывшим соратникам, был очень похож на Наполеона Бонапарта, который так же безжалостно расстрелял в Париже картечью недовольных правлением республиканцев. На нечто подобное не отважились ни бывший премьер Керенский, ни экс-император Николай. А вот этот горец приказал стрелять и глазом при этом не моргнул.

Хорошо зная, что представляют собой украинизированные воинские части, дислоцированные в Киеве и вокруг него, пан генеральный секретарь не питал иллюзий насчет успешного сопротивления хорошо вооруженным и дисциплинированным войскам Красной гвардии, которые, как доложили Петлюре его информаторы, уже выступили из Петрограда для введения в Киеве новых советских порядков.

Петлюра вздохнул. Он знал, что фактическая власть Центральной Рады не распространялась дальше десятка-другого верст вокруг Киева. В остальных городах Малороссии на словах местные атаманы поддерживали Центральную Раду. А на деле…

А на деле каждый из них набирал свое домашнее войско — варту (охрану), состоящую из вартовых, которые слушались только своего пана атамана и больше думали о том, как бы пограбить селян, чем защитить их от внешних врагов.

Пан генеральный секретарь вспомнил все то, что ему рассказывали о «пятнистых» бойцах бригады полковника Бережного. Полковник и его люди прибыли в Петроград на кораблях эскадры адмирала Ларионова. Именно эти головорезы безжалостно расстреляли в Петрограде всех, кто рискнул поднять бунт против правительства Сталина. Вот это настоящая сила. С такими союзниками большевики могут чувствовать себя как за каменной стеной.

Как только пан генеральный секретарь подумал об этом, ему стало нехорошо. Петлюра получал информацию о том, что составы с карательной экспедицией полковника Бережного уже движутся по территории Малороссии. Скоро его бригада уже должна быть неподалеку от Киева. В их составе есть даже бронепоезд с морскими пушками. И самое страшное, кроме большевиков, полковника Бережного и его сюзерена Сталина поддерживают еще и чудом уцелевшие офицеры-монархисты, сторонники «единой и неделимой».

Ему сообщили, что за время движения численность карательной экспедиции ими приросла чуть ли не вдвое. А призыв бывшего императора к сотрудничеству с правительством Сталина! Здесь, в насквозь русском Киеве, открыто издевающемся над селюковскими бреднями сторонников самостийности, их, несомненно, уже ждут как освободителей.

Что же делать ему, Симону Петлюре, как же поступить? Может быть, сбежать? Только куда… Повсюду смута, повсюду анархия и беззаконие. Остаться в Киеве? А что тогда с ним сделают посланцы Сталина? Может быть, пока не поздно, попробовать выйти на местных, киевских большевиков? Петлюра тяжело вздохнул. Он же когда-то называл себя социал-демократом…

Ему было понятно лишь одно: оказание сопротивления незваным гостям из Петрограда — это немедленная и верная смерть. Это как таранить лбом идущий на полной скорости паровоз. Имея подавляющее превосходство в силах, они не будут церемониться со своими противниками.

Значит, пока не поздно, надо попытаться стать на их сторону, то есть предать соратников. Предательство? Петлюра покатал это слово на языке. Пусть это подло, но в политике все далеко не стерильно. А кто брезглив — тот в политику не идет.

За окном, на Владимирской, раздался приглушенный шум моторов. Отдернув штору, Петлюра увидел, как к зданию Центральной Рады один за другим подъехало несколько больших авто незнакомых для него образцов. Машина, которая ехала первой, была раскрашена зелеными и коричневыми пятнами и вооружена установленным на крыше ручным пулеметом. Вторым следовал, как понял Петлюра, чудовищного вида остромордый броневик. У него было восемь огромных колес, почти в рост человека, а угловатый, похожий на гроб корпус венчала небольшая башенка с двумя пулеметами. Один был с длинным стволом и большого калибра, линий в пять-шесть. Зато второй, похоже, был поменьше — под обычный трехлинейный патрон.

У восьмиколесного броневика сбоку открылась дверь не дверь, люк не люк. Оттуда начали ловко выскакивать солдаты в пятнистых куртках и круглых стальных шлемах. Вооружены они были короткими карабинами с приделанными снизу кривыми магазинами. Чуть поодаль — Петлюре было плохо видно — остановился еще один большой грузовик, и из него, судя по всему, тоже стали вылезать вооруженные люди.

«Это они, — с ужасом подумал Петлюра, — они уже здесь!»

Часовые, стоявшие у входа в Центральную Раду, увидев наведенные на них стволы пулеметов, приняли самое разумное решение — бросили на землю бесполезные винтовки и подняли руки. Центральная Рада перешла большевикам из Питера без единого выстрела.

Из подъехавшей первой машины, той, которая поменьше, вышли несколько человек, видимо начальство, и в сопровождении нескольких солдат, не обращая внимания на перепуганную охрану, с хозяйским видом направились к дверям.

Пан генеральный секретарь почувствовал, что в животе у него похолодело еще сильнее. На ватных ногах он подошел к дивану и сел. Минут через пять дверь открылась, и он увидел входящих в его кабинет троих человек.

Одного из них, худощавого мужчину с острой бородкой и в круглых очках в железной оправе, Петлюра знал лично — это был инженер Леонид Пятаков, авторитетный большевик, и мало того — член Киевского комитета РСДРП(б) и председатель Киевского ревкома. Недели две назад Леонид Пятаков вместе с другими видными большевиками был арестован самостийниками, но после всеобщей предупредительной забастовки киевских рабочих Центральная Рада была вынуждена отпустить арестованных. Теперь же роли переменились, и Петлюра с горечью подумал, что из-за него-то вряд ли кто захочет объявлять забастовку.

Лицо второго незваного гостя, человека средних лет, плотного телосложения, с бородкой а-ля Николай II и одетого в серую солдатскую шинель, Петлюре тоже показалось знакомым. Он напряг память и вспомнил — вроде встречал его в Минске, где тот был одним из руководителей большевиков. Кажется, фамилия этого человека была Фрунзе, и он в правительстве Сталина был главой военного ведомства.

А вот третий… Третий был явно не из большевиков, похож на кадрового офицера-фронтовика. Петлюра насмотрелся на таких еще во время пребывания на Западном фронте. Одет этот офицер был в такую же, как и у солдат, пятнистую форму без знаков различия. Впрочем, присмотревшись, Петлюра разглядел на хлястиках-погонах бушлата три большие темно-зеленые звездочки. Петлюра вдруг понял — это сам Бережной! Пану генеральному секретарю стало совсем неуютно.

— Здоровеньки булы, гражданин Петлюра, — сказал усмехнувшийся офицер. — Должен вам сообщить, что власть в Киеве переменилась и вы арестованы. Будьте любезны, сдайте оружие и не пытайтесь оказать сопротивление.

Петлюра хотел что-то ответить, но из онемевшего рта пана генерального секретаря лишь вырвалось какое-то блеяние, затем перешедшее в невнятное хриплое мяуканье.

Офицер сардонически улыбнулся и, обернувшись в сторону дверей, сказал:

— Товарищ сержант, обыщите это тело…

При слове «товарищ» два остальных визитера улыбнулись, словно услышали самую приятную для их уха мелодию. Конечно же, для настоящего большевика обращение «товарищ» — это вам не какой-нибудь «господин», «пан» или «герр». Так эти люди узнают своих. А полковник Бережной явно был для Пятакова и Фрунзе своим, а не временным союзником или же просто попутчиком.

Из-за спины полковника Бережного, подобно джиннам из бутылки, появилось трое здоровенных хлопцев в такой же, как у полковника, пятнистой форме. Один из них, с тремя узкими лычками унтера, и оказался тем самым сержантом. Бойцы развернули Петлюру лицом к стене и, заставив опереться руками в стену и раздвинуть ноги на ширину плеч, профессионально обыскали, начиная от сапог и до самой маковки. Минуту спустя на письменном столе появился извлеченный из бокового кармана френча пана генерального секретаря небольшой «браунинг № 1».

— Все, товарищ полковник, чисто, — сказал сержант, обернувшись к полковнику Бережному, — только одна такая вот пукалка. Больше ничего нет, — и рукоятью вперед протянул пистолет своему командиру.

Постепенно начавший приходить в себя пан Петлюра счел момент подходящим для начала сольного выступления. Прокашлявшись, он тонким козлетоном проблекотал, пытаясь изобразить всем своим видом восторг:

— Товарищи, как я рад вас видеть! Мы так ждали, когда наши братья из России придут в Киев и помогут нам сбросить ненавистную власть буржуев и капиталистов…

Полковник посмотрел на Фрунзе и с усмешкой сказал ему:

— Вот, Михаил Васильевич, полюбуйтесь, оно еще и разговаривает. Обратите внимание, товарищи, пан Петлюра сейчас демонстрирует нам мастер-класс политической проституции. Только мы с вами не сторонники продажной любви, поскольку предавший единожды будет предавать еще и еще…

— Вы правы, Вячеслав Николаевич, — разведя руками, сказал Фрунзе. — Товарищ сержант, будьте добры, проводите гражданина Петлюру, за компанию с прочими деятелями, с вещами на выход. А мы тут с товарищами немного посидим, покумекаем…


27 (14) ноября 1917 года, утро.

Киев. Железнодорожный вокзал «Киев-пассажирский».

Михаил Афанасьевич Булгаков.


Киев встретил нас с Татьяной первым снегом, парящей лентой Днепра и граем ворон, кружащихся над крышами домов и многочисленных церквей. Нас принесло сюда в тот самый момент, когда Матерь городов русских переживала очередную пертурбацию. Новыми приметами времени в городе моего детства были тяжелый, вооруженный морскими орудиями бронепоезд, стоящий на втором пути прямо напротив вокзала, и патрули Красной гвардии на проплывающем мимо окон вагона привокзальном перроне. Стволы орудий на бронепоезде зачехлены и присыпаны снежком, а на белом, покрытом странными серыми разводами борту красуется крупная надпись: «Красный балтиец».

Мгновенный, запомнившийся мне эпизод. У одного из вагонов кучка матросов, ссутулившись от холода, смолит самокрутки. И среди этой компании я с удивлением замечаю дымящего папиросой молоденького морского офицера. После того, привычного уже хаоса, наступившего в России при Керенском, зрелище сие, надо сказать, выглядит просто фантасмагорично. Матросы и этот офицерик явно не от мира сего. Эта картина нереальна еще и для дофевральских времен. Морские офицеры — это «белая кость», и в старые добрые времена любой, панибратствующий с нижними чинами подвергся бы немедленному остракизму со стороны сослуживцев.

Компания курильщиков осталась позади, а я понял лишь, что совсем ничего не понял в только что промелькнувшем мимо эпизоде. Нонсенс, однако!

Паровоз дал длинный гудок и, лязгнув сцепками в последней судороге, наконец остановился. Приехали.

Гомонящая толпа разночинного народа, коим вагон был набит по самую крышу, повскакивала с мест и с узлами, мешками и баулами рванулась к выходу. Дезертиры и притворяющиеся таковыми офицеры, мешочники-спекулянты, селяне с окрестных сел и просто обыватели, наподобие нас с Тасей, едущие в Киев по своим делам, — все они стремились как можно скорее покинуть поезд и затеряться в большом городе. В это смутное время, когда Россия, подобно исполинской змее, сбрасывает с себя старую кожу, такие как я чувствуют себя крайне неуютно. Изо всех сил хочется найти уютную норку, забиться в нее и не казать на улицу носа. Будучи по натуре сугубым индивидуалистом, я все же ощутил на мгновение острый приступ зависти к этим людям, сбившимся перед лицом внешней угрозы в хорошо организованную стаю. Я подумал, что сейчас, прямо на моих глазах хаос революции стремительно створаживается в нечто новое, незнакомое, пусть и не враждебное, но нам совершенно чуждое.

Не желая, чтобы нас затоптали в этой безумной свалке, мы с Тасечкой решили обождать, пока толпа схлынет, и покидали вагон одними из последних. И правильно сделали.

Вывалившаяся из поезда человеческая масса натолкнулась на заграждение из колючей проволоки и на вооруженные патрули, была остановлена и затем скрупулезно просеяна, словно через мелкое сито. Из вагонного окна было видно, как солдаты, одетые в непривычные куцые ватные фуфайки цвета хаки, ловко отделяют замаскированных офицеров и интеллигентов от дезертиров, а дезертиров — от простых обывателей и приехавших на базар селян. И если те самые обыватели и селяне пропускались в город беспрепятственно, то две первые категории безжалостно выдергивались при проверке патрулями из толпы. Дезертиров и явных люмпенов люди в фуфайках отводили налево, а людей интеллигентного вида и похожих на офицеров, коих в поезде было не так много — направо. Я понял, что нам с Тасей не миновать помещения в правую компанию, и кто знает, чем это может грозить в наше жестокое и смутное время.

Бросалось в глаза и то, что примерно сотней вооруженных людей в фуфайках, которых я заочно окрестил красногвардейцами, руководят полтора-два десятка человек, обмундированных и вооруженных иначе. Обшитые тканью темно-зеленого цвета с коричневыми и черными разводами, но явно металлические шлемы, такого же цвета куртки и не виданные мною ранее короткие карабины с магазинами, похожими на таковые у ружья-пулемета Мадсена, но только примкнутыми наоборот — не к верхней, а к нижней части этого оружия.

Наблюдая в вагонное окно за происходящим на перроне, я сначала не понял, что именно помимо небольшой группы вооруженных людей и тонкой линии колючей проволоки сдерживает тысячную толпу от обычного необузданного русского возмущения по поводу произвола, коего раньше не позволяли себе даже кровавые царские сатрапы. Все стало понятно, когда мы с женой наконец ступили на почти опустевший замусоренный и заплеванный перрон.

Вдохнув вместо пропахшей вонью и табачным дымом вагонной духоты свежий ноябрьский воздух, я невольно осмотрелся по сторонам и сразу же понял причину столь деликатного поведения толпы. Чуть поодаль, у самого края перрона, стоял большой угловатый броневик, окрашенный в те же цвета, что и бронепоезд. Торчащие из его башенки пару пулеметов были наведены прямо на толпу, причем один был очень крупного калибра.

Картина дополнялась примерно двумя десятками текинцев, во всем первобытном великолепии гарцующих верхом на лихих скакунах. Все ясно — «Дикая дивизия». Эти сыны знойных пустынь только мечтают, кого бы зарубить за малейшее неподчинение. Их смуглый горбоносый предводитель, презрительно смотревший с высоты конской холки на волнующуюся человеческую массу, казался если не самим сатаной, то как минимум его родным племянником. Ирреальность происходящего еще больше подчеркивалась контрастом между средневековыми воинами и созданными современной цивилизацией машинами для убийства.

Сделав на негнущихся ногах несколько шагов, мы с Татьяной оказались напротив прохода в колючей проволоке, через который, после нескольких вопросов, заданных старшим патруля, наших попутчиков или пропускали дальше в город, или, задержав, делили на две группы. Среди небольшой кучки задержанных, имевших явную офицерскую выправку, я заметил Сергея Сергеевича, нашего случайного знакомого по вагону.

Вот и наша с Тасей очередь. Узкий зигзагообразный проход в колючем заграждении — даже если захочешь, не побежишь. Оглушительно орут сидящие на деревьях вороны, и почему-то их грай кажется мне похоронным маршем. Господи, прости нас и помилуй, грешных. Командующий патрулем «пятнистый» унтер задает мне какой-то вопрос, я же, не расслышав, переспрашиваю:

— Что?

Унтер был с нами как-то неожиданно терпелив и вежлив, но взгляд его, брошенный на меня и прижавшуюся ко мне Тасю, внимателен, как рентген.

— Фамилия, имя, отчество, — повторил он, — род занятий, место службы, цель приезда в Киев?

— Булгаков Михаил Афанасьевич, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос при этом не дрогнул. — Я, собственно, врач, сейчас пока без места, в Киев приехал к матери. — Я перевел дух и посмотрел на Тасю. — А это моя супруга, Татьяна, она, э-э-э, сестра милосердия.

— Булгаков? — переспрашивает унтер с таким довольным видом, как будто только что сорвал банк в преферанс. На мгновение на его месте мне вдруг привиделся потирающий лапы в предвкушении миски сметаны здоровенный черный кот.

— Булгаков, — подтвердил я, и голос при этом предательски дрогнул.

— Отлично, отлично, — с довольным видом сказал мне унтер, все же потерев руки. — Прошу не обижаться, время такое, но вы и ваша супруга задержаны, так сказать, до выяснения личности.

Не успел я испугаться, как унтер неожиданно козырнул нам с Тасей и добавил фразу, которая, признаюсь, полностью поставила меня в тупик:

— Даже если вы и не тот Булгаков, — сказал он вполголоса, — то врачи и сестры милосердия нужны нам не меньше, чем писатели.

От этих непонятных слов я вдруг почувствовал, что мир померк вокруг меня. Ноги сами повели нас туда, куда указывали нам вооруженные винтовками провожатые. Сначала нас с Тасей присоединили к примерно двум десяткам задержанных, среди которых был и наш знакомый по вагону Сергей Сергеевич. Потом нас всех вместе завели в жарко натопленное здание вокзала. Ударившее в лицо тепло показалось мне преддверием адского пекла.

Очнулся я от того, что окружающие вдруг начали переговариваться, а Тася до боли сжала мою руку. Я вскинул голову. Навстречу нам по лестнице в сопровождении еще одного «пятнистого» военного спускался самый настоящий генерал. Причем не просто генерал, а известный всей России герой Брусиловского прорыва Антон Иванович Деникин, командовавший в те славные времена знаменитой Железной бригадой. Вот это номер!

— Ну-с, господа офицеры, — сказал Деникин, не доходя до нас три-четыре шага, и, обведя всю компанию суровым взглядом, продолжил: — Следуйте за мной. Как говорят моряки, добро пожаловать на борт. Не знаю, чем это закончится, но могу обещать лишь одно — скучно с нами не будет, — генерал улыбнулся. Он повернул голову в сторону своего спутника. — А с господами штатскими побеседует лейтенант Горохов. Так что прошу, как говорят в таких случаях, любить и жаловать…


27 (14) ноября 1917 года, вечер.

Железнодорожная станция Киев-Товарный. Салон-вагон наркомвоенмора М. В. Фрунзе.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


Уже второй день как мы в Киеве. Порядок в бывшем стольном граде князя Владимира уже почти наведен, а вот то, что сейчас творится вокруг Киева и вообще на Украине, так это просто полный ад кромешный. Иногда я чувствую себя поваром, на плите у которого кипит сразу несколько кастрюль, и даже не знаешь — за какую хвататься в первую очередь. Просто невозможно разорваться на части, чтобы суметь оказаться везде и сразу. Но как говаривал Мольтке-старший, «нельзя быть сильным везде», а потому, сжав зубы, мы изо всех сил стараемся делать свое дело. Тем более что наша бригада становится очагом кристаллизации нового порядка, собирая к себе и красногвардейцев под командованием Пятакова-старшего, и потерявших политическую ориентацию в бурном постреволюционном море русских офицеров, которые именно в большевиках увидели тех людей, которые найдут выход из всеобщего хаоса и бардака. Это закономерно. Так было бы и в нашем прошлом, если бы не беспричинные зверства некоторых «товарищей», вроде Троцкого, Свердлова, Урицкого и Уншлихта.

Вот по этой причине мы с товарищем Фрунзе и организовали этакое небольшое производственное совещание. Хотя Михаил Васильевич пока еще недостаточно хорошо разбирается в военных делах, но в политических раскладах он ориентируется неплохо. А это сейчас самое главное. Разнести все вокруг дальнобойной морской артиллерией — дело нехитрое. А вот без лишней крови навести порядок — это высший пилотаж.

Сидим мы сейчас за столом с Фрунзе, попиваем чаек из самовара и потихоньку калякаем о делах наших скорбных. Из Петрограда от Сталина и Тамбовцева поступила вводная по поводу событий в Виннице. Тамошний гарнизон от безделья пытался захватить местные винные склады, а когда толпу солдат и местной гопоты, алчущую напиться на халяву, разогнал местный бронеотряд, то служивые разобиделись и попытали поднять бунт. Самое хреновое то, что предводители бунтовщиков качают права, называя себя «р-р-р-революционерами-большевиками», которые «звенели кандалами в Сибири, и проливали мешками кровь за пролетариат». Главной заводилой у них некто Евгения Готлибовна Бош — сожительница Пятакова-младшего. В нашем прошлом эта психически больная дамочка, сторонница Бухарина, была одним из инициаторов создания независимой Украинской ССР, что нам сейчас, по вполне понятным причинам, абсолютно ни к чему.

Советская Россия должна быть единой и неделимой. Пока мы придерживаемся этого принципа, в России невозможно масштабное Белое движение. Именно эту мысль нам удалось очень хорошо донести до Сталина и его единомышленников, которые, собственно, и сами не горят желанием кромсать огромную империю на лоскуты.

Но вернемся к винницким делам. Товарищи в Петрограде беспокоятся за стоящую в районе Винницы эскадру воздушных судов — тяжелых бомбардировщиков «Илья Муромец». А также за хранящийся на складах эскадры большой запас оружия — сотни пулеметов с боезапасом. А он был бы нам весьма кстати — надо создавать конные части, на вооружении которых будут стоять пулеметные тачанки. Сами тачанки мы найдем, лошадей тоже, а вот пулеметы… А тут сразу двести пятьдесят штук! И не дай бог, если все это богатство вдруг попадет не в те руки.

Вот мы и беспокоимся, тем более что в Виннице сейчас находится штаб 34-го армейского корпуса и его командующий генерал-лейтенант Павел Петрович Скоропадский, который пытается с большим трудом превратить этот корпус в 1-й Украинский. До нашего прибытия в Киев он напрямую подчинялся пану Петлюре, в настоящий момент вместе с прочими своими подельниками ожидающему гласного уголовного процесса по делу об организации незаконных вооруженных формирований.

И хотя бывший генеральный секретарь Центральной Рады после душеспасительной беседы с нашими специалистами отправил Скоропадскому телеграмму, в которой отдал приказ разоружиться и разойтись по домам, все же нам стоит сохранять бдительность. Разоружение касается не только украинских частей Скоропадского — вообще любые национальные формирования, не подчиняющиеся единому командованию в Питере, должны быть разоружены и распущены. Ну, а в случае отказа — тут уж пускай пеняют на себя. Но не хотелось бы.

Вот тот же вопрос, как бы избежать большой крови, интересует сейчас и Михаила Васильевича. Хотя…

— Да, Михаил Васильевич, — сказал я, — Павел Петрович Скоропадский, насколько известно из нашей истории, негативно относился к украинскому национализму. По своим политическим взглядам он является скорее монархистом. Мы попросили бывшего российского императора Николая Александровича Романова написать записку Скоропадскому. Не стоит забывать, что он с 1905 года состоял в свите императора Николая II. Кстати, вот, нашел любопытные высказывания Павла Петровича об украинских националистах, — я достал записную книжку и процитировал слова Скоропадского: — «Узкое украинство — исключительно продукт, привезенный нам из Галиции, культуру каковой целиком пересаживать нам не имеет никакого смысла: никаких данных на успех нет, и это является просто преступлением, так как там, собственно, и культуры нет. Ведь галичане живут объедками от немецкого и польского стола. Уже один язык их ясно это отражает, где на пять слов — четыре польского или немецкого происхождения». И еще, — я перевернул страницу блокнота и процитировал Фрунзе другое высказывание генерала: — «Насколько я считаю необходимым, чтобы дети дома и в школе говорили на том же самом языке, на котором мать их учила, знали бы подробно историю своей Украины, ее географию, насколько я полагаю необходимым, чтобы украинцы работали над созданием своей собственной культуры, настолько же я считаю бессмысленным и гибельным для Украины оторваться от России, особенно в культурном отношении… При существовании у нас и свободном развитии русской и украинской культуры мы можем расцвести, если же мы теперь откажемся от первой культуры, мы будем лишь подстилкой для других наций и никогда ничего великого создать не сумеем».

— А что, Вячеслав Николаевич, — сказал Фрунзе, — правильно рассуждает пан Скоропадский. Думаю, что надо его привлечь на свою сторону.

— В общем, посмотрим, — ответил я. — Надо будет лично побеседовать с генералом. Он достаточно авторитетен на Украине. И если Скоропадский будет как минимум лоялен к нам, то многие также станут лояльно относиться к новой власти. А для нас любой, кто не против нас — тот за нас. Михаил Васильевич, гораздо больше сейчас меня беспокоит Крым. Там творится такой бедлам, что впору в Севастополь и Симферополь отправлять не батальон красногвардейцев, а санитарный эшелон, укомплектованный опытными врачами-психиатрами и санитарами, имеющими наготове рубашки с очень длинными рукавами. Но только боюсь, не поможет. Вот представьте себе такую картину: сейчас в Севастопольской бухте стоят корабли бывшего императорского Черноморского флота под четырьмя разными флагами: одни под красным, другие под Андреевским, третьи под «жовто-блакитным», а четвертые — словно пираты какие-то — под черными флагами анархии. Ну, и на сухопутье тоже сразу несколько властей. Тут и спешно созданный КМИК — Крымский мусульманский исполнительный комитет, который претендовал на автономию Крыма, тут и комиссар Центральной Рады капитан 2-го ранга Акимов, присланный из Киева и грозивший самыми страшными карами всем, кто не подчинится «законному правительству в Киеве», тут и местные, еще назначенные Керенским, власти, тут и комитеты солдатские, матросские и бог знает еще какие. Бардак, одним словом. И все считают себя главными, а посему никому не желают подчиняться. Толпы расхристанных «братишек» бродят по крымским поселкам и городам, грабят обывателей, врываются в сады и виноградники, рубят фруктовые деревья, ломают лозы. В общем, Содом и Гоморра… Слава богу, еще не дошло дело до массовых убийств офицеров, как это было в Кронштадте. Но если так дальше пойдет, то и вакханалии убийств ждать придется недолго.

— Действительно, Вячеслав Николаевич, — тяжело вздохнул Фрунзе, — положение в Крыму просто нетерпимое. И что хуже всего, усугубляется с каждым днем. Командующим Черноморским флотом декретом Совнаркома назначен контр-адмирал Пилкин. И хоть я не одобряю это решения, но товарищу Сталину, очевидно, виднее. Надо срочно отправлять туда как минимум один батальон вашей бригады, который приведет в чувство местных товарищей и возьмет под контроль сам Севастополь, корабли Черноморского флота и склады. Между прочим, там огромные запасы продовольствия, боеприпасов, вещевого имущества и топлива. Партия большевиков поставила перед нами задачу, чтобы Черноморский флот не был потерян для Советской России.

— Понимаю, Михаил Васильевич, — ответил я. — Только хватит ли у нас наличных сил, чтобы привести в порядок и Крым, и центральную Украину, и Одессу, где сейчас правит бал Румчерод? Батальон туда, батальон сюда… Двое суток сидим в Киеве, чтобы наладить тут хоть какое-то подобие советской власти. И в Крым наводить порядок на Черноморском флоте надо, и на Кавказ надо, и в Одессе румын образумить надо, а то вон что выдумали — построить Романия Мару, «Великую Румынию времен Трояна и царя Децебала». И в Винницу к Скоропадскому надо, и чехов в Житомире разоружить необходимо… И здесь, в Киеве, надо резерв держать, а то далеко ли до греха — могут мятеж поднять, недобитки. После душки Керенского все в стране расползается, словно гнилая тряпка. Голова кругом идет. А сколько мы уже видели разных местных «советов», которые, получив в руки власть, занимаются черт-те чем. Сказать честно — зла не хватает. Представьте себе — какой-нибудь бывший счетовод объявляет себя главой «независимой республики Великое Лайно», начинает издавать декреты, типа: «Об обобществлении кур», печатает на газетной бумаге свои деньги, создает армию аж из десятка «гвардейцев», с которыми отправляется воевать с соседним хутором. Который, оказывается, тоже уже и не хутор вовсе, а «независимая крестьянская республика Дурневка». Одно дело, повесить после публичного суда военного трибунала за вооруженный мятеж и создание незаконных вооруженных формирований руководителей Центральной Рады: Петлюру, Грушевского и Винниченко. И совсем другое дело — возиться с каким-то местечковым «паном атаманом Грицианом Таврическим», дорвавшимся до власти над отдельно взятым хутором.

Фрунзе, посмеиваясь, слушал меня. Но потом вдруг стал снова серьезным.

— Знаете, Вячеслав Николаевич, до революции мне казалось, что самое трудное для нас, большевиков, будет — это вырвать власть у самодержавия. Как же я ошибался. Удержать власть и управлять страной — задача во много раз труднее. Теперь все по-иному, вчерашние союзники вдруг становятся злейшими врагами, а враги — товарищами по оружию. Даже голова кругом идет.

— Это действительно так, Михаил Васильевич, — сказал я. — Мне ведь тоже раньше приходилось заниматься совсем другими делами. А причина всего — то, что одни товарищи пошли в революцию, чтобы принести народу счастье, каким бы оно им ни виделось, а другие лишь за тем, чтобы дорваться до власти. Да и у наших оппонентов дела обстоят так же. Одним обидно за державу, а другим — за спаленное мужичками имение. Впрочем, товарищ Фрунзе, деваться нам некуда. Взялся за гуж — не говори, что не дюж! Итак, завтра утром мы формируем два батальона. С первым я еду в Винницу, разбираюсь с обормотами из тамошнего гарнизона, провожу переговоры с командованием эскадры воздушных кораблей. Ну, и встречаюсь с генералом Скоропадским. Бывшего великого князя Михаила брать с собой, пожалуй, не стоит. Его там многие знают в лицо, и появление брата царя в компании большевиков многим может и не понравиться. Пусть пока побудет в Киеве. Да и его текинцы нам пригодятся здесь как своего рода СОБР — спецотряд быстрого реагирования. После Винницы надо заняться чешским легионом в Житомире. Их надо или разоружить по-хорошему, или… Тут полная для них свобода выбора. Только пусть потом не обижаются. Никаких иностранных вооруженных отрядов на территории Советской России быть не должно. А потом, когда закончим текущие дела, со вторым батальоном, совместно с контр-адмиралом Пилкиным, комиссаром Задорожным и нашим спецпредставителем майором Османовым, отправимся в Крым через Гуляй-поле. Есть там один интересный персонаж. Да, кстати, в Крыму сейчас находится барон Врангель. Но мы потом решим, что с ним делать. Вы же, товарищ Фрунзе, с двумя оставшимися батальонами останетесь в Киеве и будете укреплять здесь советскую власть. Вскоре к вам должно подойти подкрепление — сформированные товарищем Ворошиловым в Донбассе части Красной гвардии. Да и эскадра боевых кораблей постепенно перебазируется к вам. Все должно быть организовано так, чтобы в тот момент, когда я закончу все дела с чехами, у вас все было готово для выступления на Одессу. Туда отправится старший лейтенант Бесоев. А майор Османов после Севастополя займется делами турецкими. Надо и там заключать мир.

Я вздохнул и улыбнулся.

— Вот, такие у нас наполеоновские планы, Михаил Васильевич…

— А почему вы улыбаетесь, Вячеслав Николаевич? — не понял меня Фрунзе.

— Дело в том, что Наполеон никогда не составлял планов сражения, — ответил я. — Совсем, никогда. «Ввязаться в бой, а там посмотрим» — вот таким был его принцип ведения войны.

— Но нам такая метода категорически не подходит, — подхватил мою мысль Фрунзе, — поскольку мы — большевики. А социализм — это планирование и контроль.

— Ну, так что насчет моего плана? — спросил я.

— Думаю, что его можно принять за основу. Ну, а по ходу его выполнения мы будем вносить коррективы, — немного подумав, сказал Фрунзе. — Давайте, Вячеслав Николаевич, разберемся хотя бы с одним осиным гнездом. А потом займемся Севастополем и Крымом.

— Майору Османову и его людям лучше заранее выехать в Крым. По дороге они могут сделать небольшую остановку в Гуляй-поле и поближе познакомиться с тамошними товарищами, — кивнул я. — А потом и в Севастополь отправимся. Надо будет туда загодя отправить разведгруппу, которая ознакомится с местным колоритом и разберется, что к чему.

— Ох, чувствую, непросто нам там будет, — вздохнул Фрунзе.

— Непросто, но другого выхода у нас нет, — согласился я. А потом подумал и напомнил Фрунзе любимую пословицу Сталина: — Нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики!


28 (15) ноября 1917 года, полдень.

Петроград. Совещание в Таврическом дворце.


Присутствуют: председатель Совнаркома И. В. Сталин, командующий особой эскадрой контр-адмирал Ларионов, командующий Балтфлотом контр-адмирал Бахирев, академик и генерал-лейтенант по Адмиралтейству А. Н. Крылов, директор Путиловского завода подполковник корпуса морских инженеров И. И. Бобров, нарком промышленности и торговли Л. Б. Красин.


— Товарищи, — председатель Совнаркома достал из пачки «Герцеговины Флор» папиросу, — я собрал вас сегодня для того, чтобы решить несколько вопросов по поводу дальнейшего существования нашего флота.

В гробовой тишине чиркнув спичкой, Сталин не спеша прикурил папиросу и, сделав затяжку, продолжил:

— С одной стороны, наследство от императора Николая Второго и Временного правительства получено не самое благополучное. Страна изнурена и разорена трехлетней войной. Армия и флот в значительной степени подверглись разложению и потеряли боеспособность. Напомню, что в марте сего года никаких большевиков во власти еще и близко не было, а флотских офицеров уже кидали за борт и поднимали на штыки. В своем стремлении к «свободе» и «демократии» либеральная буржуазия переплюнула даже последователей князя Кропоткина. Должен сказать, что экономическое положение Советской России крайне тяжелое, и наличных средств у нас очень мало. Кроме того, значительная часть квалифицированных рабочих наших крупнейших заводов в настоящее время составляет костяк формирований Красной гвардии, и отозвать их с фронта борьбы с контрреволюцией, сепаратизмом и бандитизмом мы пока не имеем возможности.

Сделав последнюю затяжку, Сталин обвел присутствующих внимательным взглядом и раздавил окурок в пепельнице, сделанной из опиленной гильзы трехдюймового снаряда. Большинство присутствующих слушали его внимательно и внешне спокойно. Только на лице контр-адмирала Бахирева отражались почти детские недоумение и обида. Все же прочие, включая контр-адмирала Ларионова, так или иначе были прекрасно знакомы с изложенными Сталиным фактами и признавали их справедливость. Экономическое положение Советской России действительно было очень тяжелым. Еще совсем недавно стране угрожал транспортный коллапс. Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников — Викжель, большинство в котором имели правые эсеры, грозил Совнаркому всеобщей забастовкой. Это могло закончиться коллапсом транспортных и пассажирских перевозок, прекращением поставок в крупные города России продовольствия, топлива и прочих материалов, из-за чего должна была последовать полная остановка промышленности, голод, холод и окончательный крах государства.

Все это, правда в значительно меньших масштабах, уже было проделано девятью месяцами ранее и привело к краху династии Романовых и к установлению власти пустоголовых болтунов из Государственной думы, сформировавших впоследствии Временное правительство.

Кроме того, Викжель, выйдя за рамки нормальной профсоюзной деятельности, попытался полностью перехватить управление железными дорогами и взять на себя функции Министерства путей сообщения. Это переполнило чашу терпения большевиков и их союзников из будущего. В ответ, по инициативе Ленина, уже в середине октября в качестве противовеса Викжелю был создан Всероссийский профсоюз железнодорожных рабочих — Викжелдор. В таких делах Ленин все еще имел непререкаемый авторитет в массах и был чрезвычайно хорош в качестве исполнителя.

После перехвата управления профсоюзным движением, Викжель был разгромлен органами НКВД, а его руководство арестовано. Кстати, в ходе этого процесса сотрудникам НКВД удалось захватить на конспиративной квартире известного боевика-эсера и талантливого писателя Бориса Савинкова, несостоявшегося «демократического диктатора», которого определенные силы в руководстве Антанты видели преемником Керенского.

По результатам расследования дела Викжеля, за подрывную деятельность и саботаж чрезвычайным декретом Совнаркома были запрещены и распущены партии эсдеков-меньшевиков, правых, а вместе с ними и левых эсеров. Руководителей и видных функционеров этих партий, как изящно сказал Александр Васильевич Тамбовцев, «интернировали».

Рядовым же эсерам и меньшевикам, как и прочей читающей публике, было предложено ознакомиться с материалами, полученными в ходе следствия. Стенограммы допросов и покаянные письма подследственных регулярно публиковались в газете «Правда». Из этих материалов следовало, что лидеры эсеров и меньшевиков фактически находились на содержании у разведок Англии, Франции и США. К тому же надо было учитывать то, что влияние большевиков, обещавших прекратить войну и оперативно выполнивших свое обещание, выросло к моменту заключения Рижского мира до заоблачных высот. И соответственно, влияние меньшевиков и эсеров, ратовавших за продолжение войны в интересах той же Антанты, тут же упало ниже плинтуса. Так что недовольных роспуском этих партий оказалось не так уж и много.

Судебная система Советской России только налаживалась, но уже действовали народные трибуналы, где проходило открытое рассмотрение дел, как уголовных, так и политических. Виновных отправляли на Север — железная дорога на Мурманск еще не была достроена, а основная рабсила в виде германских военнослужащих отправлена в Фатерлянд. Бытовые условия на этой стройке века были такие, что даже неприхотливые китайские рабочие мерли как мухи от холода и болезней.

Кое-где бывшие члены запрещенных и распущенных партий попытались было мутить воду, но всех, кого местные власти ловили с оружием в руках, судили по всей строгости революционного закона. Чаще всего таких мятежников без особых церемоний ставили лицом к исклеванной пулями кирпичной стенке. Было уже несколько случаев спонтанного суда Линча за попытку агитации на митингах против Рижского мира. Особенно при этом свирепствовали женщины-солдатки, уже считающие дни, когда ненаглядные мужья и сыновья, которым все же повезло уцелеть в мировой бойне, вернутся наконец в родной дом.

Сталин, выдержав паузу, продолжил свое выступление:

— С другой стороны, в условиях все усиливающегося натиска международного империализма, для нас как никогда становится важным усиление наших армии и флота. Только нанеся чувствительные поражения германской армии и флоту, нам удалось, что называется, малой кровью выйти из мировой войны. Но несмотря на то что основные силы германцев, австрийцев и турок сражаются теперь против наших бывших союзников, натиск Антанты на нас будет только возрастать. В Лондоне, Вашингтоне и Париже никогда не смирятся с существованием Советской России. Товарищ Ларионов, например, считает, что международный капитал в любом случае не будет мириться с существованием сильной и независимой России, вне всякой связи с существующей в ней формы правления. Буржуазия, в отличие от пролетариата, не однородна и не отличается вегетарианскими замашками. Ее главная цель — получение прибыли любыми способами, а наивысший процент прибыли получается, как правило, в процессе грабежа. Вся нынешняя мировая война и была затеяна с целью грабежа одних капиталистов другими, причем грабить собирались не только противников, но и союзников. Теперь же, когда добыча выскользнула прямо из рук, главные инициаторы мировой бойни пришли в неописуемую ярость. Недавнее отражение атаки британской эскадры на Мурманск было только первым эпизодом этой необъявленной войны. В таких условиях, когда наши основные противники не имеют с нами общей сухопутной границы, и связаны войной с Германией, но зато имеют самый мощный в мире военно-морской флот, как никогда возрастает роль нашего собственного флота в отражении возможной агрессии стран Антанты. В ближайшее время, а именно в течение весны — лета следующего, восемнадцатого года, мы ожидаем возобновления атак англичан и французов на Мурманск, а также попыток японцев и американцев напасть на наш Дальний Восток. Возможны попытки англичан влезть на Каспий и тем самым оставить Советскую Россию без нефти. Балтика в настоящий момент, при строгом нейтралитете Швеции и Дании, является фактически внутренним озером России и Германии, а Черное море, в свою очередь, внутренним озером Советской России и Турции. Следовательно, Балтийский и Черноморский флоты временно утратили ведущую роль. Зато резко возросла роль Сибирской флотилии и флотилии Ледовитого океана, силы которых в настоящий момент крайне слабы.

Сталин обвел взглядом присутствующих.

— Итак, товарищи, при всех прочих обстоятельствах, положение в стране сейчас крайне тяжелое. Если упустим из-за временных трудностей Владивосток и Мурманск, то воевать потом за их возвращение придется долго и большой кровью. Кроме того, даже успешное отражение текущих угроз никак не снимает с нас ответственности за будущее. Если нам сейчас и удастся отстоять свои границы, то после окончания мировой войны международный империализм залижет раны, соберется с силами и в дальнейшем еще раз попробует повторить атаку на Советскую Россию. Поэтому мы ни в коем случае не должны прекращать постройку уже заложенных и спущенных на воду кораблей, а наши уважаемые кораблестроители должны начать думать о будущем нашем флоте.

Сталин взял в руки папиросу, повертел ее в пальцах, хотел закурить, но потом, подумав, отложил в сторону.

— На этом у меня все, товарищи. Теперь хотелось бы послушать выступление специалистов по существу вопроса. Начнем, пожалуй, с товарища Ларионова.

— Итак, — командующий Особой эскадры собрался с мыслями, — давайте обо всем по порядку. Как тут уже сказал товарищ Сталин, сейчас русские корабли находятся не там, где им следовало бы быть. Фактически все реальные задачи в пределах Балтийского ТВД могут быть решены при помощи эсминцев, легких крейсеров, минных заградителей, малых подлодок и аэропланов. Тяжелые крейсера, вроде «Рюрика»-второго, и линкоры чувствуют себя в балтийской луже примерно как бегемоты в ванне. Следовательно, можно и нужно планировать прорыв на Север наиболее боеспособных кораблей Балтфлота. Но осуществлению этой операции будут мешать несколько обстоятельств. Первое — подобный поход, ранее уже осуществленный несколькими кораблями эскадры особого назначения, должен был насторожить британцев. Последствия этого прорыва для островитян были печальными. А потому в следующий раз, вместо спокойного прохода огородами, мы можем рассчитывать только на встречное сражение в компании с немецким флотом против всего британского флота. То есть повторение Ютландского сражения. Конечно, у нас есть возможности решить исход такого противостояния в свою пользу. Но не хотелось бы раньше времени раскрывать наши козыри, да и окончательно ослаблять Британию в их морском противостоянии с немцами нам не выгодно. Ведь, скажем откровенно, чем дольше империалистические хищники дерутся между собой, тем меньше вероятность того, что они нападут на нас.

— Виктор Сергеевич, — осторожно спросил контр-адмирал Бахирев, — вы действительно уверены в том, что британцы сумеют обнаружить наш отряд, и что они попытаются перехватить его?

Контр-адмирал Ларионов вздохнул.

— Михаил Коронатович, в то, что британская разведка не получит сведения о проходе наших линкоров и крейсеров через Кильский канал, я, простите, просто не верю. При получении известия о таком событии, я думаю, что британское адмиралтейство тут же примет соответствующие меры. Не считайте, пожалуйста, идиотами Первого лорда адмиралтейства сэра Эрика Гиддса и главу Военного кабинета лорда Альфреда Милнера. Как только они обнаружат наши корабли в Северном море, то как минимум встречу с соединением линейных крейсеров, базирующихся на Росайт, можно гарантировать. Семь линейных крейсеров, четыре новейших быстроходных линкора, а также двенадцать легких крейсеров не оставят нам шанса на прорыв силой. Эскадренная скорость соединения будет около двадцати пяти узлов, калибр орудий — от двенадцати до пятнадцати дюймов. Если нашу эскадру будут сопровождать германские линкоры, то британцы смогут парировать это выдвижением второго эшелона, состоящего из двадцати четырех линкоров разных типов, самый слабый из которых примерно равен нашему «Севастополю». Как я уже говорил, все это может вылиться только в повторение Ютландского сражения, в ходе которого британский флот имел двойное превосходство над германским.

Сталин внимательно посмотрел на адмирала Ларионова:

— А нам оно надо, это сражение?

— Нет, товарищ Сталин, — ответил адмирал, — заниматься взаимным мордобоем с британцами должны исключительно немцы. Наше дело — провести корабли в Мурманск, по возможности избегая разных случайностей и приключений.

— Очень хорошо, товарищ Ларионов, — кивнул Сталин. — И вы знаете, как этого добиться?

Адмирал Ларионов пожал плечами.

— При содействии германских коллег и некотором везении вполне можно изобразить ложную операцию. В это время святой наивности немцы вообще не подозревают, что при использовании радио их пеленгуют, перехватывают и расшифровывают, и стучат, стучат, стучат ключами сами на себя. Британцы же полностью уверены, что полученные таким путем сведения есть истина в последней инстанции. Небольшая радиоигра с участием нескольких эсминцев — например, имитация выдвижения основных сил германского флота по направлению к Гельголанду и параллельно сброс дезинформации британцам по каналам, которые мы получили от их пойманного шпиона Рейли, о том, что готовится высадка германского десанта на побережье Фландрии для обхода левого фланга войск Антанты. Британцы будут уверены, что полученные таким путем сведения точны. Стопроцентной гарантии, конечно, дать нельзя, но скорее всего, британцы, как это случилось в 1916 году у побережья Ютландии, кинут на перехват все наличные силы. Мы же тем временем тихонько, в режиме полного радиомолчания проберемся вдоль побережья Норвегии в Мурман. На всякий случай, для пущей гарантии, можно будет подстраховать операцию с помощью подводной лодки «Алроса» и надводных кораблей Особой эскадры, которые позже смогут вернуться на Балтику. Потратив двое-трое суток на поиски немецкого флота, адмирал Битти поймет, что его провели за нос, но гнаться за нашей эскадрой при этом ему будет уже поздно. Немцы, конечно, могут дополнить этот план какими-нибудь импровизациями, вроде выставления минных полей с подлодок и налетов цеппелинов на британские базы, но это уже их дело.

Контр-адмирал Бахирев что-то прикинул про себя, а потом кивнул.

— Что ж, Виктор Сергеевич, — сказал он, — хотя затея и рискованная, но при содействии немцев операция по прорыву в Мурман вполне может и получиться. Будьте любезны, назовите уже упомянутые вами прочие обстоятельства, мешающие перемещению нашего флота на Север?

— Это касается наших линейных кораблей типа «Севастополь», — ответил Ларионов. — В первую очередь из-за того, что они по своим ТТХ гораздо слабее британских линкоров. Не будем сейчас искать причины и оправдания тому, что наши единственные дредноуты Балтийского флота устарели еще в момент постройки.

— Товарищ Ларионов, — прервал свое молчание Сталин, — вы считаете, что эти четыре линкора совершенно не нужны Советской Республике? Ведь иметь четыре, пусть и слабых линкора — это лучше, чем не иметь вообще никаких.

— Вопрос, товарищ Сталин, заключается в том, где, когда и какими силами производить модернизацию этих кораблей и стоит ли их вообще брать в этот поход, — ответил контр-адмирал Ларионов. — В настоящее время Мурман не обладает необходимыми судоремонтными мощностями. Там вообще нет никаких условий для постоянного базирования крупного корабельного соединения, за исключением чрезвычайно удобной местности. Это и есть еще одно обстоятельство, которое может помешать нам перебросить на Север сколь-нибудь большое количество крупных кораблей. В условиях почти полной изоляции от большой земли и отсутствии соответствующей инфраструктуры, нет никаких возможностей для проведения даже мелкого ремонта боевых кораблей.

Сталин задумался.

— Скажите, товарищ Ларионов, северные моря нам ведь очень нужны?

— Очень нужны, — ответил адмирал, — я подавал вам о них соответствующую записку еще перед походом «Североморска» и «Адмирала Ушакова».

— Я помню, — кивнул Сталин, — будет вам ваша инфраструктура. Конечно, не сразу, но будет. Ваша задача и задача ваших коллег, товарищ Ларионов, не допустить, чтобы на нашем Севере хозяйничали англичане и норвежцы. А уже мы постараемся сделать из Мурмана образцовый советский промышленный город Мурманск. Так что линкоры стоит взять с собой в этот поход. В любом случае там они принесут куда больше пользы, чем на якоре у Кронштадта или в Гельсингфорсе. Что же касается кораблей Особой эскадры, то, как мне кажется, с их переводом на Север спешить пока не стоит. По крайней мере, Кильским каналом вы своего «Адмирала Кузнецова» все равно не проведете, а это значит, что он будет вынужден оставаться на Балтийском море как минимум до конца войны.

Контр-адмирал Ларионов покачал головой.

— Нет, товарищ Сталин, в свое время немцы построили Кильский канал с большим запасом. Техническая возможность вывести авианосец в Северное море в обход Датских проливов у нас имеется, вопрос только в том, есть ли в этом политическая и стратегическая целесообразность.

Сталин задумчиво постучал мундштуком папиросы по столу.

— Товарищ Ларионов, пока ваша эскадра на Балтике, она гарантирует нам приличное поведение со стороны наших германских партнеров. Мы, конечно, понимаем, что для обеспечения прорывающейся эскадры понадобятся, если можно так выразиться, корабли-поводыри, оборудованные вашими радарами. Используйте в этом качестве один или оба ваших учебных корабля.

Потом председатель Совнаркома внимательно посмотрел на академика Крылова:

— Ваша задача, уважаемый Алексей Николаевич, завтра же встретиться с адмиралами и определиться с тем, что необходимо переделать в уже готовых и строящихся кораблях. Особенно же советую прислушаться к мнению товарища Ларионова. Советской России больше не нужны корабли, устаревающие еще до окончания постройки. Например, мы все прекрасно понимаем, что двадцатый век — это век авиации, и в то же время в ваших новых кораблях уделяется совершенно недостаточное внимание зенитному вооружению. Подумайте об этом на досуге, товарищ Крылов, а сейчас идите. Товарищи Бобров и Красин тоже могут быть свободны. Товарищей же адмиралов пока попросим остаться. С ними у нас будет отдельный разговор.

— Товарищ Бахирев, — сказал Сталин, когда кораблестроители и Красин покинули помещение, — хотел бы знать ваше мнение по поводу того, какие именно корабли необходимо передать на Северный флот. Вы ответите сейчас, или вам необходимо время подумать? Учтите, скорее всего вам этим флотом придется командовать.

— Никак нет, госп… то есть товарищ Сталин, — ответил Бахирев, — с переводом линкоров в Мурман вы, похоже, уже решили. А сие значит, четыре линейных корабля в эскадре уже есть. К ним можно добавить и «Андрея Первозванного» с «Республикой» — это который бывший «Павел Первый». Отряд крейсеров может состоять из трех броненосных и двух бронепалубных крейсеров: «Рюрик-два», «Адмирал Макаров», «Баян-два», «Богатырь» и «Олег». С учетом уже базирующихся в Мурмане «Аскольда», «Чесмы» и «Моонзунда», мы будем иметь в Баренцевом море флот в составе шести относительно новых линейных кораблей, двух старых броненосцев, трех броненосных и трех бронепалубных крейсеров. Что же касается эскадренных миноносцев, которых должно быть от восьми до двенадцати единиц, а также вспомогательных кораблей, то их список будет представлен вам несколько позже. Дня через три. На этом у меня пока все.

Председатель Совнаркома вопросительно посмотрел на адмирала Ларионова. Тот отрицательно качнул головой.

— Очень хорошо, — сказал Сталин, — тогда будем считать, что на сегодня это всё. Жду вас обоих ровно через трое суток с конкретным планом проведения операции. До свидания, товарищи.


29 (16) ноября 1917 года, утро.

Токийский залив. АПЛ «Северодвинск».

Колчак Александр Васильевич, адмирал, бывший командующий Черноморским флотом.


Я понемногу приходил в себя. Отчаянно болела и кружилась голова, во рту пересохло. Стучащие в висках молоты старались в черепной коробке снести все перегородки. Во всем теле было такое ощущение, словно я побывал в руках у опытной прачки, но та, по нерадивости, не закончила стирку и, слегка отжав, шмякнула меня снова в корыто. Ощущение было знакомым — какой русский моряк хотя бы раз в жизни не надирался до положения риз! Адмиралу сие, конечно, неприлично, но как говорится, адмиралами не рождаются, а в бесшабашно отважной лейтенантской молодости со мной случалось и не такое.

«Черт возьми, — подумал я, с трудом открывая глаза, — и как я так мог набраться?»

Помещение, в котором я очнулся на узкой жесткой койке, походило на выкрашенный светло-серой масляной краской металлический пенал. Тусклая дежурная лампочка над дверью освещала помещение мертвенным синеватым светом. Попытка оторвать голову от плоской, как блин, подушки, отозвалась во всем теле приступом злой пульсирующей боли.

Прикрыв глаза, я начал вспоминать… Днем зашел в английское консульство узнать, как обстоят дела с моим прошением о переходе на британскую службу. Потом… Потом ко мне прицепился этот американский репортеришка Айвен, прилипчивый, как банный лист. Ну, и задел американец чувствительную струнку в моей душе.

Тщеславен я бываю, надо сказать, без всякой меры. А ведь мне было, о чем рассказать и чем похвастать. Другому человеку моих приключений и на три жизни могло бы хватить. Ну, зашли мы потом в один из многочисленных в Иокогаме европейских ресторанов. В какой? А бог его знает, сейчас и не упомнить. Не на улице же, на пронизывающем холодном ветру разговаривать двум уважаемым людям. Тем более что время было обеденное. А там в отдельном кабинете русская водочка под холодные закуски, потом крепкий английский джин, выдержанное испанское вино и душистый французский коньяк…

Короче, поговорили, что называется, от души. Еще бы не поговорить — такая ведь карьера, как у меня, не у каждого — за десять лет от лейтенантских погон — в полные адмиралы. Блестящий минный офицер и флотоводец, фактически закупоривший турецкий флот в Босфоре и укротивший зловредного «Гебена». А в мирное время — полярный мореплаватель, чьим именем называли острова и чьим трудам аплодировали маститые академики на заседаниях Русского Географического общества…

Поговорили мы с американцем о кампаниях четырнадцатого-пятнадцатого годов на Балтике, о Черноморском флоте и о несостоявшейся по причине Февральской революции Босфорской операции.

Помянули и о полярной экспедиции барона Толля, о важности Северного морского пути для русских просторов, после чего наш разговор перекинулся на оборону Порт-Артура, участником которой я был, тогда еще тридцатилетний лейтенант. Я все больше рассказывал, а чтобы лучше работала память, мистер Айвен подливал мне спиртное, рюмочку за рюмочкой. Не родился еще на свете тот янки, который мог бы споить вусмерть русского морского офицера. Беседа все шла и шла, американец все строчил и строчил карандашиком в своем блокноте. Наверное, умаялся, бедный.

Пьяным себя я не чувствовал и потому очень удивился, ощутив неожиданную слабость, когда попытался встать из-за стола после завершения банкета. Прихватило меня так, что, покачнувшись, я чуть не упал и был вынужден опереться на крепкую руку нового знакомого. Потом были темнота и беспамятство. В памяти зиял чернотой провал. Как ни старался я что-то вспомнить, так ничегошеньки и не вспомнил. Сплошной мрак.

Я прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Получается, что я, полный адмирал, набрался с этим американцем так, что прихожу в себя незнамо где, а скорее всего, в японском околотке. Хотя…

Проведя почти полжизни на палубах кораблей, я мог поклясться в том, что этот самый «околоток» находится отнюдь не на твердой земле. Я всем телом ощущал вибрацию работающих где-то в глубине механизмов. Правда, при этом совершенно не ощущалось качки, ни бортовой, ни килевой. Но это еще ничего не значило. Ведь корабль мог быть пришвартован у стенки или лежать в дрейфе при штилевой погоде…

Оставалось только понять, каким образом я мог оказаться на борту этого военного корабля — а то, что это именно корабль и вдобавок именно военный корабль, я чувствовал, что называется, кожей. Только вот иных военных кораблей, кроме японских, в Токийском заливе — «личной ванне японского императора» — быть не должно.

«Нечего валяться, пора бы потребовать объяснений», — подумал я и попытался сесть. В ответ на эту попытку все внутри у меня всколыхнулось, и я чуть не вывалил остатки вчерашнего пиршества на пол.

«О боже! — подумал я, с трудом сдерживая очередной приступ головокружения и рвоты. — Никогда и ни за что больше не буду пить с незнакомцами. Теперь греха не оберешься — наклюкавшийся до поросячьего визга русский адмирал сидит в японской плавучей каталажке! И как теперь прикажете объясняться с этими узкоглазыми макаками?»

Очевидно, за мной следили, поскольку не успел я собраться с силами, для того чтобы сделать еще одну попытку подняться на ноги, как вместо тусклой лампочки дежурного освещения, под потолком вспыхнул затянутый в мелкую сетку бело-голубой плафон. От яркого света я зажмурился. Мне показалось, что я неожиданно попал в луч корабельного прожектора.

Затем дверь открылась, и на пороге появился — я не поверил своим глазам — этот проклятый мистер Айвен собственной персоной. На этот раз «американский журналист» вместо модного костюма в полоску был одет в морской военный мундир, весьма схожий с теми мундирами, что носили офицеры русского императорского флота еще до проклятых богом февральских событий. Судя по тому, что мундир на этом господине сидел как влитой, машкерадным он никак быть не мог.

С другой стороны, мастерское исполнение роли американского журналиста могло подсказать мало-мальски опытному человеку, каким я себя считал, что передо мной не просто флотский офицер, а военный разведчик.

При виде столь внезапного появления старого знакомого в новом наряде я сперва потерял дар речи. В узком коридоре, за спиной «мистера Айвена» маячили еще два человека. Один — по виду типичный «мокрый прапор», выслужившийся из нижних чинов, второй — похож на корабельного доктора в белом халате. Наступила пауза, прямо как немая сцена в гоголевском «Ревизоре». В голове у меня вертелась лишь одна мысль — во что это я влип?

— Адмирал Колчак, Александр Васильевич? — официальным тоном спросил «мистер Айвен».

— Да, — ответил я, испытав, наконец, приступ адмиральского гнева, обращенного на какого-то там лейтенантишку, — я действительно адмирал Александр Васильевич Колчак. Господин старший лейтенант, скажите мне, наконец, кто вы такой, где я сейчас нахожусь, и вообще, какого черта вы меня здесь держите?

«Американский журналист» усмехнулся.

— Старший лейтенант частей специального назначения Федорцов Иван Леонович к вашим услугам. А находитесь вы на борту многоцелевой атомной подводной лодки «Северодвинск», направляющейся сейчас, после проведенной рекогносцировки, к выходу из Токийского залива. В случае если господа из Генро однажды примут неумное решение, мы обязательно сюда вернемся, и тогда пусть не обижаются — мало им не покажется. Что же касается «какого черта» вы тут оказались, то отвечу — вы были задержаны и находитесь под арестом в связи с обвинением в измене Родине путем перехода на службу к враждебной России иностранной державе. Не маленький же вы, сами понимаете, что ваше прошение о переходе на службу Великобритании иначе трактовать невозможно…

— Э-э-э-э, но позвольте! — промычал я, еще не веря словам этого странного старшего лейтенанта, но уже подозревая, что все хорошее в моей жизни может закончиться вот так вот внезапно и летально.

— Не позволяю, — резко ответил старший лейтенант. — Чтобы вы поняли все правильно, сообщу, что если бы не ваши немалые заслуги перед Отечеством, то ваш труп уже нашли бы местные полицейские в сточной канаве. Сказать честно, все, что вы делали для России до тех пор, пока вы держались подальше от политики, было выше всяких похвал. Поэтому у моего начальства есть мнение, что вы еще не безнадежны. Подумайте, пожалуйста, о том, чем вы сможете искупить свои грехи перед Родиной. И постарайтесь подумать о том, какой именно державе, за исключением, конечно, Турции, был выгоден срыв запланированной вами Босфорской десантной операции. Как там говорили древние римляне — ищи, кому выгодно.

Я неожиданно все понял.

— Ваше начальство — это мифический адмирал Ларионов?

— Ну, почему мифический, вполне реальный адмирал, живой человек из плоти и крови, — снова усмехнулся старший лейтенант и пожал плечами. — Я понимаю, что сейчас вам очень трудно думать. Наш доктор окажет вам необходимую медицинскую помощь, после чего вы выспитесь как следует, а уж потом мы с вами снова встретимся и поговорим. Время, слава богу, пока терпит, — старший лейтенант сделал шаг в сторону, пропуская вперед человека в белом халате с маленьким серебристым чемоданчиком в руках.

— До встречи, господин старший лейтенант, — сказал я, кривясь от адской головной боли, — и откуда принесли вас черти на наши головы?

— До встречи, господин адмирал, — козырнул старший лейтенант Федорцов, — и вот вам мой добрый совет — не богохульствуйте, не отягощайте этим свою и так изрядно подпорченную карму. А то будет снова с вами, как там, Александр Васильевич, пропадете безвестно, и даже трупа вашего не найдут.


30 (17) ноября 1917 года, утро.

Винница. Железнодорожный вокзал.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


В Винницу мы выехали по железной дороге только вчера днем. Много времени было потрачено на сборы и различные согласования. А тем временем к нам из Питера пришло подкрепление в виде свежеобученного батальона Красной гвардии и двух бронепоездов.

Первый бронепоезд, которому моряки дали название «Путиловец», считался легким и был предназначен для непосредственной поддержки пехоты. Он имел хорошо забронированные вагоны и паровоз, был вооружен четырьмя трехдюймовыми морскими пушками Кане образца 1892 года в поворотных башнях, и пулеметами «максим». Единственным его недостатком было то, что прямо по курсу, вперед и назад могла стрелять только одна пушка. А если засада прямо на путях? Зато если неприятель окажется по правому или левому борту, то он на себе сможет ощутить всю ярость пролетарского гнева.

Второй бронепоезд, получивший при рождении имя «Кронштадт», считался тяжелым и был вооружен шестидюймовыми морскими пушками Кане и пулеметами для самообороны. Хотя по моему мнению, это изделие путиловского бронепрома больше походило на тяжелую железнодорожную батарею.

Помня, что эти в общем-то неплохие пушки имели совершенно отвратительные фугасные снаряды, начиненные лишь полутора килограммами влажного пироксилина, я еще до Рижской битвы отправил на Охтинский пороховой завод в качестве образцов пару фугасных снарядов из боекомплекта МСТЫ-С, добавив к ним приказ Сталина наделать таких же, но для пушки Кане. Фраза, сказанная Сталиным, главному инженеру завода: «Не надо лучше — сделайте такие же!» — уже стала пословицей.

Команды обоих этих бронепоездов были укомплектованы моряками. С учетом уже имеющегося у нас в строю «Красного балтийца» наша железнодорожная бронегруппа стала выглядеть вполне солидно. Хотя по сути операция на Украине была чисто полицейской.

Впрочем, нам предстояла еще работа в Одессе и Кишиневе, где, вполне вероятно, нам придется применять «веские аргументы» румынам. С учетом того, что наша тяжелая бронетехника осталась в Питере, железнодорожная броня нам пригодится.

Но вот мы выехали в Винницу, имея при себе эшелон с батальоном наших рижских ветеранов и легкий бронепоезд в качестве пугала для наших оппонентов. Остальные наши силы, включая батальон киевских красногвардейцев, в основном укомплектованы рабочими с завода «Арсенал», остались пока на месте в распоряжении Фрунзе.

Киев является как бы нашей операционной и мобилизационной базой, и рисковать его безопасностью не имело никакого смысла.

Силы в Винницу направлены солидные, хоть воевать там, собственно, и не с кем. Но не стоит забывать о том, что после Винницы нам предстоит поездка в Житомир. А там дислоцируется чехословацкий корпус. Люди там опытные, успевшие уже повоевать, к тому же официально они подчиняются французам. Несмотря на то что чехи объявили о своем нейтралитете и обещали в российские дела не соваться, доверять их обещаниям было нельзя.

Теперь о боеспособности гарнизона Винницы. В свое время он бодро разбежался при первом же предупредительном выстреле с броневика. Ну, а о местных типа революционерах, которых в нашей реальности при попытке взять власть в городе разогнала рота солдат под командованием комиссара Временного правительства Костицына, я вообще молчу. К тому же у меня с собой приказ, подписанный Фрунзе, которым нам переподчинялись все лояльные советской власти воинские части, дислоцированные в Подольской губернии. Ну а все нелояльные будут разоружены и отпущены по домам. Кто же не захочет разоружиться добром… в общем, пусть тогда пеняют на себя.

Я зашел в штабной вагон и обсудил сложившуюся обстановку с генералом Деникиным, исполнявшим обязанности начальника штаба. Антон Иванович был согласен со мной, заметив, что тот самый Костицын, который сейчас представляет неизвестно кого на Юго-западном фронте, в общем человек неплохой. И с ним надо обойтись помягче. Ведь именно он спас тогда в Бердичеве его и других арестованных по делу мятежа Корнилова генералов от солдатского самосуда.

Миновав Фастов и Казатин, мы без приключений двигались к Виннице. На крупных станциях толпы дезертиров пытались было сунуться к нашему эшелону, но следовавший следом за ним бронепоезд наводил на платформы свои орудия, после чего все желающие «позаимствовать» у нас паровоз и вагоны сразу куда-то исчезали.

Уже под утро на станции Калиновка в наш поезд подсел подпоручик Зубрилин, который представлял винницкий ревком. По его словам, в городе царило полное безвластие. Временное правительство уже никто всерьез не принимал, киевскую Центральную Раду тоже, а местные совдепы ожесточенно спорили о том, как и когда следует брать власть в городе. А главное — кому…

Прочие же, не озабоченные революционными идеями массы занимались банальным грабежом обывателей, местных евреев, буржуев — словом, тех, у кого было что взять. Экспроприация экспроприаторов, одним словом.

Правила бал в этом винницком бедламе местный Троцкий в юбке — Евгения Готлибовна Бош. Она и до революции активно оппонировала Ленину, совместно с Бухариным и Крыленко создавая различные фракции. Правда, потом, в августе 1917 года, Бош снова примкнула к большевикам, точнее к группировке, возглавляемой Свердловым.

Я вспомнил нашу историю. Если верить досье, которое перед отъездом подготовил мне Александр Васильевич Тамбовцев, эта мадам немало наломала дров во время Гражданской войны, прославилась кровожадностью в отношении крестьян в ходе изъятия хлеба у сельского населения Пензенской губернии. Были случаи, когда эта стерва лично расстреливала людей. И лишь туберкулез, загнавший ее в гроб, положил конец кровавым подвигам этой «пламенной революционерки».

И об этом я тоже переговорил с генералом Деникиным. Антон Иванович честно мне признался, что по профессии он военный, ну, и еще немного журналист, но не врач-психиатр, и в подобном собрании душевнобольных ему трудно разобраться. Он взял на себя собеседование с генералом Скоропадским, которого знал еще по Юго-западному фронту.

— А в делах политических я вам не помощник, Вячеслав Николаевич, — твердо сказал мне Деникин, — я прекрасно помню басню Ивана Андреевича Крылова «Щука и кот». Там хорошо сказано:

Беда, коль пироги начнет печи сапожник,
А сапоги тачать пирожник:
И дело не пойдет на лад,
Да и примечено стократ,
Что кто за ремесло чужое браться любит,
Тот завсегда других упрямей и вздорней;
Он лучше дело все погубит
И рад скорей
Посмешищем стать света,
Чем у честных и знающих людей
Спросить иль выслушать разумного совета…

— Так вот, Вячеслав Николаевич, я не хочу быть похожим на героя этой басни, — сказал Деникин и развел руками, показывая, что сия работа ему не по плечу.

Ну что ж, пожалуй, он прав. Только с местным ревкомом мы разберемся чуть погодя и отдельно. Для начала я направлю на металлообрабатывающий завод «Молот» наших бойцов Красной гвардии с Путиловского. Рабочие быстрее поймут друг друга. Ну, а балтийские моряки с бронепоезда пусть пройдутся по местным воинским частям. Я уже успел присмотреться к ним. В Питере в команду бронепоезда товарищи подобрали вполне правильных морячков, без эсеровско-анархистских замашек.

Лично же я собирался по прибытии в Винницу немедленно отправиться к месту дислокации эскадры воздушных кораблей. Предстоял откровенный разговор с командующим эскадры полковником Панкратьевым. Поскольку тяжелые бомбардировщики нам еще пригодятся, вопрос с эскадрой надо решать немедленно. С Михаилом Васильевичем Фрунзе мы уже все обсудили. Решено, что для начала эскадру следует перебазировать на Сырецкий аэродром под Киевом и как следует отремонтировать самолеты, у которых уже изрядно изношены двигатели. Впоследствии это соединение предполагалось использовать как наш воздушный резерв. Ведь и у вертолетов, и у самолетов с «Адмирала Кузнецова» моторесурс не бесконечен. Пора задействовать в операциях и здешние аэропланы.

Ранним утром на горизонте показалась Винница. Наш бронепоезд и эшелон с батальоном Красной гвардии вкатился прямо на пассажирский вокзал. Выскочившие на перрон бойцы прапорщика Рокоссовского взяли под контроль вокзал и все подступы к нему. Сопротивления нам никто не оказал. Несколько притащившихся на вокзал в поисках выпивки ряженных под казаков селюков, страдающих с похмелья, были немедленно разоружены, награждены подзатыльниками и отправлены под замок в дворницкую, где у них будет достаточно времени поразмышлять о правилах несения караульной службы и вреде пьянства.

Солдатский патруль, увидев наших спецов, исчез так быстро, словно их и не было вообще. Похоже, что по «солдатскому телеграфу» уже успели разойтись слухи о том, что какие-то «пятнистые», появившиеся невесть откуда, скоры на расправу, шутить не любят.

Тем временем на станции выгружался из эшелонов батальон Красной гвардии. Подпоручик Зубрилин позвонил от дежурного по станции в город и сообщил нам, что скоро прибудут реквизированные ревкомом авто и группа красногвардейцев, которые будут нашими проводниками.

А тем временем с платформ сгружали бронетранспортеры, бойцы конного разведвзвода выводили из вагонов лошадей. На перрон вытаскивали радиостанции, пулеметы, АГС «Пламя» и автоматические минометы «Василек». Дай бог, чтобы все это нам не понадобилось в деле. Но, как говорится, на всякий пожарный…

Прикатившая вскоре на авто революционная фурия по имени Евгения Бош — тощая тридцативосьмилетняя дамочка с чахоточным румянцем на щеках, — прочитав письмо Фрунзе, тут же стала требовать от нас, чтобы «товарищи из Петрограда» немедленно взяли власть в городе и «твердой рукой показали местным буржуям, кто хозяин в Виннице».

Я не стал спорить с этой придурочной комиссаршей, а сделав незаметно знак рукой одному из своих «специалистов», предложил товарищу Бош пройти в штабной вагон для проведения совещания. Там ей прямо через гимнастерку вкололи лошадиную дозу снотворного, после чего мадамочка вырубилась как минимум на сутки. Сопровождавших ее архаровцев разоружили и закрыли в вагон, который был у нас чем-то вроде КПЗ. «Руссо-Балт», очевидно конфискованный у какого-то местного буржуя, остался сиротливо стоять на привокзальной площади.

Думаю, что суток нам вполне хватит на то, чтобы навести порядок в Виннице. Заняв вокзал и телеграф, а также нейтрализовав лидера наиболее шустрых местных бузотеров, мы с Антоном Ивановичем сочли изначальную программу захвата власти выполненной. Уже к полудню обыватели должны увидеть, что после стольких месяцев бардака в город пришла наконец настоящая власть, которая тут останется навсегда.

Генерал Деникин, разузнав у местных товарищей, где именно расположился штаб генерала Скоропадского, в сопровождении двух БТР-80 с десантом на броне отправился на рандеву с несостоявшимся гетманом. А я, взяв с собой подпоручика Зубрилина, выехал на тихо урчащем «Тигре» на аэродром, в расположение эскадры воздушных кораблей. В этом походе нас сопровождали конные разведчики прапорщика Рокоссовского.


30 (17) ноября 1917 года, полдень.

Винница. Штаб командующего Первым Украинским корпусом Центральной Рады генерал-лейтенанта Павла Петровича Скоропадского.

Генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович.


— Добрый день, Павел Петрович, — поприветствовал я Скоропадского. — Вот, решил заглянуть к старому сослуживцу, посмотреть, так сказать, на ваше житие-бытие, разузнать, как вы дошли до жизни такой…

— Добрый день и вам, Антон Иванович, — сказал Скоропадский, косясь на крепко сбитого прапора из морской пехоты, маячившего за моей спиной.

Не поскупился Вячеслав Николаевич, выделил сопровождение. Умеют себя подать солдатики. Уж на что мои орлы из Железной бригады были хороши, но эти уж выше всяких похвал. Посмотрел я на них вблизи и понял, почему после Риги кайзер такой покладистый стал. Этот взводный, если надо, и к Сатане в аду двери пинком открывать будет. Вот и Павел Петрович тоже впечатлился моим появлением. Приятно, черт возьми!

— Вы действительно пришли в гости, или… — тут немного растерянный генерал Скоропадский сделал выразительный жест в сторону своего адъютанта, которого один из моих сопровождающих поставил, уперев руками в стену, в то время как второй морской пехотинец обшаривал его китель и шаровары в поисках оружия, производя обыск по полной форме.

— Ну, Павел Петрович, — сказал я, — тут многое будет зависеть от того, как пойдет наш разговор…

Я обернулся к прапорщику и кивнул. Тот понял меня без слов и вышел из кабинета пана Скоропадского вместе со своими орлами, ведущими под ручки обезоруженного и изрядно напуганного адъютанта. Мы остались наедине.

— Для начала, Павел Петрович, — сказал я, загадочно улыбаясь, — я хотел бы передать вам весточку от одного старого знакомого.

Я открыл полевую сумку, достал из нее фотографию и протянул ее Скоропадскому. Тот взял ее и не смог удержаться от возгласа удивления.

Я понял, что его так удивило. Дело в том, что на цветном фото на фоне ворот Киевско-Печерской лавры были запечатлены бывший великий князь Михаил Александрович, полковник Бережной и я. Тот самый Михаил Александрович, которого киевская пресса похоронила уже как минимум дважды. По одной версии, он был зверски расстрелян большевиками в подвале Смольного. В германских же газетах писали, что великий князь Михаил геройски пал под Ригой.

— Господи, неужели великий князь сейчас в Киеве! — воскликнул потрясенный до глубины души Скоропадский и всплеснул руками. — А я читал в газетах, что большевики его расстреляли!

— Как вы смогли убедиться, Павел Петрович, — сказал я, с трудом сдерживая усмешку, — великий князь Михаил Александрович жив и здоров. И снова на службе России, командует своими любимыми головорезами, только на этот раз текинцами. Мы с ним подумали и добровольно отправились вместе с Особой бригадой полковника Бережного наводить по России порядок. А то во времена правления этого шута Керенского расплодилось тут у нас куча разных самостийных «держав». Так от России скоро ничего и не останется. А сие, Павел Петрович, есть бардак-с и ничего более…

Скоропадский покраснел, хотел было мне возразить, но промолчал. А я продолжил:

— И мне было очень больно и обидно, что мой сослуживец и однополчанин, с которым я бок о бок воевал на Юго-западном фронте, подался под начало каких-то ряженых «самостийников». А ведь вы, Павел Петрович, потомок Ивана Скоропадского, которому царь Петр Алексеевич вручил гетманскую булаву после измены иуды Мазепы. Вы же сейчас этим новым мазепам служите…

— Ваше превосходительство, я бы попросил выбирать выражения! — взвился Скоропадский. — Я всегда был верен трону и государю. А где они все теперь?

— Трона нет, но есть Россия, — возразил я, — а государь сам отрекся от этого трона. Как отрекся — это уже другое дело, но Россия-то осталась. И мы ей служим. Вот брат государя, великий князь Михаил Александрович, пардон, генерал-лейтенант Михаил Александрович Романов, продолжает служить нашей державе. Хотя мог бы податься куда-нибудь за рубеж или вести жизнь обывателя. Генерал-лейтенант Романов, как я уже говорил, снова в седле и недавно участвовал в операции по разгрому германцев под Ригой. И именно после этого разгрома кайзер пошел на мирные переговоры, которые завершились подписанием мирного договора между нашими государствами. Кстати, во время этих переговоров кайзер неоднократно встречался с бывшим императором всероссийским Николаем Александровичем…

— Как, государь жив, он не в тюрьме, как писали наши киевские газеты?! — воскликнул Скоропадский.

— Никогда не читайте на ночь киевских газет, — назидательно ответил я, — впрочем, и при дневном свете в них вранья не меньше. Это вредно для пищеварения. И не только для него. Так вот, государь жив и здоров. И все его семейство тоже в полном порядке. Они сейчас живут на положении частных лиц в Гатчинском дворце, который предоставлен их семье правительством Сталина. Конечно, это не то, что было ранее, но Гатчина — это отнюдь не захудалая деревня. Вот, Павел Петрович, гляньте…

И я показал Скоропадскому еще одно фото. На нем государь с супругой, наследником и всеми четырьмя дочерьми стоял у Гатчинского дворца вместе со Сталиным и Ниной Викторовной Антоновой. Погода была хорошая, какая нечасто бывает осенью в Петрограде, все они улыбались, и по лицам было видно, что у всех присутствующих хорошее настроение.

Генерал долго рассматривал это фото, а потом перевернул его и вздрогнул. На обороте рукой Николая Александровича было написано: «Моему бывшему генерал-адъютанту на долгую память от бывшего императора в день обретения долгожданного мира». Рядом подпись «Николай» и число — седьмое ноября (25 октября) 1917 года.

— Антон Иванович, — потрясенный Скоропадский поднял на меня округлившиеся глаза, — теперь я поверил тому, что вы мне рассказали. Я узнал руку государя. Только выглядит он немного странно — без бороды и в очках. Впрочем, — пожал генерал плечами, — новое время — новые моды.

— Итак, Павел Петрович, — сказал я, — есть предложение, от которого я бы не советовал вам отказываться. От имени нынешних властей российских хочу предложить вам службу на благо нашей общей Родины — России. Если уж и бывший наш государь принял в правительстве господина Сталина пост товарища министра народного просвещения…

Скоропадский хотел мне что-то возразить, но после этих слов поперхнулся и долго кашлял, весь побагровев от напряжения. Я налил в стакан воды из графина и протянул несостоявшемуся гетману. Тот, выпив его жадными глотками, поблагодарил меня, после чего мы продолжили наш трудный разговор.

— Хочу напомнить вам, Павел Петрович, слова вашего родственника, депутата Государственной Думы Георгия Васильевича Скоропадского. Помните, он сказал следующее: «В русском государстве, колыбелью которого был наш Киев, мы такой же державный народ, как и великороссы». А деление единого русского народа на «москалей» и «щирых украинцев» — это выдумка австрияков, которые приложили много сил для того, чтобы воспитать целое поколение иуд, отказывающихся от имени русского. И в этом преуспели господа Грушевский и Петлюра с Винниченко, пребывающие сейчас, между прочим, под арестом по обвинению в государственной измене.

— Я получил на днях телеграмму от Петлюры, в которой он потребовал распустить по домам формируемый мною корпус, — задумчиво ответил Скоропадский, отвернувшись к окну, через которое он мог любоваться на пятнистый «гробик» бронетранспортера. Наступила тишина.

— Тогда я принял ее к сведению, — сказал он после некоторой паузы, — но с выполнением это странного приказа спешить не стал. Сейчас же, в свете всего того, что вы мне сообщили, я думаю, что действительно надо срочно наводить в стране порядок и разогнать к чертовой матери всю эту «незалежную» свору… — и Скоропадский длинно и замысловато, как умеют только в гвардии, выругался.

Я тактично промолчал, словно ничего и не случилось. Потом, поглядев на генерала, сказал ему:

— Павел Петрович, давайте проедем в расположение ваших войск. Там вы как можно скорее дадите все необходимые распоряжения, а то у нашего Вячеслава Николаевича Бережного, как и у Суворова, «первый выстрел — неволя, а штурм — смерть»…

Подумав, я добавил:

— Все те офицеры и нижние чины, кто и дальше пожелает служить России, могут последовать нашему с вами, Павел Николаевич, примеру. А остальные, сдав оружие, пусть мирно расходятся по домам.


30 (17) ноября 1917 года, полдень.

Аэродром под Винницей. Расположение эскадры воздушных кораблей

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


До места расположения эскадры мы добрались довольно быстро, несмотря на то что прохваченная ночным морозцем земля к полудню оттаяла и местный проселок превратился в сплошную жидкую грязь. Нашему полноприводному «Тигру» все это было хоть бы хны, а вот трофейный «Руссо-Балт», который мы конфисковали у мадам Бош, запросто мог увязнуть по самое брюхо. Сопровождавшим нас в конном строю бойцам прапорщика Рокоссовского было значительно легче — лошади рысили по травянистому дерну обочины дороги. При этом главной заботой для всадников было не попасть под грязь, вылетавшую из-под колес «Тигра».

Прибежавший на поднятый часовым шум дежурный офицер эскадры штабс-капитан Алехнович сначала с подозрением покосился на орлов Рокоссовского и лишь потом стал разглядывать наше средство передвижения.

Прочитав мой мандат за подписью Фрунзе, Алехнович пожал плечами и, козырнув, сказал, что он сейчас вызовет командира эскадры подполковника Панкратьева Алексея Васильевича.

Отправив за командиром посыльного, штабс-капитан, одетый, словно комиссар, в черную, отчаянно скрипящую кожанку, посчитал на этом свои служебные обязанности выполненными и с неподдельным интересом стал рассматривать наш «Тигр». Я вспомнил, что Глеб Васильевич Алехнович был пионером авиации, испытывал первые самолеты «Илья Муромец» вместе с Сикорским и в современной для него технике разбирался неплохо. Но наш «Тигр», отнюдь не похожий на бензиновые тарахтелки начала XX века, кажется, удивил штабс-капитана.

— Господин полковник, — спросил он, — скажите, если не секрет, где было изготовлено ваше авто? Я по мере возможности стараюсь следить за новинками авиации и автостроения, но ничего подобного еще не встречал-с.

Ага, подумал я, пролети сейчас над этим аэродромом наш Су-33, так штабс-капитана, пожалуй, хватил бы удар. Но вслух сказал лишь:

— Сия машина изготовлена в России. Но, извините, ничего большего о ней я вам сказать не могу. Это пока еще тайна. Пока…

Алехнович настороженно покосился на вооруженных короткими карабинами бойцов Рокоссовского и понимающе кивнул. Помолчав, он еще раз обошел вокруг забрызганного грязью «Тигра», покачивая головой от восхищения.

Вскоре подошел и командир эскадры, подполковник Панкратьев. Это был подтянутый мужчина лет тридцати-сорока с лихо закрученными усами и бородой а-ля Николай II.

— Добрый день, господа, — поприветствовал он нас, — с кем имею честь разговаривать?

— Полковник Бережной, — ответил я, козырнув, — командир бригады особого назначения. А вы, как я понимаю, командующий эскадрой воздушных кораблей подполковник Панкратьев?

— Так точно, господин полковник, — ответил тот, пожимая мне руку, — мне доложили, что у вас есть какое-то предписание, непосредственно касаемое вверенной мне части?

В ответ я молча протянул ему свой мандат, а немного погодя и письменный приказ на перебазирование эскадры, подписанный наркомвоенмором Фрунзе.

Подполковник Панкратьев прочитал бумаги и некоторое время задумчиво смотрел куда-то сквозь меня.

— Господин полковник, извините, но я не знаю никакого господина Фрунзе, — наконец произнес он. — Впрочем, мы тут почти совершенно отрезаны от мира, и я даже не догадываюсь, что сейчас вообще происходит в нашей бедной России. Такое впечатление, что в стране теперь вообще нет никакой власти. В последнее время, знаете ли, до нас долетали самые противоречивые новости… Ходили слухи, что Керенского больше нет, у власти какой-то Сталин, и что он не только навел в столице и на фронте порядок, но и каким-то образом, можно сказать чудом, сумел изрядно намять бока германцам и заключить с ними относительно почетный мир.

— Ну, — пожал я плечами, — если быть кратким, Алексей Васильевич, то все примерно так и было на самом деле. Германский десантный корпус и крупная флотская группировка были уничтожены при попытке захвата Моонзундского архипелага, «главноуговаривающий» Керенский подал в отставку, передав власть большевикам, потом при попытке прорыва фронта под Ригой фланговым контрударом нашей бригады была окружена и разгромлена 8-я германская армия, что привело к заключению Рижского мира.

Подполковник с уважением посмотрел на меня, пригладил свои лихие усы, посмотрел на «Тигр» и стоявших рядом с ним разведчиков Рокоссовского. Потом он осторожно спросил у меня:

— Вячеслав Николаевич, извините за нескромный вопрос: а вы и в самом деле служите большевикам?

— Я служу России, — ответил я подполковнику. — Сейчас, собственно, только большевики способны управлять тем, во что господа «временные» превратили бывшую Российскую империю. Кроме того, у них есть достаточно позитивная программа и авторитетный лидер.

— Кстати, насчет большевиков, — добавил я, — некоторые из них, те, которые считали, что Россия — лишь охапка хвороста для разжигания мировой революции, подняли в Петрограде мятеж. Но товарищ Сталин и его сторонники решительно подавили этот мятеж, расстреляв этих «революционеров» из пулеметов. Так что, господин подполковник, большевики бывают разные.

— Вы поймите меня правильно, Вячеслав Николаевич, — немного помолчав, видимо переваривая сказанное мною, ответил подполковник Панкратьев, — мы сидим в этой богом забытой дыре, вокруг крутятся какие-то темные личности с чрезвычайными мандатами, которые претендуют на наши аэропланы и имущество эскадры. Военные действия по факту прекратились, солдаты гарнизона все время митингуют и принимают резолюции, суть которых сводится к тому, чтобы поделить все поровну и разойтись по домам. Они пытались штурмом взять винные склады и, склонив на свою сторону часть нижних чинов эскадры, готовятся начать раздел нашего имущества. Так что вы не обижайтесь, что я так с вами разговариваю — я должен убедиться, что в результате исполнения приказа господина Фрунзе наши аэропланы, оружие и горючее не достанутся случайным людям.

Я молча выслушал монолог Панкратьева. Действительно, положение тех, кто сейчас брошен своим начальством на произвол судьбы, незавидное. Безвластие же порождало анархию, а анархия — беспредел.

— Учтите, — сказал я, — вскоре мы закончим тут все свои дела и будем вынуждены покинуть Винницу. И если вы, Алексей Васильевич, останетесь здесь, на этом поле, то наверняка в самое ближайшее время имущество эскадры будет разграблено, а офицерский состав подвергнется издевательствам и убийствам…

Я внимательно посмотрел на Панкратьева и увидел, как тот невольно поежился, видимо во всех деталях представив то, что может произойти.

— Итак, — продолжил я разговор, — по приказу товарища Фрунзе вы должны перебазироваться под Киев, в котором будете находиться в полной безопасности. Решать, конечно, вам, но даю слово офицера, что в случае положительного решения вы о нем не пожалеете.

— Так-то оно так, — подполковник со вздохом развел руками, — но все же… простите меня, Вячеслав Николаевич, сомневаюсь я, уж больно все это неожиданно…

Я видел, что подполковник Панкратьев — один из многих русских офицеров, которые готовы храбро стоять под пулями, но не готовы в мирное время принимать самостоятельные решения.

Например, в нашей истории эскадра воздушных кораблей была растащена по частям приказами больших и малых начальников. Советской России удалось с большим трудом сформировать из ее остатков авиаотряд. Вот если бы подполковник получил бы четкий и недвусмысленный приказ от авторитетного для него начальника… Эх, как я не догадался запастись в Петрограде письмами от авиаконструктора Сикорского или первого командующего эскадрой генерал-майора Шидловского? Но после драки кулаками не машут. Подполковнику Панкратьеву необходимо получить указание от авторитетного для него человека. И надо, чтобы этот человек был знаком ему лично. И тут меня осенило.

— Алексей Васильевич, — спросил я Панкратьева, — а слова бывшего командующего Юго-западного фронта генерал-лейтенанта Деникина будет вам достаточно?

— Не понял вас, — растерянно спросил у меня ошарашенный подполковник, — а разве Антон Иванович еще жив? По слухам, еще месяц назад его и еще нескольких генералов убили в Быхове пьяные дезертиры.

Я покачал головой.

— Алексей Васильевич, у вас ложные сведения. Генерал-лейтенант Деникин не только жив, но и находится с нами здесь, в Виннице. Он сознательно сделал свой выбор в пользу службы Советской России. Вы можете с ним переговорить и тем самым разрешить все ваши сомнения…

— Замечательно, Вячеслав Николаевич, — оживился Панкратьев, — вы меня очень обрадовали. Генералу Деникину я верю, это замечательный человек и блестящий военачальник. Давайте сделаем так. Сейчас я прикажу оседлать моего коня, и через четверть часа можно будет выезжать.

— Давайте сделаем по-другому, Алексей Васильевич, — сказал я, доставая из кармана разгрузки рацию. — У вас есть возможность побеседовать с генералом Деникиным прямо сейчас же, не сходя с этого места.

Подполковник Панкратьев с нескрываемым удивлением наблюдал за тем, как я вызвал штаб и попросил позвать к радиостанции Деникина. Вскоре генерал вышел на связь.

— Антон Иванович, добрый день, это Бережной, — сказал я Деникину, — рядом со мной командир эскадры воздушных кораблей подполковник Панкратьев, и он желает с вами побеседовать.

— Я готов, — ответил Деникин, — конечно же я помню этого замечательного и храброго офицера. Вячеслав Николаевич, передайте ему, пожалуйста, радиостанцию.

Я передал рацию ошеломленному подполковнику Панкратьеву, предварительно объяснив ему, как этой штуковиной пользоваться.

— Ваше превосходительство, Антон Иванович, — растерянно пробормотал Панкратьев прямо в рацию, — я так счастлив снова услышать вас. А то мы вас уже похоронили, а вы живы — и слава богу!

— Алексей Васильевич, — ответил Деникин, — я сейчас занят, а потому не смог лично приехать к вам, чтобы еще раз увидеть вас и ваших крылатых героев. Но я прошу внимательно выслушать то, что скажет вам полковник Бережной, чтобы принять правильное решение. Я надеюсь на вас и верю, что вы будете и дальше так же верно и храбро служить России.

— Так точно, господин генерал, — воскликнул Панкратьев. — Я знаю вас и полностью уверен, что вы никогда не стали бы служить чему-либо постыдному, недостойному русского офицера.

— Благодарю вас, Алексей Васильевич, — ответил Деникин, — когда у вас появится время, я буду рад видеть у себя в штабе. До скорого свидания.

Подполковник Панкратьев осторожно передал мне радиостанцию и уже совсем другими глазами посмотрел на меня.

— С чего начнем, господин полковник? — сказал он. — Наверное, для начала вы осмотрите расположение эскадры?

— Хорошо, — ответил я, — только, Алексей Васильевич, у меня к вам небольшое замечание. Теперь в наших частях рядовой и командный состав, обращаясь друг к другу, употребляет слово «товарищ». Так сказать, дань времени. Так что привыкайте…

— Хорошо, пусть будет «товарищ», — хмуро кивнул Панкратьев. — А теперь, Вячеслав Николаевич, давайте-ка пройдем к нашим аэропланам… Скажу честно, хоть наша техника и достаточно изношена, но все аппараты еще способны подняться в воздух.

Осмотр продолжался недолго. Несмотря на то что я насмотрелся в свое время на самые разные военные самолеты, «дедушки» наших Ту-95 выглядели достаточно внушительно. Прежде всего бросались в глаза их размеры, особенно размах крыльев. И куча пулеметов, что делало бомбардировщик «Илья Муромец» страшным противником для вражеских истребителей. Недаром же за всю войну вражескими истребителями был сбит только один «Илья Муромец», а немецкие летчики прозвали эти огромные четырехмоторные машины огненными ежами.

Потом подполковник Панкратьев познакомил меня с личным составом эскадры. В общем, впечатление осталось благоприятное. Как я успел заметить, эти солдаты и офицеры любили свои самолеты и не собирались менять их на ближайшем базаре на мешок картошки, бутыль горилки и шмат сала в придачу.

Там же, перед строем был зачитан и приказ о перебазировании эскадры в Киев и переводе ее в непосредственное подчинение наркомвоенмора Фрунзе. На посветлевших лицах солдат и офицеров было написано, что приказ пришелся им по душе. Во-первых, появилась хоть какая-то определенность в их судьбе, а во-вторых, в Киеве можно было провести капитальный ремонт изрядно изношенных двигателей самолетов.

Пока личный состав горячо обсуждал эту новость, я предложил подполковнику Панкратьеву усилить охрану вокруг расположения эскадры за счет моих людей и удвоить посты. Чем черт не шутит — возможно, что найдутся горячие головы, которые, узнав об эвакуации самолетов и имущества эскадры, попытаются под шумок отщипнуть себе долю малую от этого богатства.

Панкратьев с пониманием отнесся к моему предложению и не стал возражать. Я вызвал на аэродром одну механизированную роту и приказал поддерживать постоянную связь с нашим штабом, каждый час сообщая об обстановке в эскадре и вокруг нее. Вскоре три БМП и около сотни бойцов Красной гвардии и морских пехотинцев были готовы пресечь огнем любую попытку поживиться чужим добром. Слишком уж ценным призом была эта эскадра воздушных кораблей.

А мы с подполковником Панкратьевым в сгущающихся вечерних сумерках сели в мой «Тигр» для того, чтобы уже в Виннице окончательно утрясти все текущие моменты перебазирования эскадры в Киев. К тому времени, когда мы прибудем на станцию, генерал Деникин уже должен будет закончить свои дела с несостоявшимся гетманом Скоропадским и вернуться в наш штаб.

Э-хе-хе… Думаю, что Алексею Васильевичу у нас тоже скучать не придется.


Часть 4
И ВЕЧНЫЙ БОЙ, ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИТСЯ

1 декабря (18 ноября) 1917 года, утро.

Японское море. АПЛ «Северодвинск».

Старший лейтенант сил специального назначения Федорцов Иван Леонович.


Покинув «личную ванну японского императора», «Северодвинск» двинулся на север в направлении Сангарского пролива. Рекогносцировка основных военно-морских баз Японской империи была в основном завершена, как и мое пребывание в Иокогаме под личиной американского журналиста.

Надо сказать, что действовал я не в одиночку. Руководитель ГРУ Генштаба генерал Потапов дал нам на всякий случай несколько контактов в этих забытых богом краях. Именно благодаря одному из агентов русской разведки, кстати, чистокровного японца православного вероисповедания, мне и удалось успешно завершить похищение Колчака, тайком от японской полиции доставив неподвижную тушку адмирала на борт «Северодвинска». Если бы мне нужно было похитить японца, тогда, вероятно, у меня возникли бы определенные проблемы. Поскольку же нашим объектом был европеец, то помогавшие нам родственники нашего агента сочли все происходящее чисто семейными разборками.

Но похищение адмирала Колчака не было единственным моим заданием во время краткосрочной командировки в Страну восходящего солнца. Я занимался этим делом только на завершающем этапе, а всю черновую работу проделали люди генерала Потапова. Мы все делали одно дело, стремясь избавить Россию от бедствий гражданской войны и иностранной интервенции.

Именно для того противостоящие силы либо устраняли, либо вербовали самых активных и влиятельных политиков. Массы без вождей — просто толпа. А потому на вождей, как с красной, так и с белой стороны, в основном и шла охота. Сталин, Ленин, Дзержинский, Фрунзе, Красин, Чичерин, Деникин, Марков, Маннергейм, великий князь Михаил, экс-император Николай — все эти люди находятся на нашей стороне или хранят нейтралитет. Троцкий, Свердлов, Урицкий, Корнилов, Петлюра, Гучков, Рябушинский, Милюков и прочая мразь нейтрализована тем или иным способом. Некоторые из них ликвидированы в ходе спецопераций, других же после суда ждет трудотерапия в таких масштабах, что царские каторжные работы покажутся черноморским курортом.

Александр Васильевич Колчак на фоне всех этих персонажей выглядел неоднозначно. С одной стороны — полярный исследователь, герой Русско-японской и Первой мировой войн, опытный офицер и талантливый флотоводец, фактически выигравший войну с турками и немцами на Черноморском ТВД. С другой стороны, как и в нашем прошлом, Колчак уже подал заявление о переходе на британскую службу. А это — измена Родине. Кроме того, мы, выходцы из XXI века, отлично знаем, насколько активно и насколько неуклюже Колчак, под руководством своих британских хозяев, включился в процесс расчленения России, и скольких жертв, включая и самого Колчака, стоила его деятельность России.

Так что, если бы не немалые заслуги адмирала, никто бы его и не стал похищать. Как говаривал Билли Бонс, «мертвые не кусаются». Сейчас у Колчака есть только два выхода с нашей подводной лодки. Или тушкой через торпедный аппарат на глубине ста метров, или в качестве нашего агента и союзника.

Дело заключалось еще и в том, что адмирал Колчак был только одной из множества тех угроз, которые следовало бы предотвратить. Кроме самого Колчака, на Дальнем Востоке отметились и такие мерзавцы, как атаманы Семенов и Калмыков, психопат барон Унгерн, генерал Тирбах… Среди командиров так называемых «красных партизан» в Приморье и Восточной Сибири тоже, конечно, были первостатейные сволочи, вроде того же Тряпицына, но ни один из них по масштабам и близко не стоял с упомянутыми выше деятелями. Так, мелкий политиканствующий бандитский элемент. С ними придется разбираться позднее.

Кстати, до начала известного в нашей истории декабрьского мятежа атамана Семенова остались считаные дни. А за Семеновым явно торчали волосатые уши японских спецслужб. Конечно, мирная передача власти от Керенского к Сталину, демарш экс-императора Николая, признавшего правительство большевиков, а затем и быстрое заключение мира с Германией спутали карты и атаману Семенову, и стоящим за ним японцам, и стоящим за японцами англичанам.

Но процесс пока не остановлен, желание международных хищников подзакусить за счет ослабевшего собрата никуда не делось. Вся Сибирь и Дальний Восток зависят исключительно от тоненькой ниточки Транссиба и КВЖД. Других коммуникаций, связывающих Дальний Восток с европейской частью России, нет. Помощи в ближайший год ждать неоткуда — в центральной России пока и своих забот хватает, местные большевики слабы и численно и организационно, армия разложена, а в Сибирской флотилии преобладают консервативные настроения. Пока все тихо, но в любой момент может начаться движуха.

Самая главная лягушка в местном болоте — это японцы, и действовать они будут чужими руками. Именно их агентура стояла и стоит за всеми телодвижениями и зверствами белых властей на Дальнем Востоке, Забайкалье и Приамурье. Главный вывод, который я сделал, исходя из своих токийско-иокогамских наблюдений, а также на основании материалов, добытых людьми Николая Михайловича Потапова — это то, что Япония пока не готова к открытой войне с Россией за Маньчжурию и Дальний Восток. В Стране восходящего солнца еще не забыли о соотношении потерь в Русско-японской войне и горы японских трупов, наваленные генералом Ноги при осаде Порт-Артура. Если бы не англо-американское давление, то война на истощение непременно закончилась бы победой России. Япония имела все шансы, выиграв все сражения, проиграть саму войну. Отсюда и их нынешние импровизации со всякими местными подонками, действия которых в отношении местного русского населения больше напоминали нацистский геноцид не столь уж отдаленного будущего.

Но не стоит забывать и то, что в дополнение к так называемым непрямым действиям чужими руками, Японская империя еще вполне может решиться и на прямую агрессию против советского Дальнего Востока. В тот раз им не удалось навербовать большие силы, и красногвардейцы Забайкалья под командованием Сергея Лазо несколько раз пинками загоняли того же Семенова обратно в Маньчжурию. Лишь только мятеж чехословацкого корпуса, отрезавший Забайкальские Советы от Центральной России, позволил Семенову на какое-то время укрепиться в Забайкалье. Позднее оттуда его вышибла уже регулярная Красная Армия. Но в отсутствие белочехов, о которых должны побеспокоиться наши товарищи, японская армия вполне может оказать бандитам Семенова более весомую поддержку, чем пятьсот солдат и двадцать восемь офицеров, приданных ему в нашем прошлом.

Вне зависимости от того, какое решение соизволит принять Колчак, и в связи со всем сказанным, мне и моим товарищам, скорее всего, предстоит во Владивостоке скрытно сойти на берег, сесть в поезд и выехать в направлении Читы. Оперативное прикрытие со стороны местных разведчиков должен осуществлять такой широко известный в узких кругах специалист, как Василий Ощепков, с которым я должен установить контакт во время моего пребывания во Владивостоке. Целью этой экспедиции являлись установление контакта с Сергеем Лазо и минимизация последствий Семеновского мятежа.

Офицер, служащий в нашей конторе, должен уметь мыслить стратегически, даже если он просто старший лейтенант. Если ты взрываешь мост, то должен понимать, для чего это надо. И если Семенов станет терпеть одно поражение за другим, то японцы непременно будут втягиваться в игру во все больших масштабах.

Скорее всего, базирующиеся сейчас в Порт-Артуре японцы первыми влезут в полосу отчуждения КВЖД и двинутся на помощь атаману Семенову вдоль трассы по направлению к Чите. Для того чтобы эта операция стала более масштабной, японцам необходимо резко нарастить свои гарнизоны, расквартированные в настоящее время на Квантунском полуострове. Быстро это сделать невозможно, так как требуется провести мобилизацию. А значит, или будет предпринята попытка хоть что-то сделать малыми силами, или же основное вторжение в Забайкалье будет отложено до поздней весны — начала лета. В любом случае только своими руками японцы с нами воевать не будут — после Порт-Артурской бойни дурных нема. А значит, вся задача состоит в том, чтобы вовремя затоптать тлеющие очаги мятежей.

С другой стороны, японский флот может поставить под удар Владивосток с высадкой там морского десанта. На это опять же еще нужно решиться. Но самостоятельно оказать сопротивление агрессору Сибирская флотилия не сможет, даже если и очень захочет. Два минзага, вспомогательный крейсер «Орел», переоборудованный из торгового парохода, четыре эсминца и девять миноносцев. И все это богатство спущено на воду еще до Русско-японской войны. Даже и не вспомню, кто сейчас командует этим военно-морским шалманом, включающим и крепость на острове Русский. Если нам удастся убедить Колчака в том, что долг русского адмирала заключается в защите России, а не в бегах по чужим помойкам и волонтерстве у наших главных противников, то Дальний Восток сможет обрести энергичного командующего, а японцы крепко схлопочут по зубам, ибо «Северодвинск» тоже в стороне стоять не будет.

Как лаконично сказал мне капитан 1-го ранга Верещагин, когда разговор зашел о граничных условиях операции, «в особых случаях, товарищ старший лейтенант, возможно все, вплоть до применения спецбоеприпасов. Аминь».

Эх, не завидую я японцам. «Северодвинск» и в наши-то времена был пугалом для «вероятного противника». А уж в нынешних-то условиях он для Японского императорского флота и вовсе что-то вроде уже подписанного смертного приговора.

Я подошел к двери в одноместную каюту — камеру, в которой содержался Колчак, и остановился для того, чтобы собраться с мыслями. Открыв дверь, я с непринужденным видом шагнул через порог. Адмирал сидел на койке, обложенный книгами и журналами, как жареный поросенок мочеными яблоками. Подняв голову, он посмотрел на меня ошалевшими глазами. Вид у него был немногим лучше, чем тогда, когда я впервые поздоровался с ним на борту «Северодвинска». Только на этот раз причиной было не заурядное похмелье, а, так сказать, «обалдение сего числа». Не каждый человек останется в здравом уме, если на него вдруг вывалить всю будущую историю, от Владимира Ильича до Владимира Владимировича.

— Доброе утро, господин старший лейтенант, — печально сказал Колчак, — вы за мной?

— Доброе утро, господин адмирал. Да, я за вами. Собирайтесь. Вас хочет видеть командир этого подводного линкора капитан первого ранга Верещагин Владимир Анатольевич.


1 декабря (18 ноября) 1917 года, утро.

Японское море. АПЛ «Северодвинск».

Колчак Александр Васильевич, адмирал, бывший командующий Черноморским флотом.


С момента нашей предыдущей встречи с лейтенантом Федорцовым прошло всего восемнадцать часов. За это время мир вокруг меня перевернулся. Господи, спаси нас и сохрани! Так страшно, как теперь, мне не было еще никогда. Боялся я не за свою жизнь — в конце концов, трусу нечего делать на флоте, ведь каждый военный моряк, уходя в поход, прекрасно знает, что может и не вернуться. Корабли бывает что тонут, и с ними на дно идут все, кто находится на борту, от адмирала до юнги. Такая вот флотская демократия.

Боялся я, если сказать честно, не за себя, а за нашу богоспасаемую Отчизну, главные беды которой, как оказалось, были еще впереди. Двадцатый век, век крови, смертей и ужасных испытаний, предстал передо мной со всеми его кошмарами со страниц книг из будущего. Великие потрясения, великие войны, великие бедствия проходили передо мной. Нам бы в той войне с Японией, под Порт-Артуром и Мукденом, всего лишь десятую часть той силы, что нашлась у красной большевистской империи, и японцы были бы разбиты наголову и загнаны обратно на свои острова.

Господи, подскажи мне и надоумь, взмолился я про себя, как не попасть из огня да в полымя, никого не предать, не натворить глупостей по неведению, за что потом до самой смерти мне будет стыдно. Как не повторить ошибок генералов, что вымогали отречения у императора, думая, что этим спасают Россию, а на самом деле едва не погубили ее окончательно и бесповоротно. Ведь действительно не понимаю я во всей этой политике ни черта… У нас, флотских офицеров, всегда считалось неприличным не только заниматься политикой, но даже говорить о ней. Помнится, кто-то из великих сказал: «Чтобы построить великую страну, понадобятся великие жертвы».

Только порой жертвы могут быть напрасными. Царь Иван Грозный немало крови пролил, но, в отличие от Петра Великого, свою Ливонскую войну проиграл и страну едва не погубил. А государь Николай Александрович, по мягкости характера и слабости духа, попустительствовал ближним своим, и все его жертвы — от Ходынки до Великой войны, не укрепили, а лишь подточили устои империи.

Сын же грузинского сапожника, недоучившийся семинарист, организатор ограблений почтовых карет, оказавшись у власти, проявил себя истинным хозяином, причем не по рождению, а по духу. И Россия, как феникс, снова возродилась из пепла.

Господи, теперь я понимаю, почему они без раздумий встали на сторону этого человека, отодвинув или уничтожив всех его соперников. Они хотят жить в великой стране и служить великому императору — не по названию, а по сути — за которого им не будет стыдно, как нам было стыдно за императора Николая после позорного Портсмутского мира и не менее позорного февральского отречения.

Но, Господи, тот сверкающий Град Небесный и тот великий вождь, к служению которому они стремятся, совсем не похожи на Россию, в которой я родился и вырос. Скажи мне, Господи, согласившись встать в их строй, не предам ли я душу дьяволу, не стану ли пособником злобных и враждебных сил?

Эти люди беспощадны к врагам России. В них не вижу я истинного христианского милосердия. Например, я уверен, что если бы на суде по делу о предательской сдаче Порт-Артурской крепости председательствовал адмирал Ларионов, то все подсудимые были бы повешены в день вынесения приговора. Для них нет никакой разницы между нижним чином и генералом. Возможно, что так и надо было поступить, но государь проявил ненужное милосердие.

Господи, научи меня, дай совет — как поступить, ибо времени все меньше, а ответ от меня требуется вполне определенный.

А этот их подводный корабль, скользящий во мраке глубин свирепый Левиафан, убийца линейных эскадр и ужас крейсеров! Как пригодился бы он русскому флоту — там, у Порт-Артура, против адмирала Того, в сражениях на Желтом море, или на Черном море, против «Гебена» и «Бреслау». Лишь только Балтика для этого повелителя глубин была бы, пожалуй, мелковата. Но что поделать, если они даже Атлантический океан презрительно называют просто Лужей.

Поток моих бессвязных мыслей прервался, когда старший лейтенант Федорцов, который зашел ко мне в каюту и предложил следовать за собой, остановился у одной из дверей. Негромко постучав, он повернул ручку, впуская меня внутрь.

— Добрый день, Александр Васильевич, — как-то уж совсем не по-уставному приветствовал меня сидящий за столом хмурый и неулыбчивый офицер. — Давайте знакомиться: командир этого подводного корабля капитан первого ранга Верещагин Владимир Анатольевич.

Три большие звезды на «рельсах», как я уже знаю, у потомков означали капитана первого, а не второго ранга, как у нас. От этого человека исходила сила власти, которой он был облечен, и та ответственность, какую налагает на него командование таким мощным кораблем. А что до неуставного обращения, так оно и верно — кто я для него? Что не старший по званию — это точно. Ибо своим рапортом о переходе на британскую службу я пустил карьеру псу под хвост. Я для него сейчас — то ли высокопоставленный арестант «с заслугами», то ли частное лицо, подозреваемое в намерении совершить государственное преступление.

— Колчак Александр Васильевич, — почти машинально ответил я, — до недавнего времени — полный адмирал и командующий Черноморским флотом. А вот кто я на данный момент, Владимир Анатольевич, и не знаю. Как я понимаю, мое будущее зависит от вашего решения.

— Правильно понимаете. Но только отчасти. И пусть не каждый грех можно замолить в монастыре, но нет ничего такого, что не может быть смыто кровью, или же верной и беспорочной службой Отечеству.

Я сразу понял, на что он намекает. Или я соглашаюсь на их предложение, или моя жизнь не будет и стоить ломаного гроша. Милейший лейтенант Федорцов отправит меня за борт недрогнувшей рукой, словно я какой-то японец, германец или англичанин. Но для русского офицера есть то, что важнее собственной жизни. Зачем офицеру жизнь в бесчестье?

— Владимир Анатольевич, — сказал я, — решение по поводу моей дальнейшей службы я пока не принял. Вполне вероятно, что я предпочту уйти из жизни, не склонив головы. Меня, знаете ли, пугает фигура вашего… В общем, того, кого вы выбрали себе в вожди.

При этом у меня на языке почему-то крутилось слово «хозяин». Но я не стал его произносить, не желая незаслуженно оскорблять людей, действующих, возможно, из лучших побуждений. Но несмотря на это, Верещагин прекрасно понял, кого я имел в виду.

— В данный момент в России нет другого человека, который смог бы вытащить страну из того болота, в котором она оказалась, — ответил капитан первого ранга, — наша держава нуждается в жестком и волевом вожде, независимо от возраста, национального и социального происхождения. Человек, ранее занимавший эту должность, не справился со своими обязанностями. Увы, для этого у него не было соответствующих способностей.

— Вы имеете в виду Александра Федоровича Керенского? — спросил я.

— Нет, — ответил Верещагин. — Речь идет о бывшем императоре Николае Александровиче. И это при том, что сам по себе он хороший человек и добрый семьянин. Но по своим деловым качествам он не соответствовал требованиям, предъявляемым самодержцу. Увы, но династия Романовых не просто пала, но и своим падением погребла под обломками и всю идею монархии.

Каперанг помолчал, собираясь с мыслями.

— Мы надеемся, что зачистка тех, кто сумел пробраться в партию большевиков ради своих корыстных целей, поможет нам избежать в будущем многих и многих неприятностей. Мы должны предотвратить гражданскую войну, избавляясь от тех, кто в нашей истории были поджигателями этой войны. Ну, а что касается вас…

Владимир Анатольевич открыл ящик стола и достал оттуда конверт, на котором хорошо знакомым мне почерком государя было написано: «Адмиралу А. В. Колчаку. Лично».

Дрожащими руками я вытащил из конверта сложенный вдвое лист хорошей писчей бумаги. Пляшущие перед моими глазами буквы сложились в строчки.

Уважаемый Александр Васильевич, прошу внимательно выслушать тех людей, которые передадут вам это письмо, и постараться понять и принять их доводы. Они действуют во благо России.

Николай.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Верещагин заметил мое волнение.

— Бывший император Николай Александрович Романов, — сказал он, — согласился занять в правительстве Сталина пост заместителя наркома — так теперь называется должность товарища министра — народного просвещения. Не самый легкий участок работы, между прочим.

— Господи, — простонал я, — почему вы не явились к нам на полгода раньше…

Владимир Анатольевич только пожал плечами.

— Не мы решали, когда и куда нам явиться. Эту историю вы еще услышите, но в ней задействованы такие силы, о которых не принято говорить всуе. И хоть пути Господни неисповедимы, могу лишь предположить, что интервал между февралем и октябрем был дан России, чтобы она смогла понять — во что может вылиться, казалось бы, вполне невинное желание крупной буржуазии и либеральной интеллигенции немного порулить страной. Как и после всякой другой болезни, должен появиться иммунитет, которого в нашей истории хватило аж на семьдесят четыре года. Предотвращение Февральской революции могло привести к тому, что история бы повторилась, только значительно позже и при худших начальных условиях.

Я опустил голову. Господин Верещагин и его товарищи тут были абсолютно правы. Господа, подобные Гучкову, Милюкову и Керенскому, могли вылезти на поверхность во время куда более тяжких испытаний середины века. И кроме этого, если они и в самом деле не выбирали ни времени, ни места, то это, наверное, Божья воля. Господи, дай мне знак — как поступить, и я пройду по указанной Тобой дороге до конца.

Взгляд мой упал на записку экс-императора. Если уж Николай Александрович понял их и принял, то кто я такой, чтобы вести себя иначе? Я собрался с духом. Что ж, как говорится в Святом Писании: «Отче мой! если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля Твоя».

Я посмотрел на своего собеседника.

— Владимир Анатольевич, я согласен служить России под началом господина Сталина. Скажите, что я должен буду делать?

— Вы должны вступить в должность командующего объединенными силами на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, и в случае опасности быть готовым отразить возможное нападение на территорию России со стороны Японской и Британской империй, а также Североамериканских Соединенных Штатов. Способности и воля для этого у вас есть. К тому же с нашей стороны вам будет оказано всяческое содействие и силовая поддержка.


2 декабря (20 ноября) 1917 года, утро.

Житомир. Расположение 1-й гуситской дивизии Чехословацкого корпуса.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


Вдруг вспомнился мне почему-то киношный товарищ Сухов и его знаменитое: «И бросала меня Гражданская война…» Вот и нас с товарищами эта самая, к счастью, еще не начавшаяся война гоняет взад и вперед по территориям бывшей Российской империи. Пока мы осваиваем бескрайние просторы юга России, ну а дальше будет видно.

Закончив свои дела в Виннице и проводив в добрый путь отправляющуюся в Киев эскадру воздушных кораблей, наш сводный отряд Красной гвардии снова погрузился в вагоны и, в ночь с первого на второе декабря по новому стилю, проследовал в Житомир. Именно там сейчас дислоцируется Первая гуситская дивизия Чехословацкого корпуса, отведенная с фронта на пополнение и отдых после сентябрьских боев.

Вторая дивизия чехов только начала свое формирование. Располагалась она в пригороде Киева в Дарницких лагерях, и с ней у нас как раз особых хлопот не было. Пока мы в Виннице занимались Скоропадским и его ряжеными гайдамаками, Фрунзе с механизированным батальоном навестил чешских коллег. Увидев наши бронепоезда, бэтээры и бээмпэшки, чехи быстро поняли, что к чему, и, не доводя дело до греха, объявили о своем полном нейтралитете. Дескать, вы, русские, разбирайтесь между собой, а нас в это дело не вмешивайте. Памятуя о подлой натуре братьев-славян, пришлось настоять на полном разоружении этого вооруженного формирования.

Через людей генерала Потапова, внедренных в эту дивизию, мы знали, что среди чехов и словаков нет единства. Часть солдат рвалась на фронт, чтобы с оружием в руках бить немцев и ненавистных мадьяр и в конечном итоге завоевать свободу для своего народа, создав Чешское государство, о котором так красиво рассказывали приезжавшие к ним этим летом премьер Керенский и профессор Масарик. Для таких заключение Рижского мира стало катастрофой. Получалось, что все их усилия и жертвы были напрасны… А пришедшие к власти большевики не хотят портить отношения с немцами из-за каких-то там чехов и словаков.

Другие же, которых в дивизии было немало, полагали, что русские сами решат — что им делать дальше. В конце концов, кто-то же в этой войне победит. И когда противники окончательно выдохнутся, то сорок тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат могут стать той гирькой, которая, будучи брошенной на чашу весов истории, заставит победителей выкроить из территории побежденного противника уютненькое и тихое государство для них. А война — так на ней и убивают. Зачем лезть под пули, когда можно тихо и спокойно отсидеться в тылу!

Разоружение второй дивизии прошло на раз-два. Сперва наши бойцы блокировали Дарницкие казармы и запретили чехам выход в город. Увидев наши броневики и пулеметы, нацеленные на вход и выход из расположения дивизии, а главное, узнав, как мы быстро и решительно покончили с цирком-шапито, именуемым Центральной Радой, чехи сделали надлежащие выводы и сидели в своих казармах тихо, словно мышь под веником. Потом командованию чешской дивизии был предъявлен ультиматум. Им предложили сдать оружие. В случае отказа мы пообещали применить силу. Зная уже о решительности наших парней, чехи молча приняли наше предложение. После Мурманского сражения и враждебной в отношении Советской России позиции Британии и Франции, наличие на нашей территории вооруженных частей, подчиняющихся командованию одной из стран Антанты, было бы для нас непростительной ошибкой, будь эти части хоть трижды нейтральны.

Для лояльных советской власти солдат чехословацкого корпуса был приготовлен пряник — мы объявили, что все желающие, после небольшой проверки, могут вступить в ряды Красной гвардии. Поскольку империя Габсбургов вот-вот развалится, бороться за счастье трудового народа, в том числе чешского и словацкого, будет лучше рука об руку с русскими братьями. И хотя формально дивизия и не была распущена, а лишь разоружена, тонкий ручеек дезертиров вскоре грозил превратиться в бурный поток. Кто-то из солдат шел к нам, другие расползались по окрестным селам и хуторам, пристраиваясь под бочок к украинским вдовушкам и бобылкам. Господа офицеры же стремились в частном порядке как можно быстрее покинуть негостеприимную Россию, благо путь по Балтике, через Финляндию и Швецию, снова был открыт.

А вот с Первой гуситской дивизией, которая дислоцировалась в Житомире, нам еще предстояло разбираться. Не факт, что ее нейтрализация и разоружение пройдут так же быстро и гладко, как это произошло в Киеве. К тому же в Житомире находился и командир Чехословацкого корпуса, генерал-майор Владимир Николаевич Шокоров. Как значилось в аналитической записке, которую подготовил мне наш неугомонный Александр Васильевич Тамбовцев, сей генерал был личностью склизкой, вельми склонной к интригам и авантюрам. Он, при желании, мог наломать немало дров. Чтобы этого не случилось, было решено направить в Житомир сводный конно-механизированный отряд под командованием генерал-лейтенанта Михаила Романова. Кавалерию мы отправили туда еще вчера: дорога от Киева до Житомира была в хорошем состоянии, а расстояние между этими городами для конников было пустяковое — всего-то сто сорок верст.

Следом за кавалеристами сегодня с утра пораньше выехал в Житомир и нарком Фрунзе на бронепоезде «Красный балтиец». Одновременно с ним тронулись в путь из Винницы и мы, рассчитывая быть в Житомире ближе к полудню.

Таким образом, экспедицию по окончательной нейтрализации чешской угрозы возглавляла весьма представительная компания: нарком Фрунзе, бывший великий князь и генерал-лейтенант Михаил Романов, генерал-лейтенант Деникин и я.

Присутствие Фрунзе в Житомире было крайне необходимо, поскольку данная акция имела не только военное, но и политическое значение. Фактически, если вспомнить о французском подчинении чехословацкого корпуса, речь шла о принуждении к разоружению иностранной воинской части. И какой-то полковник, или даже генерал, будь он хоть трижды крутой, от имени государства что-либо говорить и обещать не мог. Если бы чехи, как это было год назад, находились под русским командованием, вот тогда все это можно было бы проделать в рабочем порядке.

При этом находящиеся при наркоме генерал-лейтенанты Романов и Деникин были необходимы в процессе переговоров как представители той, старой власти, к которой чехи успели привыкнуть и которая в свое время так много им обещала. Ну, я в данном случае выступал пугалом, своего рода «плохим следователем», о котором среди окружающих распространялись нехорошие слухи — дескать, зверь лютый. Если с утра крови не напьется, то весь день ходит и мечтает — кого бы убить собственными руками. Словом, внучатый племянник Влада Цепеша.

Впрочем, как мне уже доложили люди генерала Потапова, а в Житомире у них тоже были свои уши и глаза, французы, которые считались официальными кураторами чехословацкого корпуса, уже начали мутить воду. Солдат пугали тем, что, дескать, русские, заключив мир с германцами и перемирие с австрийцами, обещали выдать им всех бывших военнослужащих этих армий. Чехи прекрасно знали, что их ждет в подобном случае, и потому решили оружие не сдавать и держаться до последнего.

В общем, узел получился тугой, и развязать его без применения насилия было сложно. А вот проливать кровь, свою и чужую, мне не хотелось. А потому всю дорогу до Житомира, сидя в штабном вагоне, мы с генералом Деникиным обсуждали создавшуюся ситуацию.

Для начала мы взяли за основу не отступать от того положения, что на территории Советской России никаких иностранных вооруженных формирований быть не должно. Точка. И воевать против немцев и австрияков мы их отправить не можем. С первыми у нас подписан мирный договор, и отправка воинской части, которая будет воевать на Западном фронте на стороне Антанты, стала бы откровенным нарушением условий Рижского мира.

С австрийцами дело было сложнее, так как у нас просто не было физической возможности отправки корпуса на Балканы и в Италию, где шли боевые действия против войск Двуединой империи. Да нам это было и не нужно — с новым императором Карлом I уже велись переговоры о заключении мирного договора. А пока на Румынском и Юго-западном фронтах царило полное затишье — фактически перемирие. Нашим дипломатам через кайзера Вильгельма удалось заверить австрийское командование в том, что если они сами не будут делать глупостей, то ни один русский солдат не сдвинется с нынешних позиций. Никто друг в друга не стрелял, никто не наступал — словом, царила полная идиллия, на радость военнослужащим обеих сторон. Заключению полноценного мира мешало в том числе и то, что Советская Россия в обязательном порядке требовала от австрийцев строгого наказания всех виновных в военных преступлениях и злодеяниях в австрийских концлагерях.

Оставался третий вариант — предложить солдатам и офицерам чехословацкого корпуса разоружиться и находиться в России до окончания боевых действий на положении интернированных лиц. Желающие же продолжить военную службу в рядах Красной гвардии или каких-либо других российских вооруженных формированиях могут быть, после принятия военной присяги, зачислены в состав боевых частей и пользоваться всеми правами граждан Советской России.

На том и сошлись. На бумаге все выглядело хорошо и красиво, а вот как оно будет в жизни?

Как ни странно, но все, что мы запланировали, прошло относительно спокойно, без стрельбы и жертв. Почти одновременно на вокзал Житомира прибыли два бронепоезда и эшелоны с мотопехотой. Кавалеристы генерал-лейтенанта Романова прибыли в Житомир чуть раньше. Особенно культурных европейцев впечатлили дикие текинцы.

После быстрой разгрузки мы на своей лязгающей гусеницами и ревущей дизелями технике в сопровождении кавалерийского эскорта направились в лагеря, где находилась Первая гуситская дивизия чехов. В составе ее были четыре полка: 5-й Пражский полк имени Томаша Масарика, 6-й Ганацкий, 7-й Татранский, и 8-й Силезский, а также две инженерные роты и две артиллерийские бригады.

Силы неслабые, и если они не захотят разоружаться, то нам мало не покажется. Все чехи имели боевой опыт, и в случае чего повоевать с ними придется всерьез. Им, кстати, в случае чего тоже будет не скучно с нами, ибо пока мы разгружали технику, к Житомиру подтянулся третий наш бронепоезд, «Кронштадт», и тут же начал расчехлять стволы своих морских шестидюймовок. Упрямые чехи могут в случае сопротивления огрести из их стволов град веских аргументов в виде 43-килограммовых фугасных «чемоданов».

К нашему приезду личный состав дивизии был уже выстроен на плацу. Первым мы решили дать высказаться генерал-лейтенанту Деникину. Как-никак он был хорошо известен на Юго-западном фронте и пользовался большим уважением среди солдат и офицеров. К тому же Антон Иванович в бытность комфронтом не раз приезжал в тогда еще Первую чехословацкую бригаду.

Сказать честно, переговоры с чехами получились не такие уж простые. Для начала их пришлось долго убеждать в том, что ни один из них не будет выдан властям Германии и Австро-Венгрии, что подобных договоренностей просто не существует. При этом пришлось воспользоваться авторитетом Михаила Александровича, которого многие из тех, кто стоял на плацу, знали в лицо. Генерал Шокоров, который не раз встречался с бывшим великим князем на фронте, подтвердил, что тот и в самом деле брат бывшего российского императора.

Ну, а точку в этом затянувшемся разговоре поставил Михаил Васильевич Фрунзе. Все-таки чехи — онемеченные славяне. И то, что перед ними находится сам «военный министр» нового правительства, заставило бывших солдат и офицеров Австро-Германской армии приутихнуть и вести себя соответствующим образом.

В самые драматические моменты мне приходилось появляться рядом с оратором и, подобно управдому Бунше в роли царя Иоанна Васильевича, хмурить брови и делать злое лицо. Бывшие австро-венгерские офицеры уже знали о том, что случилось с 8-й германской армией под Ригой. А меня генерал Деникин представил главным палачом, который уконтропупил фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. Мои гримасы действовали, и чехи начинали чесать головы — что с ними сделает этот убивец, если его как следует рассердить.

Ну, а после того как с божьей помощью и при содействии генералов Деникина и Романова лед недоверия растаял, пошел уже более предметный разговор, немного похожий на торг. Чехи интересовались, сколько будут платить им, если они перейдут на службу в русскую армию или Красную гвардию, как с ними будут обращаться, если они окажутся на правах интернированных, и нельзя ли будет, находясь на положении интернированного, заняться каким-либо делом в России — например, открыть частную торговлю или устроится на завод в качестве токаря или электрика.

На подобные «политические» вопросы отвечал больше Фрунзе, а я с генералами стоял скромно в сторонке, отдыхая от трудов праведных, тихо переговариваясь и посматривая по сторонам. Вроде ситуация была под контролем, агрессии чехи не проявляли, а наши снайперы и пулеметчики, занявшие незаметно все ключевые точки вокруг расположения дивизии, доложили мне по рации, что никаких подозрительных и враждебных телодвижений со стороны чехов не видно.

Через три часа долгого и полезного для всех разговора мы сошлись на следующем. Чехи составляют списки тех, кто решил интернироваться, а также тех, кто захочет продолжить службу в частях Красной гвардии или как частное лицо трудиться на предприятиях Советской России.

Насчет оружия было принято следующее решение: все оно, вплоть до личного оружия офицеров, будет сдано в хранилища и оружейки, опечатано мастичными печатями нашей бригады и чехословацкой дивизии, и к местам хранения выставят караул бойцов Красной гвардии.

На составление списков и определение с выбором каждому солдату и офицеру мы дали ровно сутки. Они попытались было выторговать для себя еще денек, но мы сказали, что время не ждет и суток для принятия решения вполне хватит. Любой желающий перейти на русскую службу офицер или нижний чин может, забрав свои вещи из казармы, организованно прибыть на железнодорожный вокзал и записаться добровольцем. Все остальные будут интернированы с предоставлением возможности заняться мирным трудом. К восемнадцати часам третьего декабря все должно быть уже закончено.


3 декабря (20 ноября) 1917 года, утро.

Залив Петра Великого. АПЛ «Северодвинск».

Колчак Александр Васильевич, адмирал, командующий вооруженными силами Советской России на Дальнем Востоке.


Погода в этот день была отличная, видимость, как говорят в таких случаях, миллион на миллион. Представляю, что могли подумать во Владивостокской крепости, когда за пределами дальности огня ее батарей из темной глубины моря начал всплывать черный вытянутый силуэт подводной хищницы. Говорят, что такое брутальное зрелище потрясало до глубины души и жителей XXI века, так что уж тут говорить о нас грешных. С легким хлопком на ветру развернулся Андреевский флаг. Мичман, поднявшийся на мостик вслед за мной и капитаном 1-го ранга Верещагиным, замолотил ратьером в сторону берега, вызывая к нам дежурный миноносец или разъездной катер. В таких случаях, говорят, теряются не только малограмотные матросики, но и убеленные сединой адмиралы, бывает, впадают от неожиданности в ступор.

Приняв решение, я сразу же, не сожалея о случившемся, включился в общую работу. К японцам у меня были особые счеты, а об отставке правительства Керенского я ничуть не сожалел. Я был полностью согласен с Владимиром Анатольевичем в том, что любая революция в принципе имеет лишь два вероятных исхода. Или ее подавят с участием внешних и внутренних сил, или придет очередной «маленький капрал в сером сюртуке» и начнет строить с помощью лозунгов свободы, равенства и братства очередную империю.

Сначала мы думали, что этим русским Бонапартом станет генерал Корнилов. Но последующие события показали, что это далеко не так. Хороший генерал оказался никудышным политиком, его прославленной храбрости и прямоты оказалось мало не только для удержания, но даже и для захвата верховной власти. Сталин на фоне всего происходившего в прошлом варианте истории выглядел человеком разумным и вполне осторожным.

Что же касается непосредственно тактики, то мы с капитаном 1-го ранга Верещагиным решили, что в порт Владивосток «Северодвинск» заходить не будет. Крейсируя в море, он должен был показать японскому, да и британскому флоту реальную угрозу, которую никак нельзя было игнорировать. И если Сибирская флотилия сама по себе не представляла практически никакой боевой ценности, то находящаяся поблизости суперподлодка являла собой страшную угрозу вражескому флоту. После того же, как залив Петра Великого замерзнет, все попытки японцев начать интервенцию будут отложены не менее как до весны. Ну, а весной мы еще посмотрим, кто кого.

Что же касается меня, то задачей «Северодвинска» было всего лишь доставить нас в залив Петра Великого в зону прямой видимости наблюдателей Владивостока и всплыть рядом с крепостью, но вне зоны огня ее орудий. Мало ли что могло случиться… Сейчас у многих мозги набекрень, хотя справедливости ради стоит заметить, что именно Сибирская флотилия считается наиболее спокойным в политическом отношении местом. В случае если нам не удастся вызвать с берега плавсредство, то на борту подводной лодки имеется небольшой надувной моторный катер, который с относительным комфортом сможет доставить на берег меня и нескольких сопровождающих. После чего «Северодвинск» уйдет в Японское море, для того чтобы, как выразился каперанг Верещагин, работать там пугалом.

Моя репутация, если мне удастся взять под контроль Сибирскую флотилию и армейские формирования, плюс прогулка «подводного ужаса» по прибрежным водам Японии и Кореи с обязательной демонстрацией флага должны отвратить японское правительство от всяческих необдуманных действий против России.

Насчет плавсредств мы беспокоились напрасно. Видимо, в Сибирской флотилии все еще наличествует некий порядок, да и о балтийских чудесах народ тоже уже был наслышан. Вскоре от брандвахты отвалил большой четырехтрубный миноносец и, густо коптя угольным дымом, пошел нам навстречу. Это был привет из моей грозовой порт-артурской юности. Такие миноносцы типа «Сокол» для Дальнего Востока на рубеже веков строились на верфях в Петербурге.

В свое время в Порт-Артуре я даже успел покомандовать миноносцем «Сердитый» той же серии. С одной стороны, конечно, такая встреча приятная, черт возьми. А с другой стороны, важно то, что такие вот миноносцы, условно переименованные в эсминцы, в нынешних условиях имеют весьма условную, простите за каламбур, боевую ценность и годятся лишь в качестве брандвахты или корабля таможенной или пограничной охраны. А ведь примерно из десятка таких старых миноносцев, да и из еще более древней канонерки, и состояла вверенная мне Сибирская флотилия. Все более-менее ценные корабли давно уже переброшены в Мурманск. А мне достались лишь остатки прежней роскоши.

С другой стороны, если придется воевать, то японские линкоры и крейсера возьмет на себя «Северодвинск», а вот эти маленькие кораблики попытаются обеспечить оборону побережья от попыток высадки японцами десанта. Короче, делай что можешь, господин — пардон, товарищ адмирал, и не ной. Никто не обещал, что командовать будет легко.

Сопровождать меня во Владивосток должен был все тот же старший лейтенант Федорцов в компании десятка своих головорезов, переодетых в наши армейские мундиры без погон и прочих знаков различия. Несмотря на то что хрупкий кораблик довольно сильно мотало на волнах, пришельцы, широко расставив ноги на скользкой палубе, чувствовали себя так же уверенно, как прирожденные мореманы. Несомненно, это была чисто офицерская команда — слишком уж жесткие и уверенные лица были у всех его бойцов и слишком спокойно и независимо вели они себя в присутствии старших по званию.

Как я узнал, на «Северодвинске» вообще не было ни одного нижнего чина — настолько в будущем далеко зашло развитие русского флота. Крейсер 1-го ранга, каким, несомненно, являлся этот подводный корабль, имел команду из шестидесяти четырех человек, в чинах от капитана 1-го ранга до «мокрого прапора», что удивительнейшим образом примерно совпадает с общим числом строевых и прочих офицеров на корабле аналогичного класса в наше время. Наверное, таков итог эволюции военного флота — чем совершеннее техника, тем менее многочисленной и более образованной должна быть команда.

Уже происходящий почти повсеместно переход кораблей на жидкое топливо освободил команды от множества кочегаров, оставив в трюме только старших и младших механиков, а также машинистов, более похожих на заводских мастеровых, чем на обычные нижние чины. Можно сказать, что это первый шаг на том пути, в конце которого появятся корабли, подобные «Северодвинску». Может быть, большевики, с их требованием всеобщего образования, были не так уж и неправы, поскольку неграмотные селяне в ближайшее время вовсе могут остаться в армии и на флоте не у дел.

Когда, отвлекшись от мыслей о будущем флота, я спросил у старшего лейтенанта Федорцова, дескать, зачем надо так много народа для контроля за одним адмиралом, то услышал неожиданный для меня ответ.

Почти весь этот отряд, как выяснилось, отправлялся на берег отнюдь не по мою душу. Лишь только два человека останутся здесь для связи и в качестве моих телохранителей, а остальные… Мол, есть еще одна непыльная работа «во глубине сибирских руд». И если ее вовремя не сделать, то все наши усилия в Приморье могут пойти прахом. Не знаю, наверное, есть еще кроме меня несколько персонажей, с которыми ребятам Федорцова необходимо провести «задушевную беседу» с возможным летальным исходом. Неисповедимы пути потомков. Наверное, все же есть среди нас люди, которых невозможно переубедить. И их следует как можно быстрее ликвидировать. Наверное, все же потомки правы — лучше заранее отсечь пораженные гангреной части организма, чем тупо смотреть на то, как этот организм погибнет.

Я размышлял об этом, стоя на палубе миноносца «Точный». Командиру «Точного», старшему лейтенанту Сергею Изместьеву, я показал мандат, в котором предсовнарком Сталин назначал меня командующим всеми вооруженными силами на Дальнем Востоке.

Господи, смилуйся надо мной, и да пребудет воля Твоя. Вступив на этот путь, неся в себе ужасную тайну грозящего нам будущего, я до конца буду находиться в некоем круге избранных, рыцарском ордене, куда нет доступа простым смертным. От многих знаний многие печали — так говорили древние. Не каждому может быть доверена такая тайна, ибо не каждый сможет вынести на своих плечах такой тяжкий груз.

И с Анной… Да, с Анной, пожалуй, все кончено. Ведь я же не смогу возложить столь тяжкий груз на ее хрупкие плечи. Кроме того, у нее есть и муж, и сын, и пусть они будут счастливы. А я уж как-нибудь перебьюсь в броне моего одиночества. И кроме того, сейчас быть рядом со мной — слишком опасно для двадцатичетырехлетней женщины. Аминь!

Я стоял, смотрел на приближающийся Владивосток, на парящую воду в бухте Золотой Рог и думал о том, что вот и начинается моя новая жизнь. Жизнь, которую мне подарили авансом. И этот аванс еще придется отработать в поте лица, а может, даже и ценой самой жизни. Кровь, пролитая за Отчизну, смоет все грехи. Ave Caesar morituri te salutant…


4 декабря (21 ноября) 1917 года, полдень.

САСШ. Вашингтон. Овальный кабинет Белого дома.


Известие о гибели где-то в Северной Атлантике лайнера «Олимпик», использовавшегося в качестве военного транспорта для переброски американских войск в Европу, произвело в США эффект разорвавшейся бомбы. Шок и трепет — все были повергнуты в ужас.

О потоплении близнеца печально известного «Титаника» первым сообщил канадский трамп «Посейдон», возвращавшийся из Белфаста в Монреаль. Он-то и подобрал в холодных водах Атлантики труп американского солдата в пробковом спасательном жилете. По полуразмытым соленой морской водой записям в документах и по меткам на спасательном жилете, капитан трампа пришел к печальным выводам — в Северной Атлантике пошел ко дну военный транспорт «Олимпик». Зная размеры гигантского лайнера и его пассажировместимость, канадец почувствовал, как у него на голове от ужаса зашевелились волосы. Похоже, что по количеству жертв «Олимпик» намного превзошел своего близнеца «Титаника».

Радиостанция на «Посейдоне» была маломощная, поэтому печальную весть о гибели американской пехотной бригады канадцы сумели передать в Монреаль только спустя несколько дней. Пока в Монреале соображали, что к чему, пока сообщили о случившемся в Вашингтон, прошли еще сутки. И тогда вся Америка вздрогнула от ужаса.

Нет, здесь уже успели пережить трагедию «Лузитании», потопление которой германской субмариной стало одним из поводов для вступления страны в войну. Тогда у берегов Ирландии погибло более тысячи человек, из них сто двадцать четыре гражданина САСШ. Но жуткую смерть в холодных волнах Северной Атлантики такого количество американских солдат можно было сравнить лишь с проигранным сухопутным сражением. Естественно, что это событие вызвало самую настоящую бурю эмоций в американской прессе.

Первыми подняли истерику утренние газеты. Никто не сомневался, что причиной гибели «Олимпии» стала атака германской субмарины. Даже если войсковой транспорт, подобно «Титанику», и столкнулся с айсбергом, то у него имелся шанс сообщить о случившемся — радиостанция на «Олимпике» была мощная. А если судить по тому, что погибший лайнер не успел даже подать сигнал SOS, было ясно, что он был атакован внезапно и получил в борт как минимум несколько торпед.

В передовицах газет в черной рамочке была напечатана фотография потопленного «Олимпика», указывалось приблизительное количество погибших на нем военнослужащих и моряков. Некоторые газеты призывали громы и молнии на головы «этих проклятых гуннов, которые не соблюдают никаких правил ведения войны на море». Другие же, поддерживающие изоляционистов, задавали закономерный вопрос: «А на кой черт Конгресс и президент послали наших парней в эту Европу? Чего они там забыли за пределами американского континента?»

В вечерних газетах, вышедших с удвоенным количеством полос, пересказывались жуткие, свежепридуманные журналистами подробности атаки германской субмарины. Как оно там было на самом деле, не знал никто — «Олимпик» унес эту тайну с собой на морское дно. Также вечерние газеты опубликовали полный список погибших на «Олимпике». Он впечатлял.

На следующее утро было назначено специальное заседание Конгресса САСШ, основной темой которого стало обсуждение трагедии «Олимпика» и выработка дополнительных мер по обеспечению безопасности трансатлантических перевозок. Ведь «Олимпик» исчез прямо посреди Атлантики, куда германские подлодки ранее не заглядывали.

А в Белом доме в Овальном кабинете собрались первые лица государства, которые еще до заседания Конгресса решили обговорить все возможные варианты дальнейшего развития событий.

Президент САСШ Вудро Вильсон, вице-президент Томас Маршалл и государственный секретарь Роберт Лансинг решили для начала выслушать военного министра Ньютона Бейкера и командующего ВМС САСШ Уильяма Бэнсона. Разговор предстоял непростой и нелицеприятный.

— Джентльмены, — начал Вудро Вильсон, — я потрясен известием о гибели восьми тысяч наших парней. Это ужасно! Давайте помолимся за упокой их душ…

И президент начал читать молитву. Присутствующие, кто искренне, а кто делая вид, что молится, поддержали душевный порыв своего патрона.

Когда молитва закончилась, все уселись за стол, и Вудро Вильсон начал совещание.

— Билли, — обратился он к командующему военно-морским флотом Уильяму Бэнсону, — скажите, как могло такое произойти? Ведь ваши помощники уверяли меня в том, что переброска из Америки в Европу наших пехотных соединениях на таких больших и быстроходных лайнерах абсолютно безопасна. И вот — целая бригада на дне, страна в шоке, пацифисты, притихшие было, торжествуют. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Сэр, — ответил Бэнсон, нервно поеживаясь и облизывая пересохшие от волнения губы, — я хочу вам сказать, что трагедия «Олимпика» произошла вне зоны нашей ответственности. Центральная часть Северной Атлантики вообще никем не контролируется. Наши британские коллеги заверили нас в том, что германские субмарины надежно заперты в Северном море и не могут выбираться на просторы Атлантики. К тому же ранее считалось, что ни одна субмарина не сможет атаковать современный лайнер, идущий в открытом море полным ходом. А у побережья Ирландии его должен был встретить отряд противолодочных кораблей, которые не должны дать возможности германским подводным пиратам подойти к нашему кораблю на расстояние прицельного выстрела торпедой.

— Но, однако, «Олимпия» потоплена как раз в открытом море, и наши бравые парни погибли, так и не вступив в бой с противником, — ядовито заметил вице-президент Томас Маршалл. — И как мне уже доложили сегодня по телефону некоторые члены Конгресса, у тех солдат, кому еще предстоит пересечь Атлантику, чтобы вступить во Франции в сражение с гуннами, появилось что-то вроде водобоязни. Солдаты говорят, что они не боятся погибнуть в бою от пули или снаряда, но не хотят медленно подыхать в холодной морской воде. Их настроение нам следует учитывать, потому что все они, а также их родственники и близкие — наши избиратели, которые требуют от конгрессменов, чтобы они объяснили, наконец, за что наши парни должны погибать в Европе?

— Да, джентльмены, — вздохнул Вудро Вильсон, — положение у нас сейчас сложное. Но отступать мы не можем. Вы меня прекрасно понимаете. Война в Европе, которая продолжается четвертый год, уже подходит к концу. Германия, Австро-Венгрия и примкнувшие к ним Турция и Болгария явно выдыхаются. Конечно, очень плохо, что недавно из войны вышла сражавшаяся на стороне Антанты Россия. Мы на такое совершенно не рассчитывали. Сведения, приходящие из Петрограда, отрывисты и противоречивы, и мы никак не можем понять, что, собственно, там сейчас происходит. Но, джентльмены, я думаю, что это тема для отдельного разговора. Давайте вернемся к нашим европейским баранам. Мы вступили в войну для того, чтобы с наименьшими потерями оказаться в числе победителей. Будучи нейтральными, САСШ неплохо заработали на военных поставках. Золотые запасы Британии, Франции и России перебрались через Атлантику и оказались в хранилищах наших банков. Наша военная промышленность находится на подъеме. К примеру, российские инженеры помогли нам наладить производство вооружений и боеприпасов. Вступив в войну, мы рассчитывали, что еще упрочим свое положение в мире, став самым богатым и влиятельным государством и Старого, и Нового Света. Мы должны это сделать! И мы это сделаем… Но всему этому может помешать произошедшая в Северной Атлантике трагедия. Конгрессмены могут заколебаться и не проголосовать за выделение дополнительных ассигнований для ведения боевых действий в Европе. Поддерживающая изоляционистов пресса подняла страшный шум, и мы никак не можем им помешать. Как нам тогда быть? Если мы сейчас бросим на стол карты, то второго такого шанса вывести Америку в мировые лидеры может уже никогда и не быть.

— Сэр, — обратился к Вильсону вице-президент Томас Маршалл, который по совместительству возглавлял Сенат САСШ, — лично я гарантирую вам лояльность большинства сенаторов. Там заседают разумные и уважаемые люди, которые прекрасно понимают необходимость участия наших войск в европейской войне. А вот насчет того, как будет голосовать Конгресс… — и Маршалл развел руками, показывая, что за нижнюю палату он ручаться не может.

— Хорошо, Томас, — сказал Вильсон, немного подумав. — Конгресс я возьму на себя. Я сегодня же выступлю перед ним и постараюсь убедить конгрессменов поддержать наши усилия окончательно добить этих наглых гуннов и отомстить за погибших на «Олимпике» парней.

— Но, Билли, — президент обратился к командующему американским военно-морским флотом, — вы должны сделать все, чтобы наши грузы и войска беспрепятственно и без потерь добирались через Атлантику в Европу. Как вам это удастся сделать — меня не интересует. Могу только обещать вам, что приложу все силы и выбью для вас дополнительные ассигнования на обеспечение безопасности наших трансатлантических коммуникаций.

— Сэр, — Уильям Бэнсон вскочил с места, всем своим видом излучая оптимизм, — я обещаю, что военно-морской флот сделает все, чтобы наши парни благополучно попали в Европу и разгромили этих германских варваров. Мы мобилизуем для охраны транспортов, следующих в составе трансатлантических конвоев, гражданские суда, вооружим их и оснастим глубинными бомбами. Больше в одиночку не пойдет ни один войсковой транспорт — только в составе конвоев и под усиленной охраной.

— Хорошо, Билли, — Вудро Вильсон с удовлетворением кивнул. — Я думаю, что вы сдержите слово, и нам не придется больше собираться по подобным поводам. Вам, Бобби, — президент обратился к государственному секретарю Роберту Лансингу, — надо организовать шумную кампанию в иностранной прессе, с целью осуждения этих гнусных варваров, которые топят беззащитные гражданские корабли, не соблюдая никаких правил ведения войны на море. При этом следует снова вспомнить торпедированную гуннами «Лузитанию». Надо воздействовать не на разум читателей, а на их чувства. И свяжитесь с британскими коллегами, сообщите им, что мы крайне недовольны тем, что немецкие подлодки способны действовать в океане, несмотря на, как британцы ее называют, «идеальную блокаду».

— В общем, джентльмены, — устало сказал Вудро Вильсон, — у нас сегодня будет нелегкий день. Надо сделать все, чтобы, несмотря на все наши потери, война продолжалась и мы добились победы, которая сделает нас хозяевами Европы. И ничто не остановит нас на пути к этой цели… Эй, кто там?

В Овальный кабинет бесшумно вошел один из секретарей президента. В руках у него был конверт.

— Сэр, извините, — сказал он, — но мне велели передать срочное сообщение для мистера Бэнсона…

Дождавшись, пока секретарь выйдет, командующий US Navy вскрыл конверт и развернул вложенный в него лист бумаги. Лицо его сначала покраснело, потом побелело.

— Джентльмены, — сказал он потухшим голосом, — получено сообщение, что два часа назад в центре Северной Атлантики был торпедирован трансатлантический лайнер «Мавритания». Станцией на Лонг-Айленде был получен сигнал SOS, а потом сообщение о торпедной атаке… Передача прервана на полуслове, что означает безусловную гибель корабля в течение считаных секунд, — Бэнсон обвел взглядом побледневших от полученного известия присутствующих. — «Титаник» тонул два с половиной часа, «Лузитания» — восемнадцать минут, а тут счет, по-видимому, шел на секунды. Это конец, джентльмены… Господи, прими души погибших и помилуй нас грешных…


5 декабря (22 ноября) 1917 года. Вечер.

Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Англии.


Присутствуют: британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, глава военного кабинета лорд Альфред Милнер, министр иностранных дел лорд Артур Бальфур, первый лорд Адмиралтейства сэр Эрик Гиддс, министр вооружений Уинстон Черчилль.


— Джентльмены, — сказал премьер-министр Ллойд Джордж, приглаживая свои знаменитые усы, — мы собрались здесь, чтобы выслушать уважаемого лорда Бальфура о нынешней внешней политике нашей империи. Сэр Артур, прошу вас.

— Благодарю, сэр, — глава Форин-офис встал со своего места и обозначил полупоклон председательствующему, — должен вам заявить, что именно я попросил нашего уважаемого премьер-министра собрать вас здесь именно в таком составе. Хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие — Британская империя находится в опасности, и эта угрожающая самому существованию империи опасность усиливается с каждым днем. Меры, которые мы предпринимаем для парирования возникающих угроз, не дают положительных результатов — на месте одной опасности тут же появляются две новые.

Лорд Бальфур сделал паузу, чтобы члены кабинета вдумались в услышанное, а потом продолжил:

— По моему мнению, наши проблемы начались примерно год назад, когда мы узнали о планах русского царя Николая начать операцию по захвату черноморских проливов. Да-да, джентльмены, мы не забыли, что годом ранее мы вместе с французами безуспешно штурмовали Дарданеллы с одной лишь целью — чтобы захватить их раньше русских. Замысел присутствующего здесь сэра Уинстона Черчилля, которого он придерживался при планировании Дарданелльской операции, понятен нам и сейчас. Но по причине дурного исполнения и нарушения секретности, все предпринятые нами действия закончились настоящей бойней — правда, вместо наших британских парней там убивали австралийцев и новозеландцев. В конечном итоге войска с Галлиполийского полуострова были эвакуированы, а эта неудачная для нас операция стала пощечиной британской армии и королевского флота.

Лорд Бальфур перевел дух.

— После Дарданелльского позора нам показалось нестерпимым известие о том, что командующим Черноморским флотом России назначен новый молодой и энергичный адмирал, который всерьез планирует операцию по захвату Босфора. Вы все помните, что нашей главной целью в этой войне было взаимное ослабление России и Германии. Именно наше заявление о том, что в случае конфликта Франции, России и Германии наша страна останется нейтральной, и позволило кайзеру Вильгельму принять решение о начале боевых действий на Западном фронте. Но наши расчеты оказались ошибочными. Вместо того чтобы за наши интересы сражались русские, французы, сербы и бельгийцы, а мы, находясь в безопасности на наших островах под охраной королевского флота, лишь контролировали происходящее, мы оказались втянуты в войну на сухопутном фронте. Причем наша армия несет серьезные потери. Мы так и не сумели победить Германию и Австро-Венгрию, а сие означает, что мы не исключаем и возможного поражения. Что же касается военной экономики, то нажиться на этой войне тоже удалось отнюдь не нашему королевству. Масштаб военных затрат и потребность в боеприпасах и амуниции многократно превысила все планы, и часть военных заказов пришлось размещать у заокеанских союзников.

— Весьма значительную часть, — добавил глава военного кабинета лорд Альфред Милнер. — Вы, сэр Артур, конечно, во многом правы в том смысле, что война несколько затянулась и пошла не по тому сценарию, на который мы рассчитывали. Да и людские и материальные потери значительно превысили допустимый уровень.

— К тревожной для всех теме затягивания войны мы еще вернемся, джентльмены, — Ллойд Джордж кивком остановил лорда Милнера, — а сейчас дадим возможность лорду Бальфуру продолжить выступление.

Джентльмены дружно закивали, и лорд Бальфур продолжил:

— Итак, получив информацию о том, что царь Николай планирует исполнить давнюю мечту своих предков и захватить Константинополь, мы решили организовать заговор для его свержения. Все, казалось, шло замечательно. Российская империя пала, и мы добились того, что русская армия, все еще отвлекая на себя значительную часть германских сил, начала стремительно разлагаться. Мы хотели, ослабив Россию, отстранить ее от участия в дележе трофеев после победы. Тогда нам казалось, что гунны почти побеждены, и что еще один решительный натиск — и они рухнут. Результатом стало то, что русские не хотели воевать вообще, а в их внутренней политике усилились крайние экстремистские силы. Выразителем правых взглядов русского офицерства и части промышленников стал известный всем главнокомандующий русской армией генерал Корнилов. Левые же экстремисты — большевики — собрались под знаменами своих вождей — Ленина и Сталина. Вариант, при котором германская армия оккупирует часть русской территории, а на оставшейся разгорается ожесточенная война левых с правыми и всех против всех нас тоже устраивал. Русские по природе своей настолько консервативны, что не терпят чужие войска на своей земле. И потому оккупация даже части европейской территории России отвлекла бы на себя не меньше немецких сил, чем русская армия до всех этих событий. Достаточно вспомнить поход Наполеона. Русские крестьяне с вилами и дикие казаки доставили великой армии Бонапарта не меньше хлопот, чем регулярные войска фельдмаршала Кутузова. После прихода к власти большевиков мы надеялись, что ценой мира с правительством Сталина станет как раз оккупация западных русских губерний и фактическое продолжение боевых действий на Восточном фронте. Но мы добились противоположного результата. Кайзер Вильгельм заключил со Сталиным мир, причем на таких условиях, что лучше бы мы отдали императору Николаю Дарданеллы. Мы сами, своими руками, прорвали нашу же экономическую и сырьевую блокаду Германской империи. Прошел только месяц, но можно быть уверенным, что к весне мы ощутим все нарастающий натиск переброшенных на Запад орд гуннов. Германия, наладив торговые отношения с Россией, не будет больше испытывать дефицита продовольствия, а немецкая промышленность, в изобилии снабжаемая русским сырьем, обеспечит свою армию необходимым для ведения войны количеством оружия и боеприпасов. Джентльмены, лето восемнадцатого года на Западном фронте во Франции будет тяжелым. Возможно, мы не получим катастрофу, подобную поражению Франции при Седане, но ни о каком победоносном окончании войны в ближайшее время не может быть и речи. Тем более что последние события в Атлантике ставят под вопрос и широкомасштабное участие в войне американского контингента. Янки откровенно напуганы — подводными лодками потоплены два крупнейших трансатлантических лайнера. Две пехотных бригады и команды кораблей погибли в водах Атлантики. Британские компании «Уайт Стар» и «Кунард лайн» понесли серьезные убытки, страховщики в панике, стоимость страховки на трансатлантические перевозки подскочила до небес. Я уже молчу про панику на бирже и про то, как она отражается на и без того нелегком положение Британской империи. Последние же наши неуклюжие действия в Мурманске не только привели к полному провалу задуманной нами операции, сравнимому с провалом Дарданелльской операции, но и поставили Британскую империю на грань войны с Советской Россией. В ноте ведомства господина Чичерина, переданной через наше посольство в Швеции, говорится, что Советская Россия считает Великобританию враждебным государством. Впрочем, до объявления нам войны дело пока не дошло. Пока… Однако в ноте сказано, что будут интернированы находящиеся на территории России британские подданные и национализировано их имущество. Такая же нота передана русскими в Париж, в министерство иностранных дел Третьей республики. В обмен на освобождение французских граждан и британских подданных русские требуют вернуть в Россию солдат и офицеров экспедиционного корпуса во Франции и моряков с русских кораблей, находящихся на ремонте в Британии.

Присутствующие подавленно молчали. Они поняли, что экономическое и внешнеполитическое положение Британской империи действительно ухудшается с каждым днем.

— Итак, — нарушил несколько затянувшееся молчание Ллойд Джордж, — ситуация критическая. В то же время, джентльмены, не может быть и речи ни о какой-либо капитуляции. Я считаю, что наш военный кабинет должен сосредоточить все усилия на подготовке отражения грядущего наступления гуннов, ожидающегося весной-летом будущего года на севере Франции. Вместе с французской разведкой необходимо заблаговременно вскрыть направления их главных ударов и заранее подготовить наступающим неприятные сюрпризы. Тем более что в качестве прощальной любезности русские ухитрились уничтожить под Ригой несколько самых способных, а следовательно, и самых опасных для нас немецких генералов.

Премьер посмотрел на первого лорда Адмиралтейства:

— Вам, сэр Гиддс, необходимо принять все возможные меры для обеспечения безопасности наших трансатлантических перевозок. Формируйте конвои, засыпайте Северное море минами, ставьте сетевые заграждения, но добейтесь того, чтобы такие трагедии, как потопление «Олимпика» и «Мавритании», больше не повторялись. Надо успокоить американских союзников. Если они бросят нас один на один с кайзером, то это станет началом конца. Если будет необходимо — договоритесь с Норвегией о размещении там наших баз. Лорд Бальфур окажет вам в этом всю возможную помощь. В конце концов, сейчас не то время, чтобы норвежцы могли уютно спрятаться от войны за броней своего нейтралитета.

— Я полагаю, что это решаемая задача, — откликнулся лорд Бальфур, — у нас в этой стране есть достаточное количество влиятельных политиков, которые сочувствуют нам и поддержат предложения об аренде в Норвегии прибрежной территории для устройства британских военных баз.

Британский премьер повернулся к министру иностранных дел:

— А вы, сэр Артур, еще раз внимательно продумайте, что мы можем предпринять против русских, при этом не осложняя и без того отвратительные дипломатические отношения между Британией и Россией. Старайтесь действовать чужими руками. Та же Норвегия, Япония, Китай… Я слышал, что в Туркестане недавно было восстание и там завелись эти, как их там называют? А, вспомнил — басмачи… Неплохо бы отправить им партию оружия и с десяток-другой толковых офицеров. При этом постарайтесь, чтобы эта зараза потом не переползла из Туркестана в нашу Индию. Ну, не мне вас учить…

Ллойд Джордж напоследок обвел взглядом присутствующих.

— Все, джентльмены, вы можете идти, за исключением министра по вооружению.

Когда они остались с Черчиллем вдвоем в кабинете, Ллойд Джордж спросил:

— Скажите мне, как обстоят у нас дела с выпуском танков? Я слышал, что русские под Ригой применили их в сочетании с аэропланами, добившись при этом поистине грандиозного эффекта…


6 декабря (24 ноября) 1917 года.

Екатеринославская губерния. Александровский уезд. Село Гуляй-поле. Гуляйпольский Совет рабочих и крестьянских депутатов.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович.


Нестор Иванович Махно совсем не был похож на лихого атамана из фильмов о Гражданской войне. Правда, он еще не «батька Махно», главнокомандующий повстанческой армией, а пока лишь комиссар Гуляйпольского района и депутат Екатеринославского съезда Советов.

Как и любая власть на местах, он настороженно и с подозрением посматривал на нас, посланцев центральной власти. Мол, явились на его голову какие-то важные птицы из Петрограда, причем, судя по погонам, вообще не товарищи, а какие-то явно старорежимные люди. И не просто явились, а с немалой военной силой — конно, людно и оружно. Репутация, черт ее побери. Вот Махно в силу своего селянского ума и осторожничает.

Подозрения и страхи Нестора Ивановича немного развеял матрос-анархист Анатолий Железняков, которого мы взяли с собой для того, чтобы в Севастополе легче найти общий язык с тамошними братишками. Да и в Петрограде болтаться без дела ему было совсем ни к чему. К тому же Анатолий Григорьевич был человеком достаточно образованным и с широким кругозором. Еще до призыва на флот он ходил по Черному морю на торговых судах, был кочегаром, потом работал на военном заводе в Питере. По своим политическим взглядам он был анархистом-коммунистом. Впрочем, против советской власти Железняков ничего не имел и, не раздумывая, отправился вместе с нами на юг, мечтая снова увидеть Черное море. Правда, человеком он был импульсивным, горячим, и за ним, что называется, нужен был глаз да глаз.

Анархист анархиста видит издалека. Перебросившись несколькими фразами с Железняковым, Нестор Иванович быстро нашел общих знакомых, немного успокоился и уже начал разговаривать со мной более дружелюбно и спокойно.

Мы договорились, что он обеспечит едой казачков и текинцев, а также их коней. Конечно, если за это мы не забудем заплатить. Я успокоил Махно, обещая заплатить за все звонкой монетой, а не расписками подозрительного вида, которые были в ходу в то веселое время.

Ну, и чтобы окончательно показать, что он не какой-то там куркуль, Махно предложил мне и Железнякову отобедать с ним. Сделав все необходимые распоряжения помощникам, Нестор Иванович повел нас в дом, к своей, как он сказал, хозяйке, Анастасии. Она быстро накрыла на стол, потом, вопросительно глянув на мужа, вышла и вернулась с бутылочкой «Смирновской».

Махно гостеприимным жестом пригласил нас за стол и предложил выпить за знакомство. Я понял, что в непринужденной обстановке он хочет попытать нас о столичных новостях и о том, что несет ему лично и его сельчанам власть большевиков.

Я ненавязчиво намекнул, что большевики приняли Декрет о земле, по которому крестьяне получили землю без выкупа и в личную собственность. И про то, что опять же большевики закончили почетным миром всем осточертевшую войну с Германией.

Тут в разговор встрял Железняков, который рассказал Махно, что я — один из тех, кто участвовал в разгроме немцев под Ригой и принуждении кайзера к доброму и долгому миру.

Тут Махно оживился. Слова о «принуждении к миру» ему очень понравились, и он начал дотошно расспрашивать меня о подробностях недавних боев. Я же, конечно, попытался перевести стрелки на казаков и текинцев, которые непосредственно принимали участие в схватках, заявив, что лично я больше в тылу ошивался и самого интересного не видел. Махно с усмешкой посмотрел на меня, а потом подмигнул дружески, дескать, ладно, ври себе помаленьку, а я сделаю вид, что тебе верю.

В общем, под «Смирновскую», сало, соленые огурчики, шкворчащую «яечню», поданную хозяйкой на стол на огромной чугунной сковородке, мы мало-помалу размякли, и разговор стал куда более оживленным и откровенным.

— Скажи мне, товарищ Османов, — спросил у меня Махно, — как нам, селянам, быть-то? Вот я в августе предложил у нас в уезде немедленно отобрать церковную и помещичью землю и организовать по усадьбам свободную сельскохозяйственную коммуну, по возможности с участием в этих коммунах самих помещиков и кулаков. Поделили мы землю. И им дали по трудовой норме. Как вы считаете, получится у нас с ними мирная совместная жизнь? Я полагаю, что вроде должно все быть хорошо… А тут вы с вашими партиями, с диктатурой. Я боюсь, что не партии скоро будут служить народу, а народ — партиям.

— Нестор Иванович, — сказал я, — можно, конечно, в вашем селе жить коммуной. А как быть с государством? Ведь его не поделишь на всех, всем поровну. Ну, а на заводе как рабочим быть-то? Поделить на всех станки? Так ведь может и не хватить на всех.

Тут Железняков вставил свои пять копеек:

— Так и сказ про товарища Прокруста, который мерил всех одной меркой, вы, Нестор Иванович, тоже должны знать. Как и то, чем это все закончилось. То же ведь грек этот начал как борец за справедливость и равенство, а закончил как обыкновенный бандит. Древние греки вообще и товарищ Гомер в частности совсем не дураки были, придумав эту поучительную историю. Тут главное — не зарываться.

— Ну, товарищи, я пока не могу ответить вам на этот вопрос, — задумчиво сказал Махно, почесывая переносицу. — Наверное, в городах и правда надо как-то по-другому все сделать. А в селе хлеборобам надо коммуной жить — это я так понимаю.

— Угу, — сказал я, — хорошая песня — давайте жить дружно. А знаете ли вы, товарищ Махно, что Центральная Рада уже готовилась разом прихлопнуть все крестьянские коммуны и снова посадить вам на шею помещиков? А немцы-колонисты — они как, готовы с вами поделиться своей землею?

И тут вдруг из Махно неожиданно проклюнулся тот самый «батька», который давал шороху в Гражданскую и немцам, и белым, и петлюровцам, да и красным тоже…

— А вот дулю им с маком! — громко воскликнул он, вскочив со стула и помахав в воздухе пальцами, сложенными в кукиш. — Дулю и этим байстрюкам из Центральной Рады, да и немцам, и всем прочим дулю, если они пойдут против трудового селянства.

— К тому же, товарищ Османов, — успокоившись и сев снова на лавку, хитро улыбнулся Махно, — я с хлопцами все подозрительные личности у нас в Гуляй-поле разоружил еще в августе, когда там у вас в Петрограде генерал Корнилов власть захотел взять. Все у них отобрали подчистую: и винтовки, и охотничьи ружья, и револьверы, и шашки. Часть из этого оружия мы раздали селянам, чтобы им было чем защитить свою волю и землю, которую они получили по декрету товарища Сталина. А часть у нас хранится под замком в Совете, чтобы, если нужно будет, раздать народу.

Сказав это, Махно снова налил всем по рюмке.

— Ну, товарищи, выпьем за советскую власть, чтоб пришла она к нам навсегда и была к селянину доброй.

— А вы полагаете, что оружие снова может понадобиться? — спросил я у Махно, опрокинув рюмку. — Ведь Центральную Раду мы на днях разогнали к чертовой матери, а других врагов пока не видать.

— Эх, товарищ Османов, — вздохнул Махно, — да кто ж свое добро отдаст-то вот так, запросто! Пока эксплуататорские классы сидят тихо, помалкивают, боятся, что народ, осерчав, может их и на вилы поднять. К тому же, как я слышал, вы в Петрограде не очень-то миндальничали с врагами революции. Из пулеметов покрошили всех, кто на нашу советскую власть поднялся.

— Да, было дело, — сказал молчавший все это время, но внимательно слушавший наш разговор Железняков, — сам в этом деле принимал участие. И вот что я скажу тебе, дорогой Нестор Иванович, с этой контрой оказались вместе и некоторые наши товарищи, которые в революции искали не свободу для пролетариата и крестьянства, а власть над трудовым народом, желая спалить нашу страну и наш народ в пожаре войны подобно вязанке хвороста. Так что оказались они в одной компании со всякой сволочью и вместе с ней получили то, что заслужили.

— Да, строго там у вас, — крякнув, махнул батька рукой, — только, может быть, и правильно вы там в Питере поступили. Значит, товарищ Сталин крепко держит вожжи в руках, не дает врагам советской власти на дыбы вставать. За то, что вы разогнали к чертям собачьим эту поганую Центральную Раду — большое вам от нас спасибо. А то чего придумали — заставлять людей на какой-то мове разговаривать. Приезжал тут один из Киева, выступал в Екатеринославе. Говорил, что, дескать, прошу обращаться ко мне не «товарищ», а «шановний добродию». Что же это получается: я, не владея своим родным украинским языком, должен был уродовать его так в своих обращениях к окружавшим меня, что становилось стыдно… И я поставил себе вопрос: от имени кого требует меня этот пан из Киева такую ломоту языка, когда я его не знаю? Я понимаю, что требование исходит не от украинского трудового народа. Оно — требование тех фиктивных украинцев, которые народились из-под грубого сапога немецко-австрийско-венгерского юнкерства и старались подделаться под модный тон…

Махно нахмурился, выпил рюмку водки и, зацепив вилкой кусок сала, стал яростно его жевать. Я смотрел на него и думал, что вряд ли Нестор Иванович в этой истории усидит на месте и будет тихо и спокойно крестьянствовать в своем Гуляй-поле. Наверняка авантюрная натура потянет его на приключения. Опять он начнет войнушки — сначала местную, а потом и поболее… Не признает товарищ Махно золотой середины — все его на крайности тянет. И попрет он с нас. В той истории он поднялся на боях с немецкими оккупантами и кукольной армией гетмана Скоропадского. В этой ни немцев, ни гетманцев уже не будет. И придется нашим ребятам валить его к черту, ну ни к чему нам разные там «батьки» и «атаманы». Жаль, очень жаль, если это произойдет… Очень способный он товарищ, при правильном употреблении много пользы принести сможет.

И я решил — а не попробовать ли нам, воздействуя на авантюрную жилку в характере будущего батьки, привлечь его на нашу сторону?

— Нестор Иванович, — спросил я его, — а как у вас со временем? Это я к тому, что если вы не против и если ваше присутствие в Гуляй-поле не такое уж и обязательное, то не хотели бы вы взять своих хлопцев и прокатиться вместе с нами до Севастополя, а может, и куда подалее? Велика Россия, и много в ней беспорядка и всяческих неустройств. Проедете, посмотрите, что творится вокруг, — продолжил я, — да и поможете нашей советской власти, если нужда в этом будет. Ведь нам придется часто встречаться с народом, с селянами, а кто их сможет понять лучше, чем вы? — я решил немного польстить Махно. — Наши ребята — люди военные, свое дело они знают на «пять», а вот крестьянский вопрос для них просто лес темный… Так как, Нестор Иванович, вы не против?

Махно задумался. Крепко задумался. По глазам было видно, что ему и хотелось, и кололось. Видя его внутреннюю борьбу, ну не самурай он, не монах даосский, я не стал на него напирать, дал дозреть, так сказать. Да и до весны, пока от мороза земля тверда, как камень, делать селянину дома нечего.

— Давайте, товарищ Махно, — сказал я, — выпьем еще по одной на посошок да пойдем отдыхать. Поздно уже. Утро же вечера, как известно, мудренее. А завтра, когда будем собираться в путь-дорожку, вы нам и скажете свое решение. Как вам такое — годится?

Махно задумчиво кивнул, а потом, разлив остатки водки по рюмкам, чокнулся с нами, выпил, вытер усы и позвал супругу.

— Настасья, — сказал он, — постели людям, пусть отдохнут — им завтра в дальнюю дорогу… А потом приходи сюда — советоваться будем…


6 декабря (23 ноября) 1917 года, поздний вечер.

Одесская губерния, станция Выгода.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


Для одесских властей, которых тут насчитывалось как минимум две, а может, даже и три или четыре — точно никто сказать не мог, — наше «явление Христа народу» должно быть абсолютно внезапным. Ждут нас со стороны Запорожья, именуемого пока Александровском, ну, а мы, как нормальные герои, идущие в обход, провели свои эшелоны из Житомира обратно через Винницу, Шепетовку и Вапнярку и готовы нагрянуть на Одессу совсем с другой стороны, внезапно, как снег на голову.

Еще больше мы должны удивить румын. Несколько часов назад эшелон с механизированным батальоном капитана Рагуленко на станции Раздельная свернул в сторону Кишинева, и завтра утром в Бухаресте узнают, что мы внезапным ночным набегом взяли под контроль Бендеры и большой двухъярусный железнодорожный и пешеходный мост через Днестр. Засевшим в Кишиневе сторонникам «Великой Румынии» будет сделан шах. Лиха беда начало.

Стоит заметить, что во время движения нашей бригады по Украине, особенно после практически бескровного взятия Киева, к нам потоком повалили добровольцы. Причем шли к нам не только сбитые с толку революцией офицеры из разлагающейся русской императорской армии, но и пробольшевистски настроенные солдаты и унтер-офицеры. Всех их уже успели достать национально озабоченные придурки вроде Петлюры и Винниченко. Иногда к нам присоединялись целые отряды, как ни странно, сохранившие дисциплину и относительный порядок воинских частей. И если из Петрограда в поход на юг выступило чуть менее двух тысяч бойцов, то сейчас в нашем подчинении было примерно пятнадцать тысяч штыков и до двух тысяч сабель, шесть бронепоездов и уже успевшая перебазироваться в Киев эскадра воздушных кораблей. Нам надо было уже где-нибудь притормозить и приступить к переформированию этой аморфной массы в что-то вроде отдельного корпуса Красной гвардии.

И вот, накануне нашего прибытия в Одессу, вечером, наш штабной эшелон остановился на железнодорожной станции со странным и немного смешным названием Выгода. Именно там Михаил Васильевич Фрунзе собрал военный совет. Кроме меня и наркомвоенмора присутствовали исполняющий обязанности начальника штаба генерал-лейтенант Деникин и начальник разведки бригады генерал-майор Марков. Пригласили также и командующего кавалерией генерал-лейтенанта Михаила Романова. Он командир с боевым опытом, воевал в этих краях и мог подсказать верное решение по тому или иному вопросу.

Одесса лежала перед нами на карте подобно пауку, раскинувшему лапы. Вопрос, который нам предстояло решить, был не столько военный, сколько политический. А точнее, военного вопроса как такового вообще не было. Имеющимися у нас силами мы могли взять город без особого напряжения и потерь. Но главная фишка была в том, что надо сделать это так, чтобы и без того запутанную в Одессе ситуацию не довести до полной анархии. Процесс разложения власти в Одессе зашел куда дальше, чем в Киеве и уж тем более в Петрограде.

— Итак, товарищи и, гм, господа, — сказал Михаил Васильевич, — приступим. Основой для всех наших дальнейших действий должен стать принцип, завещанный Гиппократом, то есть: «Не навреди». В Киеве, Виннице и Житомире у нас это вполне получилось, обойдясь при выполнении поставленной перед нами задачи без особого кровопролития…

Угу, подумал я, по сравнению с товарищем Муравьевым мы просто ангелы. Матери Терезы в форме… Этот эсеровский «наполеон» не только устроил не нужный никому массированный артобстрел Киева, так еще после захвата города учинил в нем самый настоящий террор и резню. То же самое было и в Одессе, когда во время январского восстания с обеих сторон погибло сто тринадцать человек. Зато потом, войдя в раж, «углубители революции» разом вырезали несколько тысяч офицеров и «буржуев». Немало в тот раз погулял по России этот кровавый авантюрист, пока в июле восемнадцатого, при попытке поднять мятеж в Симбирске, его не пристрелили чекисты. В этот же раз подполковник Михаил Муравьев после подавления в Петрограде бунта сторонников Троцкого-Свердлова нигде не объявился. Похоже, что нашла его там пуля морпеха или шашка казака. Ну и хрен с ним, нам же легче…

— Кхе, кхе, — прокашлялся Фрунзе, — Вячеслав Николаевич, о чем вы задумались? Будьте добры, доложите нам сложившуюся на сегодняшний день обстановку в Одессе. Ну, и ваше видение будущего с точки зрения той истории нам тоже не мешало бы знать.

— Хорошо, Михаил Васильевич, — сказал я. — Начнем с того, что никакой власти как таковой в Одессе сейчас нет. Обстановка даже хуже той, что была в Петрограде перед отставкой господина Керенского…

Я раскрыл блокнот для записей.

— Итак, наименьшей из стоящих перед нами проблем является первое, еще майское, издание так называемого Румчерода. Или Центрального исполнительного комитета Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, составленного в основном из эсеров и меньшевиков. Это своего рода Временное правительство в миниатюре, претендующее на власть над Херсонской, Бессарабской, Таврической, части Подольской и Волынской губерний. По вполне понятным обстоятельствам, мы не можем рассчитывать на его лояльность, ибо эти господа до сих пор не признают советское правительство во главе с товарищем Сталиным, заявляя о поддержке уже давно не существующего правительства господина Керенского.

По счастью, сия организация не пользуется в массах никакой популярностью и не имеет реальной власти. По этой причине с ними у нас никаких проблем быть не должно. В нашей истории для роспуска этой богадельни и избрания нового состава хватило всего лишь письменного распоряжения товарища Крыленко.

Фрунзе кивнул:

— Товарищ Бережной, вы совершенно правы. Я тоже считаю, что этот Румчерод надо распустить. Все необходимые полномочия как главнокомандующего и народного комиссара обороны у меня имеются. Только новый состав этого самого Румчерода мы избирать не будем. Хватит потакать безответственным болтунам и честолюбивым прохвостам. Вот кончится смута, тогда и подумаем о демократии вообще и советской в частности. А пока страну спасать надо.

Михаил Васильевич внимательно посмотрел на генералов Деникина, Маркова и Михаила Романова и, не увидев с их стороны возражений, еще раз кивнул.

— С этим все, Вячеслав Николаевич, продолжайте.

Я перевернул страницу своего блокнота.

— За номером два в списке одесских властей у нас числятся так называемые гайдамаки. По сути это прошедшие украинизацию воинские части, подчиняющиеся уже разогнанной нами Центральной Раде. Командует Одесским куренем бывший подполковник русской армии Виктор Поплавко. Надежды на их добровольный нейтралитет и последующее разоружение невелики. В отличие от Румчерода, у гайдамаков наличествует какая-никакая вооруженная сила и небольшая, но поддержка определенной части сельского населения — их привлекает показной национализм. Ведь это так приятно — считать себя особым народом, не похожим на всех прочих — «москалей и жидив», чувствовать себя людьми первого сорта, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. Весь этот фольклор и архаика в виде жупанов, оселедцов, башлыков и остроносых красных сапожек как раз и рассчитана на малообразованных, но гонористых хуторян.

Что же касается прогноза на будущее, то чуть позже все это должно будет вылиться в массовый бандитизм и кровавую войну всех против всех. Лично мое отношение к этим господам вполне определенное. И если Поплавко и его ряженый сброд попробует оказать нам вооруженное сопротивление, то до расстрела в тридцать восьмом году этот господин точно не доживет.

Генерал Марков криво усмехнулся:

— Ой не любите вы, Вячеслав Николаевич, господ националистов, ой не любите…

— А за что их любить, Сергей Дмитриевич? — удивился я. — Ведь в этой нелюбви к подобным организмам мы с вами, кажется, сходимся. Вон, еще царь Петр Алексеевич гетмана Мазепу орденом Иуды награждал. Так что если по нам будет сделан хотя бы один выстрел, тогда пусть эти гайдамаки опереточные не обижаются — кто не спрятался, я не виноват. Чем меньше их уцелеет, тем лучше. Да и реноме человека с твердой рукой тоже надо поддерживать.

— Интересно, — хмыкнул генерал Марков, — а что по этому поводу думаете вы, Михаил Васильевич?

— В случае оказания вооруженного сопротивления со стороны любой из противостоящих нам сторон, разрешаю подчиненным мне войскам применять оружие в полном объеме и вплоть до полного уничтожения или капитуляции противника, — отчеканил Фрунзе. Сделал паузу, достал из портсигара папиросу и закурил. — Товарищ Бережной, этот приказ касается не только гайдамаков, но и прочих вооруженных отрядов, банд и не подчиняющихся нам воинских частей.

— Что касается воинских частей, которые могут нам не подчиниться, — сказал я, — то должен заметить, что в Одесском пехотном училище, а также в двух школах прапорщиков, находящихся в Одессе, преобладают так называемые «потенциально белогвардейские настроения». Это третий местный полюс силы. И так уж сложилось, что юнкера не признают советскую власть, выступая в этом деле заодно с гайдамаками. В качестве вождя этой группировки выступает начальник пехотного училища полковник генерального штаба Кислов Александр Ильич…

— Гм, господа, — генерал Деникин поднял руку с карандашом, прося тем самым слова, — я неплохо знаю этого дельного и храброго офицера, и, с вашего позволения, господин, гм, товарищ Фрунзе, возьму это дело на себя. Думаю, что мне удастся развеять все тревоги и сомнения у господ офицеров и юнкеров и доказать им, что мы не губим, а спасаем Россию.

— Попробуйте, Антон Иванович, попробуйте, — кивнул Фрунзе, — как я уже говорил, ненужная кровь нам ни к чему.

— Так, Вячеслав Николаевич, — Михаил Васильевич посмотрел на меня, — что вы можете сказать о состоянии одесских революционных масс? Есть хоть какая-то надежда на поддержку со стороны местных Советов?

— Не думаю, Михаил Васильевич, что мы можем рассчитывать на их поддержку, — сказал я. — В Одессе, а также в находящихся на одесском рейде кораблях Черноморского флота, преобладают в основном левые эсеры и большевики также крайне левого толка. Являясь сторонниками «углубления революции», эти товарищи уже готовы немедленно развязать «красный террор» в случае полного прихода к власти. Лидером одесских революционеров в настоящий момент является сын лесопромышленника из Новогеоргиевска, член РСДРП с 1903 года, председатель Одесского областного комитета партии Юдовский Владимир Григорьевич, 1880 года рождения. Два характерных момента из жизни товарища Юдовского заставляют меня относиться к нему как минимум весьма осторожно. Именно при его руководстве вторым, большевистско-левоэсеровским созывом Румчерода, в Одессе был устроен массовый террор против «эксплуататорских классов». И еще. В нашем прошлом смерть товарища Юдовского наступила от внезапного инфаркта в самый разгар состоявшейся в партии большевиков после Второй Германской войны открытой дискуссии «о космополитизме и мировом сионизме». В свете недавней попытки левацких элементов поднять вооруженный мятеж, считаю данного товарища ненадежным элементом, способным на непредсказуемые поступки.

— Товарищ Бережной, — прямо меня спросил Фрунзе, — вы считаете, что товарищ Юдовский способен предать нашу революцию и товарищей по партии?

Я пожал плечами.

— Михаил Васильевич, исходя из того, что мне известно, я не могу гарантировать, что подобное предательство не произойдет. Кроме того, почти наверняка со стороны товарища Юдовского и его единомышленников будет иметь место фронда, саботаж наших распоряжений и так называемый революционный произвол. А в свете поставленной перед нами товарищем Сталиным задачи «сделать все быстро и чисто», нам оно надо? Вы учтите, что на всем этом организационном хаосе сверху лежит толстый слой махровой уголовщины, которой Одесса славилась еще в царские времена. Взять того же «короля одесских налетчиков» Мишку Япончика, в миру Мойшу Винницкого. Он, оказывается, не просто уголовник, а еще и «анархист-коммунист». И за ним немало подельников, пардон — сторонников. Причем все они неплохо вооружены. Этими же уголовными элементами в Одессе достаточно плотно замусорены и местные Советы, и отряды так называемых красногвардейцев. В тот раз эти «революционеры» так замордовали город, что австрийских и немецких оккупантов одесситы встречали чуть ли не как освободителей. Если вы считаете, что нам с этими товарищами по пути…

Фрунзе нахмурился.

— Нет, товарищ Бережной, вы правы, нам с такими товарищами совсем не по пути. Поэтому сделаем так. Сначала разоружаем всех, а потом начинаем с ними спокойно разбираться. В случае же вооруженного сопротивления со стороны кого бы то ни было, как я уже говорил, приказываю: или вынуждать их к капитуляции, или уничтожать на месте. В случае же мирного исхода событий никто не должен пострадать. Еще вопросы есть? Если нет, то все, за исключением генерала Деникина, свободны. А к вам, Антон Иванович, у меня отдельный разговор.


7 декабря (24 ноября) 1917 года, утро.

Одесса. Железнодорожный вокзал.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич.


На Одесском на вокзале шум и тарарам. Это мы любимые добрались до цитадели русской демократии, родины Леонида Утесова, Эдуарда Багрицкого, Валентина Катаева, Евгения Ильфа и Владимира Петрова, эпицентра народного юмора и рассадника всяческой уголовщины… Ах, Одесса-мама! Никогда не был тут в прошлой жизни, а вот теперь, однако, пришлось.

По данным разведки, в городе было неспокойно, ночами спорадически вспыхивали перестрелки, когда юнкера, гайдамаки, большевизированные солдаты и красногвардейцы, а также просто бандиты время от времени выясняли между собой отношения с применением легкого стрелкового оружия. Обычным делом были грабежи складов, магазинов, а также квартир состоятельных одесситов. До открытой войны всех со всеми осталось совсем немного.

Около полуночи вышел на связь посланный в город парламентер из числа присоединившихся в Киеве офицеров, который сообщил, что начальник Одесского военного училища полковник Кислов и командующий «силами охраны города» генерал Леонтович согласны на немедленную встречу и переговоры с приехавшими с нами генералами Деникиным и Марковым.

Сразу же после получения этого сообщения, еще до рассвета, из Выгоды по дороге через Великий Дальник и Прилиманское в город на рысях двинулся передовой кавалерийский эскадрон поручика Рокоссовского, усиленный двумя БТР-80 с десантом на броне и автомобилем «Тигр».

Приказ, который я отдал командиру отряда, гласил: «Доставить генералов Маркова и Деникина на Итальянский бульвар к зданию Одесского военного училища. Обеспечить силовое прикрытие переговоров с начальником училища полковником Кисловым. При оказании вооруженного сопротивления со стороны любого из местных отрядов немедленно открывать огонь на уничтожение».

Обстановка на тот момент в Одессе складывалась следующая. Силы украинских националистов, общей численностью около двух тысяч штыков и трехсот сабель, были сосредоточены в районе станции Одесса-Сортировочная. Это все, что осталось от Одесской гайдамацкой дивизии, после того как большая часть солдат разошлась по хатам.

Кроме нескольких неполных куреней гайдамаков в распоряжении полковника Поплавко находились студенческо-гимназические отряды «Одесская Сичь» и украинская студенческая сотня. Руководил этим, с позволения сказать, воинским формированием общей численностью до трехсот штыков некто Юрий Липа, в нашем будущем ставший писателем и политологом. Размещены вооруженные студенты и гимназисты были в здании так называемого Английского клуба, служившего украинским националистам в качестве штаба и места для заседаний Одесской Украинской губернской Рады. Также поддержку сторонникам так и не провозглашенной УНР выразили команды эсминца «Завидный» и крейсера «Память Меркурия».

Думаю, что здание Английского клуба совсем не случайно было выбрано украинскими националистами в качестве своей базы. Ведь за ширмой всех событий, вершившихся на территории одной шестой части суши в семнадцатом году, торчат длинные уши лордов из Туманного Альбиона.

В распоряжении полковника Кислова и генерала Леонтовича имелось около трех сотен хорошо дисциплинированных и неплохо вооруженных офицеров и юнкеров. По своей боеспособности этот сводный отряд был равен или даже превосходил все гайдамацкое воинство, вместе взятое, поскольку состоял не из тыловых крыс и мальчишек-гимназистов, а из опытных фронтовиков, офицеров и унтеров, направленных на офицерские курсы для дальнейшего пополнения убыли комсостава.

В нашей истории юнкера были категорически против советской власти, поскольку эти, в основном крестьянские парни, своим потом и кровью выбившиеся во время войны в «благородия», отнюдь не желали терять офицерский статус, заработанный такой ценой. В этот раз, нашими стараниями, не было ни роспуска армии, ни отмены офицерских званий, что, конечно, не отменило проблему, но хотя бы сняло ее остроту. Ведь слухи о том, что большевики могут сделать это, бродили в армейской среде. Даст бог, у Антона Ивановича все получится и не будут русские убивать русских в междоусобной войне на радость и в интересах лондонских и нью-йоркских банкиров.

Противовесом гайдамакам и юнкерам в Одессе были несколько отрядов, условно говоря, Красной гвардии, «большевизированные» части одесского гарнизона, революционные матросы с броненосца «Синоп» и крейсера «Алмаз», а также анархические полубандитские и просто бандитские формирования. Если к нам тянулись люди, не потерявшие представления о дисциплине и воинском долге, то в отрядах анархистов собиралась такая мразь, какой даже у сторонников Троцкого не нашлось бы места. В данный момент вся эта публика была крайне плохо структурирована, скверно вооружена и экипирована и абсолютно не управляема, даже своими вождями. При операции по наведению в городе порядка по типу той, что уже была проведена в Петрограде, большая часть деклассированных «революционных масс» была обречена на уничтожение.

Следом за отрядом прапорщика Рокоссовского к Одессе тихо двинулся и легкий бронепоезд «Путиловец», усиленный сводной десантной ротой, сформированной из прибившихся к нам недавно фронтовиков. Командовал этой ротой штабс-капитан Александр Михайлович Василевский, бывший ротный командир 409-го Новохоперского полка.

Так уж вышло, что взяв отпуск буквально накануне начала нашей операции в Одессе, двадцатитрехлетний офицер все равно не смог избежать встречи с нами и своей судьбы. После прибытия в Киев, молодой штабс-капитан не смог пересесть на московский поезд, поскольку вместе с другими офицерами был остановлен на вокзале нашим патрулем. Ему доходчиво объяснили, что не то сейчас время, чтобы защитники Родины могли отсиживаться в тылу.

Потом у Александра Михайловича была задушевная беседа с Антоном Ивановичем Деникиным, после которой ему была предложена несколько необычная должность командира сводной десантно-штурмовой роты на «Путиловце». Инкогнито молодого офицера продержалось ровно до того момента, пока кто-то из наших не услышал знаменитую фамилию. И все завертелось.

Сам я узнал о новом ротном только после Житомира, ибо сначала моя голова была занята генералом Скоропадским, а потом чехословаками. Хорошие командиры нам всегда нужны, а такие, как Рокоссовский и Василевский, особенно.

Следом за «Путиловцем», уже перед самым рассветом, двинулся вперед и «Красный балтиец», а по дорогам пошли выгруженные в Выгоде БМП вперемешку с местными грузовиками, набитыми бойцами Красной гвардии. Развертывание операции по схеме «лавина» требует ввода в бой постоянно увеличивающего количества сил. Тогда ответная реакция противника будет все время запаздывать. Рев моторов, лязг гусениц, шутки в сторону — берегись, мы идем.

Пехотные части гайдамаков были наряжены в темно-синие шинели с серебряными буквами ГК на погонах. Конница же имела малиновые жупаны и смушковые шапки с красными шлыками. Красота. Разодетые таким вот петушиным образом, в бою гайдамаки представляли собой прекрасные мишени, чего нельзя было сказать об наших рижских ветеранах, одетых в зимний, напоминающий наш городской камуфляж из вываренного в хлорке трофейного немецкого фельдграу.

Сыграло в операции свою роль и то, что наши бойцы стреляли на поражение, и те из ряженых, кто не догадался вовремя поднять руки «в гору», гарантированно могли считать себя покойниками.

В предрассветной мгле первые стычки рассеянных по городу гайдамацких патрулей с нашими передовыми частями оказались почти незамеченными их командованием. Короткие ночные перестрелки в нынешней Одессе, говорят, и раньше были делом вполне обыденным. Никто ничего не понял до тех пор, пока в город не вошли БМП.

В то же самое время десантная рота с «Путиловца», вооруженная, кстати, добытыми на складах Юго-западного фронта автоматами Федорова и ручными пулеметами Мадсена, позаимствованными на складе эскадры боевых кораблей, взяла под надежный контроль входные стрелки, и скоро в город пошли эшелоны с резервами.

А потом… Потом что-либо делать гайдамакам и местным так называемым красногвардейцам было уже поздно. Наши части были везде. К восьми часам утра, когда наш штабной поезд прибыл на станцию Одесса-Главная, основные силы гайдамаков были блокированы у Пересыпи, а их казармы у Большого Фонтана и штаб в Английском клубе были взяты штурмом после короткого, но интенсивного обстрела из пушек БМП.

Бронированная машина с пушками калибра сто миллиметров и автоматической тридцатимиллиметровкой — это серьезный аргумент против тех, кто занял оборону даже в приспособленном для этого здании. Здесь не помогут даже пулеметы, поливающие длинными очередями из окон полуподвала и с чердака. Несколько снарядов, очередь из автоматической пушки… Артобстрел из БМП завершился ожесточенной перестрелкой и серией разрывов гранат.

Все было закончено менее чем за полчаса. Вожди гайдамаков, доктор Луценко и подполковник Поплавко были убиты, полковник Мазуренко и профессор Чеховский взяты в плен.

При захвате Английского клуба в полном составе был разоружен и задержан студенческо-гимназический отряд националистов «Одесская Сичь». Нет, мы не собирались расстреливать этих «юношей со взором горящим», но в классы и аудитории они уже не вернутся никогда. На нашем севере есть много работы. Надо строить железную дорогу, новые города, лес пилить и уголь на том же Шпицбергене добывать. Пусть горячие хлопцы немного остудят свой пыл за Полярным кругом. Да и остальным пленным, после тщательной сортировки, тоже будут предложены туры по всей Руси великой. Мест, где нужно ударно трудиться во благо народа, у нас найдется много.

К десяти часам утра вялая перестрелка в городе продолжалась только где-то у Сортировки. На нашу сторону перешли стоявший на станции Одесса-Товарная броневагон «Заамурец» и Одесское военное училище. Остальные же воинские части и стоящие в порту корабли объявили о своем нейтралитете.

Первая часть дела была сделана. Организационные структуры националистов были разгромлены, а город, охваченный сетью патрулей, оказался под полным нашим контролем. Осталось разобраться с Румчеродом и местными «революционерами». Этот вопрос товарищ Фрунзе взял на себя. День обещал быть интересным…


7 декабря (24 ноября) 1917 года, утро.

Одесса. Итальянский бульвар, здание ОВУ.

Генерал-лейтенант Леонтович Евгений Александрович.


Да-с, дожил я до пятидесяти пяти лет, почитай всю жизнь отдал службе царю и Отечеству, и вот оно… На старости сподобился узреть конец света и гибель всего, что было для меня свято. А что еще остается делать, если страна, любимая и Богом хранимая, еще вчера бывшая для вас раем земным, превращается в ад? Кругом хаос, беззаконие и какие-то мерзкие богопротивные хари, как у Николая Васильевича Гоголя в повести «Вий».

Все это происходило с февраля по сентябрь этого страшного 1917 года. Каждый день бедлама, называемого почему-то демократией, все больше и больше погружал Россию в хаос. Армия превратилась в какое-то стадо, агрессивное и безумное. Попытка генерала Корнилова навести хоть какой-то порядок привела к еще худшим результатам. Тогда мне казалось, что дальше уже ехать некуда. Но я ошибался.

В октябре до нас дошли вести, что в Петрограде ненавидимый всеми порядочными русскими офицерами краснобай и фигляр Керенский неожиданно подал в отставку. Новость эта вызвала у меня и моих знакомых противоречивые чувства. С одной стороны, все были лишь рады тому, что этого презираемого всеми адвокатишку пинком вышибли из Зимнего дворца. С другой стороны, перед тем как быть вышвырнутым за ненадобностью, этот шут гороховый не нашел ничего лучшего, как передать власть не кому-нибудь из достойных и ответственных людей, а мало кому известному большевику Иосифу Сталину. Нам тогда показалось, что пришел конец того, что еще оставалось от России. Теперь пробравшиеся во власть агенты Германского генштаба откроют немцам фронт, и…

А вот этого как раз и не произошло. Дальнейшие события в Петрограде повергли меня и моих друзей в полное недоумение. Мы видели вокруг себя каких-то дикарей, люмпенов, откровенных бандитов, именующих себя тут, в Одессе, большевиками. Мы видели творимые ими беззакония, грабежи, убийства, погромы. Одетые в черные тужурки и увешанные оружием дети аптекарей и торговцев с Подола, словно маньяки, требовали крови, диктатуры, «революционного насилия над эксплуататорскими классами». Между прочим, и над нами, офицерами.

Победившие же в Петрограде большевики были какими-то не такими. Если разгром немецкого десанта под Моонзундом удивил нас, привыкших к поражениям и неудачам на фронте, то Рижская виктория просто ввергла в изумление. Меньше чем за двое суток была разбита и поставлена на грань полного уничтожения сильнейшая армия Европы, которой командовали такие военные гении, как Гинденбург и Людендорф!

До нас, конечно, доходили слухи о массовом использовании броневиков и аэропланов, но не они же стали причиной такого сокрушительного поражения германцев?!

По причине резко ухудшившейся связи, Петроград для нас казался чуть ли не другой планетой, и все, что происходило там, чудилось небылицами. Так, к примеру, какой-то охотничьей байкой выглядела невероятная, но, как оказалась впоследствии, вполне достоверная история спасения царского семейства из Тобольской ссылки.

Впрочем, надо было учитывать и то, что повсюду ходили самые невероятные слухи, раздуваемые не менее невероятными статьями местных газет. В них писалось все, кроме правды. Журналисты ради того, чтобы увеличить тираж, наперебой рассказывали о творящихся в Петрограде ужасах, смакуя все новые и новые «преступления сталинских сатрапов».

Потом наступил тот день, когда мы все узнали, что заключившие мир с немцами большевики собрали нечто похожее на армию и двинулись на юг, как писали в газетах, «покорять Киев и Одессу». Мы, офицеры, приготовились драться и умирать, пусть даже и за безнадежно проигранное дело. Нам уже казалось, что сама судьба против нас. Но сдаться без боя для нас было постыдно.

А потому принесенное одним из офицеров известие о том, что нас с полковником Кисловым хочет видеть герой Брусиловского прорыва генерал-лейтенант Деникин, стало громом с ясного неба. Ходили слухи, что он, вместе с другими генералами, был растерзан в Быховской тюрьме пьяными дезертирами. Вместе с Деникиным к нам прибыл еще один «живой труп» — генерал Марков.

Эта встреча с Антоном Ивановичем и Сергеем Леонидовичем если и окончательно не вернула меня к жизни, то подарила надежду на то, что все может измениться к лучшему, причем очень быстро.

Но разговор с уважаемыми мной генералами, которые по какой-то причине сочли для себя возможным пойти на службу к новой власти, был отнюдь не главным. Совсем нет. Больше всего на меня, да и на других офицеров, произвели сопровождавшие генералов бойцы Красной гвардии. Невиданные броневики, вооруженные шестилинейными пулеметами, конечно, тоже не остались нами незамеченными. Но любое оружие без солдата — не более чем груда мертвого металла. Уж эту истину мы за время войны усвоили хорошо.

Ловкие, дисциплинированные, подтянутые солдаты были совсем не похожи на местных расхристанных красногвардейцев, и они произвели на нас самое лучшее впечатление, несмотря на неуставную форму одежды. Но в чужом монастыре чужой и устав. И кто там разберет, какая форма одежды для этой Красной гвардии уставная, а какая нет. Главное, что все прибывшие с генералами Деникиным и Марковым солдаты были обмундированы и экипированы единообразно и, несмотря на отсутствие показного чинопочитания, своим поведением создавали впечатление воинского подразделения, а не вооруженной банды.

Несомненно, что все они были русскими. И все же чувствовалась в них какая-то непохожесть, чуждость. Это особенно было заметно у тех солдат, кто оседлал броневики, словно мужики телеги. Конные на их фоне, несмотря на странные мундиры, выглядели почти обыденно.

Да-с, первое впечатление, как правило, задает тон всем последующим действиям. Так что уже готовый сорваться с моих уст упрек Антону Ивановичу и Сергею Леонидовичу в том, что они поступили неправильно, пойдя на сотрудничество с большевиками, так и остался невысказанным. И дальнейшая наша беседа развивалась вполне мирно.

Уже через полчаса мы с моими офицерами поняли, насколько заблуждались в происходящем. Конечно, мне показалось, что о чем-то господа генералы умолчали. Кое-что показалось нам невероятным, а что-то и просто невозможным. Но неисповедимы пути Господни…

Каждый офицер должен сам решить — встать ли ему на сторону новой власти, остаться ли нейтральным или занять враждебную позицию. Не знаю, как другие, но я был согласен с генералом Деникиным, ответившим полковнику Кислову на возражения против службы новой власти:

— Посадить снова на престол династию Романовых сейчас уже невозможно. Попытаться же вернуть Временное правительство господина Керенского — это просто глупо. Вожди и императоры приходят и уходят, а Россия, господа, остается. Да, есть среди нас и те, у которых во всех бедах виноваты большевики. Такие для борьбы с новой властью готовы на всё. Междоусобная война русских с русскими и помощь в ней немцев, австрийцев, англичан, французов, румын или украинских националистов для таких личностей не считается чем-то постыдным и несовместимым с честью русского офицера.

Из рассказа Антона Ивановича и Сергея Леонидовича следовало, что большевики нашли в себе волю и силы полностью очистить свои ряды от разного рода иностранных шпионов. Не знаю, так ли это, но хочется верить, что сие правда.

Что же касается отношения к Антанте и особенно к Англии, то большую часть своей службы я считал британцев врагами или соперниками России. И только последние десять лет их стали у нас считать союзниками. Ужасная и роковая ошибка государя, которая чуть не привела его на Голгофу. Да и словам Антона Ивановича о причастности англичан к февральским событиям я тоже поверил. Был уже прецедент с императором Павлом Петровичем, с последующим «апоплексическим ударом» табакеркой в висок. Потому известие о разгроме британской эскадры у Мурмана не вызвало у меня ничего, кроме сдержанного злорадства. Господа большевики после германцев отлупили и англичан. Кто там у них еще на очереди?..

Мои мысли были прерваны приближающимся лязгом и ревом. Завибрировали оконные стекла, жалобно зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Присутствующие при разговоре офицеры бросились к окнам. Лишь генералы Деникин с Марковым стояли, словно для них все происходящее было обыденным и привычным.

Я подошел к окну, стараясь при этом сохранить невозмутимый вид. Как-никак я все же не мальчишка-прапорщик и должен вести себя солидно.

По Итальянскому бульвару мимо здания училища по направлению к порту шли ранее никогда не виданные мной остроносые боевые гусеничные машины со сдвоенными пушками в башнях. Они были совсем не похожи на неуклюжие британские ромбовидные коробки, именуемые танками. Даже давешние восьмиколесные броневики по сравнению с этими стальными монстрами выглядели не так устрашающе.

Теперь мне стало ясно, как и почему германцы были разбиты и окружены под Ригой. Даже если это единственная такая часть, вошедшая в Одессу, то и тогда гайдамаки, да и все прочие вооруженные отряды, которые попытаются оказать им сопротивление, обречены на уничтожение.

С чуть замедлившей ход головной машины на мостовую ловко спрыгнул невысокий сухощавый офицер и быстро зашагал к входу в училище. Собравшиеся у четырехосных броневиков солдаты тут же подтянулись и отдали ему честь.

— Господа, — услышал я позади себя голос генерала Маркова, — прошу обратить внимание — это и есть знаменитый командующий бригадой Красной гвардии полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба Бережной Вячеслав Николаевич. Думаю, что вы скоро по достоинству оцените этого хорошего человека и отважного русского офицера…


7 декабря (24 ноября) 1917 года, полдень.

Одесса. Приморский бульвар. Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (Румчерод).

Член ЦК РСДРП(б) и наркомвоенмор Михаил Васильевич Фрунзе.


На встречу с местными товарищами я отправился вместе с комиссаром бронепоезда «Красный балтиец» товарищем Павлом Мальковым. Это был старый большевик, участник революции 1905 года и член Центробалта. До свержения самодержавия Павел Дмитриевич служил на крейсере «Диана».

Для безопасного передвижения по все еще неспокойному городу я взял с собой отделение бойцов из бригады Красной гвардии на бронетранспортере, а Павел Дмитриевич задействовал еще и взвод моряков-балтийцев на грузовике «Руссо-Балт» из состава штурмового десанта со своего бронепоезда. От прочих бойцов бригады они отличались флотскими тельняшками и лихо сдвинутыми на одну бровь черными беретами. Сам же товарищ Мальков по старой памяти был одет в матросский бушлат и бескозырку.

Слухи о необычных моряках уже успели расползтись по городу, и весь путь к Румчероду прошел без каких-либо эксцессов. С нами просто опасались связываться. К тому же на улицах Одессы уже начали появляться первые блокпосты и патрули Красной гвардии. Полковник Бережной был верен себе — порядок превыше всего.

Со своим опытом старого большевика-подпольщика я сразу же почувствовал, что такая, как выражается в подобных случаях товарищ Бережной, «силовая поддержка» для нас с товарищем Мальковым лишней не будет. По настороженным взглядам обывателей, которые с испугом посматривали на наших бойцов, въехавших в город под красным знаменем, мы почувствовали, что «неладно что-то в Датском королевстве». И, к сожалению, я не ошибся.

Румчерод, с которым нам надо было разобраться, размещался в здании, бывшем до революции резиденцией генерал-губернатора. Еще издали, подъезжая по Приморскому бульвару, я увидел на подходах к нему изготовленные к бою пулеметы «максим», пару трехдюймовых орудий, два броневика бельгийского производства и множество вооруженных и разномастно одетых людей. Со стороны все это сборище напоминало не воинскую часть, а одну из тех банд, на какие мы уже налюбовались, путешествуя по Украине.

Едва мы приблизились к этим «красногвардейцам» на расстояние двухсот шагов, как по команде кого-то из их начальства началась невразумительная суета. Пулеметчики заворочали стволами «максимов», артиллеристы открыли ящики со снарядами и сгрудились вокруг пушек, а пехота суетливо попадала на землю — пытались изобразить военных, готовых к бою. Броневики же повернули свои башни, направив стволы пулеметов в нашу сторону. Короче, встреча эта была мало похожа на дружескую.

Видя такой афронт, наши бойцы тоже не остались безучастными и быстро рассыпались по улице, укрывшись за стволами деревьев и фонарными столбами. Причем получилось это у них не в пример слаженнее, чем у защитников Румчерода. Что лишний раз подтвердило превосходство профессионального войска над вооруженным народом. Идея-фикс покойного Льва Троцкого в случае своего воплощения в жизнь могла закончиться для нас весьма печально.

Наблюдая за поведением местных товарищей, я ломал голову и никак не мог понять, в чем там было дело. Похоже, что у кого-то, как выражаются потомки, просто начисто «снесло крышу»… Вроде бы над нашей бронемашиной, именуемой пришельцами из будущего бэтээром, и над грузовиком развевались красные знамена. Даже самый дремучий обыватель, который сомневался в наших политических взглядах, после того как красногвардейцы прихлопнули гайдамаков, должен был понимать, кто мы и для чего прибыли в Одессу. И самое главное, нынешнее руководство Румчерода с утра по телефону было предупреждено о нашем визите. А тут пушки, пулеметы, броневики…

У меня появилось желание через установленную в нашем авто рацию вызвать подмогу. К примеру, механизированный батальон нашей Красной гвардии, который быстро бы охладил воинственный пыл этих, с позволения сказать, вояк. Если бы с их стороны прозвучал хоть один выстрел, я так и сделал бы.

К счастью, до стрельбы дело так не дошло. Минут через пять бессмысленной и беспощадной суеты в нашу сторону направились двое. Как я понял, это были парламентеры. В руке у одного из них был белый флаг, в руке другого — красный. Со стороны это выглядело нелепо и весьма забавно.

— Негостеприимно вы встречаете своих товарищей из Петрограда, — сказал я с легкой усмешкой одетому в черную кожанку человеку с красным флагом. Внешне этот «товарищ» был очень похож на заурядного провинциального адвоката. Доводилось, знаете ли, встречаться с подобными персонажами в свое время.

— А это еще надо выяснить — товарищи вы нам или нет, — хмуро сказал второй парламентер, здоровенный матрос в бескозырке, на ленточке которой было написано «Кагулъ». Густое амбре давало понять, что совсем недавно товарищ под пробку заправился ядреным украинским первачом и сейчас ему Черное море по колено. В руках этот яркий представитель местных революционеров сжимал древко белого флага, говорившего о том, что эти двое самые настоящие парламентеры, а не просто праздношатающиеся личности, вышедшие погулять по бульвару.

— Дошли до нас слухи, — сказал матрос, — что не товарищи вы нам совсем, а самая настоящая контра. И привезли вы в своем обозе царских офицеров, чтобы снова посадить их на шею трудовому народу.

— Та-а-ак! — не выдержал и возмутился товарищ Мальков. — Да ты, братишка, совсем с глузду зъихал, как я погляжу?! Или сивухой очи залил, что света белого не видишь? Ты посмотри, кто стоит перед тобой — сам товарищ Фрунзе, который царским режимом был дважды приговорен к смертной казни! Он уже тогда боролся за счастье трудового народа, когда ты за мамкину юбку держался и без штанов под стол пешком ходил. Это говорю тебе я, Павел Мальков, комиссар бронепоезда «Красный балтиец» и матрос с балтийского крейсера «Диана».

— Это вы, товарищ Фрунзе? — неуверенно спросил «адвокат», поправляя круглые железные очки. — А из какой вы партии?

— Из Российской социал-демократической рабочей партии большевиков, — ответил я. — А вы, гражданин, позвольте полюбопытствовать, чьих будете?

— Я из партии социалистов-революционеров, — гордо подбоченившись, ответил «адвокат», — партии, которая боролась за свободу народа и карала царских министров и прочих сатрапов…

— И в руководстве которой был Евно Азеф, агент охранки по кличке «Толстый»? — с усмешкой перебил я «адвоката». — Как же, мы немало наслышаны об этом. Убивать одних царских сатрапов за деньги, полученные из рук других таких же сатрапов, и попутно сдавать жандармам своих же товарищей, не посвященных в тонкость интриги. Конечно, все это борьба пауков в банке, но все же…

«Адвокат» покраснел от злости и машинально схватился за висевшую на боку деревянную кобуру «маузера». Мы с товарищем Мальковым хранили спокойствие и невозмутимость, так как знали, что не успеет этот «революционер» расстегнуть кобуру, как тут же будет нафарширован свинцом, словно малороссийское сало чесноком. С такими бойцами, как те, что сейчас сопровождают нас, такие шутки не проходят.

При моих словах морячок, с любопытством слушавший нашу, с позволения сказать, дискуссию, покачнулся, подозрительно покосился на «адвоката» и спросил у него:

— Товарищ Соломон, это правда? Ну, я имею в виду то, что говорят про вашу партию и этого, как его… Ну, в общем, у которого кличка была «Толстый»?

— И вы поверили этим провокаторам, товарищ Петр? — укоризненно спросил у матроса «адвокат». — Не ожидал я от вас этого…

— Правда, правда, братишка, — сказал комиссар Мальков, — сами же эсеры потом разоблачили этого иуду. А другой руководитель боевой организации партии социалистов-революционеров, Борис Савинков, летом был комиссаром у генерала Корнилова и требовал, чтобы тот добивался у Керенского, тоже, кстати, бывшего эсера, права на расстрел солдат и матросов, не желающих воевать…

Товарищ Соломон взвизгнул от ярости и опять заскреб пальцами по деревянной кобуре. Но у него опять ничего не вышло. Матрос, окончательно сбитый с толку словами Малькова, в котором он видел такого же брата-моряка, решительно перехватил руку «адвоката» своей железной лапищей.

— Ша, приятель, — сказал он «товарищу Соломону», — нечего за оружие хвататься, а то не ровен час оно возьмет и выстрелит… Будем разбираться во всем подробно и в деталях.

Разобрались. Да, не зря я взял с собой Павла Дмитриевича. Моряк моряка видит издалека. В общем, все закончилось тем, что, разоружив не в меру буйного представителя местных эсеров, мы решили вызвать патруль, чтобы отправить этого персонажа под конвоем в наш штаб. А с Петром Иванцовым, революционным матросом с крейсера «Кагул», который, как и уже известный нам севастопольский матрос Анатолий Железняков, считал се