Дмитрий Николаевич Дубенский - Революция, или Как произошел переворот в России

Революция, или Как произошел переворот в России (сост. Хрусталев)   (скачать) - Дмитрий Николаевич Дубенский

Дмитний Николаевич Дубенский
Революция, или Как произошел переворот в России

© В. М. Хрусталев, составление, очерк, биогр. справка, комментарии, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017


Вместо предисловия

Перед нами воспоминания генерал-майора Свиты Государя Императора Николая II, официального историографа Первой мировой войны Дмитрия Николаевича Дубенского (1857–1923). На него были возложены многие обязанности, в т. ч. по описанию поездок Николая II в Ставку Верховного Главнокомандующего вооруженными силами и флотом (Барановичи и Могилев), а также на многочисленные фронты, порой в зону ожесточенных боевых действий. Линия фронта протянулась в то время почти на две тысячи километров от берегов Балтики до Черного моря, а с вступлением в Великую войну Османской империи бои развернулись в Закавказье и Персии (Иране), где была сформирована и действовала Кавказская армия, и русские воинские части координировали боевые операции против турок с англичанами в Месопотамии (Ираке). Отдельные русские формирования воевали вместе с союзниками (по Антанте) и на Балканах, а позднее и на территории самой Франции. Во время Великой войны Императорский поезд преодолел с Государем и его сопровождающими лицами около ста тысяч верст. Царь неожиданно появлялся в самых отдаленных уголках фронта. Так, например, в конце 1914 года он посетил цитадель Карса на турецком фронте в Закавказье, где лично участвовал в награждении Георгиевскими крестами отличившихся воинов. Дубенский также сопровождал Государя в поездках в Галицию, Львов, Перемышль на Юго-Западном фронте, неоднократно они бывали во многих опасных в военном отношении местах на Западном и Северном фронтах. За неоднократное нахождение в прифронтовой и фронтовой зоне император Николай II был отмечен орденом Св. Георгия 4 ст., а его сын цесаревич Алексей Николаевич Георгиевской медалью, чем оба очень гордились. Дубенский оказался в числе немногих непосредственных свидетелей (в силу разных обстоятельств) подписания акта отречения последнего самодержца от Российского Престола в Ставке у генерал-адъютанта В. Н. Рузского (1854–1918) в Пскове. Многие из ближайшего окружения царя восприняли эти события как военный заговор или государственный переворот, позднее получивший во всемирной истории известное теперь всем нам наименование «великой и бескровной Февральской революции». Прошло уже 100 лет с момента свершения этого глобального мирового события, а научные споры вокруг него до сих пор продолжаются с выяснением все тех же вечных вопросов: кто был прав или виноват и что надо было делать?! Верно написал в свое время немецкий поэт и историк Иоганн-Фридрих Шиллер (1759–1805) такие, ставшие крылатыми слова: «Истина ничуть не страдает от того, если кто-либо ее не признает». Великий поэт только не уточнил, как прояснить эту истину до конца. Генерал Дубенский отразил свое видение проблемы и незадолго до собственной кончины изложил события на суд читателей на страницах эмигрантского журнала, а затем издал их отдельной брошюрой, но, к сожалению, не всегда строго соблюдая хронологию и временами, возможно невольно, искажая факты. Попробуем внести в это дело хотя бы некоторую ясность, попытаемся разобраться, о чем писал автор воспоминаний достоверно и в чем он заблуждался, чтобы нашим читателям можно было каждому самостоятельно хотя бы на шаг приблизиться к истине. Только в сопоставлении текста многих исторических источников и объективного анализа их содержания залог успеха на бесконечном пути достижения поставленной цели. В этой связи стоит помнить слова великого нашего соотечественника и просветителя Александра Николаевича Радищева (1749–1802): «…чем выше человек восходит в познаниях, тем пространнейшие открываются ему виды».

Основу сборника составляют воспоминания и другие архивные свидетельства (в полном виде, т. е. без сокращений, цензуры и редакторской правки тех фрагментов, которые публиковались в прежние советские времена, а также материалы ранее недоступных из бывших «спецхранов» архивов и библиотек), казалось бы, известных, а во многом тайных и драматических событий, происходивших в начале XX века в государстве Российском. Сборник составлен по правилам публикации исторических документов. К материалам в необходимых случаях даны подстрочные примечания или соответствующие пояснения составителя в самом тексте в круглых скобках (с обозначением: – В.Х.), а также развернутые тематические и именные комментарии к ним, помещенные под валовой нумерацией в конце издания. Комментарии написаны на основе архивных и печатных источников, в т. ч. из «спецхранов», что значительно повышает информативность содержания публикации и облегчает понимание хода исторических событий того периода. При частичной публикации документов или воспоминаний извлечения, сделанные из текста, оговариваются в заголовке предлогом «из» и во всех случаях они отмечены отточием, заключенным в косые скобки (с обозначением: /…/). Очевидные погрешности текста (пропуски букв, опечатки, орфографические ошибки), не носящие смысловой нагрузки, исправлены и не оговариваются, за исключением тех случаев, когда они характеризуют какие-то особенности того или иного лица. В последнем случае в подстрочном примечании указывается сохранение специфики исторического источника. Восполняемые составителем недостающие в некоторых документах отдельные слова и части слов, а также поврежденные места их заключены в квадратные скобки (с обозначением: []) или оговариваются в подстрочных примечаниях. Словами «так в документе» обращено внимание читателей на смысловые и стилистические особенности текста источника. Документы и события до 14 февраля 1918 г. датируются по старому стилю. В необходимых случаях датирование по новому стилю проставлено рядом в круглых скобках или через косую черту. Cборник дает возможность каждому читателю составить свое личное мнение о ходе глобальных исторических событий той далекой эпохи.


В. М. Хрусталев
Февральская революция, или Как произошел переворот в России

Политическая и экономическая ситуация в стране в начале 1917 г. напоминала грозные события революции 1905–1907 гг. Тогда, в конце Русско-японской войны, после первой всеобщей забастовки, император Николай II обратился за советом к графу С. Ю. Витте. Искушенный в таких делах царедворец сказал: «Ваше Величество, Вы должны сделать выбор. Или дать народу конституцию, или назначить военного диктатора с неограниченной властью». Так появился царский Манифест 17 октября 1905 г., который дал России первую «конституцию». Права монарха были ограничены, в частности, бюджетными правами Государственной думы. Законопроекты могли стать законами только после одобрения обеими палатами: Государственной думой и Государственным советом. В новых условиях постоянного сотрудничества с Думой председатель Совета министров П. А. Столыпин заложил основы конституционализма в России. Крылатыми стали обращенные им к сторонникам революционного переустройства общества слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Это был призыв к гражданскому миру во имя величия и процветания державы.

В начале XX в. Российская империя выдвинулась в число передовых государств мира. Недаром известный в то время французский экономический обозреватель Эдмонд Тэри, анализируя в книге «Россия в 1914 году» ход мирового процесса, писал: «Рассматривая результаты, полученные с начала XX в., они (читатели. – В.Х.) придут к заключению, что если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1900 и 1912 гг., то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении…».

Стоит отметить, что за период 1885–1913 гг. среднегодовые темпы роста промышленного производства в России составляли 5,8 %, США – 5,2 %, Германии – 4,5 %. Занимая пятое место в мире по промышленному производству, Россия все с большим ускорением догоняла передовые страны.

Однако Первая мировая война, которую в Российской империи нередко называли «Великой» или «Отечественной», и шквал революций 1917 года опрокинули все радужные надежды наших соотечественников на лучшее будущее. Современники тех событий пророчески отмечали: «История императора Николая II и его царствования не легко дается историкам. Уже теперь на фоне ее вырисовываются два противоположных, могущих казаться исключающими друг друга явления: 1) чрезвычайный, почти неслыханный рост благосостояния русского народа почти во всех областях государственной жизни и 2) трагический конец царствования, бросивший великую страну в омут неслыханных бедствий, поставивших ее на край бездны…».

Сегодня общепризнанно, что в истории России XX в. есть еще множество «белых пятен», которые только теперь начинают исчезать. Таким «белым пятном» остается один из поворотных моментов мировой и отечественной истории: неожиданное крушение Российской империи и Императорского Дома династии Романовых в феврале – марте 1917 г., не так давно до этого (в 1913 г.) торжественно отметившего 300-летнее правление великой державой, занимавшей шестую часть земного шара, где проживал каждый седьмой человек планеты.

Этой катастрофе в немалой степени способствовало всепожирающее пламя Первой мировой войны, в горниле которого жертвами пали еще две европейские династии: Гогенцоллернов в Германии и Габсбургов в Австро-Венгрии. Парадоксальность событий заключалась в том, что в открытом военном противостоянии столкнулись и рухнули три старейших Императорских Дома, некогда стоявших единым щитом против наполеоновских притязаний на мировое господство. Последствия катастрофы оказались трагичными не только для народов поверженных империй, но и для судеб мировой цивилизации.

Россия вступила в Первую мировую войну уже не той, какой она была десять лет назад, т. е. во времена вооруженного конфликта с Японией. При Николае II в стране произошли глубокие изменения во всех областях жизни. Экономический потенциал России позволил ей вынести на своих плечах главный удар неприятельских армий в кампании 1914 г. и выручить союзников по Антанте от грозящего поражения. Однако положение резко изменилось к лету 1915 г. в связи с отступлением русских армий из Галиции и Польши из-за острого недостатка боеприпасов, военного снаряжения и ошибок Верховного командования. Военный министр генерал В. А. Сухомлинов (1848–1926) был отстранен от должности и затем отдан под суд. Обстановка в стране подтолкнула буржуазно-помещичьи фракции IV Государственной думы и Государственного совета объединиться в августе 1915 г. в так называемый «Прогрессивный блок». Вне блока оставались только крайне правые и меньшевики. Блок критиковал царское правительство за неспособность обеспечить победу в Первой мировой войне и выдвигал программу ограниченных либерально-демократических реформ, добиваясь перераспределения реальной политической и экономической власти в пользу крупной буржуазии, как это было в Западной Европе и США. Главным требованием блока являлось создание «министерства доверия» во главе с одним из министров, готовым сотрудничать с Государственной думой. Требование оставалось в рамках закона о Думе 1906 г. Под влиянием временных военных поражений русской армии в 1915 году вновь возродились надежды оппозиции на вхождение в состав правительства и достижение поставленной цели. Однако после «Брусиловского прорыва» на фронте положение резко изменилось опять в пользу Российской империи. Австро-Венгрия была на пороге разгрома, и недалек был тот час окончательной победы над внешним врагом, а также исполнения «тайной вековой мечты» – обладать черноморскими проливами и Константинополем. Такой «приз» гарантировали русским союзники по Антанте, но только после успешного окончания войны. Обещали они в те времена, когда положение на фронте для них было критическим и требовалась срочная помощь русских армий. Однако с устранением опасности, особенно после Вердена, наши союзники предпочитали все реже вспоминать о своих обязательствах. Тому были свои причины. Это еще более могло увеличить мощь и влияние Российской империи на мировые процессы развития цивилизации на нашей планете в послевоенное время. Победы желали в войне и российские капиталисты (приобретение новых рынков и т. п.), но в то же время в таких условиях буржуазным классам (реальным и все усиливающимся хозяевам страны) трудно было рассчитывать на уступки политической власти в свою пользу от самодержавного строя. Думская оппозиция это хорошо осознавала, пойдя на отчаянный штурм Российской монархии еще во второй половине 1916 г., когда будоражила всю страну все новыми выдвигаемыми царскому правительству требованиями. Таким образом, в конце 1916 и начале 1917 гг. Николай II опять, как и в 1905 г., оказался перед дилеммой: «или сильная военная диктатура… или примирение с общественностью».

Противостояние политических сил нарастало. Становилась все более реальной угроза военного заговора или дворцового переворота. Положение усугублялось тем, что в конце 1916 г. в связи с убийством Г. Е. Распутина (1869–1916) Императорский Дом Романовых оказался расколотым. Николай II предпринимал попытки найти выход из политического тупика и все усиливавшейся изоляции, но не шел на предлагаемые ему советниками крайние меры, надеясь решить все проблемы миром и без больших потрясений, чем входил уже в противоречие с позицией «правых монархических кругов». Союзники по Антанте не желали дальнейшего усиления Российской империи, а больше всего не хотели видеть в ее составе новые стратегически важные территории за счет Османской империи, которые в трудные времена сулили русским за понесенные бесчисленные жертвы.

Почему произошла Февральская революция, резко качнувшая маятник истории? Профессиональные историки многих поколений довольно «потрудились» над этим вопросом, принося порой объективность в жертву политике. За историческими событиями часто отсутствовали неугодные исторические персонажи – люди, бывшие непосредственными участниками этих событий. Однако ход истории нередко зависит от волевого решения отдельной личности, облеченной властью, и понять это решение можно, лишь взглянув на него не только через «призму объективных обстоятельств и событий», но и сквозь «субъективное преломление черт характера» того или иного действующего лица, стоящего у «руля» государства.

Определенно можно сказать, что к последнему русскому царю, которого в недавние времена называли не иначе как «Николай Кровавый», советские и российские историки, за исключением немногих (да и то в последнее время), мягко говоря, отнеслись несправедливо, а некоторые их «труды» – бледное отражение действительности. В течение длительного периода на Николая II (1868–1918), который мог бы быть почти нашим современником (как, например, германский император Вильгельм II, родившийся в 1859 г. и умерший в 1941 г.), обрушивали потоки клеветы, измышлений и ненависти. Его имя систематически дискредитировалось, так что многим становилось ясно: все это было планомерной акцией по вытравливанию из сознания простого русского люда (веками чтившего монарха как одну из величайших своих национальных святынь) малейшей памяти об этой, несомненно, незаурядной личности, хотя и не лишенной человеческих слабостей.

Если следовать афоризму, что «история есть политика, опрокинутая в прошлое», то необходимо установить последовательность реальных событий, предшествовавших крушению царской России, рассказать – опираясь на документы и свидетельства очевидцев – об «отречении» Николая II и его брата великого князя Михаила Александровича от трона, что и стало отправной точкой скорбного пути Романовых, а по большому счету, и всей России.

* * *

С первых дней победы Февральской революции в общественном сознании превалировало мнение о беспечности и слабоволии последнего самодержца – Николая II, о той легкости, с которой он якобы без борьбы отрекся от российского престола, как будто (по крылатому выражению в воспоминаниях генерал-майора Свиты Императора Д. Н. Дубенского) «сдал эскадрон».

Так ли было на самом деле? Чтобы понять ход грозных событий конца февраля – начала марта 1917 г. и поведение в это время императора, необходимо четко представлять расстановку политических сил в стране накануне их и знать особенности характера Николая II. В связи с этим попытаемся кратко отметить наиболее значительные особенности ситуации и воспроизвести хронологию круговерти революционных дней.

В мятежное время Февральской и Октябрьской революций (да и после расстрела Николая II) в периодической печати и многочисленных мемуарах современников отмечалась роковая предопределенность судьбы бывшего царя.

На фатализм, свойственный Николаю II, указывал французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944). В воспоминаниях «Царская Россия накануне революции» он приводит следующее свидетельство:

«Однажды Столыпин предлагал Государю важную внутриполитическую меру. Задумчиво выслушав его, Николай Второй делает скептическое беззаботное движение, которое как бы говорит: это или что-нибудь другое – не все ли равно… Наконец он заявляет:

– Знаете ли Вы, когда день моего рождения?

– Разве я мог бы его не знать?

– Шестого мая. А какого святого праздник в этот день?

– Простите, Государь, не помню.

– Иова Многострадального.

– Слава Богу, царствование Вашего Величества завершится со славой, так как Иов, претерпев самые ужасные испытания, был вознагражден благословением Божьим и благополучием.

– Нет, поверьте мне, Петр Аркадьевич, у меня более чем предчувствие. У меня в этом глубокая уверенность. Я обречен на страшные испытания…».

В самом деле, царствование Николая II, начавшись Ходынкой, было отмечено печатью многих трагических событий истории российской: Русско-японская война, революционные события 1905–1907 гг., кровавая бойня Первой мировой войны, всепожирающее пламя революций 1917 года и разгоравшийся пожар гражданской междоусобицы. Какой-то рок, казалось, отметил его судьбу скорбной печатью. Это предчувствие постепенно проникло в сознание императора, и он знал, что «Господь ведет его по пути Иова», надо только претерпеть, а дальше… Божья воля.

Следует заметить, что в Императорской семье Романовых знали о предсказании святого Серафима Саровского, записанном (как говорило предание) каким-то генералом и хранящемся в департаменте полиции, гласившем о сыне императора Александра III приблизительно следующее: «Начало двадцатого века: кровопролитная война. Глад, мор, трясение земли. Сын восстанет на отца и брат на брата. Царствование долгое (чуть не шестьдесят лет), первая половина его тяжкая, вторая светлая и покойная».

Последний русский самодержец Николай Александрович Романов родился 6 мая 1868 г. Старший сын императора Александра III и его жены Марии Федоровны, датской принцессы Дагмар (1847–1928). Он вступил на престол 21 октября 1894 г. Женился 14 ноября 1894 г. на немецкой принцессе Алисе Гессен-Дармштадтской (1872–1918), принявшей в православии имя Александра Федоровна.

Государь Николай II был среднего роста – 5 футов и 7 дюймов (168 см), выделялся пропорциональностью телосложения и стройной спортивной фигурой. Волосы имел золотисто-рыжеватого цвета, несколько темнее была тщательно подстриженная, холеная борода. Украшением его красивого, чуть удлиненного лица, на котором часто светилась очаровательная улыбка, были голубые глаза. Следователь по особо важным делам Н. А. Соколов (1882–1924) в своей известной книге «Убийство царской семьи» (Париж, 1924; Берлин, 1925; М., 1990) характеризовал его следующим образом: «Николай получил воспитание, какое обычно давала среда, в которой он родился и жил. Она привила ему привычку быть всегда ровным, сдержанным, не проявлять никаких чувств. Он любил книгу и много читал по общественным наукам и по истории. Был прост и скромен в своих личных привычках, любил природу и охоту, был весьма религиозен. Самой типичной чертой его натуры, поглощавшей все другое, была доброта его сердца, его душевная мягкость, утонченная деликатность. По своей природе он был совсем не способен причинить лично кому-нибудь зло».

В светском аристократическом обществе того времени бытовало устойчивое мнение относительно слабоволия Николая II. Однако это было общее заблуждение, создававшееся первым впечатлением от уступчивости императора. Он не любил спорить и редко в полемике отстаивал свое мнение, но часто делал так, как считал должным. Об этом есть многочисленные свидетельства графа С. Ю. Витте, других министров и политических лидеров. В частности, своеобразие характера царя отмечал французский президент Эмиль Лубе: «Обычно видят в императоре Николае II человека доброго, великодушного, но немного слабого, беззащитного против влияний и давлений. Это глубокая ошибка. Он предан своим идеям, он защищает их с терпением и упорством, он имеет задолго продуманные планы, осуществление которых медленно достигает. Под видом робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце. Непоколебимое и верное. Он знает, куда идет и чего хочет».

Брак царской четы оказался счастливым, хотя имел длительную предысторию. Вероятно, ни одна из русских императриц не была столь несправедливо опорочена современниками, как супруга Николая II. Государыне Александре Федоровне ставили в упрек чрезмерную гордыню и высокомерие, плохой русский язык и скромные туалеты, «непонимание и предательство» интересов России. Ее имя уличные сплетни «желтой прессы», а порой и столичных салонов аристократов тесно связывали с ненавистным и порочным для многих именем Григория Распутина.

Но проходит время, и история, освобожденная от оков политики и интриг, четко все расставляет по своим местам. И совсем иным представляется сегодня образ Александры Федоровны – императрицы, жены, матери…

Она родилась 6 июня (25 мая – по старому стилю) 1872 года в тихом и провинциальном Дармштадте, столице небольшого герцогства Гессен-Дармштадтского, что лежит между Рейном и Майном. При крещении ее нарекли по протестантскому обряду длинно и торжественно: Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса. Она была младшей в большой, дружной семье герцога Людвига (Людовика) IV и урожденной принцессы Алисы Английской (два сына и пять дочерей). Маленькая принцесса являлась общей любимицей, особенно бабушки, английской королевы Виктории I. Близкие называли ее Аликс, а родители величали: наша Санни, т. е. Солнышко. В семье хранили память о посещении Дармштадта супругой Александра II императрицей Марией Александровной (1824–1880), которая, увидев маленькую Алису, сказала баронессе А. К. Пилар: “Поцелуйте у нее руку – это будущая ваша императрица”.

Беда пришла неожиданно. В 1878 году в городе вспыхнула эпидемия дифтерии. Болезнь не обошла стороной герцогский дворец. Шестилетняя Алиса потеряла мать. Смерть потрясла девочку – она замкнулась в себе, стала робкой и застенчивой.

Большую часть детства и отрочества Аликс провела у бабушки, королевы Виктории I, в Англии, которая с нежностью опекала и воспитывала внучку. Известно, что королева Виктория не любила немцев и особое нерасположение питала к императору Вильгельму II, что невольно передалось и Аликс. Принцесса много занималась, она оказалась способной ученицей и достигла хороших успехов особенно в истории, географии, ее познания в немецкой и английской литературе намного превышали уровень студента колледжа. Аликс прослушала даже курс лекций по философии и была удостоена степени доктора философии Гейдельбергского университета. Она прекрасно пела и музицировала на фортепьяно, но только в тесном кругу близких.

Условия воспитания определенно отразились на характере будущей императрицы. Французский посол в России М. Палеолог 7 января 1915 г. отмечал в своем дневнике:

«Александра Федоровна, родившаяся немкой, никогда не была ею ни умом, ни сердцем. Конечно, она немка по рождению, по крайней мере, со стороны отца, так как ее отцом был Людвиг IV, великий герцог гессенский и рейнский, но она – англичанка по матери, принцессе Алисе, дочери королевы Виктории. В 1878 г., будучи шести лет, она потеряла свою мать и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, ее обучение, ее умственное и моральное образование также были вполне английскими. И теперь еще она – англичанка по своей внешности, по своей осанке, по некоторой непреклонности и пуританизму, по непримиримой и воинствующей строгости ее совести, наконец, по многим своим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все, что проистекает из ее западного происхождения.

Основа ее натуры стала вполне русской. Прежде всего и несмотря на враждебную легенду, которая, как я вижу, возникает вокруг нее, я не сомневаюсь в ее патриотизме. Она любит Россию горячей любовью. И как не быть ей привязанной к этой усыновившей (так в тексте. – В.Х.) ее родине, которая для нее резюмирует и олицетворяет все ее интересы женщины, супруги, Государыни, матери?

Когда она в 1894 г. вступала на трон, было уже известно, что она не любит Германии и особенно Пруссии».

Вот еще одно мнение, графини М. Э. Клейнмихель: «Немецкое происхождение императрицы также служило причиной для недружелюбного к ней отношения, хотя она, подобно погибшей от руки убийц на Урале сестре ее Елизавете, получила совершенно английское воспитание. Она гордилась тем, что она внучка королевы Виктории…».

Несмотря на то, что на Николая II большое влияние имела его супруга Александра Федоровна, но и ее настойчивые просьбы, как свидетельствуют их личные письма и дневники, далеко не всегда исполнялись императором.

Все считали Николая Александровича однолюбом и примерным семьянином. Брак царской четы оказался счастливым. После рождения дочерей Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии наконец 30 июля 1904 г. «Бог даровал России Цесаревича».

Государыня звала долгожданного единственного сына Солнечным Лучом, Крошкой, Беби, маленьким Агунюшкой. Николай Александрович в своем дневнике часто называет его «наше маленькое сокровище». Однако рядом с долгожданным семейным счастьем соседствовало несчастье. Цесаревич унаследовал таинственную болезнь Гессенского дома – гемофилию (несвертываемость крови). Жизнь мальчика ежечасно была под смертельной угрозой.

В 1913 г., в дни празднования 300-летия дома Романовых, больного цесаревича проносили перед войсками на руках: «Его рука обнимала шею казака, было прозрачно-бледным его исхудавшее лицо, а прекрасные глаза полны грусти…».

«Когда он был здоров, – вспоминал учитель наследника П. Жильяр, – дворец как бы перерождался: это был луч солнца, освещающий всех. Это был умный, живой, сердечный и отзывчивый ребенок».

Отчаяние родителей породило в них надежду на чудесную силу исцеления сына «старцем и молитвенником» Г. Е. Распутиным (его сейчас, наверное, назвали бы экстрасенсом). Этот человек, хотя и значительно облегчал приступы болезни юного наследника престола, но порой своим поведением и хвастовством о близости к царской семье, в конце концов, благодаря усилиям недоброжелателей дискредитировал себя и Романовых.

Феномен Распутина и «распутинщины» породил целый поток так называемой «желтой» или «бульварной» литературы, особенно в период нескончаемой революции. Часто, критикуя «эзоповым языком» Распутина, некоторые журналисты и многие оппозиционные деятели метили в устои самодержавного строя и в определенный круг властей предержащих. Однако это был только инструмент для достижения поставленной цели по свержению монархии. Об этом можно судить по многим фактам. Вот, например, свидетельство бывшей фрейлины императрицы А. А. Вырубовой в ее воспоминаниях: «Судебное расследование Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного правительства доказало, что политикой Распутин не занимался и у Их Величеств разговоры с ним были всегда на отвлеченные темы и о здоровье маленького наследника». Тем не менее загадочную и скандальную фигуру Григория Распутина общественное мнение тесно связывало с именем императрицы Александры Федоровны, что бросало мрачную тень на всю царскую семью.

Во все усложнявшейся экономической обстановке Первой мировой войны, исподволь возраставшем революционном движении, не прекращавшейся «министерской чехарде» многие видели кризис власти и растущую неспособность Николая II справиться с создавшейся ситуацией. Хотя теперь многим из нас, пережившим тяготы Отечественной войны (1941–1945) или слышавшим о них от близких, кажется странным, что в Российской империи во время Великой войны не было карточной системы, внешний враг во все годы ее сдерживался на дальних подступах и сама победа уже не вызывала никакого сомнения; продолжала функционировать фактически бунтующая против царского правительства Государственная дума, действовали оппозиционные партии и ими организованные Прогрессивный блок, Земский и Городской союзы и т. д. Правда, некоторые из наших соотечественников того времени считали, что будь жив убиенный П. А. Столыпин (1862–1911), этой ситуации могло бы и не быть. Аналогично той далекой эпохе, некоторые наши современники также вспоминают сейчас «отца народов» И. В. Сталина (1879–1953) все с той же целью – решения современных проблем России. Стоит заметить, что правды или истины фактически не знает никто (даже известные историки и «экстрасенсы»), к ней только стремятся приблизиться, изучая все более вводимые в научный оборот исторические источники «спецхранов», включая и воспоминания свидетелей тех или иных событий. Беда в том, что каждый из мемуаристов вроде бы знает «правду», но у каждого из них она своя, т. е. как он ее понимает. Он иногда пытается внушить ту «правду», которая порой грешит перед реальными фактами, а нередко сознательно умалчивая о таковых, очевидно, для достижения своих корыстных целей или оправдания своих опрометчивых поступков. Вернемся к хронологии тех далеких событий, которые раскололи нашу державу и последствия их сказываются до сегодняшнего дня.

В некоторых кругах светского влиятельного общества вызревали традиционные варианты дворцового переворота. Так, французский посол в России Морис Палеолог (1859–1944) в дневниковой записи от 13 августа 1915 г. подробно излагал (со слов бывшего гвардейского офицера) один из вариантов такого плана. Суть его состояла в том, чтобы Николая II оставить на троне как своего рода декорацию, а царицу Александру Федоровну и ее сестру московскую игуменью Елизавету Федоровну сослать в монастырь на Урал; «распутинскую клику» запрятать еще дальше, «в глубь Сибири».

Строились и более радикальные планы даже после убийства Григория Распутина. Например, 5 января 1917 г. на банкете у миллионера Богданова фабрикант Путилов прямо предложил, обращаясь к князю Гавриилу Романову, собрать нечто вроде Земского собора (всю царскую фамилию, лидеров партийных фракций в Государственной думе, представителей дворян, командующих армиями и т. д.), «торжественно объявить императора слабоумным, непригодным для лежащей на нем задачи, неспособным дальше царствовать и объявить царем наследника под регентством одного из великих князей».

Все эти разговоры стали известны «охранке», царю и его приближенным. Конечно, император Николай II хорошо осознавал, что значит угроза дворцового переворота. Вот свидетельство одного из очевидцев той обстановки, который позднее говорил о Государе: «Казалось, будто он предчувствовал великую катастрофу. Он был подобен человеку, который неудержимо и решившись на все идет навстречу таящейся опасности».

Однако еще большую угрозу не только для династии Романовых, но и для всех устоев Российской империи представляло постепенно возрастающее недовольство простого народа все ухудшающимся материальным положением. Эту ситуацию в своих интересах пытались использовать многие оппозиционные политические партии.

В памяти Николая II еще свежи были уроки грозного 1905 г., когда наказ его отца Александра III о сохранении в неприкосновенности самодержавия был нарушен. И в те дни было много противоречивых советов, как спасти «больную» Россию, – от рецепта дяди царя, великого князя Владимира Александровича: «Лучшее лекарство от народных бедствий – это повесить сотню бунтовщиков» – до уступок оппозиции и провозглашения конституции. Тогда пришлось пойти на компромисс и, таким образом, спасти положение, но в душе Николая II все протестовало, когда решения навязывались помимо его воли. Недаром граф С. Ю. Витте, отмечая особенности характера императора, сердито говорил писателю А. С. Суворину: «Он не самоволец, а своеволец». Граф Витте недолюбливал императора, который нашел ему достойную замену в лице П. А. Столыпина. Это было известно всем. В те времена ходил анекдот, который имел распространение в октябре 1904 г. и злыми языками приписывался опальному главе правительства: «Почему вдруг понадобилась конституция, ограничивающая монархию? Ведь уже десять лет мы имеем “ограниченного царя”!». Парадокс, но сам граф С. Ю. Витте в своих мемуарах перед всеми признавал: «Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию».

Трудности на фронтах Первой мировой войны не только ухудшили экономическое, но и обострили политическое положение в стране. Требуя реформ, активизировалась оппозиция в лице либеральной буржуазии и общественности. Представители крупного капитала и финансовых кругов все настойчивее требовали политических уступок от самодержавия. «Нельзя же в самом деле требовать от страны бесконечных жертв и в то же время ни на грош с ней не считаться, – утверждал один из членов Прогрессивного блока В. В. Шульгин. – Можно не считаться, когда побеждаешь: победителей не судят. Но побежденных судят… За поражения надо платить. Чем? Той валютой, которая принимается в уплату. Надо расплачиваться уступкой власти… хотя бы кажущейся, хотя бы временной».

В ответ на создание «Прогрессивного блока» по повелению императора сессия Государственной думы была распущена досрочно, т. е. 3 сентября 1915 г. Однако превентивная мера не имела успеха. Этот воинствующий «общественный рупор» продолжал действовать, хотя в то время в отличие от Российской империи во многих воюющих странах Западной Европы подобные органы были закрыты или ограничены до окончания войны. Спустя всего год в стенах Думы уже раздались официально на всю страну слова кадета П. Н. Милюкова «глупость или измена» – о роли Распутина и «безответственных влияниях» императрицы Александры Федоровны. Недаром речи в Государственной думе, прозвучавшие 1 ноября 1916 года и «подпольно» в многочисленных произвольных списках распространявшиеся по всей России, позднее многие называли «штурмовым сигналом революции». Проявляются тревожные симптомы надвигавшихся революционных событий, которые были особенно нежелательны и опасны в условиях военного времени и ведения вооруженной борьбы против внешнего врага. Однако деятели оппозиции хорошо помнили, что только благодаря лихолетью Русско-японской войны и революционному движению удалось вырвать часть уступок от правящего режима в свою пользу. Все больше и больше углубляется пропасть между политическими лагерями, между оппозицией и сторонниками самодержавия.

Непримиримую и открытую позицию в этой борьбе заняла супруга Николая II императрица Александра Федоровна. В своих многих письмах (на английском языке) в Ставку (Могилев) она советует, настаивает и требует от мужа решительности и несгибаемости воли. Она платит гневом и презрением тем, кто хоть в какой-то мере пытается покушаться на трон и самодержавие. «Гучков очень болен, – с внутренним ликованием сообщает она мужу 4 января 1916 г., – хотела бы, чтобы он переселился на тот свет». Тон ее писем в сентябре – декабре 1916 г. становится еще более категоричным: «Я бы сослала Львова в Сибирь… отняла бы чин у Самарина… Милюкова, Гучкова и Поливанова тоже в Сибирь…»; «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом – сокруши их всех»; «Как бы я хотела, чтобы Родзянко повесили, – ужасный человек и такой нахал». Даже когда революция уже дышала в лицо, 24 февраля 1917 г. Александра Федоровна продолжала настаивать в своих письмах на жестких мерах: «Я надеюсь, что Кедринского (правильно: А. Ф. Керенского. – В.Х.) из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют тебя проявить твердость».

Одной из причин крушения державы явилось и то, что Императорский Дом Романовых, насчитывавший к тому времени 65 человек, 16 из которых носили титул великого князя, оказался расколотым. Ряд великих князей, обеспокоенных возможными последствиями грядущей революции, возросшим влиянием Распутина и Александры Федоровны на государственные дела, предприняли несколько попыток воздействовать на Николая II. Они считали, что в сложившейся ситуации необходимо пойти хотя бы на частичные реформы, претворяемые в жизнь через «ответственное министерство», и тем самым остановить неумолимый ход назревавших революционных событий, а не откладывать необходимые преобразования до конца войны. Они вспомнили о завете своего Венценосного предка, Царя-Освободителя Александра II (1818–1881): «Лучше начать сверху, чтобы не началось снизу». Эта позиция великих князей была поддержана матерью Николая II – вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Однако все попытки повлиять на «слабовольного» царя казались тщетными.

Убийство Григория Распутина заставило императора 19 декабря 1916 г. покинуть Ставку в Могилеве и вернуться в Царское Село. Гибель «Друга» семейства потрясла императрицу, которая уверовала в предсказание Распутина, что с его смертью «для ее семьи начнутся все беды – муж ее потеряет трон, сын умрет и т. д.».

Вскоре замешанные в этом уголовном деле великий князь Дмитрий Павлович и князь Ф. Ф. Юсупов (младший) были взяты под домашний арест, грозивший им жесткими санкциями. В защиту их было составлено письмо, которое подписали 16 представителей Императорского Дома Романовых. Это лояльное по форме послание было грозным предупреждением Николаю II: оно содержало просьбу смягчить наказание Дмитрию Павловичу – не отправлять его в Персию на фронт, а послать в одно из его имений (Усово или Ильинское). «Венценосные родственники» ясно давали понять, что они целиком поддерживают свершившееся событие, оставляя императору лишь гадать, как далеко они способны зайти в своем отношении к царской семье. Призрак дворцового переворота или «убиенного Павла I», витавший давно в царских покоях и великосветских салонах, мог стать реальностью.

Оказавшись в меньшинстве перед почти единым фронтом родственников, Николай II не пошел на крайние меры (подобно Петру I), но и не отказался от наказания. Его резолюция на коллективном письме гласила: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне».

Великий князь Дмитрий Павлович был выслан в Персию на Кавказский фронт к генералу Н. Н. Баратову, а князь Феликс Юсупов – в собственное имение под домашний арест. Попал в опалу и великий князь Николай Михайлович (1859–1919), который вынужден, был отправиться из столицы в краткосрочную ссылку до 1 марта 1917 года в свое имение Грушовка Херсонской губернии. Поводом послужили не только заступничество «за возмутителей спокойствия», но и его вольные разговоры в яхт-клубе, и чрезмерные поучения царя, в том числе в письме, содержание которого с непосредственной подачи великого князя стало достоянием многих из представителей аристократии. Вот некоторые из него строки: «Ты часто выражал волю вести войну до победы. Но неужели же ты думаешь, что эта победа возможна при настоящем положении вещей?

Знаешь ли ты внутреннее положение империи? Говорят ли тебе правду? Открыли ли тебе, где находится корень зла?

Ты часто говорил мне, что тебя обманывают, что ты веришь лишь чувствам своей супруги. А между тем слова, которые она произносит, – результат ловких махинаций и не представляют истины. Если ты бессилен освободить ее от этих влияний, будь, по крайней мере, беспрерывно настороже против интриганов, пользующихся ею как орудием.

Удали эти темные силы, и доверие твоего народа к тебе, уже наполовину утраченное, тотчас снова вернется.

Я долго не решался сказать тебе правду, но я на это решился с одобрения твоей матери и твоих двух сестер. Ты находишься накануне новых волнений. Я скажу больше: накануне покушения. Я говорю все это для спасения твоей жизни, твоего трона и твоей родины».

Царя буквально обложили со всех сторон требованиями уступок оппозиции и проведения буржуазных реформ. В этом преуспевали не только Государственная дума, «Прогрессивный блок», но и великие князья. Так, 25 декабря 1916 г. великий князь Александр Михайлович (1866–1933) начал (подобно старшему брату Николаю Михайловичу) свое нескончаемое письмо Николаю II, в котором указывал:

«Мы переживаем самый опасный момент в истории России: вопрос стоит, быть ли России великим государством?.. Какие-то силы внутри России ведут тебя и, следовательно, и Россию к неминуемой гибели. Я говорю – тебя и Россию – вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может; но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может; это надо раз навсегда себе усвоить, и, следовательно, существование министерства с одной головой и палат совершенно необходимо; я говорю – палат, потому что существующие механизмы далеко не совершенны и не ответственны, а они должны быть таковыми и нести перед народом всю тяжесть ответственности; немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на тебе, и на тебе одном… Как председатель, так и все министры должны быть выбраны из числа лиц, пользующихся доверием страны… Состоявшиеся… назначения показывают, что ты окончательно решил вести внутреннюю политику, идущую в полный разрез с желаниями всех твоих верноподданных. Эта политика только на руку левым элементам, для которых положение "чем хуже, тем лучше" составляет главную задачу; так как недовольство растет, начинает пошатываться даже монархический принцип…

Когда подумаешь, что ты несколькими словами и росчерком пера мог бы все успокоить, дать стране то, что она жаждет, т. е. правительство доверия и широкую свободу общественным силам, при строгом контроле, конечно, что Дума, как один человек, пошла бы за таким правительством, что произошел бы громадный подъем сил народных, а следовательно, и несомненная победа, то становится невыносимо больно, что нет людей, которым бы ты доверял, но людям, понимающим положение, а не таким, которые подлаживаются под что-то непонятное».

Спустя некоторое время, а именно 25 января 1917 г., Александр Михайлович (закадычный и верный друг с детства Сандро), подумав и собравшись с духом, неспешно продолжил свое послание, больше похожее не на дружеский совет, а на философский трактат, как надо управлять Великой державой:

«События показывают, что твои советники продолжают вести Россию и тебя к верной гибели; при таких условиях молчать является преступным перед Богом, тобой и Россией.

Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобой и твоим народом… Такое положение продолжаться не может…

В заключение скажу, что, как это ни странно, но правительство есть сегодня тот орган, который подготовляет революцию, – народ ее не хочет, но правительство употребляет все возможные меры, чтобы сделать как можно больше недовольных, и вполне в этом успевает. Мы присутствуем при небывалом зрелище: революции сверху, а не снизу».

Письмо было получено царем только 4 февраля 1917 года и, казалось, не произвело особого впечатления на Николая II, но настойчивые предостережения и требования окружения, несомненно, подготавливали его к необходимости перемен.

Доклады Охранного отделения Департамента полиции были в унисон общественному мнению и предупреждали об опасности надвигавшихся голодных бунтов: «Озлобление растет, – констатирует охранка 5 февраля 1917 г., – и конца его росту не видать. А что стихийные выступления народных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех анархической революции, сомневаться не приходится».

Генерал А. И. Деникин (1872–1947), анализируя события, позднее определенно утверждал в «Очерках русской смуты», что борьба «Прогрессивного блока» с царским правительством находила, «несомненно, сочувствие у Алексеева и командного состава». Речи В. В. Шульгина и П. Н. Милюкова 1 ноября 1916 г. в Государственной думе, свидетельствовал он, «читались и резко обсуждались в офицерских собраниях». Один «видный социалист и деятель городского союза» говорил генералу А. И. Деникину, что, побывав впервые в армии в 1916 г., он был поражен, «с какой свободой всюду, в воинских частях, в офицерских собраниях, в присутствии командиров, в штабах и т. д., говорят о негодности правительства, о придворной грязи».

Среди некоторой части приближенных к императору преобладали фатализм и вера в судьбу, а поэтому и пассивное отношение к событиям. «Морской волк», давний друг Государя Николая II адмирал К. Д. Нилов (1856–1919) в присущей ему простоватой манере твердил: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре – это все равно».

Несмотря на нараставший размах революционного движения, правящие круги продолжали считать выступление войск против правительства невозможным, во всяком случае, до окончания войны. В этом убеждали царя командующий Петроградским военным округом генерал С. С. Хабалов и министр внутренних дел А. Д. Протопопов. Однако положение все обострялось, последовали аресты некоторых радикальных революционеров. В свою очередь, лидеры оппозиции, почувствовав реальную опасность за свое личное благополучие, начали «сжигать мосты», призывая к открытому бунту. Кризис власти приобрел необратимый характер, царское правительство теряло должный контроль за нарастающими грозными событиями.

По Петрограду стали распространяться слухи, будто Царское Село (резиденция Николая II) приняло решение расправиться с Государственной думой. А. Ф. Керенский писал в воспоминаниях: «Когда 14 февраля открылось заседание Думы, в повестке дня стоял вопрос о ее роли в противостоянии между властью и страной… Я сказал то, о чем думали, но не рисковали говорить открыто депутаты Думы. И заявил, что ответственность за происходящее лежит не на бюрократии и даже не на "темных силах", а на короне. Корень зла, сказал я, кроется в тех, кто сидит на троне… “Я имею в виду то, что свершил Брут во времена Древнего Рима”. Председатель Думы позднее распорядился об исключении из стенографического отчета этого моего заявления, оправдывающего свержения тиранов. Когда мои слова передали царице, она воскликнула: “Керенского следует повесить!” На следующий день или, быть может, днем позже председатель Думы получил от министра юстиции официальное заявление с требованием лишить меня парламентской неприкосновенности для привлечения к судебной ответственности за совершение тяжкого преступления против государства. Получив эту ноту, Родзянко тотчас пригласил меня в свой кабинет и, зачитав ее, сказал: “Не волнуйтесь. Дума никогда не выдаст вас”».

До председателя Государственной думы М. В. Родзянко дошли сведения, что царь созывал некоторых министров во главе с главой правительства князем Н. Д. Голицыным. На совещании обсуждался вопрос о последствиях возможного решения «о даровании ответственного министерства». Может быть, Николай II желал показать правительству, что над ним тоже занесен «дамоклов меч», как и над принципом самодержавия, чтобы подтолкнуть на решительные меры? А может, просто прощупывал настроения министров, их отношение к обострявшейся ситуации? Совещание показало, что князь Н. Д. Голицын был бы доволен, если бы дело обернулось так, что с него сняли бы непосильную ношу. Но вечером 20 февраля его снова вызвали в Царское Село. Николай II сообщил ему, что уезжает на короткое время в Ставку. Когда же он осмелился напомнить царю, что тот собирался ехать в Думу и говорить «о даровании ответственного министерства», Николай II спокойно ответил, что изменил свое решение.

Что вызвало изменение решения? Об этом можно только догадываться. Известно, что в Ставку (Могилев) после продолжительной болезни вернулся генерал М. В. Алексеев. Великий князь Михаил Александрович (1878–1918) передал во время разговора с венценосным братом в Царском Селе, что в Ставке выражают недовольство его длительным отсутствием. Возможно, сам Николай II еще раз решил взвесить все аргументы и прояснить обстановку до конца, прежде чем сделать такой ответственный шаг.

Накануне отъезда в Могилев, как видно из дневника Николая II, поздно вечером он принял министра внутренних дел Протопопова. По некоторым сведениям, царь сообщил А. Д. Протопопову, что генерал В. И. Гурко вместо кавалерийских полков лейб-гвардии, о направлении которых в Петроград он распорядился, послал туда морскую гвардию. Заметим, что Гвардейским Экипажем в тот момент командовал великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938), который своим отношением к Николаю II вызывал определенные опасения. Царь собирался осуществить ранее намеченную переброску верных войск и конной лейб-гвардии в столицу. Перед тем как покинуть Петроград, Николай II подписал указы Сенату как об отсрочке заседаний, так и о роспуске Думы, не поставив на обоих документах даты, и вручил их на непредвиденный случай главе правительства князю Н. Д. Голицыну. Однако министр внутренних дел А. Д. Протопопов просил царя не задерживаться в Могилеве без крайней необходимости и заручился его обещанием возвратиться не позднее, чем через восемь дней.

Генерал В. И. Гурко (1864–1937), который замещал в штабе Ставки в Могилеве во время болезни генерала М. В. Алексеева, в своих эмигрантских мемуарах «Война и революция в России» (Берлин, 1921) так позднее описывал эти события:

«Очень вероятно, что никому из людей, с которыми мне случалось обсуждать эту тему, ничего не было известно ни о положении дел в промышленных центрах, ни о том, какого рода пропаганда ведется среди рабочих. Я и сам пребывал на этот счет в неизвестности, однако можно предположить, что положение было отнюдь не спокойное, поскольку, как стало известно после революции, в это самое время петроградская полиция по приказу Протопопова обучалась стрельбе из пулеметов. Совершенно ясно, что правительство не могло рассчитывать на надежность петроградского гарнизона, хотя его численность была тогда необычно высока и достигала 160 тысяч человек. В мирное время столичный гарнизон никогда не доходил даже до 40 тысяч. Однако император, как видно – по просьбе Протопопова распорядился направить на отдых в Петроград две конные дивизии, включая одну гвардейскую из Особой армии. Справившись у командующего войсками округа генерала Хабалова, я выяснил, что в городе нет места для расквартирования даже одного кавалерийского полка, не говоря уже о двух дивизиях.

Тогда император ограничился присылкой с побережья Черного моря Гвардейского флотского экипажа, который был расквартирован по деревням в окрестностях Царского Села».

Таким образом, проведя 66 дней в столице, выслушав все доводы противостоявших сторон, Николай II, оставив заболевших корью детей, в 14 часов 22 февраля 1917 г. выехал из Царского Села в Ставку (Могилев).

В связи с обострением политического положения в стране царь вскоре принял решение прервать заседания Государственной думы. Первые сообщения из Петрограда о стачках и беспорядках были расценены им как вспышки бунта голодного населения и проявление недовольства в связи с перерывом заседаний Думы. Когда в Ставку пришла тревожная телеграмма председателя Думы М. В. Родзянко о начале революции, Николай II (по некоторым свидетельствам) сказал министру Императорского двора графу В. Б. Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать».

Тем не менее, вечером 26 февраля Хабалов и Протопопов получили от царя из Ставки телеграфное предписание: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

В Петрограде царское правительство и военные власти были в полной растерянности. Так, позднее, 22 марта 1917 года на допросе ЧСК Временного правительства генерал С. С. Хабалов (1858–1924) признавался:

«Эта телеграмма, как бы вам сказать? – быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом… Как прекратить завтра же?.. Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили «хлеба дать», дали хлеба и кончено. Но когда на флагах надпись «долой самодержавие!», – какой же тут хлеб успокоит!» (орфография и специфика оригинала; так в тексте. – В.Х.).

В депешах военных властей Петрограда в Ставку (Могилев) не сообщалось об истинных причинах, послуживших толчком к революционному взрыву, который в конечном итоге и привел к государственному перевороту. Князь Владимир Андреевич Оболенский (1869–1938), принадлежавший к радикальному крылу кадетов, писал в воспоминаниях: «Вспыхнувшая в конце февраля 1917 г. революция не была неожиданностью. Она казалась неизбежной. Но никто не представлял себе, как именно она произойдет и что послужит поводом для нее… Революция началась с бунта продовольственных "хвостов", а этот бунт вспыхнул потому, что министр земледелия Риттих, заведовавший продовольствием Петербурга, испугавшись уменьшения подвоза хлеба в столицу, отдал распоряжение отпускать пекарням муку в ограниченном размере – по расчету 1 фунт печеного хлеба в день на человека. Ввиду сокращения хлебных запасов эта мера была вполне разумной, но лишь при одновременном введении системы хлебных карточек… Все были уверены, что начавшийся в Петербурге бунт будет жестоко подавлен… 26 февраля Керенский был уверен в том, что не сегодня завтра его арестуют… Но этот ряд стихийно-хаотических действий создал перелом в истории России, перелом, называемый Февральской революцией. На следующий день открылась новая страница русской истории».

Такого же мнения был кадет В. Д. Набоков: «Происходившее нам казалось довольно грозным… Тем не менее, еще 26-го вечером мы были далеки от мысли, что ближайшие два-три дня принесут с собою такие колоссальные, решающие события всемирно-исторического значения».

События развивались по туго закрученной спирали сценария будто бы современного детектива. Революция в Петрограде началась 23 февраля. Но только 27-го власти сообщили в Ставку о своей неспособности контролировать ситуацию и запросили помощи с фронта. По распоряжению Николая II в ночь с 27 на 28 февраля в столицу направляются Георгиевский батальон и другие воинские части под командованием генерала Н. И. Иванова (1851–1919). С каждого фронта (не в ущерб общей военной обстановке) было снято и дополнительно снималось еще несколько пехотных и кавалерийских полков, общей численностью в две дивизии. В Царское Село выезжает и сам царь.

Тактику жестких мер против бунтовщиков в военное время поддерживала и императрица Александра Федоровна: «Если мы хоть на йоту уступим, завтра не будет ни Государя, ни России, ничего!.. Надо быть твердыми и показать, что мы господа положения».

Любопытна реакция на создавшуюся острую ситуацию в Петрограде французского посла Мориса Палеолога, который записал в дневнике: «Сессия Думы отложена на апрель, и мы отправили императору телеграмму, умоляя его немедленно вернуться. За исключением г. Протопопова, мои коллеги и я полагали, что необходимо безотлагательно установить диктатуру, которую следовало бы вверить генералу, пользующемуся некоторым престижем в глазах армии, например, генералу Рузскому». И далее указывает: «немедленное назначение министерства, внушающего доверие Думы, мне кажется более, чем когда-либо необходимым; поэтому нельзя больше терять ни одного часа».

В непримиримой схватке столкнулись силы, требовавшие более или менее радикальных общественных перемен, и силы, пытавшиеся сохранить самодержавную систему. Страна стремительно раскалывалась на враждебные лагеря. Обер-гофмейстерина императрицы княгиня Е. А. Нарышкина (1838–1928) констатировала в своем дневнике: «Император думает и работает только для своей неограниченной власти. Увы, увы, у него в будущем отнимут гораздо больше, чем он должен был бы отдать добровольно, обеспечив себе популярность и любовь своего народа…».

Обстановка всего за несколько часов изменилась не в пользу самодержавия. 1 марта Николай II сделал запись в дневнике: «Ночью повернули с М. Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали. Гатчина (гарнизон Гатчины около 20 тыс. оставался верен присяге. – В.Х.) и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

Дневник свидетельствует, что Николая II тревожили и благополучие, и здоровье семьи. Перед его отъездом из Царского Села один за другим тяжело заболели корью сын и дочери, и это не прибавляло ему душевных сил. А впереди была серьезная политическая и силовая схватка за власть.

Об этих событиях позднее делился воспоминаниями генерал А. С. Лукомский (1868–1939), который, в частности, указывал:

«Создалось ужасное положение: связь Ставки с Государем потерялась, а Государя явно не желают, по указанию из Петрограда, пропускать в Царское Село. Наконец Государь решил ехать в Псков. В Псков Государь прибыл вечером 1/14 марта.

Что, собственно, побудило Государя направиться в Псков, где находился штаб Главнокомандующего Северного фронта генерала Рузского, а не вернуться в Ставку в Могилев? Некоторые объясняют это тем, что в бытность в Могилеве при начале революции он не чувствовал твердой опоры в своем начальнике штаба генерале Алексееве и решил ехать к армии на Северный фронт, где надеялся найти более твердую опору в лице генерала Рузского. Возможно, конечно, и это, но более вероятно, что Государь, стремясь скорей соединиться со своей семьей, хотел остаться временно где-либо поблизости к Царскому Селу, и таким пунктом, где можно было иметь хорошую связь и со Ставкой и с Царским Селом, был Псков, где находился штаб Северного фронта».

Николай II, которому восставший народ и мятежные части столицы, а также распространяемая злонамеренная дезинформация фактически закрыли путь на Петроград, пытался изменить тактику. Политический компромисс, уступка оппозиции в ее требовании создания «ответственного министерства» (перед Государственной думой) даются императору в нелегкой борьбе с самим собой. Генерал А. И. Деникин в «Очерках русской смуты» позднее писал: «Вечером 1 марта в Пскове. Разговор с генералом Рузским; Государь ознакомился с положением, но решения не принял. Только в 2 часа ночи 2-го, вызвав Рузского вновь, он вручил ему указ об ответственном министерстве. “Я знал, что этот компромисс запоздал, – рассказывал Рузский… – но я не имел права высказать свое мнение, не получив указаний от Исполнительного комитета Государственной думы”».

Со стороны генерал-адъютанта Н. В. Рузского, нам кажется, приведен довольно странный и сомнительный аргумент, т. к. он давал присягу на верность императору и армия (по действующему положению) должна быть вне политики. В данном случае просматривались явные элементы наличия заговора и нарушения присяги.

В эмигрантских воспоминаниях (Нью-Йорк, 1955; М., 1990) известного кадета П. Н. Милюкова (1859–1943) об этих событиях читаем: «На следующий день, 28 февраля, положение окончательно выяснилось. Мы были победителями. Но кто – “мы”? Масса не разбиралась. Государственная Дума была символом победы и сделалась объектом общего паломничества. Дума, как помещение – или Дума, как учреждение? Родзянко хотел понимать это, конечно, в последнем смысле и уже чувствовал себя главой и вождем совершившегося. На его последнюю телеграмму царю, что “решается судьба родины и династии”, он получил 28 февраля ответ, разрешающий ему лично сформировать ответственное министерство. Вплоть до 2 марта он в телефонном разговоре с ген. Рузским держался за это предложение и объявлял, что “до сих пор верят только ему и исполняют только его приказания”, – хотя в то же время и признавался, что “сам висит на волоске, власть ускользает у него из рук и он вынужден был ночью на 2-е назначить Временное правительство”. Только в виде информации он передал Рузскому о “грозных требованиях отречения (царя) в пользу сына при регентстве Михаила Александровича”. Вплоть до 3½ часа 2 марта царь готов был отослать телеграмму в этом смысле, подчиняясь советам начальников фронтов. События развертывались быстро и оставляли позади всю эту путаницу. Тем не менее в течение этих дней фикция победы Государственной Думы, как учреждения, поддерживалась ее председателем».

События «великой и бескровной Февральской революции» оказались для многих полной неожиданностью. Позднее к этим событиям проявлялся интерес со стороны многих вынужденных эмигрантов из России в течение еще длительного периода. Так, например, бывший депутат Государственной думы, земец-октябрист Н. В. Савич (1869–1942) в дневниковой записи от 8 марта 1921 года зафиксировал: «Видел Крыжановского. Он рассказывал о первых днях революции и о днях им предшествовавших. Уверял, что Родзянко был посредником между революционным комитетом князя Львова и рабочими и что Трепов настаивал пред государем об аресте Родзянко, Гучкова, Алексеева, причем представил переписку этих лиц с ген. Рузским о предполагавшемся перевороте. Государь показал эту переписку ген. Алексееву, который дал честное слово солдата, что письма эти подложные. После этого государь говорил, что верит этому слову и что у него гора свалилась с плеч. За эту достоверность он поплатился головой».

Год спустя, т. е. 29 апреля 1922 г., тот же октябрист Н. В. Савич вновь записал в дневнике: «Разговаривал с Гучковым о днях революции и отречении государя. Он мне рассказал любопытные подробности. За некоторое время до переворота государь стал плохо относиться к Алексееву и под влиянием Александры Федоровны и ее окружения задумал заменить его Рузским. В то время у Алексеева уже началась болезнь простаты, лечил его ассистент профессора Федорова и залечил так, что болезнь явно обострилась. Два доктора обратились тогда к Базили, предупреждая последнего, что Федоров и его ассистент умышленно растравляют болезнь Алексеева, чтоб вынудить отставку последнего. Базили предупредил тогда зятя Алексеева. Вскоре Алексеев уехал в отпуск, устроив на свое место Гурко. Дней за 20 до революции Алексеев писал Гурко, прося исхлопотать ему продолжение отпуска. На это государь ответил, что не только не возражает против продолжения отпуска, но считает, что Алексеев вообще мог бы заняться серьезно лечением, не думая о возвращении. Узнав об этом, Алексеев поспешил вернуться. По мнению Гучкова, в то время не было частей в армии, кои были способны задавить восстание в Петербурге. Недаром за три дня до начала беспорядков, кончившихся революцией, под влиянием волнений на фабриках от частей гвардии были высланы по роте от полка для поддержания порядка в Петербурге. Офицеры этих частей со слезами на глазах заявляли герцогу Лейхтенбергскому (по словам Гучкова), что их части стрелять в народ не будут. Хотели тогда выслать первую гвардейскую кавалерийскую дивизию, но посылка ее была отменена по требованию из Петербурга, где не верили в ее лояльность. Гурко, узнав о такой отмене, заявил, что теперь все проиграно».

В известной на западе книге русского историка-эмигранта Георгия Михайловича Каткова (1903–1985) «Февральская революция» имеется раздел, посвященный заговору Гучкова, где говорится: «Нигде влияние масонского движения не приобретало более важного значения, чем в подготовке государственного переворота с целью покончить с правлением Николая II. /…/. Масонское движение состояло по преимуществу из республиканцев. Гучков был монархистом. Он хотел свергнуть Николая II с целью консолидации монархии, после чего приобрел бы в новых условиях ведущую роль. Ни методы, ни конечная цель Гучкова не были характерны для масонов, которые были призваны составить ядро Временного правительства и вскоре после его формирования отделаться от Гучкова. Правда, как признает мадам Кускова, масоны стремились обеспечить для дела революции поддержку влиятельного правительства, общества и двора. В движение вовлекались многие высокопоставленные бюрократы и деятели, принадлежавшие к высшему обществу. Очевидно также, что масонское влияние глубоко проникло в армейские круги, особенно в гвардию, один из представителей которой, генерал Крымов, должен был сыграть важную роль в замышляемом Гучковом заговоре. Вот где связи с масонами приобретали для Гучкова первостепенную важность! И он, без сомнения, использовал их максимально».

Мало кому известно, но была предпринята еще одна отчаянная попытка к спасению трона. 1 марта 1917 г. был составлен проект любопытного документа – «Манифест великих князей», в котором от имени царя предполагалось провозгласить следующее:

«…Поручаем Председателю Государственной думы немедленно составить Временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов Российской империи».

Под этим документом поставили свои подписи великие князья: Михаил Александрович, Кирилл Владимирович и Павел Александрович. Однако время ушло. Проект так и остался проектом.

Следует отметить, что вместо поддержки Николая II или нейтралитета по отношению к нему, великий князь Кирилл Владимирович предпринял неожиданные шаги, которые имели пагубные последствия для судеб монархии и России. Так, дворцовый комендант Императорского дворца генерал-майор В. Н. Воейков (1868–1947) писал об этих событиях: «Великий князь Кирилл Владимирович, с царскими вензелями на погонах и красным бантом на плече, явился 1-го марта в 4 часа 15 мин. дня в Государственную думу, где отрапортовал председателю Думы М. В. Родзянко: “Имею честь явиться Вашему Высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России”, – причем заявил, что Гвардейский экипаж в полном распоряжении Государственной думы».

Этот шаг, по мнению многих аристократов, был равносилен предательству. Позднее сторонники монархии, оказавшись в эмиграции, с горечью констатировали, подобно генералу Н. А. Епанчину (1857–1941), что некоторые «Великие князья изменили Государю дважды: и как Императору, и как Главе Императорского Дома». Графиня М. Э. Клейнмихель (1846–1931) в своих эмигрантских мемуарах «Из потонувшего мира», описывая первые дни Февральской революции, по этому поводу сетовала: «На следующее утро я вышла узнать, что происходит. Я узнала новости, радостные для одних и горестные для других; я слыхала много речей, и когда я увидела во главе Гвардейского экипажа великого князя Кирилла Владимировича, революционная осанка которого восхищала солдат, я поняла, что династии нанесен тяжелый удар. Впоследствии говорили, что великому князю посоветовал так поступить английский посол. Я уверена, что Кирилл не раз, впоследствии, в этом раскаивался».

В Пскове оппозиция, прежде всего в лице М. В. Родзянко, фактически предъявила Государю Николаю II ультиматум, который поддержали генералы Рузский и Алексеев от имени Ставки. Император, оказавшись в силу разных обстоятельств в штабе Северного фронта у генерала Н. В. Рузского в Пскове, пытался найти политический компромисс и боролся до конца. «Основная мысль Государя, – излагал позднее Рузский в интервью журналистам, – была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, “подав с кабинетом в отставку…”. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, – все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей». Нам, читателям этих строк, с позиций уже сегодняшнего дня остается констатировать, что император Николай II оказался прав.

Последовавшие события нашли отражение не только в воспоминаниях Д. Н. Дубенского, но и в мемуарах генерала А. И. Деникина: «Рузский представил Государю мнения Родзянко и военных вождей. Император выслушал совершенно спокойно, не меняя выражения своего как будто застывшего лица; в 3 часа дня он заявил Рузскому, что акт отречения в пользу своего сына им уже подписан…».

Поздно вечером 2 марта в Псков приехали представители Думы А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Разговор Николая II с ними описан во многих мемуарах. Царь, внимательно выслушав сообщение делегатов о положении дел в Петрограде, заявил: «Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До 3 часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном я не способен. Вы это, надеюсь, поймете? Поэтому я решил отречься в пользу моего брата». Еще до отречения он под давлением генералов Н. В. Рузского и М. В. Алексеева дал телеграфное распоряжение генералу Н. И. Иванову не предпринимать никаких военных действий, вернул верные пехотные полки и кавалерийские части на фронт.

Отречение Николая II от престола за себя и несовершеннолетнего сына Алексея в пользу своего брата великого князя Михаила Александровича явилось для всех полной неожиданностью. Это решение было непростым и для самого Николая Романова. 2 марта он записал в дневнике: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – всем главнокомандующим. К 2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Вместе с тем отречение Николая II за себя и за своего сына Алексея было очевидным нарушением закона о престолонаследии, так как царь не мог отрекаться за прямого наследника. Многие видели в этом шаге бывшего царя тайный смысл, то есть намерение в дальнейшем отказаться от этого акта как не имеющего законной силы. Так, например, кадет П. Н. Милюков (1859–1943) прямо позднее писал: «Отказ в пользу брата недействителен, и это есть трюк, который задуман был и осуществлен в отсутствие царицы… При условии передачи власти Михаилу легче было впоследствии истолковать весь акт как недействительный». Но однако нам не следует забывать, что по законам Российской империи и сам монарх не имел права отрекаться от престола, о чем все сведущий Милюков почему-то умолчал.

Любопытные и противоречивые сведения об отречении Николая II приводит в своих воспоминаниях генерал А. А. Брусилов, ссылаясь на рассказ генерала Н. В. Рузского. Читаем эти строки, относящиеся к периоду времени августа 1917 года:

«В это время собрался в Москве съезд общественных деятелей. Я выступал и объяснял подробно положение армии и дух ее. Причем не скрывал, что она находится в ужасном виде и положение ее безнадежно. В том же духе докладывали о положении дел на фронте и генералы Алексеев, Рузский, Юденич и Каледин. Кажется, в тот же день или на другой у меня обедали ген. Рузский и Каледин. Это было в последний раз, что я их видел, не подозревая об этом тогда. /…/

Ген. Рузский рассказывал нам много подробностей о своем пребывании в царском поезде во время отречения Николая II в Пскове. У него была собственноручная записка государя, которую он ему прислал через час после отречения. Государь колебался и просил его остановить дело. Он писал, что вопрос о наследнике следует переделать. Но было уже поздно, телеграммы были уже разосланы по всей России. Тяжело было и у Рузского на душе, но он не был так безысходно мрачен, как Каледин».

Вот еще одно свидетельство. Генерал А. И. Деникин красочно позднее описывал в своих мемуарах переживания Николая II после отречения, сообщая отдельные неизвестные ранее детали событий:

«Поздно ночью поезд уносил отрекшегося императора в Могилев. Мертвая тишина, опущенные шторы и тяжкие, тяжкие думы. Никто никогда не узнает, какие чувства боролись в душе Николая II – отца, монарха и просто человека, когда в Могилеве при свидании с Алексеевым он, глядя на него усталыми, ласковыми глазами, нерешительно сказал:

– Я передумал. Прошу Вас послать эту телеграмму в Петроград.

На листке бумаги отчетливым почерком Государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея…

Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно.

Телеграмму эту Алексеев, “чтобы не смущать умы”, никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование.

Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квартирмейстерской части Ставки».

Стоит подчеркнуть, что генералы А. И. Деникин, Н. В. Рузский и М. В. Алексеев, на наш взгляд, в этом случае (сознательно или нет) были не правы, указывая: «Было слишком поздно». Отречение Николая II было бы окончательным только после принятия и опубликования Сенатом соответствующего Манифеста, что определялось основным законодательством Российской империи. Манифест на тот момент еще не был опубликован. При желании было время все изменить в пользу цесаревича Алексея, который мог занять место на Российском Престоле, что якобы все ожидали и к чему стремились. На самом же деле, более вероятно, деятели Временного правительства прежде всего стремились придать своей власти хоть какие-нибудь черты легитимности, а править они уже собирались сами, поспешив вскоре избавиться даже от Государственной думы.

Растерянность и смятение Николая II можно объяснить его ответственностью не только за будущее России, но и за судьбу сына Алексея. Имел ли он моральное право решать за него? Это и накладывало определенную печать на все последующие его действия.

Тревожные известия об отречении Государя докатились между тем и до царской семьи в Александровском дворце. Государыня Александра Федоровна болезненно переживала это известие. Пьер Жильяр (1879–1962), находившийся при наследнике Алексее, вспоминал:

«Около полудня до дворца доходит весть об отречении императора. Императрица об этом тоже узнает, но с негодованием отвергает этот слух как злостную выдумку. Немного погодя приходит великий князь Павел и эту весть подтверждает. Сомнений нет. Император отрекся накануне вечером в Пскове в пользу своего брата Михаила Александровича. Отчаяние императрицы беспредельно, но ее огромное мужество ее не оставляет. Она пришла, как обычно, к своим детям, чтобы ничего не смущало больных, которые ничего не знают о том, что произошло со времени отъезда государя в Ставку. Поздно ночью мы узнаем, что великий князь Михаил тоже отрекся, что судьбу России должно решить Учредительное собрание.

На следующий день я встречаю императрицу у Алексея Николаевича. Она спокойна, но очень бледна…».

Уже на второй день после отречения Петроградский исполком, учитывая требования многочисленных митингов и собраний, постановил арестовать царскую семью и великих князей. Через несколько дней под давлением Петросовета принимает почти аналогичное постановление об аресте царской семьи и Временное правительство.

Романовых и Россию ожидали тяжкие испытания…

Лидеры оппозиции, критиковавшие самодержавие, оказались на самом деле лишь «временщиками» и плохими «управленцами», не способными вывести из охватившей страну политической анархии и экономического хаоса. Не лучше было и положение на фронте. Романовы в этот период «нового порядка» были отодвинуты на второй план, но продолжали оставаться в роли «громоотвода» при кризисных политических ситуациях.

Временное правительство назначило Чрезвычайную Следственную Комиссию по расследованию злоупотреблений царских сановников, но, несмотря на пристрастное следствие, было вынуждено признать, что все обвинения и нападки на Николая II и его супругу, в т. ч. по подготовке «сепаратного мира» с немцами, не имели фактического основания. Тем не менее, арест с царской семьи снят не был и начавшийся крестный путь в Тобольск завершился плахой в Екатеринбурге.

Государственный переворот в России вызвал огромный интерес во всем мире. В западноевропейской прессе проявилась особенно отчетливая тенденция представлять революционные события в Петрограде как антигерманский переворот, произведенный из патриотических целей под руководством Государственной думы. Так, например, заголовок в лондонской газете «Таймс», зачастую воспринимаемой как полуофициальный орган министерства иностранных дел Великобритании, приветствовал эти события как «победу в военном движении», и редакторский комментарий пояснял, что «армия и народ объединились, чтобы свергнуть силы реакции, которые удушали народные стремления и связывали национальные силы».

Исследователь Роберт А. Уорт в своей книге «Антанта и русская революция» по этому поводу пишет: «Своевременность революции была особенно отмечена Соединенными Штатами, в то время как раз готовившимися к крестному походу с целью «обезопасить мир для демократии». Хотя вряд ли Америка вступила в войну в результате свержения царизма /…/ Почти все без исключения американские газеты и журналы приветствовали новую Россию и продолжали это делать еще долго после того, как в британскую и французскую прессу стали проникать критические замечания. Для бостонской “Транскрипт” революция была “кошмаром, вскормленным грудью либерального мира”, тогда как далласская “Ньюс” выражала чувства нации, заметив, что революция “дает политическое и духовное единение союзу противников Германии, которого до сих пор недоставало по той причине, что демократия находилась в одной лиге с автократией”».

Известный английский государственный деятель Уинстон Черчилль (1874–1965) позднее писал в своих мемуарах о Первой мировой войне и российском императоре:

«Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией и Колчак – флотом. Кроме того, – никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами – держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы.

…В марте царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен и победа бесспорна.

Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать, как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерять по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна.

В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы; порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?.. Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот – поля сражений Николая II. Почему не воздать ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 году; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, – тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру – к этому моменту выиграл войну для России.

Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают; его действия осуждают; его память порочат… Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных – недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держа победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями».

Однако были и другие высказывания о Николае II – английского политического деятеля Д. Ллойда Джорджа (1863–1945), которые часто цитировали в советские времена: «Заговорщиками, свергнувшими царизм, были, в сущности говоря, царица и Распутин; помощь в свержении царизма им оказали неспособные министры, которых сами выдвигали и которым оказывали поддержку царица и Распутин. Царь, сам того не сознавая, был главою заговора… Существовала корона, но без головы».

Британский посол в Париже Ф. Берти, узнав о революционных событиях в Петрограде и государственном перевороте в Российской империи, с удовлетворением констатировал в своем дневнике: «Нет больше России. Она распалась, и исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, т. е. Финляндии, Польши, Украины и т. д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку».

Эти высказывания почти вековой давности известных западных политиков (бывших наших союзников по Антанте), к сожалению, остаются для нас актуальными до сегодняшнего дня, несмотря на все произошедшие глобальные перемены в нашей стране.

Посеявшие ветер Февральской революции пожали бурю Октября, которая не только разрушила радужные перспективы, но поломала и оборвала судьбы многих, привела страну на грань катастрофы. Известно, что год спустя, незадолго до смерти, бывший начальник штаба Царской Ставки М. В. Алексеев (1857–1918), стоявший у истоков организации Белого движения, говорил, что «никогда не прощу себе» той роли, которую он сыграл в отречении царя. Многие из уцелевших политических и военных лидеров России, оказавшись за кордоном, еще долго изводили перья, чернила и бумагу, пытаясь задним числом оправдать свои поступки и действия, просто и коротко определявшиеся – «государственная измена».


В. М. Хрусталев
Жизненный путь автора воспоминаний генерал-майора Свиты Императора Дмитрия Николаевича Дубенского

Дубенский Дмитрий Николаевич (1857–1923) – из дворян, родился 26 октября 1857 г. Воспитанник Александровского военного и Михайловского артиллерийского училищ. Был произведен в офицеры в 1880 г., определен в 3-ю гренадерскую артиллерийскую бригаду. В 1884 г. поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, но курса не окончил по болезни. Он в 1885 г. перешел в Главный штаб, где прослужил на различных должностях (в том числе делопроизводителем мобилизационного отдела) до 1904 г., когда был назначен штаб-офицером для поручений при начальнике Главного штаба. В Главном штабе занимался актуальными для того времени проблемами: военно-конной повинностью и производством военно-конных переписей (с 1888 по 1904 г.). Являлся секретарем издания «Русский Инвалид», написал учебное пособие «Коннозаводство и перевозочные средства», по которому готовились офицерские кадры Николаевской академии Генштаба. Ему также было поручено обследование коневодства Кавказа, киргизских и калмыцких степей, Сибири, юга и центра России, а также губерний Царства Польского. В 1909 г. он вышел в отставку с производством в чин генерал-майора. Издатель-редактор с 1900 г. народной газеты «Русское Чтение», которая пользовалась популярностью рядовых читателей и была широко распространена особенно среди крестьян и в войсках. Во время Русско-японской войны (1904–1905) Дубенский издавал еженедельный роскошно иллюстрированный журнал «Летопись войны с Японией». Им было издано также много популярных, так называемых – военно-народных книг и картин. Из них наиболее известны: «История России в картинах», «История русского солдата», «Царствование Дома Романовых» и др. С 1 января 1912 г. он вновь был определен на военную службу генералом для особых поручений при Главном управлении государственного коннозаводства. Состоял с 24 января 1912 г. при Главном управлении государственного коннозаводства, а с 15 июня 1915 г. стал членом совета этого же Главного управления. В годы Первой мировой войны – издатель-редактор иллюстрированного журнала «Летопись войны 1914–1917 гг.». С октября 1914 года был прикомандирован для «Высочайшего сопровождения» Государя Императора Николая II в поездках по фронтам и в Ставку Верховного Главнокомандующего.

Эти поездки нашли также отражение в воспоминаниях некоторых членов Свиты Императора, в частности жандармских генерал-майоров В. Ф. Джунковского (1865–1938) и А. И. Спиридовича (1873–1952), где иногда упоминается и имя военного историографа Д. Н. Дубенского. Так, например, А. И. Спиридович, который отвечал за личную безопасность Государя Николая II, позднее писал о таких путешествиях по стране:

«21 октября [1914 г.] исполнилось 20 лет царствованию Государя. Утром Их Величества приобщились Св. Тайн в Федоровском соборе. День был яркий, солнечный. Через несколько часов императорский поезд нес Государя в действующую армию. Его Величество сопровождали все лица первой поездки, кроме графа Фредерикса и Мосолова. Новым был Сабчин (вероятно, опечатка, правильно: Саблин. – В.Х.). В поезде «Литера Б» также был новый человек, отставной генерал Дубенский, которому было поручено составление описаний поездок Государя. Его прикомандировали к канцелярии министра двора, и в поездках он подчинялся непосредственно барону Штакельбергу. Купе генерала было соседним с моим, и мы стали сходиться с ним с первых же дней. Генерал внес в наше общество свежую струю. В первый же вечер, когда мы собрались после обеда в гостиной, Дубенский стал расспрашивать о Распутине, о том, почему он играет такую важную роль при дворе и т. д. Было так неожиданно и странно коснуться именно этой темы, о которой мы никогда между собой не говорили. Мы все ему разъясняли, что никакого влияния Распутин не имеет, что все это сплетни. Но в нашем поезде столкнулись два разных мнения. То же было и в царском поезде. Там новизну внес лейб-хирург Федоров. Женатый на москвичке из купеческой семьи он хорошо знал среду купечества и много говорил о его силе и укрепляющейся власти. Имена Рябушинских, Второвых, Гучковых и других москвичей пересыпали речь Федорова. Много там было неясного, недоговоренного, что уразумелось только потом» (Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция (1914–1917). Минск, 2004. С. 20–21).

В начале 1915 года Д. Н. Дубенский получил ответственное и конкретное задание Министерства Императорского двора описать и опубликовать «деяния Государя Императора Николая II во время Великой войны». Он состоял генерал-майором в Свите Императора в качестве официального историографа, сопровождал Государя в поездках в Ставку и на фронт. Вышли 4 выпуска подготовленного им издания: «Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в действующей армии» за 1914 – февраль 1916 г. Более поздний период за 1916–1917 гг. этого издания был также подготовлен, но не успел выйти из печати в связи с крушением Российской империи.

Имя Д. Н. Дубенского иногда встречается в личной переписке и дневниках Царской семьи. Так, например, императрица Александра Федоровна в письме № 422 от 7 января 1916 года (Государыня во время мировой войны писала на английском языке и нумеровала все свои письма к супругу) сообщала Николаю II в Ставку (Могилев) следующее:

«Н.П. [Саблин] ехал в одном вагоне со стариком Дубенским, который очень откровенно говорил с ним о старой Ставке и поведал ему все эти истории и “милые” вещи насчет толстого Орлова и насчет планов, бывших у последнего и у других. Все это совпадает с тем, что говорил наш Друг. – Расскажу тебе при свидании». И продолжает эту тему на следующий день, т. е. 8 января, в своем письме: «Смотри, когда увидишь Дубенского, то незаметно наведи разговор на тему о толстом Орлове и заставь его высказаться относительно последнего, если у него хватит храбрости обличить низость человека, который впутывает и других из старой Ставки, слишком высокопоставленных. /…/ Расспроси и про Дрентельна, который готовил для меня монастырь. Дж. и Орл. (имеются в виду В. Ф. Джунковский и В. Н. Орлов. – В.Х.) следовало бы прямо сослать в Сибирь. По окончании войны тебе надо будет произвести расправу. – Почему это должны оставаться на свободе и на хороших местах те, кто все подготовил, чтоб низложить тебя и заточить меня, а также Самарин, который сделал все, чтоб натворить неприятностей твоей жене? А они гуляют на свободе, и так как они остались безнаказанными, то многие думают, что они уволены были несправедливо. Противна эта человеческая лживость, – хотя я давно это знала и высказывала тебе мое отношение к ним» (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1150; Переписка Николая и Александры Романовых. 1915–1916 гг. М.; Л., 1925. Т. IV).

Поясним, что речь в упомянутых письмах царицы идет о зарождении и постепенно тайно зревшем заговоре дворцового переворота, в подготовке которого подозревался и великий князь Николай Николаевич.

Между прочим, в дневнике Александры Федоровны от 27 января 1916 года имеется любопытная помета на английском языке о том, что у нее в 2 часа дня был Дубенский. (ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 332). Однако более подробные сведения об этой встрече в дневнике отсутствуют.

Зато в этот же день (27 января 1916 г.) старшая сестра милосердия лазарета Ее Императорского Величества Валентина Ивановна Чеботарева (1879–1919) записала в своем дневнике некоторые слухи, которые ходили в Царском Селе:

«Вчера у Краснова Петра Николаевича был генерал Дубенский, человек со связями и вращающийся близко ко Двору, ездит все время с Государем, уверяет, что Александра Федоровна, Воейков и Григорий (имеется в виду Распутин. – В.Х.) ведут усердную кампанию убедить Государя заключить сепаратный мир с Германией и вместе с ней напасть на Англию и Францию». (Из дневника В. Чеботаревой. 1916 год. / Новый журнал. № 181. Нью-Йорк, 1990).

Упоминается имя Дубенского и в дневнике императора Николая II. Вот одна из подобных поденных записей за 1916 год: «6-го февраля. Суббота. Всю ночь и утро мело на дворе, снега выпала масса. Доклад был не особенно продолжительный. После завтрака принял Дубенского. Читал, погулял полчаса и писал Аликс. После чая поехал ко всенощной. От 9 ч. до 9½ [ч] у меня был ген. бар. Ропп с докладом по командировке на М. В. Р. жел. дорогу. Переехал в поезд». (ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 264; Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 571).

Д. Н. Дубенский был хорошо известен и царским детям. Так, например, наследник престола цесаревич Алексей Николаевич 18 июля 1916 года записал в своем дневнике в Ставке в Могилеве: «Грязевая ванна. Играл и читал. Ген [ерал] Дубенский привез с фронта две алюминиевых ложки и осколки от 6 [-дюймового] снаряда, а также головку от дистанционной германской трубки. Прогулка по Днепру. Играл с Макаровым. П.В. П [етров] мне читал про деревенских школьников. Уехал в Царское Село Вл. Ник. [Деревенко]. Вечером писал (плохо) и читал. Лег в свое время. Получил письмо от Жилика» (ГА РФ. Ф. 682. Оп. 1. Д. 189).

Жандармский генерал-майор А. И. Спиридович в своих воспоминаниях писал о Д. Н. Дубенском следующее: «И жизненный опыт Дубенского, его почтенные года, и долголетняя его журнальная и издательская работа, и знание военных кругов и Петрограда вообще – все это увеличивало ценность его суждений. Я знал, что у него два сына в гвардии. Один служил с Великим князем Дмитрием Павловичем. Его слова меня очень заинтересовали. Мы разговорились. Дубенский был большой патриот и, если иногда брюзжал по-старчески и говорил не совсем ладные вещи (на то он и журналист), все это искупалось его преданностью Царю и любовью к родине. Вот у кого девиз: «За Веру, Царя и Отечество» был не только красивыми словами, но и делом» (Спиридович А. И. Великая Война и Февральская Революция. Т. III. Нью-Йорк, 1961. С. 65–67).

Отметим, что генерал Д. Н. Дубенский позднее являлся непосредственным свидетелем событий отречения Государя Николая II от Российского Престола в Пскове (в Ставке Северного фронта у генерал-адъютанта Н. В. Рузского), о чем он и поведал в своих опубликованных воспоминаниях, т. е. в так называемых «записках-дневниках». Однако мы в более поздних письменных отзывах (ряда персон бывшего ближайшего окружения императора) на эту публикацию читаем следующее:

«Некоторые лица, описывая дни февраля и марта 1917 года, часто пользуются записями “придворного историографа” генерала Дубенского. Как на такового, ссылается на него и генерал Спиридович, но в то же время пишет (с. 67), что генерал Дубенский иногда “Говорил не совсем ладные вещи” (“на то он и журналист”!).

Насколько сведения генерала Дубенского не всегда были точны, указывает более чем странная запись его дневника (15–22 января): “В Царское Село командирован Гвардейский Экипаж, так как Сводный полк не очень надежен…”

Это утверждение “историографа” о “ненадежности” Сводного Пехотного полка и его запись в дневнике не отвечают исторической правде» (Галушкин Н. В. Собственный Е. И.В. Конвой. М., 2008. С. 351).

Вот другое мнение – флигель-адъютанта Свиты Императора, полковника А. А. Мордвинова о записках-дневниках Д. Н. Дубенского: «Я удивляюсь, как мог ген [ерал] Дубенский записать в своем дневнике, что “Государь в полном ее (Императрицы) подчинении”. “Достаточно было их видеть, – говорит он, – четверть часа, чтобы сказать, что самодержавием была она, а не он. Он на нее смотрел, как мальчик на гувернантку, это бросалось в глаза”. В данном случае Дубенский повторял лишь дословно то ложное ходячее мнение, которое сложилось у людей, никогда не видевших Государя и Императрицу в их частной жизни. Впрочем, и Дубенский был из числа таких. Он видел царскую семью только в официальных случаях или лишь “на людях”, когда такое подчинение, если бы оно и существовало и при всем желании его видеть, уж никоим образом и никому не могло броситься в глаза. Как и большинство остальных, он видел в своем воображении лишь то, что хотел сам видеть» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 516. Л. 1 – 89; Мордвинов А. А. Каким я знал моего Государя и каким знали его другие).

Эмоциональная «закрытость» императора Николая II породила целое направление в мемуарной и исследовательской литературе, в которой существует масса полярных мнений – от эмоциональной патологии до сверхволи «самодержца».

Особенно много толков вызвало поведение царя во время отречения в Пскове. Наиболее часто цитируемая фраза официального историографа Ставки генерал-майора Д. Н. Дубенского, произнесенная им во время допросов ЧСК Временного правительства в августе 1917 года: «Это такой фаталист, что я не могу себе представить… он отказался от Российского престола, как сдал эскадрон» (См.: Падение царского режима. Т. VII. М., 1927. С. 393). Это показное спокойствие монарха тогда глубоко задело и даже оскорбило многих. Однако мало кто знает, что секретарь ЧСК известный поэт Александр Блок в своих воспоминаниях ссылается на слова того же Дубенского: «Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче (т. е. о своем сыне цесаревиче Алексее. В.Х.) один на один, я знаю, он все-таки заплакал» (См.: Блок А. Последние дни старого режима // Былое. 1919. № 15. С. 47).

После Февральской революции Д. Н. Дубенский, как мы уже отметили выше, неожиданно подвергся 9 августа 1917 г. допросу следователей ЧСК Временного правительства, как явный монархист, но арестован не был (См: ГА РФ. Ф.1467. Оп. 1. Д. 977; «Падение Царского режима». Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной Следственной Комиссии Временного Правительства. Т. VI. М. – Л., 1926). В частности, следует заметить, что во время этого допроса генералу Дубенскому зачитывались фрагменты из его же собственного дневника, которые любопытно теперь нам будет сопоставить с содержанием текста его более поздних опубликованных воспоминаний. Увы, но заметны явные и местами существенные разночтения, что непроизвольно наводит каждого вдумчивого читателя на определенные размышления – каких же взглядов придерживался их автор в тот или иной период времени? Это еще раз подтверждает тот вывод многих историков, что к такой категории документальных источников, как воспоминания, необходимо относиться критически и не все следует из опубликованного принимать «за чистую монету»! Тем более, об этом следует помнить, когда перед читателем появилась уникальная возможность взглянуть на эти события и через «призму» восприятия этих же фактов другими свидетелями, а также через сопоставление их содержания с текстами архивных документов, многие из который находились ранее на закрытом хранении, в так называемых «спецхранах».

Во второй половине 1918 года, спасаясь от большевиков, Д. Н. Дубенский уехал из Петрограда и участвовал в Белом движении. Во время Гражданской войны он, по некоторым сведениям, служил в Харьковском коннозаводстве Вооруженных сил Юга России (1919) у генерала А. И. Деникина. Получил вскоре очередной чин генерал-лейтенанта. Его оба родных сына служили в гвардии. Младший был лицеистом, а затем корнетом л. – гв. Кирасирского полка. Он, как и отец, находился в рядах ВСЮР. Однако в середине июля 1919 года был арестован ЧК в Одессе и судьба его неизвестна. Другой, старший сын Николай Дмитриевич – офицер с 1913 г. л. – гв. Конного полка, был дружен с великим князем Дмитрием Павловичем, участвовал в Великой войне и имел многие ранения. Позднее воевал против большевиков. После поражения белогвардейцев, кому удалось спастись, оказались в эмиграции.

Дмитрий Николаевич Дубенский поселился в Италии. Летом 1920 года в Риме он завершил свою рукопись воспоминаний, которую два года спустя опубликовал на русском языке в эмигрантском журнале «Русская Летопись» в Париже. Генерал-лейтенант Д. Н. Дубенский скончался 5 июля 1923 г., находясь на лечении в Висбадене (Германия). Сведения об его сыне Николае немногочисленны и свидетельствуют лишь о том, что на 26 апреля 1931 года тот был в эмиграции.

Перу генерала Дубенского принадлежит целый ряд статей и публикаций в «Русском Инвалиде», «Новом Времени, «Военном сборнике» и «Разведчике». Сам Дмитрий Николаевич Дубенский оставил воспоминания: Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Кн. 3. Париж. 1922. Вскоре они вышли также отдельным изданием в Прибалтике: Дубенский Д. Как произошел переворот в России. (Рига, 1923). Фрагменты их публиковались в 1927 и 1990 гг. в советских изданиях: «Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы» (Л., 1927; М., 1990). Однако советская цензура и редакторы изменили или убрали вовсе из текста воспоминаний многие места, которые противоречили в СССР установленным канонам историографии в трактовке событий Февральской революции 1917 года.

Воспоминания генерал-майора Свиты Императора Д. Н. Дубенского, а также протокол его допроса в ЧСК Временного правительства от 9 августа 1917 года подготовлены нами впервые в авторской редакции (полностью без сокращений) с сохранением стилистики и особенностей оригинала.

В качестве приложения нами приводятся в конце издания по данной теме ряд уникальных архивных документов, а также фрагментов дневниковых записей и воспоминаний некоторых непосредственных свидетелей и участников тех далеких событий. Это позволит, на наш взгляд, каждому из неравнодушных читателей самому наглядно сопоставить и уточнить многие факты истории этого весьма сложного, переломного и судьбоносного периода нашей Отчизны. Однако при этом творческом процессе изучения исторических событий (включая мемуары и воспоминания) не стоит забывать народную мудрость: «Сколько человек, столько мнений!» Все тексты воспоминаний, дневников и архивных документов данного издания составителем снабжены соответствующими комментариями и примечаниями, что поможет каждому читателю более четко представить и почувствовать атмосферу той эпохи.


Д. Н. Дубенский
Как произошел переворот в России[1]

С октября 1914 года я имел высокую честь состоять при Государе Императоре Николае Александровиче{1} для ведения ежедневной записи событий начавшейся в июле этого года войны, касаясь собственно личной деятельности и личных непосредственных трудов Государя в эту великую эпоху. Общие события войны и явления жизни России я затрагивал лишь постольку, поскольку это было необходимо для ясности изложения описываемых фактов.

Мои «Записки-Дневники» – не историческое обследование, для этого не настало еще время, – это просто описание тех дней, когда Его Величество сначала только бывал при войсках, а затем, с августа 1915 года, непосредственно командуя своими армиями, пережил с ними и радости и горе.

«Записки-Дневники» в том виде, как они ежедневно велись, составляют очень обширный исторический материал. Небольшая часть этого материала была использована мною для составления, с Высочайшего соизволения, четырех выпусков издания Министерства Императорского Двора, «Его Императорское Величество Государь Император Николай Александрович в Действующей Армии», за период времени с начала войны по февраль 1916 года. Пятый выпуск, посвященный годовому периоду (с февраля 1916 года по февраль 1917 года), был совершенно подготовлен к печати, но переворот и революция помешали появлению его в свет.

Настоящие записки под заглавием: «Как произошел переворот в России» (ноябрь 1916 г. – апрель 1917 г.) составлены мною по уцелевшим моим записным книжкам, заметкам и по памяти. Весь подлинный официальный материал находится в сохранности, но в настоящее время я не имею возможности им воспользоваться.


С ноября 1916 до конца февраля 1917 года

В конце ноября, по служебным делам, мне пришлось приехать из Ставки{2} в Петроград. Государь оставался в Могилеве, и отъезд Его Величества в Царское Село{3} предполагался в половине декабря.

Столица поразила меня после тихой, спокойной, деловой и серьезной жизни в Ставке. – Там и Государь, и Штаб, и все учреждения с утра до вечера работали и были заняты серьезными, неотложными делами, вызываемыми громадной войной. Почти все были чужды других интересов. Те слухи, которые доходили из столицы до Могилева, мало сравнительно интересовали занятых людей и только та или другая бойкая газетная статья, речь Пуришкевича{4} в Государственной Думе,{5} какая-либо особо злобная и крупная сплетня о Царском Селе или о Распутине{6} заставляли толковать о Петроградских вестях более напряженно.

Здесь в Петрограде – наоборот, весь город жил не столько серьезной политикой, сколько пустыми слухами и пошлыми сплетнями. Появилась положительно мода ругать в обществе Правительство и напряженно порицать Царское Село, передавая ряд заведомо лживых и несообразных известий о Государе и Его Семье. Газеты самые спокойные и более, так сказать, правые, подобно «Новому Времени»{7}, все-таки ежедневно стремились указывать на ту или иную, по их мнению, ошибку Правительства. Государственная Дума, руководимая Прогрессивным блоком{8}, с августа 1916 года определенно вела открытую борьбу с Правительством, требуя, как наименьшего, ответственного Министерства.

Бывало вернешься домой, повидаешь гвардейских офицеров, близких знакомых, разных общественных деятелей и лиц служебного мира, поговоришь с ними и невольно поразишься всем тем, что услышишь.

Точно какой-то шквал враждебной Правительству агитации охватил наш Петроград и, как это ни странно, в особенности старались принять в ней участие наш высший круг и нередко и сами правящие сферы. Все вдруг стали знатоками высшей политики, все познали в себе способности давать указания, как вести Великую Империю в период величайшей войны. Почти никто не упоминал о трудах Государя, о стремлении Его помочь народу вести борьбу с врагом успешно. Наоборот, все говорили о безответственном влиянии темных сил при Дворе, о Распутине, Вырубовой{9}, Протопопове{10}, о сношениях Царского Села даже с Германской Императорской Фамилией. Лично я стоял далеко от всего этого шума столичной жизни, так как, находясь в Ставке при Его Величестве, мало бывал в Петрограде во время войны.

После Нового Года, на короткое время, я уехал в Москву. Там из Первопрестольной шли те же совершенно разговоры, как и в Петрограде.

Торгово-промышленный класс, имевший огромное влияние и значение в Первопрестольной, руководил общественным мнением. Фабриканты, заводчики, получая небывалые прибыли на свои предприятия во время войны, стремились играть и политическую роль в государстве. Их выражение: – «промышленность теперь все», не сходило с языков. Московская пресса – «Русское Слово» (Сытина) {11} и «Утро России» (Рябушинских){12} бойко вели агитацию против Правительства и Царского Села.

Кажется 23-го января в Царском Селе в Александровском дворце{13}, должен был состояться прием иностранных Миссий{14} наших союзников – Англии, Франции, Америки, Италии, собравшихся в Петрограде для обсуждения вопросов, насколько помню, о снабжении Союзных Армий предметами довольствия, по какой-то общей программе и системе.

Был ясный, солнечный морозный день. Александровский дворец пронизывался лучами солнца. Чудные залы блистали своей красотой. Иностранцы собрались в полукруглом нижнем зале.

Каждая группа в своих военных формах стала по государствам, во главе со своим представителем. Я обратил внимание на Великобританского Посла Бьюкенена{15}. Он среднего роста, седоват, с красным, некрасивым лицом, с лысиной, которую зачесывает; через его черный английский мундир протянулась сине-лиловая лента.

Государь вышел в кителе, орденах, в сопровождении Министра Двора графа Фредерикса{16}, Обер-Гофмаршала графа Бенкендорфа{17}, Министра Иностранных Дел Покровского{18} и лиц Своей Свиты. Его Величество обошел всех иностранцев, со многими говорил. Бьюкенен старался держаться как-то напыщенно и гордо и это бросалось в глаза. После приема Государь разрешил фотографу снять общую группу. Его Величество поместился в центре, окруженный Послами и офицерами Союзных Армий. Граф Бенкендорф был недоволен, что Государь снялся в группе. «Очень жаль, что это случилось», сказал он. «Тут далеко не все сочувствуют Государю; достаточно указать на Бьюкенена, чтобы не желать этой группы». Граф Бенкендорф пользовался глубочайшим уважением не только всего Двора, но и всех кто его знал, был выдержанный, спокойный человек и, если он решился высказать такую мысль, хотя и в тесном кругу лиц Свиты, то значит имелись к сему основания. Впрочем, широко известно было, что Посол Англии стоит близко к тем сферам Государственной Думы и Государственного Совета{19}, которые ведут интригу против Государя и желают срочных перемен в Правительстве России.

Прием был короткий; Высочайшего завтрака не было и все присутствовавшие иностранцы скоро уехали из Царского Села.

В последних числах января я был в Царскосельском Александровском дворце, у гувернера Наследника, Жильяра{20} и мы вместе с ним пошли к Цесаревичу. Алексей Николаевич{21} с каким-то кадетом оживленно вел игру у большой игрушечной крепости. Они расставляли солдатиков, палили из пушек и весь их бойкий разговор пестрел современными военными терминами: пулемет, аэроплан, тяжелая артиллерия, окопы и пр. Впрочем, игра скоро кончилась и Наследник с кадетом{22} стали рассматривать какие-то книги. Здесь вошла Великая Княжна Анастасия Николаевна…{23} Вся эта обстановка детских двух комнат Наследника была проста и нисколько не давала представления о том, что тут живет и получает первоначальное воспитание и образование будущий Русский Царь. На стенах висели карты, стояли шкафы с книгами, было несколько столов, стульев, но все это просто, скромно до чрезвычайности.

Алексей Николаевич, говоря со мной, вспоминал нашу с ним беседу, когда он был в поезде с Государем осенью 1915 года на Юге России:

– «Помните, Вы мне сказали, что в Новороссии Екатерина Великая{24}, Потемкин{25} и Суворов{26} крепким узлом завязали Русское влияние и Турецкий Султан навсегда потерял значение в Крыму и южных степях». «Мне это выражение понравилось, и я тогда же сказал об этом Папе. Я всегда Ему говорю, что мне нравится». Затем Наследник стал вспоминать Ставку.

Все это Наследник оживленно говорил и бодро, и весело глядел своими большими, выразительными глазами. Да и вообще Алексей Николаевич имел здоровый и красивый вид. Он постоянно перебегал с одного места на другое. Хромоты не было заметно. Он рассказывал о своих зимних работах в саду, о снежных траншеях и целом ряде своих игр. Пребывание у Алексея Николаевича было приятно, и я с истинным удовольствием беседовал с этим умным, добрым и очень способным Цесаревичем. А насколько спокойна была жизнь детей, особенно младших, настолько трагично и сумрачно шла жизнь Государя и Императрицы в эти дни.

Его Величество ясно понимал все то, что происходило в Петрограде. От Него требовали гласного, торжественного отказа от Самодержавия, передачи власти Государственной Думе и Государственному Совету и превращения их в Парламент с ответственным Министерством. Государь прекрасно сознавал, что это облегчило бы Ему личную жизнь и освободило бы от громадной работы, постоянно лежавшей на Его плечах. Он выиграл бы, успокоилась бы Семья, но Его Величество считал себя не вправе этого сделать, ибо не верил, чтобы это улучшило жизнь России, и вот почему Он отклонял все предложения о реконструкции Государственной власти.

Императрица{27}, которая была посвящена во все дела и жила душой с Мужем, тоже ради интересов России, а не своих личных (семейных и династических), находила нежелательным менять Правление.

Ко всему этому, Государь не допускал возможности начать обсуждение таких важных государственных дел в разгар войны. – «Я не могу допустить, чтобы теперь, когда все мы поглощены борьбою с немцами, можно было поднимать вопрос о преимуществах парламентаризма; с грустью, но должен сказать, что все это хотят совершить не в чистых интересах Родины, а в своих личных и Мне трудно верить в разумность и искренность планов Родзянко{28} и Гучкова{29}, первого – недалекого, но признавшего себя государственным деятелем, второго – авантюриста и явно враждебного мне».

Фронт и Армия сравнительно не беспокоили Государя своим состоянием. Он хорошо знал положение всех войск, ежедневно получая донесения с фронта в Ставке, а при отъезде оттуда Ему все доносил генерал Алексеев{30} по телеграфу и телефону (который был последнее время устроен между Царским и Могилевом), и был поэтому уверен, что в огромной массе Армия спокойна, хорошо устроена, всем снабжена и ожидает боевых операций весной.

Конечно тыл, и в особенности Всероссийский Земский{31} и Городской Союзы{32}, раскинувшие широко и всюду свои органы и ячейки, вели агитацию подобно Прогрессивному блоку Государственной Думы. Однако у Государя была надежда, что серьезных волнений это не внесет в войска. Кой-где начинали сочувствовать «блоку» высшие командные лица, штабы, но самая толща солдатско-офицерская была, по мнению Царя, вне политики. Тем не менее смута шла.

В пояснение сего расскажу случайную встречу мою (в начале февраля) с генералом Александром Михайловичем Крымовым{33}. О нем говорили как о выдающемся боевом начальнике, и имя его пользовалось большим уважением в Ставке. Я помню, как при каком-то сообщении о боях в Карпатах, где была дивизия Крымова, Государь сказал: – «Там этот молодец Крымов, он управится скоро…».

Вот этого-то генерала Крымова, недавно прибывшего в Петроград, я встретил у Начальника Главного Штаба генерала Архангельского{34}. Мы все трое были сослуживцы по Мобилизационному Отделу Генерального Штаба еще до войны и потому говорили откровенно и свободно. Генерал Крымов, большой, полный, в кавказской черной черкеске, с Георгием на груди, ходил по известному круглому кабинету Начальника Главного Штаба и указывал на целый ряд ошибок во внутренней политике, которые, по его мнению, совершил Государь. Он возмущался, негодовал, и когда мы спрашивали его, откуда почерпнуты им сведения о каких-то тайных сношениях Двора с Германией, он отвечал: – «Да так говорят…».

Мы стали разъяснять Крымову и указывать, что многое в его словах преувеличено, извращено и передано в искаженном виде. Наш приятель стал задумываться, меньше возражал и в конце концов сказал: – «Где все это знать у нас в Карпатах…».

Генерал Крымов был человек горячий, неглупый, безусловно порядочный, но увлекающийся.

– «А в Ставке часто бывал Распутин?» – спросил он меня.

– «Да он никогда там не бывал. Все это ложь и клевета».

– «А мы на фронте слышали, что он был там вместе с Царицей. Как это досадно, что подобные сплетни достигают позиций и тревожат войска», – сказал уже смущенно Крымов.

Крымов передал нам, что у них ходит слух о сепаратном мире и о том, что есть сношения между Царским и Вильгельмом{35}. Говорил он уже как о явных баснях, но вносящих сомнения, смуту.

Грустно было слушать подобные толки и сознавать силу подобной интриги, начавшей доходить из столиц до Армии и подтачивающей доверие к ее Верховному Вождю.

Февраль близился к концу, а отъезд Государя все задерживался; появлялись иногда слухи, что мы останемся до марта и даже до тех пор, пока не успокоятся и не наладятся дела в Правительстве, с Государственной Думой и в Петрограде.

Однако около 20-го февраля стало известно, что отъезд Государя в Ставку должен состояться со дня на день.

Кажется, 21-го февраля часов в десять утра ко мне на квартиру приехал генерал А. И. Спиридович{36}, в то время Ялтинский Градоначальник. До сентября 1916 года он был начальником внешней Дворцовой полиции, состоя в этой должности десять лет. Спиридович всегда неотлучно охранял Государя в Царском, Петрограде и во всех поездках, а во время войны находился в Царской Ставке. Я постоянно встречался с ним, начиная с сентября 1914 года, когда получил назначение в Ставку Его Величества.

Александр Иванович выдающийся и талантливый офицер: высокий, стройный и молодой, он бросался в глаза своей фигурой и своим молодцеватым видом. Служба его охранной команды (около 300 человек) поставлена была блестяще. Все его люди, молодец к молодцу, не только были одеты в превосходную форму (как бы лесной стражи), но отличались сметливостью, выдержкой и воспитанием, видимо выбор людей, преимущественно из гвардии, делался толково.

Охрана Царя поставлена была у генерала Спиридовича серьезно: он все знал, все видел, и люди его зорко следили за всем тем, что окружало Его Величество в Царском и в Ставке.

– «Мои люди должны все знать и беречь Царя, иначе ни я, ни они не нужны», – часто говорил Спиридович. И он действительно берег Государя, делая это незаметно, без всяких шумных распоряжений для публики.

А. И. Спиридович изучил дело сыска и охраны во всех подробностях и, мало того, изучил революционное движение в России за последние 30–40 лет, начиная с конца семидесятых годов. Об этом им написана очень содержательная книга{37}. Все деятели наших революционных партий ясно отмечены в труде Спиридовича, который изучил их, знакомясь с их «работой», по подлинным материалам Департамента Полиции{38}, по иностранным источникам и по своему личному служебному опыту. Имена Л. Бронштейна{39}, Ленина{40}, Луначарского{41} и других, программа большевиков, – известны были Спиридовичу давно, когда еще все плохо разбирались в значении этих лиц и осуществимости их идеалов.

Несомненно было большой ошибкой со стороны Дворцового Коменданта ген. Воейкова{42}, что он не удержал у себя такого выдающегося знатока революционного движения в России, и Спиридович, находившийся у него в прямом подчинении, в дни уже назревающей у нас смуты ушел на тихий пост Ялтинского Градоначальника во время войны, когда Царская фамилия даже не жила в Крыму.

А. И. Спиридович только что приехал из Ялты. Он был возбужден и горячо начал передавать свои впечатления о современных событиях; он то вставал и ходил по комнате, то садился:

– «Вы все здесь мало знаете, что готовится в Петрограде, Москве и России. Вы здесь живете как за стеной. Возбуждение повсюду в обществе огромное. Все это направлено против Царского Села. Ненависть к Александре Федоровне, Вырубовой, Протопопову – огромная. Вы знаете, что говорят об убийстве Вырубовой и даже Императрицы. В провинции ничего не делается, чтобы успокоить общество, поднять престиж Государя и Его Семьи. А это можно сделать, если приняться за дело горячо и умно. Я у себя уже начал кое-что делать в этом отношении. Я нарочно приехал сюда, чтобы все это передать кому следует и прежде всего Дворцовому Коменданту, но я боюсь, что к моим словам отнесутся равнодушно и не примут необходимых мер».

В таком роде шла его речь о надвигающихся событиях. Видимо, что А.И. тревожился за будущее и стремился помочь, поправить создавшееся положение. Спиридович понимал опасность надвигающейся революции. Он знал революционных деятелей.

На следующий день он хотел быть у генерала Воейкова и передать ему свои соображения о современных событиях, но я сказал ему, что завтра, т. е. 22-го февраля, Государь уезжает в Ставку, и надо торопиться повидать Дворцового Коменданта: А. И. Спиридович уехал от меня и сказал, что попытается тотчас же снестись по телефону с Дворкомом (сокращенное Дворц. Комендант).

Беседа с А. И. Спиридовичем оставила на меня сильное впечатление. Я знал, что лучше А.И. никто не может оценить действительную опасность надвигающегося революционного движения, и ужаснулся той картине, которую он мне нарисовал.

Насколько я знал, генерал Спиридович едва успел переговорить с Воейковым, так как тот был очень занят, да и не встретил в Дворцовом Коменданте особо сочувственного отношения к тому, что сообщил ему бывший его подчиненный, ведавший политическим розыском и охранявший Царский Дом в течение десяти лет.

На следующий день – 22-го февраля – мы, действительно, вместе с Его Величеством отправились в Ставку{43}.

Заканчивая свои воспоминания о последних днях перед переворотом и разразившейся Февральской революцией, я считаю необходимым посвятить несколько слов памяти Государыни Александры Федоровны.

Личные мои отношения к Императрице Александре Феодоровне начались с 1901-го года, когда я приступил к изданию народной газеты{44} и доставил свои первые номера (через секретаря Государыни графа Ламздорфа{45}) Ее Величеству на просмотр.

Императрица очень внимательно отнеслась к газете и через некоторое время пожелала меня видеть.

Государыня, в то время еще очень молодая, красивая женщина, удивила меня тем, насколько она вдумчиво относилась к задачам народной газеты в России. Помню Ее слова:

– «Русский народ, живущий так разбросано, при плохих путях сообщения, при суровости климата, мешающего свободе переездов, – так нуждается в органе простом, патриотическом и религиозном. Народ нуждается в просвещении и нравственном воспитании».

Затем все минувшие двадцать лет Императрица всегда сочувственно относилась ко всем изданиям для народа; любила очень наглядные школьные пособия и мои издания: «Россия в картинках», «Картины Родины», «Сельскохозяйственные таблицы» и пр. – всегда встречали милостивое, дружеское отношение Царицы, которая часто повторяла, что Она любит народные издания и Ей нравится русский язык, русская речь.

Императрица скоро научилась прекрасно говорить по-русски и писала красиво, вполне владея литературным слогом.

Привязанность Государыни к нашей Православной Вере была глубоко искренна и сердечна.

Все ходатайства о помощи кому-либо встречались всегда Императрицей с редкой отзывчивостью, и очень много любви к народу было в этих заботах Царицы о деревенских делах.

Когда мне приходилось беседовать с Александрой Федоровной{46}, я всегда уходил от Императрицы с полным убеждением, что это не только высокообразованная, чуткая женщина, но человек, полюбивший глубоко Россию и ее Народ, и желающая сделать для него много добра.

Знают ли многие, что Александра Федоровна серьезно интересовалась земельным вопросом России и Ей не чужда была мысль о принудительном (в некоторых случаях) отчуждении земель для наделения ими крестьян. Пройдет время, и справедливая оценка скажет о Русской Императрице Александре Федоровне много хорошего.

Эта женщина – чудная мать, верная жена, прекрасный, твердый не переменчивый друг, глубокая православная христианка, с мистическим оттенком. Ее, может быть, серьезное уважение и даже поклонение Распутину – надо объяснить тем, что ее сильное религиозное чувство видело в нем не то, что было, а то, что она искала своей измученной душой, суеверный страх которой заставлял хвататься за Распутина, как за спасителя от бед для Семьи и Родины.

Чувство величайшего уважения, почтения и преданности к Царице Александре Федоровне испытывал всякий, кто имел высокую честь узнать Ее ближе.

Императрице обычно ставят в вину, что своим влиянием Она мешала нормальному течению государственных дел; что Она, как говорилось, «путалась» во все распоряжения Государя и Его Величество будто бы смотрел на все Ее глазами. Мне кажется, в этих обвинениях есть значительное преувеличение. Долгие годы Императрица стояла совершенно в стороне от государственных вопросов и всецело жила только семейными интересами и делами благотворительности.

Но настали смутные тяжелые годы, когда не только Царская Семья не могла жить спокойно, но когда сама жизнь Государя и Наследника подвергалась опасностям. А сколько было ложных тревог. Каково все это было переносить серьезной, умной, любящей жене и матери. Надо быть совершенно без души, ума и сердца, чтобы не задуматься над всем тем, что совершалось в России последние годы. Надо было быть совсем неумным человеком, чтобы не стать ближе к мужу-Государю и не разделять с Ним всю эту государственную тревогу.

Надо беспристрастно разобрать эти отношения и понять их сущность, а не произносить обвинения с чужого голоса и по преимуществу тех людей, которые сеяли в обществе смуту и недоверие к Царскому Дому.

Русское общество, к глубокому своему несчастью, не поняло, что надо уметь простить, может быть, некоторые промахи, погрешности, дабы сохранить неприкосновенность, святость Царской Фамилии во имя величайших интересов Родины.

Всякий, узнавший жизнь Царского Дома, с чувством полного убеждения скажет, что это была чудесная, русская семья и пакостный грех совершали те, которые клеветали на честных родителей и честных и неповинных детей их.

Валили и свалили тех, кто всей душой был предан России и служил только ее интересам, ее будущему, ее славе и счастью.


23-го февраля{47}

Переезд из Царского Села в Ставку.

Государь Император отбыл из Царского 23-го днем{48}. В этой последней поездке Его Величество сопровождали лица, обычно в годы войны при Нем находившиеся:

1. Министр Императорского Двора, генерал-адъютант, граф Владимир Борисович Фредерикс.

2. Флаг-капитан, генерал-адъютант Константин Дмитриевич Нилов{49}.

3. Дворцовый Комендант С. Е. В. генерал-майор Владимир Николаевич Воейков.

4. В должности Гофмаршала С. Е. В. генерал-майор князь Василий Александрович Долгорукий{50}.

5. Начальник Военно-походной Канцелярии С. Е. В. генерал-майор Кирилл Анатольевич Нарышкин{51}.

6. Командир Конвоя Его Величества С. Е. В. генерал-майор граф Александр Николаевич Граббе – граф Никитин{52}.

7. Генерал-майор Дмитрий Николаевич Дубенский.

8. Командир Собственного Его Величества ж. – дорожного полка генерал-майор Сергей Александрович Цабель{53}.

9. Лейб-хирург Его Величества профессор Сергей Петрович Федоров{54}.

10. Церемониймейстер барон Рудольф Александрович Штакельберг{55}.

11. Флигель-адъютант полковник герцог Николай Николаевич Лейхтенбергский{56}.

12. Флигель-адъютант полковник Мордвинов{57}.

Офицеры Конвоя Его Величества, Собственного ж. – дорожного полка, Сводного Его Величества полка и, кроме того, обычный небольшой состав чиновников Министерства Двора, нижних чинов и прислуги.

От Царского сначала отошел Свитский поезд, а затем через час Собственный Его Величества поезд.

Нам предстояло ехать по Николаевской ж. – дороге до Лихославля, затем на Вязьму, Смоленск, Оршу и Могилев.

Мы ехали, как я сказал, в постоянном нашем составе, и я давно привык к моим сослуживцам, находясь с ними в добрых отношениях; жизнь в Ставке любил, а тем не менее, с большой тревогой оставлял на этот раз родной город.

Я уезжал неспокойно, да и все были в таком же состоянии.

Предполагали, однако, что поездка в Ставку на этот раз продолжится несколько дней и к 1-му марта Его Величество вернется в Царское.

Весь путь наш прошел совершенно обычным порядком; всюду было спокойно: в городах Царские поезда встречались местным начальством.

Станции были пустынны, так как проезд был неожиданный и никто почти не знал о следовании Государя. Только в Ржеве, Вязьме и Смоленске – народу было больше и он приветливо встречал Царя, снимал шапки, кланялся, кричал «ура».

В Могилев мы прибыли на другой день к вечеру. Государь был встречен генерал-адъютантом Алексеевым и высшими командными лицами.

Его Величество проехал к себе во «Дворец», т. е. бывший Губернаторский дом. Мы все разместились по своим помещениям.

Обычная жизнь Царской Ставки началась. В тот же вечер я посетил разных лиц, видел многих штабных генералов, офицеров, спрашивал о том, как идут дела на фронте, какие события в самом Могилеве.

– «У нас все по-прежнему, на фронте затишье, спокойно, новостей особых нет», – отвечали мне.

– «Но что делается в Петрограде, по газетам, агентским телеграммам (без цензуры), там ожидают тревожных дней. Предстоят будто бы волнения из-за недостатка хлеба. А Дума и даже часть Государственного Совета тоже неспокойны… Здесь опасаются, как все это пройдет и что будет дальше», – спрашивали меня в свою очередь.

Государь находился в обычном своем настроении: ровен, спокоен, приветлив и к вечеру принял с коротким докладом генерал-адъютанта Алексеева.

Весь вечер мы долго беседовали с К. Д. Ниловым и С. П. Федоровым на тему о тех сюрпризах и неожиданностях, которые принесет нам будущее: словом, рисовалась нам невеселая перспектива.

Когда я вышел из дворца, в первом часу ночи, тихий мягкий снег спускался с неба, – начиналась оттепель.

У подъезда стояли в своих дубленых полушубках часовые Георгиевского Батальона, а в садике между дворцом и Управлением Дежурного Генерала дежурила Дворцовая Полиция; на крыше дома Генерал-квартирмейстера ясно виднелись пулеметы в чехлах, установленные на случай налета неприятельских аэропланов, и около них фигуры часовых в папахах и постовых шинелях.


Могилев

Пятница, 24-го февраля{58}.

После утреннего чая Государь отправился на доклад генерал-адъютанта Алексеева, который обычно происходил в Генерал-квартирмейстерской части, помещавшейся рядом, в здании «Губернских Присутственных Мест».

На докладе всегда присутствовали только помощник начальника Штаба генерал Клембовский{59} и генерал-квартирмейстер генерал-лейтенант Лукомский{60}. Доклад тянулся до завтрака, т. е. до 12½ часов.

К завтраку было много приглашенных: Свита Государя, великие князья Сергей{61} и Александр Михайловичи{62}, генерал-адъютант Н. И. Иванов{63}, все иностранцы военных миссий. Его Величество в защитной рубашке, в погонах одного из пехотных полков, – обошел всех, здороваясь и разговаривая с некоторыми из приглашенных. Государь был в обычном спокойном, приветливом настроении.

Тихо спрашивали друг друга: – «Какие вести из Петрограда»; передавали, что только полученные телеграммы сообщили о волнениях в рабочих кварталах; но в общем Высочайший завтрак прошел так же, как и всегда.

После 2-х часов Государь с Воейковым, дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским, князем Долгоруким, графом Граббе и лейб-хирургом Федоровым поехали в автомобилях за город по шоссе для прогулки. Часа через полтора Его Величество вернулся и пошел к Себе в кабинет.

Затем был дневной короткий чай, после которого Государь снова ушел в кабинет на обычные занятия и оставался там до обеда. Все шло по внешности давно установленным порядком, – и это внушало какую-то уверенность, что сюда до Ставки никакие волнения не докатятся и работа высшего командования будет идти независимо от всяких осложнений в столице.

Генерал-адъютант Алексеев был так близок к Царю и Его Величество так верил Михаилу Васильевичу, они так сроднились в совместной напряженной работе за полтора года, что казалось при этих условиях, какие могут быть осложнения в Царской Ставке. Генерал Алексеев был деятелен, по целым часам сидел у себя в кабинете, всем распоряжался самостоятельно, встречая всегда полную поддержку со стороны Верховного Главнокомандующего.

В это время состав Ставки и высшее командование на фронтах были следующие:

Начальник Штаба, генерал-адъютант Михаил Васильевич Алексеев.

Его помощник, генерал от инфантерии Вячеслав Наполеонович Клембовский.

Генерал-квартирмейстер, генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский.

Дежурный генерал, генерал-лейтенант Петр Константинович Кондзеровский{64}.

Начальник военных сообщений, генерал-майор Тихменев{65}.

Начальник Морского отдела, адмирал Русин{66}.

Полевой генерал-инспектор артиллерии, великий князь Сергей Михайлович.

Генерал-инспектор Военно-воздушного флота, великий князь Александр Михайлович.

Походный атаман, великий князь Борис Владимирович{67}.

Его начальник Штаба, С. Е. В. генерал-майор Африкан Петрович Богаевский{68}.

Полевой интендант, генерал-лейтенант Егорьев{69}.

Протопресвитер военного и морского духовенства, Георгий Шавельский{70}.

При Особе Его Величества:

Великий князь Георгий Михайлович{71}.

Генерал-адъютант Николай Иудович Иванов.

Военные агенты:

Великобритании, генерал Вильямс{72}.

Франции, генерал Манжен{73}.

Бельгии, генерал барон де Рыккель{74}.

Сербии, полковник Леонткевич{75}.

Италии, помощник военного агента полковник Марсенго{76}, и другие, фамилии которых не припомню.

Главнокомандующие фронтами:

Наместник Е. И. В. на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией великий князь Николай Николаевич{77}.

Его помощник и командующий Кавказской армией, генерал Николай Николаевич Юденич{78}.

Главнокомандующие:

Северным фронтом – генерал-адъютант Николай Владимирович Рузский{79}.

Западным – генерал-адъютант Алексей Ермолаевич Эверт{80}.

Юго-Западным – генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов{81}.

Румынским – генерал Владимир Викторович Сахаров{82}.

Начальник Главной санитарной и эвакуационной части, Его Императорское Высочество принц Александр Петрович Ольденбургский{83}.

Туркестанский генерал-губернатор, генерал-адъютант Алексей Николаевич Куропаткин{84}.

Генералы Клембовский, Лукомский, Кондзеровский – ближайшие помощники генерала Алексеева, – все это умные, толковые люди, известные генералы Генерального Штаба, работали свое дело усердно и вообще Ставка была поставлена твердо.

Гарнизон Ставки состоял из следующих частей:

1. Георгиевский Батальон, сформированный для охраны Ставки во время войны и составленный исключительно из раненых Георгиевских кавалеров; это были избранные по своим заслугам люди. Командовал ими генерал-майор Пожарский{85}, тоже Георгиевский кавалер, видный, прекрасный боевой командир. Все офицеры, подобно солдатам – раненые и Георгиевские кавалеры. По своему виду, по своей безукоризненной службе Георгиевский Батальон являлся превосходной частью. Люди одеты были в красивую форму с Георгиевскими цветами. Нельзя было не любоваться часовыми, стоявшими у подъезда Государя, командами, караулами этого Батальона, встречавшимися по городу.

2. Одна очередная сотня Конвоя Его Величества. Казаки-Конвойцы несли свою обычную службу внутренних постов во дворце Государя. В Ставке постоянно находился командир Конвоя С. Е. В. генерал-майор граф Александр Николаевич Граббе – граф Никитин и очередные офицеры дежурной Сотни. Внешний вид Конвойцев и их выправка обращали на себя внимание в особенности иностранцев, всегда поражавшихся и нарядностью формы и красотою кавказских казаков.

3. Одна (кажется) дежурная рота Сводного Его Величества полка. Люди этой части отличались превосходной выправкой и очень внимательной дворцовой службой. Командир полка С. Е. В. генерал-майор Ресин{86} находился постоянно в Царском Селе, а в Ставку поочередно командировался один из старших полковых штаб-офицеров и офицеры дежурной роты.

4. Несколько команд Собственного Его Величества ж. – дорожного полка, обслуживавших технически Императорские поезда во время их движения и в Ставке.

Командир полка генерал-майор Сергей Александрович Цабель держал свою часть в отличном виде.

Затем была противу-аэропланная батарея и, насколько помнится, строевых частей больше не было, если не считать автомобильной роты, обслуживавшей во все время войны огромный гараж Ставки. Командир роты капитан Вреден{87} умело вел свое трудное дело.

Гарнизон был невелик, но находился в полном и блестящем порядке.

Писарские и нестроевые команды особенно разрослись, и потребность в писарях значительно возросла и расширилась.

Все части и команды были размещены в казармах и других помещениях, содержались прекрасно и положительно гордились, что они служат в Царской Ставке при Государе Императоре.

А все-таки, при всех этих кажущихся благоприятных условиях жизни и работы Ставки, уже с первых часов приезда туда Государя чувствовалась некоторая неуверенность в ближайших событиях, но не в смысле военного порядка в самой Ставке, а в общей государственной жизни России.

Определенно об этом говорили редко, но в полусловах, в замечаниях сказывалось беспокойство.

Вечером, после обеда, который ничем не отличался от предыдущих Высочайших обедов, я отправился на телефонную станцию для переговора через Царское с Петроградом. Телефонист мне передал, что только окончился разговор Государя (из Его кабинета) с Императрицей в Царском, длившийся около получаса.

По телефону узнал, что сегодня 24-го февраля в Петрограде были волнения на Выборгской стороне. Толпы рабочих требовали хлеба и было несколько столкновений с полицией, но все это сравнительно скоро успокоилось. В Петрограде многие не верят в искренность этих требований и считают подобное выступление за провокацию, выражавшую общее недовольство Правительством. Передали также, что на завтра ожидаются гораздо большие волнения и беспорядки. Войска получили приказ оставаться в казармах и быть готовыми к немедленному выступлению по требованию властей. Я обещал переговорить на следующий день вечером, чтобы узнать, что произошло в Петрограде за день. В этот вечер я узнал, что поступившие телеграммы также ничего радостного не сообщили.


Могилев

Суббота, 25-го февраля{88}.

Уже с утра в Ставке стало известно, что волнения в Петрограде приняли широкие размеры. Толпы появились уже на Невском у Николаевского вокзала, а в рабочих районах, как и вчера, народ требовал хлеба и стремился производить насилия над полицией. Были вызваны войска, занявшие площади, некоторые улицы. Революционное настроение масс росло. Государственная Дума с Родзянко во главе предъявляла Правительству новые настойчивые требования о реорганизации власти. Все эти тревожные сведения достигли Могилева отрывочно и определенных сообщений о мероприятиях, принятых властями для подавления беспорядков в Столице, – не было.

Меня интересовал вопрос, как относятся в Ставке к Петроградским событиям. Здесь были лица, которые, в силу своего высокого служебного положения, должны были ясно определить картину начавшихся революционных выступлений. Таких людей в Ставке было двое – и оба они близко стояли к Государю и обязаны были отозваться на Петроградские события и понять весь их ужас. Это генерал-адъютант М. В. Алексеев и Дворцовый Комендант генерал Воейков. Генерал Алексеев пользовался в это время самой широкой популярностью в кругах Государственной Думы, с которой находился в полной связи. Он был надеждой России в наших предстоящих военных операциях на фронте. Ему глубоко верил Государь. Высшее Командование относилось к нему с большим вниманием. На таком высоком посту редко можно было увидать человека, как генерал Алексеев, к которому люди самых разнообразных партий и направлений относились бы с таким доверием. Уже одно то, что его называли по преимуществу Михаил Васильевич, когда о нем упоминали, говорит о всеобщем доброжелательном отношении к нему. При таком положении генерал Алексеев мог и должен был принять ряд необходимых мер, чтобы предотвратить революцию, начавшуюся в разгар войны, – да еще в серьезнейший момент, перед весенним наступлением нашим. У него была вся власть. Государь поддержал бы его распоряжения. Он бы действовал именем Его Величества. Фронт находился в его руках, а Государственная Дума и ее прогрессивный блок – не решились бы ослушаться директив Ставки. К величайшему удивлению, генерал Алексеев не только не рискнул начать борьбу с начавшимся движением, но с первых же часов революции выявилась его преступная бездеятельность и беспомощность. Как это случилось, – понять трудно.

Дворцовый Комендант генерал В. Н. Воейков благодаря своему положению должен был хорошо знать, что происходит в столице{89}. От Министерства Внутренних Дел и от своих агентов он имел сведения о политическом движении. Ему открыты были все пути, и он обязан был неуклонно и настойчиво добиваться мероприятий для прекращения начавшихся волнений. А между тем Воейков, прибыв с Государем в Ставку накануне революции, не обращал внимания на надвигавшиеся события и занимался личными, пустыми делами, вроде устройства квартиры для своей жены, которую ожидал на днях в Могилеве и для которой был нанят дом. Я не могу понять – неужели он не верил, что положение так грозно, и надо безотлагательно принимать меры, тушить занимавшийся пожар. Должен, однако, сказать, что в этот день (25-II) Воейков, видимо, все-таки тревожился, ходил весь красный с широко раскрытыми глазами, меньше буфонил, но никто из нас не слыхал ни о каких серьезных с его стороны распоряжениях.

Генерал Алексеев и генерал Воейков получали известия из Петрограда, совещались, докладывали обо всем Государю, но они, единственные, которые могли сокрушить мятеж, – никаких мер не принимали.

Государь, вероятно, и не все знал, так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал.

Генерал Воейков вообще не пользовался большим авторитетом в глазах Государя, в делах широкого государственного значения, но при начавшейся революционной смуте, угрожавшей Царскому Дому, он мог и был обязан настоять на решительных мероприятиях в том виде, в каком это требовалось обстоятельствами. Надо было спасать положение и, может быть, сделать необходимые уступки, весьма срочные и толковые, дабы сохранить порядок.

Весь мой вечер прошел в продолжительных беседах с С. П. Федоровым, К. Д. Ниловым и бароном Штакельбергом. Грустное сознание, что ничего не делается для восстановления порядка, что все как-то опустили руки и словно боятся проявить необходимую твердость власти, – это чувство слабости и беспомощности, – охватывало и нас.

Любопытно отметить, что безусловно вся Свита и состоящие при Государе признавали в это время неотложным согласие Государя на ответственное министерство и переход к парламентарному строю.

Генерал-адъютант Нилов, князь Долгорукий, граф Фредерикс и другие находили, что эта мера упрочила бы положение Царской фамилии в России и могла бы внести успокоение в страну.

Внешняя жизнь Могилева – прежняя. Спокойно и тихо на улицах. Государь выезжал на прогулку, были Высочайшие завтраки и обеды, а все остальное время Его Величество занимался в Своем кабинете, принимал графа Фредерикса, генерала Воейкова, генерал-адъютанта Алексеева; утром того же дня происходил обычный доклад по генерал-квартирмейстерской части.

Государь внимательно следил за сведениями, полученными с фронта за истекшие сутки, и удивлял всех Своей памятливостью и вниманием к делам.

В субботу легли все поздно и заснули неспокойно. Его Величество еще долго не ложился, занимаясь в Своем кабинете.


Могилев

Воскресенье, 26-го февраля{90}.

Государь был у обедни. Церковь переполнена молящимися – генералами, офицерами, командами солдат и простыми прихожанами. Свита Его Величества, генерал-адъютант Алексеев, генерал Кондзеровский – находились в храме. Служил протопресвитер Георгий Шавельский{91}.

После обедни Государь прошел на доклад в генерал-квартирмейстерскую часть, который продолжался недолго. Никаких важных событий за субботу не произошло, и вести от союзных армий были также спокойного характера.

На завтраке по случаю воскресенья много приглашенных: все наличные иностранцы, т. е. не только военные агенты, но и их помощники. Государь обходил всех, здоровался и довольно долго беседовал с Английским генералом Вильямс{92}, которого ценил как высоко порядочного человека, толкового и дельного военного агента.

Среди присутствовавших на завтраке шли разнообразные разговоры о печальных событиях в Петрограде, но, по внешности, это был обычный Царский воскресный завтрак.

Около двух часов Государь с Воейковым, графом Граббе, герцогом Лейхтенбергским и профессором Федоровым поехал по Бобруйскому шоссе на прогулку и вышел около часовни в память 1812-го года и гулял там не более часа. Мне передавали, что Его Величество не поднимал никаких вопросов о происходящих событиях и вообще почти не разговаривал ни с кем и задумчиво гулял по лесной дорожке.

Однако уже с утра Государя глубоко заботили события в столице. Он не раз беседовал о них с графом Фредериксом, с Воейковым, Алексеевым, Ниловым и другими более близкими Ему людьми. Государь говорил, что Его тревожат отрывочные известия, получаемые из Царского, что Он волнуется за Петроград, за Императрицу и всю семью, тем более, что Наследник хворает корью.

Ближайшим попечителем и, так сказать, охранителем Государыни и детей в Царском в это время был обер-гофмаршал генерал-адъютант граф Павел Константинович Бенкендорф. Это разумный, спокойный, выдержанный и в высшей степени благородный человек, глубоко преданный Их Величествам и всей семье. На него и надеялся Государь, ибо никого других лиц опытных не находилось в Царском Селе в эти дни. Вновь назначенный помощником дворцового коменданта генерал Гротен{93} мало знаком был еще с дворцовой службой.

В Царском, конечно, имелся огромный штат дворцовых служащих, конвой Его Величества, сводный Его Величества полк, но всеми людьми надо было руководить в наступившие критические часы.

В самом Петрограде, где уже шли беспорядки, не было заметной авторитетной власти, не было имени, которое знали бы народные массы. Командующий Петроградскими войсками генерал Хабалов{94} ничем не заметный генерал, а имя министра внутренних дел Протопопова стало ненавистно Петрограду и всей России. Государь все это вероятно понимал, но сам никаких указаний не давал и словно мирился со всем тем, что происходило. Чувствовалось, что от Него указаний и директив не будет и в эти тяжелые минуты надо было помогать Его Величеству, а не ждать инициативы от измученного Царя. Хотелось верить, что эту законную помощь, верное служение присяге своему Императору даст прежде всего Его начальник штаба. Его генерал-адъютант Алексеев, все знавший, со всеми сносившийся и пользовавшийся, как я уже говорил, полным доверием Верховного Главнокомандующего.

Но этого не случилось. Не попытался также придти на помощь Государю и его дворцовый комендант, не проявив никакой деятельности в это тяжелое время. Воейков не сумел задержать измену Государю и прекратить начавшуюся революцию в то время, когда можно было многое еще сделать.

После обеда Его Величество принял у себя в кабинете сенатора Трегубова{95}, помощника генерал-адъютанта Алексеева по гражданской части, с докладом, касающимся событий данной минуты. Государь долго беседовал с этим неглупым пожилым судебным деятелем, не возражал Трегубову, но твердых личных указаний не дал.

Государь, окруженный своей свитой, своим штабом, находившимся здесь в Царской Ставке великим князьями Борисом Владимировичем, Сергеем и Александром Михайловичами, был страшно все-таки одинок. У Него не было людей, которые понимали бы сложную, чистую Его душу. Не было людей, которые имели бы особый вес в глазах Государя. Ко всем «своим» Его Величество относился ласково, внимательно, ценил их преданность, но при большом уме Государя Он ясно понимал окружавших Его ближайших лиц и сознавал, что они не советчики Ему. Государь привязан к графу Фредериксу за его благородный характер, честность, за долгую преданность Своему Дому, но он понимал, что министр двора старец 78 лет, с которым трудно поделиться мыслью по государственным делам и задачам России. Государь хорошо относился к Нилову, верил ему, но Его Величество не мог устранить в себе некоторого шутливого отношения к характеру своего флаг-капитана за его горячность. Государь ценил Нилова просто как прямого честного служаку. К Воейкову Государь относился доверчиво как к распорядительному дворцовому коменданту, бодрому, веселому человеку, хорошему хозяину, но, конечно, Его Величество чувствовал, что Воейков не советчик в государственных делах, и особого значения ему не придавал. Та ирония, с которой относились к Воейкову все окружающие, это прозвище «Кувака» за его торговлю водой, понималась Государем. Что касается всех остальных: князя Долгорукого, Нарышкина и других, то это были просто для Царя хорошие, приличные люди и больше – ничего.

Для Государя было величайшее горе, что с Ним в эти страшные дни не было Его истинного и единственного друга – Императрицы Александры Федоровны. Продолжительная тяжелая политическая обстановка, волнение за семью произвели на Государя в эти дни положительно переворот в Его душевных силах. Он стал как бы придавлен событиями и словно не отдавал себе отчета в обстановке и как-то безразлично стал относиться к происходившему.

«Неужели уже ничего нельзя сделать, – говорил я С. П. Федорову, – неужели нельзя найти человека, которого мог бы послать Государь в Петроград для водворения порядка и обеспечения от случайностей Царской Семьи. Мне кажется, такой человек есть в Ставке, это генерал-адъютант Иванов, герой настоящей войны. Имя его известно всей России, и если Николай Иудович немедля отправится в Петроград и Царское, то, может быть, еще спасет положение». С.П. согласился, и мы на завтра, 27-го февраля, решили отправиться к Иванову, сообщить наши мысли и, если он их одобряет, то и просить его доложить Государю о его желании отправиться в Петроград и принять командование над войсками столицы для водворения порядка.

Ни вчера, ни сегодня не было уже возможности переговорить с Петроградом, так как телефон все время был соединен с кабинетом Его Величества в Ставке для переговоров с Царскосельским дворцом.

Я ждал с нетерпением завтрашнего дня, дабы скорей переговорить с генерал-адъютантом Ивановым.


Могилев

Понедельник, 27-го февраля{96}.

Ночью в Ставке получены определенные известия, что в Петрограде начался солдатский бунт и правительство бессильно водворить порядок. Я видел М. В. Алексеева; он был очень встревожен и сказал: «Новые явления – войска переходят на сторону восставшего народа».

Как на причину быстрого перехода войск на сторону бунтовавших рабочих и черни указывали в Ставке на крайне неудачную мысль и распоряжение бывшего военного министра Поливанова{97} держать запасные гвардейские батальоны в самом Петрограде в тысячных составах. Были такие батальоны, которые имели по 12–15 тысяч. Все это помещалось в скученном виде в казармах, где люди располагались для спанья в два-три и четыре яруса. Наблюдать за такими частями становилось трудно, не хватало офицеров, и возможность пропаганды существовала полная. В сущности эти запасные батальоны вовсе не были преображенцы, семеновцы, егеря и т. д. Никто из молодых солдат не был еще в полках, а только обучался, чтобы потом попасть в ряды того или другого гвардейского полка и получить дух, физиономию части и впитать ее традиции. Многие из солдат запасных батальонов не были даже приведены к присяге. Вот почему этот молодой контингент так называемых гвардейских солдат не мог быть стоек и, выйдя 24, 25 и 26 февраля на усмирение беспорядков, зашатался, и затем начался бессмысленный и беспощадный солдатский бунт.

Вместе с тем, однако, получились известия, что некоторые роты, как например Павловского, Волынского, Кексгольмского запасных батальонов, держались в первые два дня стойко.

Удивлялись, что генерал Хабалов не воспользовался такими твердыми частями, как Петроградские юнкерские училища, в которых в это время сосредоточивалось несколько тысяч юнкеров.

Мне передавал генерал Клембовский, что Родзянко прислал телеграмму Государю{98}, где он настойчиво просит образовать новое правительство из лиц, пользующихся доверием общества. Клембовский не знал и потому не мог мне сообщить, какой ответ послан на эту телеграмму. Обо всем этом я узнал до завтрака, к которому Государь прибыл после обычного, но на этот раз короткого, доклада генерал-адъютанта Алексеева в генерал-квартирмейстерской части.

Государь сегодня заметно более сумрачен и очень мало разговорчив. Граф Фредерикс, Нилов и другие не скрывают своих опасений и боятся революционных переворотов. К. Д. Нилов все повторял свою обычную фразу: «Все будем висеть на фонарях, у нас будет такая революция, какой еще нигде не было».

Генерал Воейков держится бодро, но видимо все-таки волнуется, хотя все же очень занят устройством своей новой квартиры.

После двух часов Государь с дворцовым комендантом и другими лицами свиты ездили на прогулку по Оршанскому шоссе.

К вечеру мы узнали, что получена еще вторая телеграмма от Родзянки{99}, в которой он вновь настойчиво просит Государя удовлетворить ходатайство об ответственном министерстве, при этом председатель Государственной Думы указывает, что ответственное министерство необходимо во имя спасения родины и династии.

Я лично этой телеграммы не видал, но слышал о ней от многих лиц. На эту телеграмму будто бы послан ответ через генерал-адъютанта Алексеева по прямому проводу в Петроград после совещания у Государя, на котором присутствовали граф Фредерикс, генерал Алексеев и генерал Воейков. Ответ выражал согласие Государя на образование ответственного министерства, при чем Его Величество, оставляя в своем непосредственном распоряжении министерства военное, морское, иностранных дел и Императорского Двора, поручал сформирование кабинета князю Львову{100}.

Безусловно все, и свита и чины штаба, выражали радость по поводу ответа и надеялись, что это согласие Царя на образование ответственного министерства внесет успокоение. Однако все эти сведения появлялись отрывочно и никто не знал, насколько были верны слухи[4].

Около 6 часов вечера я вместе с проф. С. П. Федоровым отправился на станцию в вагон генерал-адъютанта Н. И. Иванова, который нас ожидал. В этом вагоне генерал Иванов жил все время войны, начиная с 1914 года, когда он из Киева выступил на войну главнокомандующим Южного фронта. Все победоносные операции в Галиции, блестящего периода начала великой войны, обсуждались в этом вагоне, небольшом, но уютном. В салоне стояло несколько столов, висели карты.

Я лично давно знал Н. И. Иванова, с тех еще пор, когда он был полковником и служил в главном артиллерийском управлении, затем встречал его на Японской войне, бывал у него в Киеве, а с 1914 года постоянно видал его, сначала на Южном фронте, а со времени назначения генерал-адъютанта Иванова состоять при Особе Его Величества мы находились вместе в Ставке.

Николай Иудович был чисто русский человек незнатного происхождения, пробивший себе дорогу упорным трудом. Неглупый, осторожный, настойчивый, глубоко религиозный и честный генерал Иванов и по внешнему своему виду являлся типичным великороссом, с большой, теперь уже поседевшей, бородой и характерной русской речью.

Мы сели, Николай Иудович стал угощать нас чаем.

«Что-то будет от такой разрухи. Чем все это кончится», – сказал он.

«Вам необходимо придти на помощь Государю. Он совершенно один и измучен. Вам надо отправиться в Петроград, принять командование всеми войсками и водворить порядок», – ответили мы Иванову.

«Поздно теперь, части зашатались и верных мало осталось. Мне, конечно, самому ничего не надо. Жизнь к концу. Я рад и счастлив помочь Его Величеству, но как это сделать. Необходимо иметь хоть небольшую, но твердую часть, чтобы до Царского к Императрице доехать и охранить семью, а там уже действовать как Бог укажет», – рассуждал Иванов.

«Вы сегодня за обедом переговорите с Государем, скажите ему свои соображения и доложите, что готовы принять на себя поручение Его Величества проехать в Петроград для водворения порядка. Государь так волнуется событиями и за Императрицу и детей. Он наверное будет благодарен, что Вы возьмете на себя умиротворение столицы и станете во главе этого тяжелого и серьезного дела. Бог поможет Вам. Вас знает вся Россия».

Мы оставались у Иванова больше часа, обсуждая то трудное и опасное дело, которое он соглашался взять на себя. Должен отметить, что старый генерал-адъютант не поколебался ни одной минуты пойти на помощь Царю и России в эти роковые дни. Он обсуждал только вопрос, как лучше сделать это, и ни разу даже не намекнул, что он не может и не хочет этого делать. Больше всего смущало старика то, что «поздно хватились, надо бы раньше направиться туда в Питер», и часто повторял «боюсь, поздно».

«Мы Вам устроим сегодня за обедом место рядом с Государем», – сказал С. П. Федоров, – «я скажу гофмаршалу князю Долгорукову об этом».

Мы распрощались и поехали во дворец. По пути на Днепровском проспекте у ярко освещенного изнутри дома мы заметили автомобиль дворцового коменданта, и Сергей Петрович сказал мне: «Смотрите, это Воейков все хлопочет и устраивает квартиру для своей жены. Он ждет ее на днях».

Я крайне удивился, услышав эти слова, и не мог себе представить, что в такие минуты, когда все страшились за судьбу всего нашего строя и Царской Семьи, такой близкий ко двору человек мог быть так спокоен. Верно он не сомневается, что все обойдется благополучно, иначе не стал бы он заниматься такими пустяками. Ведь ему более чем кому-либо известно положение дела.

Этот последний обед, 27 февраля, у Его Величества в Ставке до отречения Государя я ясно помню. Он врезался в память. Приглашены были генерал Кондзеровский и какой-то полковой командир, прибывший с фронта. Затем за столом находились только те, кто постоянно обедали с Государем, т. е. вся свита и иностранные военные представители.

Тяжелое настроение господствовало у всех. Молча ожидали мы выхода Государя из кабинета. Его Величество в защитной рубашке появился за несколько минут до 8 часов. Он был бледен, его большие, красивые глаза смотрели не так, как всегда. Были видны и грусть и тревога. Государь обошел всех молча и только приглашенному командиру полка сказал несколько слов.

За столом рядом с Государем сел генерал-адъютант Иванов, и они весь обед тихо разговаривали между собою.

Когда вышли из-за стола и направились в зал, Государь подошел к дежурному генералу Кондзеровскому и сказал: «Я Вас прошу непременно сделать распоряжение относительно того лица, о котором я говорил Вам. Это поручение моей матушки, и я хочу непременно его срочно исполнить».

Генерал Кондзеровский сказал: «Слушаюсь, Ваше Величество, я немедленно отдам приказание».

Государь сделал общий поклон и ушел в кабинет.

Все стали расходиться. Ко мне подошел генерал-адъютант Иванов и сообщил, что наше общее желание удовлетворено: Государь повелел ему отправиться с Георгиевским батальоном сегодня в ночь в Царское и затем в Петроград для водворения порядка. Николай Иудович добавил: «Его Величество приказал побывать у него еще раз для дополнительных директив. «Ведь Вы уезжаете сегодня ночью в Царское, где будете 1-го марта», – говорил мне Государь. Дается ответственное министерство, послана об этом телеграмма в Петроград. Государь надеется, что это внесет успокоение и восстание можно будет потушить. А я все-таки опасаюсь, не поздно ли. Да и сам Государь, как Вы видели, сумрачен и очень тревожится. Я с Георгиевцами поеду прямо через Дно на Царское и Петроград, а Императорские поезда пойдут через Смоленск – Лихославль – Тосно на Царское».

Мы простились с Николаем Иудовичем, я пожелал ему успеха и сказал: «Бог даст, скоро встретимся в Петрограде».

«Дай Бог», – ответил генерал Иванов и, наклонив голову, торопливо пошел в кабинет Государя.

Часов в 11 часов вечера, когда я сидел у себя в комнате, ко мне вошел барон Штакельберг и взволнованным голосом сказал:

«Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем все это кончится. Правда, ответственное министерство, на которое согласился Его Величество, может поправить дело. На него только надежда, но все-таки очень тяжело».

Через полчаса мы уже переезжали в автомобилях в свой свитский поезд.

Вместе со мною в этом поезде ехали: командир собственного Его Величества железнодорожного полка генерал-майор Цабель, церемониймейстер барон Штакельберг, комендант поезда подполковник Таль{101}, начальник дворцовой охраны полковник Невдаров{102}, затем офицеры конвоя, сводного полка, собственного жел. – дорожн. полка, чины канцелярии министерства Двора. Наш поезд должен был уйти раньше «собственного Его Величества» на час.

Весь этот вечер и почти всю ночь мы все не расходились и беседовали о нашем срочном отъезде и хотя выражали надежду, что предуказанный парламентский строй внесет успокоение в общество, но отошли мы из Могилева, после 2 часов ночи 28 февраля, с большой тревогой.


Переезд Могилев – Орша – Смоленск – Лихославль – Бологое – Малая Вишера

Вторник, 28-го февраля{103}.

Вчера, 27 февраля, в понедельник, после обеда Государь ушел к себе в кабинет и там беседовал сначала с генерал-адъютантом Ивановым и указал ему еще раз придти к нему в вагон по переезде его в поезд, затем с генерал-адъютантом Алексеевым, потом с графом Фредериксом и генералом Воейковым. С генералом Алексеевым Его Величество говорил о том, что теперь, когда будет создаваться ответственное министерство, ему придется задержаться в Царском, так как новые условия организации правительства потребуют пребывания Его в столице. Государь расстался с своим начальником штаба в полной уверенности, что генерал-адъютант Алексеев поведет дело так, как оно определено Его Величеством.

«Теперь есть телефон между Ставкой и Царским и Вы, Михаил Васильевич, будете меня держать в курсе всех дел и событий», – сказал Государь, расставаясь с генералом Алексеевым. «Дай Бог только наладить спокойствие в Петрограде Николаю Иудовичу», – добавил Его Величество.

После 12 часов ночи с понедельника на вторник Государь переехал в поезд и к Его Величеству тотчас прибыл генерал-адъютант Иванов и оставался на аудиенции почти 2 часа. Государь, как мне передавал потом Николай Иудович, по душе, сердечно и глубоко искренно говорил с ним. Измученный, боящийся за участь России и свою семью, взволнованный озлобленными требованиями бунтующей Государственной Думы, Царь сказал генералу Иванову свои грустные и тяжелые соображения.

«Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу» – так выразился Государь о своей сокровенной мысли, почему он упорно отказывался до сих пор дать парламентский строй. Затем Государь указал, что теперь он считает необходимым согласиться на это требование Думы, так как волнения дошли до бунта и противодействовать он не в силах. Государь говорил о той упорной агитации, которая давно ведется против Императрицы и его самого, и скорбел о том, что их лучшим стремлениям никогда не верили и злобные слухи доходили до того, что высказывались подозрения о возможности сношений между ними и врагом России императором Вильгельмом.

Слова Царя трогали генерала Иванова, по его рассказу, настолько, что ему трудно было иногда отвечать от спазм в горле. Государь, расставаясь с Николаем Иудовичем, поцеловался с ним, перекрестил его и в свою очередь Иванов перекрестил Царя.

Его Величество лег в эту ночь поздно, после 3 часов, и встал на следующий день позже обычного времени, около 10 часов утра. Днем, во вторник, мы проехали Смоленск, Вязьму. Всюду было полное спокойствие. Стоял яркий солнечный, немного морозный, день. Царские поезда шли обычным порядком. Нас сопровождали, каждый по свому участку, путевые инженеры. Вот от одного из таких инженеров в нашем свитском поезде, который шел, как я сказал, впереди Императорского поезда, мы узнали через нашего инженера Эртеля после 4 часов дня, что образовано какое-то новое «временное правительство», а старая власть свергнута. Об этом оповещал телеграммой по железной дороге член Думы Бубликов{104}, назначенный комиссаром путей сообщения. Он просил всех служащих на железной дороге «во имя добытой свободы» оставаться на своих местах и исполнять неуклонно свою работу. Кроме того получена на одной из станций телеграмма от какого-то коменданта ст. Петроград сотника Грекова{105} о «направлении литерных поездов А и Б (т. е. свитского и Царского) непосредственно в Петроград, а не в Царское Село через Тосно».

Эти неожиданные сведения нас всех крайне взволновали. Стало понятно, что в Петрограде уже совершился революционный переворот и образованное «временное правительство» свободно распоряжается Императорскими поездами, решаясь направлять их по своему усмотрению. После получения этого тревожного известия мы, следовавшие в свитском поезде генерал Цабель, барон Штакельберг, полковник Невдаров, подполковник Таль, чиновники канцелярии министерства Двора А. В. Суслов{106} и я стали обсуждать вопрос, как же реагировать на него. Постановили, чтобы я написал обо всем, что нами узнано, письмо профессору С. П. Федорову, едущему в поезде Государя, с которым я был близок, с просьбой сообщить дворцовому коменданту для доклада Его Величеству. Письмо мною было сейчас же написано, помню карандашом, причем помимо фактов, было высказано соображение, что в этих обстоятельствах ехать далее не следует и лучше через Бологое направиться в Псков, где находится штаб Северного фронта, там генерал-адъютант Рузский, есть близко войска и сам по себе Псков старый, тихий, небольшой губернский город, где Его Величество спокойно может пробыть и определить создавшиеся обстоятельства и выяснить обстановку. Письмо было передано одному из офицеров, который сошел с нашего поезда на ближайшей станции и дождался поезда собственного Его Величества и передал письмо лейб-хирургу С. П. Федорову. Часам к 12 ночи наш свитский поезд подошел к Бологому, где мы получили от генерала Воейкова ответную на мое письмо телеграмму такого примерно содержания: «во что бы то ни стало пробраться в Царское Село». Всех удивил этот ответ, некоторые из нас даже настаивали, чтобы задержаться в Бологом до подхода «собственного» поезда и еще раз переговорить с дворцовым комендантом, но, в конце концов, решили ехать дальше. Тронулись в путь и около часа ночи на 1-е марта прибыли на ст. Малая Вишера. Весь наш поезд не спал, мы все время обсуждали наше трудное положение и сознавали, что следовать далее не только крайне рискованно, но просто невозможно, не подвергая жизнь Его Величества опасности.

На самой станции Малая Вишера в наш поезд вошел офицер (не помню его фамилии) собственного Его Величества железнодорожного полка и доложил командиру генералу Цабель, что станция Любань, а равно и Тосно заняты революционными войсками, там находятся, кажется, роты л. – гв. Литовского полка с пулеметами, что люди этой роты из Любани уже сняли с постов людей железнодорожного полка и что он едва мог уехать на дрезине сюда, чтобы доложить о том, что случилось.

Вслед за такими, уже определенно грозными, сообщениями было сделано нами немедленное распоряжение по ст. М. Вишера занять телефоны, телеграф и дежурную комнату; выставлены наши посты, указано железнодорожным жандармам охранять станцию от всяких случайностей и она стала изолированной от сношений с кем бы то ни было без нашего ведома. Решено было далее не двигаться и ожидать здесь подхода «собственного» поезда для доклада полученных известий Его Величеству.

На станции почти нет народу. Она ярко освещена. Начальник станции, небольшой старичок, очень исполнительный и расположенный сделать все, что необходимо, перевел наш поезд на запасный путь, и мы стали ждать подхода «собственного» поезда.

Ночь ясная, тихая, морозная. Всюду царствовала полная тишина. На платформе, на путях виднелись наши посты солдат железнодорожного полка. Генерал Цабель, барон Штакельберг и я находились на платформе, поджидая прибытия Царского поезда. Около 2 часов ночи он тихо подошел. Из вагонов вышел только один генерал Нарышкин. Мы спросили Кирилла Анатольевича, где же дворцовый комендант и остальная свита.

«Все спят в поезде», – ответил он. Признаться, мы крайне поразились этому известию.

«Как спят. Вы знаете, что Любань и Тосно заняты революционными войсками. Ведь мы сообщили, что наши поезда приказано отправить не на Царское, а прямо в Петроград, где уже есть какое-то «временное правительство…»

К. А. Нарышкин, неразговорчивый всегда, и на этот раз молчал. Мы вошли в вагон, где было купе дворцового коменданта, и постучались к нему. Владимир Николаевич крепко спал. Наконец он пробудился, оделся, к нему вошел генерал Цабель и доложил, как непосредственно подчиненный, о всех событиях и занятии Любани и Тосно.

Через несколько минут генерал Воейков вышел в коридор с всклоченными волосами и начал с нами обсуждать, что делать. Некоторые из нас советовали ехать назад в Ставку, указывали на путь на Псков, о чем уже я писал днем. Генерал Воейков, помнится, сам не высказывался определенно ни за то, ни за другое предложение. Затем он прошел в вагон Его Величества и доложил Государю все, что ему донесли. Дворцовый комендант очень скоро вернулся от Государя, который недолго обсуждал создавшееся положение и повелел поездам следовать назад на Бологое, а оттуда на Псков, где находится генерал-адъютант Рузский.

Государь вообще отнесся к задержкам в пути и к этим грозным явлениям необычайно спокойно. Он, мне кажется, предполагал, что это случайный эпизод, который не будет иметь последствий и не помешает ему доехать, с некоторым только опозданием, до Царского Села.

Я прошел в купе к С. П. Федорову, который не спал, да и все уже проснулись в Царском поезде. Меня интересовало, почему такое спокойствие царило в их вагонах после того, как мы им передали безусловно тревожные сведения.

«Да Владимир Николаевич не придал им особого значения и думал, что поезда все-таки могут дойти до Царского, несмотря на приказание направить их на Петроград. Письмо он Ваше прочитал, но вероятно не доложил его Государю», – ответил мне Сергей Петрович.

«Так что Вы думаете, что Его Величество не вполне знает, что случилось», – спросил я.

«Да, я полагаю, Он не вполне в курсе событий. Государь сегодня был довольно спокоен и надеялся, что раз он дает ответственное министерство и послал генерала Иванова в Петроград, то опасность устраняется и можно ждать успокоения. Впрочем, Он мало сегодня с нами говорил», – сказал Сергей Петрович.

Пока переводили наши поезда на обратный путь, причем, дабы охранить, Царский поезд поставили позади, – мы успели прочитать сообщения какого-то листка о намеченном составе «временного правительства».

Весь состав этого первого министерства «временного правительства» почти исключительно кадетский{107}, только Керенский{108} стоит левее остальных, принадлежа к партии, кажется, социал-демократов; министр военный и морской Гучков считался в октябристах, но по своей общественной деятельности и активной борьбе с правительством, и не только с ним, но даже с Государем, он являлся самым ярым проводником новых начал и перемены власти. Назначенный в начале августа 1915 года председателем промышленного комитета{109}, Гучков много вложил злой энергии в расшатывание основ власти и совместно с бывшим тогда военным министром генералом А. А. Поливановым, его другом, сеял недоверие в деятельность Ставки и опять-таки к самому Государю. Наша пресса, настроенная уже давно враждебно к прежнему правительству, встретила состав «временного правительства», судя по первым попавшим газетам и листкам, сочувственно и высказывала уверенность, что Россия приобретает огромные преимущества, заменив «негодную царскую самодержавную власть». Сулились победы, подъем деятельности в стране после «перемены шофера», как уже выражались тогда поклонники переворота, и устранения от власти «Николая». Так все это мы и прочитали уже 1-го марта в М. Вишере.

Помню, мы начали обсуждать состав министерства и некоторые из нас находили его соответствующим настоящему моменту. На мои замечания, что вряд ли социалист Керенский может быть полезен в составе министерства, мне ответили: «Кто знает, он может успокоить рабочих, левое крыло Думы и несколько утихомирить революционные проявления, если конечно пожелает начать работать, а не продолжать революцию»…

Уже поздно ночью, должно быть в четвертом часу, наш свитский поезд отошел вслед за «собственным».

Мы ехали в Псков к генерал-адъютанту Рузскому, надеясь, что Главнокомандующий Северного фронта поможет Царю в эти тревожные часы, когда зашаталась власть, устранить революционные крайности и даст возможность Его Величеству провести в жизнь народа спешные преобразования правления России, по возможности, более тихо по намеченной уже программе, о чем сообщено было днем 27 февраля из Ставки в Петроград. В пути на Псков мы готовили манифест, в котором Государь призывал народ к спокойствию, указывая на необходимость единодушно с ним – царем – продолжать войну с немцами. Казалось старый, считавшийся умным, спокойным Рузский сумеет поддержать Государя в это страшное время. Верил в это и сам Государь, почему и выбрал путь на Псков, а не в другое место.


Переезд Малая Вишера – Бологое – Валдай – Ст. Русса – Дно – Порхов – Псков

Среда, 1-го марта{110}.

Днем мы подходили к Старой Руссе. Огромная толпа народа заполняла всю станцию. Около часовни, которая имеется на платформе, сгруппировались монахини местного монастыря. Все смотрели с большим вниманием на наш поезд, снимали шапки, кланялись. Настроение всего народа глубоко сочувственное к Царю, поезд которого только что прошел Руссу, и я сам слышал, как монахини и другие говорили: «Слава Богу удалось хотя в окошко увидать Батюшку-Царя, а то ведь некоторые никогда не видали его».

Всюду господствовал полный порядок и оживление. Местной полиции, кроме двух-трех урядников, станционных жандармов, исправника, никого и не было на станции. Я не знаю, было ли уже известно всему народу о создании «временного правительства», но железнодорожная администрация из телеграммы Бубликова{111} должна была знать о переменах и распоряжениях Государственной Думы, тем не менее все было по-прежнему, и внимание к поезду особого назначения полное.

Невольно думалось об этой разнице в отношении к Царю среди простого народа в глубине провинции, здесь в Ст. Руссе, и теми революционными массами Петрограда с солдатскими бунтами, благодаря которым Государь принужден вернуться с своего пути в Царское Село.

День стоял ясный, уже чуть-чуть чувствовалась весна. Наши поезда шли спокойно, без малейших затруднений. Единственное изменение в нашем движении было то, что мы шли тише, так как не был известен путь и надо было уменьшать скорость. Кроме того на паровозе находились офицер железнодорожного полка с двумя солдатами. Как я сказал выше, свитский поезд шел сзади «собственного», но на ст. Дно, которую прошли совершенно спокойно, мы обогнали Царский поезд, дабы к Пскову подойти раньше.

Когда мы проходили на ст. Дно мимо «собственного» поезда и некоторые из нас стояли на площадке вагона, то дворцовый комендант вышел из своего вагона, стал на подножку, приветливо помахал нам рукой и улыбаясь громко крикнул в мою сторону: «Надеюсь Вы довольны, мы едем в Псков». Вид у Владимира Николаевича был очень бодрый, веселый.

«Мне кажется, что «Дворком» уверен в благополучном исходе всех наших приключений и событий, иначе у него не было бы такого довольного вида», – сказал кто-то из нас, когда мы миновали Царские вагоны.

Первое марта, проклятый и позорный день для России{112}, уже кончался, когда мы после 7 часов вечера стали подходить к древнему Пскову. Станция темноватая, народу немного, на платформе находился Псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи генерал-лейтенант Ушаков{113} и еще небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч очевидно не будет и почетного караула не видно. Поджидая подход Императорского поезда, многие из нас говорили с теми лицами, которые прибыли на вокзал для встречи Государя, но ничего нового мы не узнали здесь о событиях в Петрограде, да и все были очень сдержаны в своих речах. Губернатор сообщил только, что Псков пока равнодушно отнесся к событиям и в городе тихо. «Впрочем, мы на театре военных действий и у нас трудно было ожидать волнений», – добавил начальник губернии.

На вокзале народа мало, так как из Петрограда после революционных дней конца февраля поезда не приходили и пассажирское движение еще не установилось.

Около 8 часов вечера прибыл «собственный» поезд. Я и барон Штакельберг прошли в вагон лиц свиты. Мы застали всех в коридоре; тут был граф Фредерикс, К. Д. Нилов, князь Долгорукий, граф Граббе, С. П. Федоров, герцог Лейхтенбергский. Уже знали, что почетного караула не будет и Его Величество на платформу не выйдет. Спросили нас, что слышно о городе, спокойно ли там.

Государь на очень короткое время принял губернатора. Все ждали прибытия главнокомандующего Северным фронтом генерал-адъютанта Николая Владимировича Рузского. Через несколько минут он показался на платформе в сопровождении начальника штаба фронта генерала Юрия Никифоровича Данилова{114} (бывший генерал-квартирмейстер при великом князе Николае Николаевиче) и своего адъютанта графа Шереметьева{115}. Рузский шел согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо у него бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо. Небольшой с сильной проседью брюнет генерал Данилов, известный в армии и штабах под именем «черный», следовал за главнокомандующим. Они вошли в вагон свиты, где все собрались, и Рузский прошел в одно из отделений, кажется князя Долгорукого, поздоровался со всеми нами и сел в угол дивана около двери. Мы все обступили его. Волнение среди нас царило большое. Все хотели говорить. Рузский, отвалившись на угол дивана, смотрел как-то саркастически на всех. Граф Фредерикс, когда немного успокоились и восклицания вроде того что «Ваше Высокопревосходительство должны помочь, к Вам направился Его Величество, когда узнал о событиях в Петрограде», прекратились, обратился к Рузскому примерно с следующими словами: «Николай Владимирович, Вы знаете, что Его Величество дает ответственное министерство. Государь едет в Царское. Там находится Императрица и вся семья, Наследник болен корью, а в столице восстание. Когда стало известно, что уже проехать прямо в Царское нельзя, Его Величество в М. Вишере приказал следовать в Псков к Вам и Вы должны помочь Государю наладить дела».

«Теперь уже поздно», – сказал Рузский. «Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной Думой и давать те реформы, которые требует страна. Меня не слушали. Голос хлыста Распутина имел большое значение. Им управлялась Россия. Потом появился Протопопов и сформировано ничтожное министерство князя Голицына. Все говорят о сепаратном мире»… и т. д., и т. д. с яростью и злобой говорил генерал-адъютант Рузский.

Ему начали возражать, указывали, что он сгущает краски и многое в его словах неверно. Граф Фредерикс вновь заговорил:

«Я никогда не был сторонником Распутина, я его не знал, и кроме того Вы ошибаетесь, он вовсе не имел такого влияния на все дела»…

«О Вас, граф, никто не говорит. Вы в стороне стоите», – ответил Рузский, и в этих словах чувствовалось указание, что ты, дескать, стар и не в счет.

«Но однако, что же делать. Вы видите, что мы стоим над пропастью. На Вас только и надежда», – спросили разом несколько человек Рузского.

Ввек не забуду я ответа генерал-адъютанта Рузского на этот крик души всех нас, не меньше его любивших Россию и беззаветно преданных Государю Императору.

«Теперь надо сдаваться на милость победителя», – сказал он.

Опять начались возражения, негодования, споры, требования, наконец просто просьбы помочь Царю в эти минуты и не губить отечества. Говорили все. Генерал Воейков предложил переговорить лично по прямому проводу с Родзянко; на это Рузский ответил:

«Он не подойдет к аппарату, когда узнает, что Вы хотите с ним беседовать». Дворцовый комендант сконфузился, замолчал и отошел в сторону.

«Я сам буду говорить с Михаилом Владимировичем (Родзянко)», – сказал Рузский.

Я стал убеждать своего бывшего сослуживца по мобилизационному отделу генерального штаба генерала Данилова повлиять на Рузского.

«Я ничего не могу сделать, меня не послушают. Дело зашло слишком далеко», – ответил Юрий Никифорович.

В это время флигель-адъютант полковник Мордвинов пришел и доложил генерал-адъютанту Рузскому, что Его Величество его может принять. Главнокомандующий и его начальник штаба поднялись и направились к выходу.

«Вы после аудиенции у Его Величества вернитесь к нам сюда и сообщите о своей беседе с Государем», – говорили ему все.

«Хорошо, я зайду», – нехотя ответил Рузский.

После разговора с Рузским мы стояли все потрясенные и как в воду опущенные. Последняя наша надежда, что ближайший главнокомандующий Северного фронта поддержит своего Императора, очевидно не осуществится. С цинизмом и грубою определенностью сказанная Рузским фраза: «Надо сдаваться на милость победителя», все уясняла и с несомненностью указывала, что не только Дума, Петроград, но и лица высшего командования на фронте действуют в полном согласии и решили произвести переворот. Мы только недоумевали, когда же это произошло. Прошло менее двух суток, т. е. 28 февраля и день 1 марта, как Государь выехал из Ставки и там остался Его генерал-адъютант начальник штаба Алексеев и он знал, зачем едет Царь в столицу, и оказывается, что все уже сейчас предрешено и другой генерал-адъютант Рузский признает «победителей» и советует сдаваться на их милость.

Чувство глубочайшего негодования, оскорбления испытывали все. Более быстрой, более сознательной предательской измены своему Государю представить себе трудно. Думать, что Его Величество сможет поколебать убеждения Рузского и найти в нем опору для своего противодействия начавшемуся уже перевороту, едва ли можно было. Ведь Государь очутился отрезанным от всех. Вблизи находились только войска Северного фронта под командой того же генерала Рузского, признающего «победителей».

Генерал-адъютант К. Д. Нилов был особенно возбужден, и когда я вошел к нему в купе, он задыхаясь говорил, что этого предателя Рузского надо арестовать и убить, что погибнет Государь и вся Россия. К. Д. Нилов не надеялся на какой-либо благоприятный поворот в начавшемся ходе событий.

«Только самые решительные меры по отношению к Рузскому, может быть, улучшили бы нашу участь, но на решительные действия Государь не пойдет», – сказал Нилов. К.Д. весь вечер не выходил из купе и сидел мрачный, не желая никого видеть.

Я пошел к нему. Нилов прерывающимся голосом стал говорить мне:

«Царь не может согласиться на оставление трона. Это погубит всю Россию, всех нас, весь народ. Генерал обязан противодействовать этой подлой измене Ставки и всех предателей генерал-адъютантов. Кучка людей не может этого делать. Есть верные люди, войска и не все предатели в России».

К.Д. стал убеждать меня пойти к Государю и еще раз доложить, что оставление трона невозможно.

Мы долго ждали возвращения главнокомандующего Северным фронтом от Государя, желая узнать, чем кончилась беседа их между собою. Однако свита не дождалась Рузского. Он в 12-м часу прямо прошел от Его Величества к себе для переговоров по прямому проводу с Петроградом и Ставкой.

При этом первом продолжительном свидании Рузского с Государем сразу же определилось создавшееся положение. Рузский в настойчивой, даже резкой форме доказывал, что для спокойствия России, для удачного продолжения войны Государь должен передать престол Наследнику при регентстве{116} брата своего великого князя Михаила Александровича{117}. Ответственное министерство, которое обещал Царь, теперь уже не удовлетворяет Государственную Думу и образовавшееся «временное правительство», и уже требуют оставления трона Его Величеством. Главнокомандующий Северного фронта сообщил о согласии всех остальных главнокомандующих с этим мнением Думы и «временного правительства». По этому вопросу через генерала Алексеева достигнуто уже соглашение по прямому проводу между Ставкой Верховного и ставками главнокомандующих[5]. Верховное командование всеми Российскими силами необходимо передать прежнему Верховному великому князю Николаю Николаевичу. Рузский опять повторил то, что сказал ранее всем нам – «о сдаче на милость победителям» и недопустимости борьбы, которая, по его словам, была бесполезна, так как и высшее командование, стоящее во главе всех войск, против Императора. Государь редко перебивал Рузского. Он слушал внимательно, видимо сдерживая себя. Его Величество указал, между прочим, что он обо всем переговорил перед своим отъездом из Ставки с генералом Алексеевым, послал Иванова в Петроград. «Когда же мог произойти весь этот переворот», – сказал Государь. Рузский ответил, что это готовилось давно, но осуществилось после 27 февраля, т. е. после отъезда Государя из Ставки.

Перед Царем встала картина полного разрушения его власти и престижа, полная его обособленность, и у него пропала всякая уверенность в поддержке со стороны армии, если главы ее в несколько дней перешли на сторону врагов Императора.

Зная Государя и все особенности его сложного характера, его искреннюю непритворную любовь к родине, к семье своей, его полное понимание того неблагоприятного к нему отношения, которое в данный момент охватило «прогрессивную» Россию, а главное боясь, что все это бедственно отразится на продолжении войны, многие из нас предполагали, что Его Величество может согласиться на требование отречения от престола, о котором говорил Рузский. Государь не начнет борьбу, думали мы, боясь не за себя, а за судьбу своего отечества.

«Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе ее общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов даже не только царство, но и жизнь отдать за родину. Я думаю, в этом никто не сомневается из тех, кто меня знает», – говорил Государь.

Государь в эту ночь, с 1 на 2 марта, долго не спал. Он ждал опять прихода Рузского к себе после его разговоров с Петроградом и Ставкой, но Рузский не пришел. Его Величество говорил с графом Фредериксом, Воейковым и Федоровым о Царском, и его очень заботила мысль о Петрограде, семье, так как уже с 27 февраля, т. е. два дня Его Величество ничего не знал и никаких сношений с Царским Селом не было.

Поздно ночью я вышел из вагона и пошел на вокзал. Там было пустынно, дежурили только железнодорожные служащие. Около Царских поездов стояли наша охрана, солдаты железнодорожного полка, спокойно и чинно отдавали честь. Полная тишина всюду и окончательное безлюдье.

Я взял извозчика и проехал в город. Ночь была звездная, морозная и безветренная. Улицы старого города безлюдны, дома мало освещены, только около штабов было несколько люднее и ярко светились окна и фонари. На какой-то колокольне пробило 2 часа, и я вернулся в поезд.

Неужели же я нахожусь в древнем Пскове вместе с Государем Императором и присутствую при обсуждении вопроса об оставлении Царем Российского престола в дни величайшей войны с немцами после того, как этот Царь, ставши предводителем Русской армии, накануне перехода в наступление и вся страна и весь народ уверены, что мы разобьем врага.

Два с половиной года я ежедневно вижу Государя, и все мы, стоящие около него, понимаем, какой это искренний, чуждый малейшей позы, простой, добрый и умный человек. Он не только знает Россию, не только беззаветно ей предан, но Он всю свою жизнь ей служил всем своим существом, без отдыха, забывая свои интересы. Он глубоко предан православию, Он понимает нашу историю, своего предка царя Алексея, любит солдата, народ, его обычаи и верования, любит наш русский уклад, эти древние храмы, Московский Кремль.

И все это оказалось ни к чему. Его заставляют передать престол отроку сыну и слабому, маловольному регенту – брату Михаилу. А у власти, явной власти, становятся случайные люди и среди них личный враг Царя Гучков, Родзянко и все эти лидеры «прогрессивного блока», мечтающие о министерских портфелях.

У нас в вагоне еще не спали и вели беседы о тех горьких минутах наших дней.


Псков

Четверг, 2-го марта{118}.

В этот день Государь встал ранее обычного, и уже в 8 часов утра Его Величество сидел за письменным столом у себя в отделении. «С 6 часов слышно было, как Их Величество поднялись и все перебирали записки и бумаги», – говорил мне камердинер Государя.

Уже несколько дней все мы, и даже Его Величество, не знали, что собственно происходит в Царском Селе и самом Петрограде и насколько безопасна там жизнь наших семей и близких людей. Из слов Рузского о разгроме дома графа Фредерикса на Почтамтской улице видно было, что революционная толпа неистовствует в городе. С целью узнать что-либо о происходящем я послал моего денщика в Петроград, переодев его в форму хлебопеков Псковской команды. С ближайшим поездом он отправился в Царское Село и Петроград. Ему удалось доехать быстро по назначению и даже привезти всем ответы, но уже в Могилев, что значительно успокоило всех нас.

Привожу этот случай для показания, в какой обособленности были Царские поезда в эти дни и даже Государь не мог пользоваться телеграфом и телефоном.

В 9 часов должен был прибыть генерал Рузский и доложить Его Величеству о своих переговорах за ночь с Родзянкой и Алексеевым. Всю ночь прямой провод переносил известия из Пскова в столицу и Ставку и обратно.

В начале десятого часа утра генерал Рузский с адъютантом графом Шереметьевым прибыл на станцию и тихо прошел платформу, направляясь в вагон Его Величества.

На вокзале начал собираться народ, но особенного скопления публики не было. Мы встретили несколько гвардейских офицеров-егерей, измайловцев, которые нам передавали о столкновениях в дни революции у гостиницы Астория, а главное о том, что если бы было больше руководства войсками, то был бы другой исход событий, так как солдаты в первые дни настроены были против бунта. Говорили, что никаких пулеметов на крышах не было. Все эти офицеры выбрались из Петрограда и направлялись в свои части на фронт. Они спрашивали о Государе, о его намерениях, о здоровье и искренно желали, чтобы Его Величество проехал к войскам гвардии. «Там совсем другое», – поясняли они. Чувство глубочайшей преданности к Императору сквозило в каждом их слове.

Рузский пробыл у Его Величества около часа. Мы узнали, что в Псков должен днем приехать председатель Государственной Думы М. В. Родзянко для свидания с Государем{119}.

Все с нетерпением стали ожидать этой встречи. Хотелось верить, что «авось» при личном свидании устранится вопрос об оставлении трона Государем Императором, хотя мало верилось этой чуточной мечте. Дело в том, что за ночь Рузский, Родзянко, Алексеев сговорились, и теперь решался не основной вопрос оставления трона, но детали этого предательского решения. Составлялся в Ставке манифест, который должен был быть опубликован.

Манифест этот вырабатывался в Ставке, и автором его являлся церемониймейстер Высочайшего Двора директор политической канцелярии при Верховном Главнокомандующем Базили{120}, а редактировал этот акт генерал-адъютант Алексеев. Когда мы вернулись через день в Могилев, то мне передавали, что Базили, придя в штабную столовую утром 2-го марта, рассказывал, что он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении от престола Императора Николая II. А когда ему заметили[6], что это слишком серьезный исторический акт, чтобы его можно было составлять так наспех, то Базили ответил, что медлить было нельзя и советоваться было не с кем и что ему ночью приходилось несколько раз ходить из своей канцелярии к генералу Алексееву, который и установил окончательно текст манифеста и передал его в Псков генерал-адъютанту Рузскому для представления Государю Императору.

Весь день 2-го марта прошел в тяжелых ожиданиях окончательного решения величайших событий.

Вся свита Государя и все сопровождавшие Его Величество переживали эти часы напряженно и в глубокой грусти и волнении. Мы обсуждали вопрос, как предотвратить назревающее событие.

Прежде всего мы мало верили, что великий князь Михаил Александрович примет престол. Некоторые говорили об этом сдержанно, только намеками, но генерал-адъютант Нилов определенно высказался: «Как можно этому верить. Ведь знал же этот предатель Алексеев, зачем едет Государь в Царское Село. Знали же все деятели и пособники происходящего переворота, что это будет 1 марта, и все-таки спустя только одни сутки, т. е. за одно 28 февраля, уже спелись и сделали так, что Его Величеству приходится отрекаться от престола. Михаил Александрович – человек слабый и безвольный, и вряд ли он останется на престоле. Эта измена давно подготовлялась и в Ставке и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти родину, по-моему, безумие. Давно идет ясная борьба за свержение Государя, огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы».

Нилов говорил все это с убеждением, и я совершенно уверен, что К.Д. смело пошел бы лично на все решительные меры и конечно не постеснялся бы арестовать Рузского, если бы получил приказание Его Величества.

Кое-кто возражал Константину Дмитриевичу и выражал надежду, что Михаил Александрович останется, что, может быть, уладится дело. Но никто не выражал сомнения в необходимости конституционного строя, на который согласился ныне Государь.

Князь В. А. Долгорукий, как всегда, понуро ходил по вагону, наклонив голову, и постоянно повторял, слегка грассируя: «Главное всякий из нас должен исполнить свой долг перед Государем. Не нужно преследовать своих личных интересов, а беречь Его интересы».

Граф Фредерикс узнал от генерала Рузского, что его дом сожгли, его жену, старую больную графиню, еле оттуда вытащили. Бедный старик был потрясен, но должен сказать, что свое глубокое горе он отодвинул на второй план. Все его мысли, все его чувства были около Царя и тех событий, которые происходили теперь. Долгие часы граф ходил по коридору вагона, не имея сил от волнения сидеть. Он был тщательно одет, в старших орденах, с жалованными портретами трех императоров: Александра II, Александра III и Николая II. Он несколько раз говорил со мною.

«Государь страшно страдает, но ведь это такой человек, который никогда не покажет на людях свое горе. Государю глубоко грустно, что его считают помехой счастья России, что его нашли нужным просить оставить трон. Ведь Вы знаете, как он трудился за это время войны. Вы знаете, так как по службе обязаны были записывать ежедневно труды Его Величества, как плохо было на фронте осенью 1915 года и как твердо стоит наша армия сейчас накануне военного наступления. Вы знаете, что Государь сказал, что “для России я не только трон, но жизнь, все готов отдать”. И это он делает теперь. А его волнует мысль о семье, которая осталась в Царском одна, дети больны. Мне несколько раз говорил Государь: “Я так боюсь за семью и Императрицу. У меня надежда только на графа Бенкендорфа”. Вы ведь знаете, как дружно живет наша Царская семья. Государь беспокоится и о матери Императрице Марии Федоровне{121}, которая в Киеве».

Граф был весь поглощен событиями. Часто бывал у Государя и принимал самое близкое участие во всех явлениях этих страшных дней.

Надо сказать, что несмотря на очень преклонный возраст графа Фредерикса, ему было 78 лет, он в дни серьезных событий вполне владел собой, и я искренно удивлялся его здравому суждению и особенно его всегда удивительному такту.

В. Н. Воейков в эти дни стремился быть бодрым, но видимо и его, как и других, волновали события. Никакой особой деятельности в пути Могилев – Вишера – Псков дворцовый комендант проявить не мог. В самом Пскове В. Н. Воейков тоже должен был оставаться в стороне, так как его мало слушали, а Рузский относился к нему явно враждебно. У Государя он едва ли имел в эти тревожные часы значение, прежде всего потому, что Его Величество, по моему личному мнению, никогда не считал Воейкова за человека широкого государственного ума и не интересовался его указаниями и советами.

К. А. Нарышкин был задумчив, обычно молчалив и как-то стоял в стороне, мало участвуя в наших переговорах.

Очень волновались и тревожились предстоящим будущим для себя граф Граббе и герцог Лейхтенбергский, особенно первый.

Флигель-адъютант полковник Мордвинов, этот искренно-религиозный человек, бывший адъютант великого князя Михаила Александровича, от которого он ушел и сделан был флигель-адъютантом после брака великого князя с Брасовой{122}, очень серьезно и вдумчиво относился к переживаемым явлениям. О Михаиле Александровиче, которому он был предан и любил его, он старался не говорить и не высказывал никаких предположений о готовящейся для него роли регента Наследника Цесаревича.

В эти исторические дни много души и сердца проявил лейб-хирург профессор Сергей Петрович Федоров. Этот умный, талантливый, живой и преданный Государю и всей его семье человек. Он близок Царскому дому, так как много лет лечит Наследника, спас его от смерти, и Государь и Императрица ценили Сергея Петровича и как превосходного врача и отличного человека. В эти дни переворота Сергей Петрович принимал близко к сердцу события.

2-го марта Сергей Петрович днем пошел к Государю в вагон и говорил с ним, указывая на опасность оставления трона для России, говорил о Наследнике и сказал, что Алексей Николаевич, хотя и может прожить долго, но все же по науке он неизлечим. Разговор этот очень знаменателен, так как после того, как Государь узнал, что Наследник неизлечим, Его Величество решил отказаться от престола не только за себя, но и за сына.

По этому вопросу Государь сказал следующее:

«Мне и Императрица тоже говорила, что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. В Гессенском доме болезнь эта идет по мужской линии. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним».

«Да, Ваше Величество, Алексей Николаевич может прожить долго, но его болезнь неизлечима», – ответил Сергей Петрович.

Затем разговор перешел на вопросы общего положения России после того, как Государь оставит царство.

«Я буду благодарить Бога, если Россия без меня будет счастлива», – сказал Государь. «Я останусь около своего сына, и вместе с Императрицей займусь его воспитанием, устраняясь от всякой политической жизни, но мне очень тяжело оставлять родину, – Россию», – продолжал Его Величество.

«Да, – ответил Федоров, – но Вашему Величеству никогда не разрешат жить в России, как бывшему Императору».

«Я это сознаю, но неужели могут думать, что я буду принимать когда-либо участие в какой-либо политической деятельности после того, как оставлю трон. Надеюсь, Вы, Сергей Петрович, этому верите».

«Кто же в этом сомневается из тех, кто знает Ваше Величество, но есть много людей, способных на неправду ради личных интересов, опасаясь влияния бывшего Царя».

После этого разговора Сергей Петрович вышел от Государя в слезах, совершенно расстроенный и огорченный.

Федоров удивлялся на Государя, на его силу воли, на страшную выдержку и способность по внешности быть ровным, спокойным.

«Мы все сидели, как в воду опущенные, пришибленные событиями, а Его Величество, который переживает все это несравненно ближе, нас же занимает разговорами, подбадривает», – передавал он свои впечатления о Государе за эти страшные дни.

«У Государя сильна очень вера. Он действительно глубоко религиозный человек. Это и помогает Ему переносить все то, что упало на Его голову», – сказал я.

Вот в таких беседах, разговорах проходил у нас день 2-го марта в Пскове.

Прислуга, солдаты, офицеры все с какой-то болезненной тревогой смотрели на Его Величество. Все не хотели верить, что близится время, когда у них не будет любимого Государя Николая II.

Трогателен рассказ камердинера Государя о том, как ночью с 1 на 2 марта у себя в отделении молился Царь. «Его Величество всегда подолгу молятся у своей кровати, подолгу стоят на коленях, целуют все образки, что висят у них над головой, а тут и совсем продолжительно молились. Портрет Наследника взяли, целовали его и, надо полагать, много слез в эту ночь пролили. Я заметил все это». Сам рассказчик был совершенно расстроен, и слезы текли у него по щекам.

Утром после одиннадцати часов, чтобы немного рассеяться, мы с С. П. Федоровым поехали в город и осмотрели древний собор. В Пскове по внешности шла обычная провинциальная жизнь. Лавки открыты, на базаре идет торговля, движение по улицам самое обычное. Солдат и офицеров встречается немного. Собор был заперт, и мы просили его открыть. Громадный, высокий, недавно реставрированный храм, освещенный яркими лучами солнца, величественен, красив и оставляет большое впечатление. Только холодно внутри, так как собор не отапливается и зимой там служба не происходила. Потом проехали к белым Поганкиным палатам, типичным своей стариной. Чудные древние церкви попадались нам по пути.

К 12 часам мы вернулись в поезд и узнали, что Родзянко не может приехать на свидание к Государю Императору, а к вечеру в Псков прибудут член исполнительного комитета{123} Думы В. В. Шульгин{124} и военный и морской министр временного правительства А. И. Гучков.

Государь все время оставался у себя в вагоне после продолжительного разговора с Рузским. Чувствовалось, что решение оставить престол назревало. Граф Фредерикс бывал часто у Его Величества и после завтрака, т. е. часов около 3-х, вошел в вагон, где мы все находились, и упавшим голосом сказал по-французски: «Все кончено, Государь, отказался от престола за себя и Наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича и послал через Рузского об этом телеграмму». Когда мы услыхали все это, то невольный ужас охватил нас и мы громко в один голос воскликнули, обращаясь к Воейкову: «Владимир Николаевич, ступайте сейчас, сию минуту к Его Величеству и просите Его остановить, вернуть эту телеграмму».

Дворцовый комендант побежал в вагон Государя. Через очень короткое время генерал Воейков вернулся и сказал генералу Нарышкину, чтобы он немедленно шел к генерал-адъютанту Рузскому и по повелению Его Величества потребовал телеграмму назад для возвращения Государю.

Нарышкин тотчас же вышел из вагона и направился к генералу Рузскому (его вагон стоял на соседнем пути) исполнять возложенное на него Высочайшее повеление. Прошло около ½ часа, и К. А. Нарышкин вернулся от Рузского, сказав, что Рузский телеграмму не возвратил и сообщил, что лично даст по этому поводу объяснение Государю.

Это был новый удар, новый решительный шаг со стороны Рузского для приведения в исполнение намеченных деяний по свержению Императора Николая II с трона.

Мы все печально разошлись по своим купе около 5 часов дня. Я стоял у окна в совершенно подавленном настроении. Трудно было поймать даже мысль в голове, так тяжело было на душе. Было то же самое, когда на ваших глазах скончается близкий, дорогой вам человек, на которого были все упования и надежды. Вдруг мимо нашего вагона по узкой деревянной платформе между путей я заметил идущего Государя с дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским. Его Величество в форме кубанских пластунов в одной черкеске и башлыке не спеша шел, разговаривая с герцогом. Проходя мимо моего вагона, Государь взглянул на меня и приветливо кивнул головою. Лицо у Его Величества было бледное, но спокойное. Я подумал, сколько надо силы воли, чтобы показываться в народе после величайшего события акта отречения от престола…

Уже в 1918 году в июне я был в Петрограде у графа Бенкендорфа и вспоминал о тех часах, которые пришлось пережить с Государем в Пскове, и передал Павлу Константиновичу свое впечатление о редкой сдержанности Государя после отречения. Граф задумался, потом сказал: «Весною в начале апреля 1917 года я как-то гулял с Его Величеством по Царскосельскому парку и Государь мне сказал, что только теперь, спустя 2–3 недели, Он начинает приходить немного в себя, во время же событий в Могилеве, в пути, а главное в Пскове Он находился как бы в забытьи, тумане… Да Его Величество очень страдал, но ведь он никогда не показывает своих волнений», – добавил граф.

«А теперь после перевезения Государя и всей семьи в Екатеринбург, – продолжал граф, – как ужасно состояние и жизнь всех их. Вся семья живет в доме в тяжких условиях. Дом огражден забором, окна заколочены, получают пищу из котла… Князь Долгорукий арестован… Я очень боюсь за судьбу Царской семьи. Мы пробовали помочь им и хлопотали через Данию, Англию, но ничего не могли сделать. Я очень опасаюсь за них», – сказал вновь Бенкендорф.

Около 8 часов вечера прибыл первый поезд из Петрограда после революционных дней. Он был переполнен. Толпа из вагонов бросилась в вокзал к буфету. Впереди всех бежал какой-то полковник. Я обратился к нему и спросил его о Петрограде, волнениях, настроении города. Он ответил мне, что там теперь все хорошо, город успокаивается и народ доволен, так как фунт хлеба стоит 5 коп., а масло 50 коп. Меня удивил этот ответ, определивший суть революции, народных бунтов только такой материальной стороной и чисто будничным интересом.

«Что же говорят о Государе, о всей перемене», – спросил я опять полковника.

«Да о Государе почти ничего не говорят, надеются, вероятно, что «временное правительство» с новым Царем Михаилом (ведь его хотят на царство) лучше справится».

Мы разошлись и невольно приходилось задумываться – неужели общество так уже подготовлено к перевороту, к замене Государя, что это уясняется всеми так просто и без сомнений. Поезд ушел, на станции стало тихо, и мы продолжали ожидать экстренного прибытия из столицы депутатов Гучкова и Шульгина.

Часов около 10 вечера флигель-адъютант, полковник Мордвинов, полковник герцог Лейхтенбергский и я вышли на платформу, к которой должен был прибыть депутатский поезд. Через несколько минут он подошел. Из ярко освещенного вагона-салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы вагона. По-видимому, это были не солдаты, а вероятно рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь «депутатам», так не похожи были даже на молодых солдат. Затем из вагона стали спускаться сначала Гучков, за ним Шульгин, оба в зимних пальто. Гучков обратился к нам с вопросом, как пройти к генералу Рузскому, но ему, кажется, полковник Мордвинов сказал, что им надлежит следовать прямо в вагон Его Величества.

Мы все двинулись к Царскому поезду, который находился тут же, шагах в 15–20. Впереди шел, наклонив голову и косолапо ступая, Гучков, за ним, подняв голову вверх, в котиковой шапочке Шульгин. Они поднялись в вагон Государя, разделись и прошли в салон. При этом свидании Его Величества с депутатами присутствовали министр Императорского Двора генерал-адъютант граф Фредерикс, генерал-адъютант Рузский, его начальник штаба генерал Данилов, кажется начальник снабжения Северного фронта генерал Савич{125}, дворцовый комендант генерал Воейков и начальник военно-походной канцелярии генерал Нарышкин.

Приезд депутатом А. И. Гучкова никого не удивил. Деятельность его давно была направлена против Государя, и он определенно являлся всегда упорным и злобным врагом Императора. Будучи еще председателем Думы, затем с 1915 года председателем военно-промышленного комитета и находясь в постоянной связи с своим другом генералом Алексеем Андреевичем Поливановым, бывшим военным министром, Гучков много лет всюду, где мог, интриговал и сеял недоверие к Царю{126}.

Другое дело В. В. Шульгин, много лет крайний правый член Государственной думы, друг В. М. Пуришкевича, издатель «Киевлянина», наследник Пихно. Как он мог решиться вместе с Гучковым приехать просить Царя оставить престол? Шульгин бойкий, неглупый человек. Вероятно, честолюбивые мечты заставили его сделаться националистом, затем войти в прогрессивный блок, играя всюду видную роль. Он постепенно забывал свои «правые» убеждения, исповедовавшие, что православный Царь на Руси от Бога. Государю очень тяжело узнать, что Шульгин едет депутатом сюда в Псков. Лично я знал Шульгина по его деятельности среди правых партий, мне нравились его речи в Думе, и потому трудно было мне поверить в приезд сюда Шульгина и в его деятельное участие в перевороте.

По виду Шульгин{127} да и Гучков казались смущенными и конфузливо держались в ожидании выхода Государя.

Через несколько минут появился Его Величество, поздоровался со всеми, пригласил всех сесть за стол у углового дивана. Государь спросил депутатов, как они доехали. Гучков ответил, что отбытие их из Петрограда, ввиду волнений среди рабочих, было затруднительно. Затем само заседание продолжалось недолго{128}.

Его Величество, как было упомянуто, еще днем решил оставить престол, и теперь Государь желал лично подтвердить акт отречения депутатам и передать им манифест для обнародования. Никаких речей поэтому не приходилось произносить депутатам.

Его Величество спокойно и твердо сказал, что Он исполнил то, что Ему подсказывает его совесть, и отказывается от престола за себя и за сына, с которым, ввиду болезненного его состояния, расстаться не может.

Гучков доложил, что обратное возвращение депутатов сопряжено с риском, а посему он просит подписать манифест на всякий случай не в одном экземпляре. Государь на это согласился.

В это же время Верховным Главнокомандующим всеми Российскими силами был назначен Государем великий князь Николай Николаевич – наместник Кавказа и главнокомандующий Кавказской армией, о чем была послана телеграмма в Тифлис Его Величеством.

Затем Государь ушел к себе в отделение, а все оставшиеся стали ждать изготовления копии манифеста.

Вот собственно с формальной стороны и все, что произошло на свидании депутатов Думы Гучкова и Шульгина с Его Величеством 2-го марта в Пскове[7].

Что сказать о настроении всех тех, которые были свидетелями этого глубоко-трагического события.

Среди близких Государю, среди Его свиты в огромном большинстве все почти не владели собою. Я видел, как плакал граф Фредерикс, вернувшись от Государя, видел слезы у князя Долгорукова, Федорова, Штакельберга, Мордвинова, да и все были мрачны.

Государь после 12 час. ночи ушел к себе в купе и оставался один. Генерал Рузский, Гучков, Шульгин и все остальные скоро покинули Царский поезд, и мы не видели их больше.

После часа ночи депутатский поезд, т. е. собственно один вагон с паровозом, отбыл в Петроград. Небольшая кучка народа смотрела на этот отъезд. Дело было сделано – Императора Николая II уже не было. Он передал престол Михаилу Александровичу.

Может быть, кто-либо искренно верил в благодетельные последствия этого переворота, но я, да и многие, очень многие ожидали только гибели для нашей родины и видели впереди много горестных дней.


Псков – Витебск – Орша – Могилев

Пятница, 3-го марта{129}.

Поздно ночью, в пятницу 3-го марта, Государь отбыл из Пскова в Могилев{130}. Путь Его Величества лежал через Остров, Двинск, Витебск, Оршу в Могилев, в Ставку.

От ярко освещенной, но пустынной платформы пассажирского вокзала Пскова отошли собственный Его Величества и свитский поезда. Только небольшая группа железнодорожных служащих да несколько лиц в военной форме смотрели на отходящие поезда.

Переезд от Пскова до Могилева совершился спокойно, без малейших осложнений. На станциях почти не было публики, только в Витебске, который миновали днем, скопление пассажиров значительно, но никаких волнений, симпатий или антипатий к Царскому проезду мы не заметили. Точно это был один из очередных поездов, точно никто не знал, кто находится в этих больших, чудных синих вагонах с орлами.

А между тем по всем линиям, как я уже отметил ранее, разослана была телеграмма члена Думы Бубликова об образовании «временного правительства».

На одной какой-то станции уже к вечеру наш «свитский» поезд остановился, я вышел из вагона и направился к вокзалу. Стояла тихая, чуть-чуть морозная погода. Платформа пуста, и на ней находились только жандармы, тщательно отдававшие честь. В самом вокзале, в зале первого класса, совершенно пустом, ко мне подошел какой-то человек, лет за 40, по виду, одежде и разговору торговый человек или состоятельный крестьянин. Он поклонился, затем очень тихо спросил меня:

«Простите, позвольте узнать, неужели это Государя провезли».

Я ответил, что да, это проследовал Его Величество в Могилев в Ставку.

«Да ведь у нас здесь читали, что Его отрешила Дума и теперь сама хочет управлять».

Я дал ему разъяснение, но он остался неудовлетворенным и с грустью сказал:

«Как же это так. Не спросясь народа, сразу Царя Русского Помазанника Божия и отменить и заменить новым». И человек отошел от меня.

Я задумался над этими простыми, но ясными словами. Точно этот русский случайный человек передал мне в первый же день, когда у нас уже не было Государя Императора Николая II, голос толпы, голос русского народа, который сотни лет так свято чтил имя Православного Царя. Я передал то, что услыхал, своим спутникам, и помню, все задумались и разделили убеждение случайного мною встреченного обывателя.

Днем 3-го марта с пути Его Величество послал телеграмму{131} Михаилу Александровичу уже как новому Царю, в которой просил его простить, что принужден передать ему тяжелую ношу правления Россией, и желал брату своему успеха в этом трудном деле. Телеграмма простая, сердечная, и она так отражала Государя и всю его духовную жизнь. Нет ни малейшей рисовки, ни малейшей позы, а высказан только душевный порыв человека.

Эта телеграмма, может быть, объясняет в значительной степени то сравнительно спокойное отношение к событиям, которое замечалось у Государя последние два дня. Его Величество надеялся, что брат Его, который принимает царство, при том сочувствии со стороны деятелей переворота успокоит страну, а назначенный Государем Верховным Главнокомандующим великий князь Николай Николаевич сбережет армию от революционного развала и война будет закончена победоносно. Государь, однако, понимал, что Михаил Александрович не опытен в государственных делах, но Его Величество знал, что брат предан России и любит родину и отдаст себя на служение ей.

В настроении Его Величества заметна перемена. Он по-прежнему хотя ровен, спокоен, но задумчив и сосредоточен. Видимо, Он уходит в себя, молчит. Иногда с особой грустью смотрели его глаза, и в них, в этих особенных чистых, правдивых и красивых глазах, особенно грустный вопрос: как все это совершилось и сможет ли брат справиться с государством и имел ли Он, законный Царь, право передать ему Россию?

Вчера при отъезде из Пскова князь Долгорукий доложил Его Величеству: «мы не успели получить провизию в поезда и Ваше Величество не сетуйте, что завтра стол будет кой из чего». Государь ласково и спокойно взглянул на Василия Александровича и улыбаясь сказал:

«Да мне все равно. Вы дадите мне стакан чая и кусок хлеба, и я буду совершенно удовлетворен»…

Сказано было это, как все, что делает Государь, без малейшей рисовки, без подчеркивания своего положения.

Все эти дни с 1-го марта Государь был в кубанской пластунской форме, выходил на воздух, несмотря на свежую ветреную погоду, без пальто в одной черкеске и башлыке. Он такой моложавый, бодрый и так легко и скоро ходит.

Когда я смотрел на Него сегодня, мне припомнились почему-то слова флигель-адъютанта А. А. Дрентельна{132}: «Государь никогда не торопится и никогда не опаздывает». Так ли это теперь, когда все рушится.

Мы все, которые имели счастье знать ближе других Царя, понимали, какого человека лишается Россия и какой от нее отходит Государь в такую тяжелую историческую эпоху великой войны.

Утром 3-го марта я зашел в купе барона Штакельберга. Он сидел еще не одетый, и все лицо его было красно от слез.

«Меня возмущает обстановка, при которой совершен переворот. Готовили все это давно. Воспользовались только волнениями в Петрограде. Ставка по отъезде Государя в один день снеслась со всеми главнокомандующими фронтов от севера России до Румынии и Малой Азии. Установилась полная связь между Алексеевым, Родзянкой и всеми высшими генералами. Английский посол Бьюкенен принимал давно горячее участие во всех интригах и происках. Решили, что надо сменить «шофера», и тогда Россия помчится быстрее к победе и реформе. И начальник штаба Государя, Его генерал-адъютант прощается с Его Величеством 27 февраля, провожая Государя в Царское для создания «ответственного министерства», а час спустя начинает осуществлять смену шофера. Вот что меня особо удивляет и возмущает. Ведь это измена и предательство».

Я ответил Штакельбергу, что мне трудно понять поведение Алексеева, тем более, что лично давно его знаю. Я Алексеева помню еще на академической скамье. Он товарищ моего брата по академии. Все считали его простым, искренним и чистым человеком. Некоторые увлекались им, находили его даже особо даровитым, чуть ли не государственным человеком. Я лично никогда не разделял этого взгляда. Мы целый год писали вместе с Алексеевым книгу о Суворове, и пришлось узнать его хорошо. Михаил Васильевич средний человек, но необычайно упорный и трудолюбивый. Он без особой воли и склонный подпадать под влияние. Алексеев всегда выбирал в сотрудники себе не даровитых людей, ему нужны были исполнители, он работал всегда единолично. Но все-таки я не могу понять, как Алексеев мог осуществить это величайшее предательство. Как этот действительно религиозный человек мог изменить своему Царю, будучи самым доверенным у него лицом.

«Как встретится сегодня Алексеев с Государем, как он будет глядеть ему в глаза», – сказал Штакельберг. «И все это совершено в два-три дня с 28 февраля по 2 марта. Да новая и еще небывалая в истории России позорная страница», – продолжал барон Штакельберг.

К вечеру, когда уже стало темнеть, проехали Оршу – это преддверие Ставки. Шумная толпа, как всегда, наполняла грязную станцию в этом узловом пункте. Но на платформе около поезда было тихо, спокойно.

Около 9 часов Государь прибыл в Могилев. Поезд тихо подошел к «военной» длинной, пустынной, открытой платформе, к которой всегда прибывали Царские поезда. Высокие электрические фонари ярко освещали небольшую группу лиц во главе с генералом Алексеевым, прибывшими встретить Его Величество.

Небольшой, с седыми усами, солдатской наружности, невзрачный генерал Алексеев вытянулся, отдал честь. К нему подошел Его Величество, протянул ему руку, поздоровался, что-то спросил его и затем сел в автомобиль с графом Фредериксом и отправился к Себе по пустынным, тихим улицам Могилева. Мы все проследовали за Его Величеством и разместились в своих обычных помещениях.

Час спустя уже около 11 часов вечера я прошел в генерал-квартирмейстерскую часть к генералу Клембовскому. Я знаю Владислава Наполеоновича давно, так как мы одного выпуска из военного училища. Это умный, выдержанный, скрытный человек, хороший офицер генерального штаба, боевой генерал и известный военный писатель. Нам помешали говорить, так как генерал Алексеев прислал за Клембовским. Я узнал только, что завтра в обычное время, после 9 часов утра, Государь прибудет в штаб для выслушивания доклада начальника штаба генерала Алексеева в присутствии генерала Клембовского и генерал-квартирмейстера генерала Лукомского.

«Я не могу не выразить удивления, как после того, что произошло, Государь все-таки будет принимать обычный наш доклад», – сказал мне генерал Клембовский и пошел в кабинет генерала Алексеева.

Я спустился в первый этаж и здесь в одной из комнат встретил графа Граббе, который был очень оживлен. На мой вопрос, почему он здесь так поздно, граф Граббе ответил: «Я был у Алексеева и просил конвой Его Величества сделать конвоем Ставки. Он обещал».

Удивленный этими соображениями командира конвоя Русского Государя устроить этот конвой в Ставку уже без Царя, я заметил Граббе, что зачем он так торопится с этим делом, ведь Его Величество еще в Ставке.

«Да, но нужно не упускать времени», – ответил Граббе и быстро ушел из комнаты.

Этот случай был первый из подобных, когда люди так спешно стали менять идею службы, ее принципы…

В комнатах генерал-квартирмейстерской части все было по-прежнему. Дежурили полевые жандармы, сидели офицеры за столами, стучал телеграфный аппарат…

На маленькой площади у дворца и старинной ратуши, в круглом садике стояли посты дворцовой полиции, а у подъезда Государя в дубленых постовых тулупах находились по-прежнему парные часовые Георгиевского батальона.

Могилев тих, малолюден и спокоен, как всегда. В Царских комнатах долго, долго светился огонь. Точно ничего не случилось, точно то, что я видел, что все мы пережили, был сон.


В Ставке – Могилев

Суббота, 4-го марта{133}.

Государь прибыл в Могилев для того, чтобы проститься со своей Ставкой, с которой Его Величество так много трудился, столько положил в великое дело борьбы с нашими упорными и могущественными врагами души, сердца, ума и необычайного напряжения всех своих моральных и физических сил. Только те, кто имел высокую честь видеть ежедневно эту напряженную деятельность в течение полутора лет с августа 1915 года по март 1917 года непосредственного командования Императором Николаем II своей многомиллионной армией, растянувшейся от Балтийского моря через всю Россию до Трапезунда и вглубь Малой Азии, может сказать, какой это был труд и каковы нужны были нравственные силы, дабы переносить эту каждодневную работу, не оставляя при этом громадных общегосударственных забот по всей Империи, где уже широко зрели измена и предательство.

И как совершалась эта работа Русским Царем. Без малейшей аффектации, без всякой рекламы, спокойно и глубоко вдумчиво трудился Государь. Его начальник штаба генерал Алексеев был ценный Его сотрудник, прекрасный офицер генерального штаба. Генерал Алексеев пользовался полным доверием Государя, и они оба дружно работали все время. Государь как Верховный Главнокомандующий давал указания, и начальник штаба, генерал Алексеев, исполнял их с полным вниманием, и результаты, как все знают, за эти полтора года были успешны.

Мне лично не раз говорил сам М. В. Алексеев, что он очень не любит, когда Его Величество покидает Ставку и оставляет его одного.

«С Государем гораздо спокойнее, Его Величество дает указания такие соответствующие боевым и стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Государь не волнуется, Он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться, нельзя же посылать телеграммы о всех явлениях войны за каждый час. Посылаешь только о главнейших событиях. Личный доклад – великое дело».

С первых же дней командования Государем своими армиями проявился в высокой степени рельефный случай объединенной работы Верховного Главнокомандующего и Его начальника штаба. Дело было в первых числах сентября 1915 года. Вести со всех фронтов поступали неутешительные. Наши войска, оставив в командование великим князем Николаем Николаевичем Варшаву, Ковно, Гродно, отходили в глубь России. Начались бои у Вильны и определился прорыв нашего фронта у Молодечно огромной массой германской кавалерии. В Ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев не безопасен от налета. Шепотом говорили о необходимости перенести Ставку ближе к Москве – в Калугу… К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряженны. 3 сентября в девятом часу утра, еще до обычного доклада генерала Алексеева Его Величеству, я пришел к начальнику штаба, дабы выяснить, для ежедневной записи, события на фронтах.

Генерал Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был расстроенный и тревожный.

На мой вопрос: «В каком состоянии находятся наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, так охватившая Ставку», Михаил Васильевич схватился за голову и голосом полного отчаяния ответил: «Какие у нас армии! Войска наши полегли на полях Галиции и Польши. Все лучшее перебито. У нас в полках теперь остались сотни, а в ротах десятки людей. У нас иногда нет патронов, снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержим напор и где остановимся… Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу Его Величеству».

Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой в душе.

В половине первого в тот же день я снова увидел генерала Алексеева на Высочайшем завтраке. Он совершенно переменился, смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что вероятно с фронта получены лучшие вести и он стал бодрее смотреть на будущее.

«Нет, известий новых не получено, но после доклада Его Величеству о положении на фронте я получил от Государя определенные указания. Он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу далее. Надо задержаться и укрепиться. А прорыв Вильна – Молодечно приказано ликвидировать войсками генерала Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ Государя и, Бог даст, справимся»…

Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося генерала Алексеева находился спокойный, уверенный начальник штаба Верховного, приводящий в исполнение волю Главнокомандующего, Русского Императора. Это классический пример отдачи приказания и его исполнения со всеми благодетельными результатами совместной дружной работы и Главнокомандующего и Его начальника штаба.

Результат подобного распоряжения Государя был, как известно, громаден. Военная история оценит блестящие наши контратаки у Молодечно – Вильны и все последующие события.

Только после этой удачной сентябрьской операции мы получили возможность, не опасаясь дальнейшего наступления вражеских сил, готовиться к новой борьбе. Необъятная Россия стала повсюду формировать и обучать новые войска. На фабриках и заводах работались снаряды, пушки, ружья, пулеметы и всякое военное и морское снаряжение. Все это явилось возможным только тогда, когда получилась твердая уверенность, что дальше в пределы России враг не пойдет, и к весне 1917 года создались могучие армии, готовые к наступлению. Вот первый пример распоряжений Государя как Верховного Главнокомандующего.

Результаты этого мужественного и спокойного указания и за сим полуторагодовой напряженной работы дали бы России величайшие победы, если бы не измена и предательство, погубившие Царя, Его армии и всю нашу родину.

И вот теперь при первых днях весны 1917 года Государь прибыл в Свою Ставку не для начала победоносной операции, а дабы проститься со своим штабом, с военными агентами и представителями союзных держав и выяснить условия своего пребывания как частного человека в России и за границей.

В субботу 4-го марта, после утреннего чая в начале 10-го часа, Государь прошел, своим обычным порядком, в генерал-квартирмейстерскую часть (дом рядом с дворцом) для принятия доклада генерала Алексеева о положении на фронтах.

Об этом последнем докладе Его Величеству мне сообщил генерал Клембовский, присутствовавший на нем, вместе с генералом Лукомским, по службе. Государь, как я сказал, в начале десятого часа пришел в генерал-квартирмейстерскую часть и занял свое обычное место за столом, где ежедневно происходили эти доклады. Спокойно, внимательно слушал Государь Алексеева, который вначале волновался, спешил и только через несколько минут, под влиянием вопросов Его Величества, замечаний и указаний стал докладывать как всегда. Государь припоминал фронт поразительно точно, указывая на части войск, фамилии начальников и характерные особенности того или другого места боевой линии. А ведь она тянулась чуть ли не на три тысячи верст.

«Я не мог оторваться от Царя глаз», – говорил Клембовский, этот сдержанный и холодный человек. «Сколько должно было быть силы воли у Государя, чтобы полтора часа слушать последний раз доклад о великой войне. Ведь Государь, нечего скрывать, относился к боевым операциям не только сознательно, но Он ими руководил и давал определенные указания Михаилу Васильевичу. И все это оборвать, кончить, помимо своей воли, отлично понимая, что от этого наверно дела наши пойдут хуже. Я даже задавал себе вопрос, что это – равнодушие или ясно осознанная необходимость порядком кончить свою роль перед Своим штабом? Только перед тем, как оставить всех нас, Государь как будто заволновался и голосом более тихим, чем всегда, и более сердечным сказал, что ему тяжело расставаться с нами и грустно последний раз быть на докладе, но видно Воля Божия сильнее моей воли. Хочу верить что Россия останется победительницей и все жертвы, понесенные ею, не пропадут… Затем Государь пожал нам всем руки и быстро вышел в сопровождении генерала Алексеева.

– Вот так и состоялся этот исторический последний доклад Императору Николаю II от Его начальника штаба», – закончил генерал Клембовский.

Около полудня этого же дня стало известно, что сегодня днем из Киева прибывает Императрица Мария Федоровна для свидания с Государем.

Стояла ветреная, свежая погода. На военную платформу часам к 3 дня прибыл Его Величество, вся свита Государя, великие князья Александр и Сергей Михайловичи, генерал Алексеев со старшими чинами своего штаба.

Около 20 минут пришлось прождать прибытия поезда Императрицы-Матери. Государь опять в кубанской казачьей форме ходил с дежурным флигель-адъютантом герцогом Лейхтенбергским, держась довольно далеко от всех остальных лиц.

Среди свиты и штабных шли разговоры, что будто бы в гарнизоне Ставки между нижними чинами начались брожения, были митинги и вынесено заявление, переданное генералу Алексееву, что солдаты требуют удаления из Могилева графа Фредерикса и дворцового коменданта генерала Воейкова. Солдаты будто не доверяют этим лицам и если их желание не будет немедленно исполнено, то волнение может угрожать и Его Величеству. Генерал Алексеев доложил уже о сем Государю и с разрешения Его Величества передал министру Двора графу Фредериксу и генералу Воейкову указания, что они должны ныне же оставить Ставку. Сообщение это всех очень удивило и многих возмутило. Ясно, что басне, сплетне сразу придали значение и поспешили удовлетворить наглое требование заволновавшихся солдат. Генерал Алексеев отлично знал, что и граф Фредерикс и генерал Воейков неповинны, однако не посмел отказать солдатам, генерал Алексеев превосходно понимал, что, удаляя принудительно министра Двора и дворцового коменданта из Ставки, он тем самым оскорблял Его Величество и как бы подтверждал вздорные слухи о предательстве и измене России этих ближайших лиц Государя.

Наконец опоздавший поезд подошел к платформе. К вагону, где находилась Императрица Мария Федоровна, подошел Государь{134}. Навстречу Ему вышла Царица-Мать; они обнялись и трижды поцеловались, затем несколько минут беседовали между собою. Потом Государыня обошла великих князей, свиту, разговаривая и приветливо улыбаясь. Императрица была бодра и имела свой обычный дорогой всем русским, добрый, ласковый вид. После этого Государь и Императрица-Мать прошли в стоявший здесь на платформе какой-то маленький, случайный сарайчик и оставались там, беседуя с друг другом с глазу на глаз с четверть часа.

Помню все находившиеся при этой встрече Царицы-Матери с оставившим престол сыном Ее Императором Николаем II, были поражены той выдержкой, при которой произошло это первое между ними свидание после того, как совершился величайший в истории России акт – результат страшной революции во время небывалой мировой войны.

Долго никто не говорил, боялись как будто нарушить своим голосом серьезность встречи. Помню, особняком держался генерал Алексеев, около него никого не было. Он был смущен и взволнован.

По выходе из сарайчика Государь и Императрица-Мать сели в автомобиль и проследовали в дом, где жил Его Величество, и долго там оставались наедине друг с другом. Затем к вечеру Государь отправился с Матушкой Своей в Ее поезд, откуда вернулся к себе только к ночи.

Вместе с Императрицей Марией Федоровной прибыли управляющий Ее двором, шталмейстер князь Шервашидзе{135}, состоящий при Ее Величестве, свиты Его Величества генерал-майор князь Сергей Долгорукий{136} и фрейлина Ее Величества графиня Менгден{137}. Все они оставались в поезде вместе с Ее Величеством и во все дни пребывания Императрицы-Матери в Могилеве.

А события все неслись и неслись. Все грознее и грознее развертывалась революция. Уже стало известно, что великий князь Михаил Александрович принужден был отказаться принять престол под давлением и угрозами деятелей революции. «Временное правительство», свергнув законного Государя Николая II, торопится не допустить до трона нового Царя, им же указанного. Уже менее чем через сутки после того, как депутаты Гучков и Шульгин вернулись из Пскова с манифестом о передаче Российской державы Царю Михаилу, совершился новый акт революции. Поразительно то, как члены «правительства», эти лица, «доверием страны облеченные», в первые же минуты своей власти не попытались оградить великого князя Михаила Александровича от случайностей и произвола. Главный деятель первых часов и дней революции председатель Государственной думы Родзянко, а затем и само «временное правительство» допустили превратить здание Думы в какую-то площадь для митингов, для революционных оргий, для приема депутаций бунтующих солдат и не попыталось даже организовать порядок в городе и самой Думе. «Знаток военного дела» новый военный и морской министр Гучков с первых минут своей «преобразовательной деятельности в военном министерстве» признал совет рабочих и солдатских депутатов{138} и вероятно надеялся, что с помощью этих новых военных организации «свободная» армия процветет. Военный министр «временного правительства» не нашел даже необходимым дать охрану великому князю Михаилу Александровичу, который проживал в это время в Зимнем дворце{139} и подвергался всем случайностям революционных дней. В Петрограде находилось несколько тысяч юнкеров военных училищ, которые могли твердо держать охрану и порядок.

Приходится отметить, что кроме потока слов, кроме обещаний, бессмысленной деятельности по аресту более или менее видных деятелей «Царского Правительства Николая II» «временное правительство» ничем себя не проявило и дало полную волю развиваться анархическим проявлениям и поплелось на запятках у революции.

Правительство князя Львова потянулось за Керенским, который с каждым часом приобретал и большую власть и большее значение. В Могилеве трудно было выяснить все подробности отказа великого князя Михаила Александровича от принятия престола. Мне передавали только, что великий князь не мог оставаться в Зимнем дворце и переехал на квартиру полковника Кавалергардского полка, князя Путятина{140}1 или 2 марта. Сюда 3-го марта прибыли председатель Государственной думы М. В. Родзянко, князь Львов, П. Н. Милюков{141}, А. И. Гучков, А. Керенский и другие члены «временного правительства» и вступили в продолжительные переговоры с Его Высочеством об условиях принятия престола согласно воле, выраженной его братом Государем Императором Николаем II. Во время этих переговоров Керенский особенно настойчиво начал требовать, чтобы Михаил Александрович не принимал престола, устрашая при этом волнениями среди народа, рабочих и войск и неизбежным будто бы кровопролитием в столице.

Великий князь долго не соглашался на это требование и высказывал мнение, что интересы России обязывают его согласно воле брата, несмотря на трудность положения, принять царство. Михаил Александрович после долгих и жарких объяснений пожелал посоветоваться отдельно по этому вопросу с главою правительства князем Львовым и председателем Думы Родзянко. Однако сначала даже это желание великого князя встретило возражение и многие из членов «временного правительства» говорили, что они все равны и никаких отдельных совещаний быть не может, но, в конце концов, великий князь настоял и ушел с Родзянко и князем Львовым в другую комнату. Обсуждая создавшееся положение, князь Львов и Родзянко наедине с Михаилом Александровичем высказались за необходимость, чтобы никто из дома Романовых не оставался у власти, ввиду будто бы желания народа, и потому великому князю надлежит до Учредительного собрания{142} отказаться от трона.

После известия об отказе Михаила Александровича не только среди лиц, окружавших Государя, но и среди всей Ставки не было уже почти никаких надежд на то, что Россия сможет вести войну и продолжать сколько-нибудь правильную государственную жизнь. Надежда, что «Учредительное собрание» будет правильно созвано и утвердит Царем Михаила Александровича, была очень слаба и в нее почти никто не верил. Прав был К. Д. Нилов, говоря, что Михаил Александрович не удержится и засим наступит всеобщий развал.

Среди Ставки, которая в огромном своем большинстве была против переворота, начали ходить особенно мрачные слухи после того, как появилось известие об организации совета рабочих и солдатских депутатов в Петрограде, требования которых направлены к развалу армии и к передаче власти в войсках солдатской массе.

Уже сегодня генерал Алексеев полтора часа по прямому проводу говорил с военным министром Гучковым и убеждал его не допускать опубликовать приказ № 1{143}, так как это внесет полную дезорганизацию в части войск и вести войну мы не будем в состоянии. Гучков однако отвечал, что надо уступить требованию представителей «освобожденной армии», и приказ был опубликован и разослан.

По поводу приказа № 1 и солдатских комитетов генерал Клембовский говорил мне, что генерал Алексеев негодовал на Гучкова и с злобой сказал: «единственно, что остается, это немедленно дать разрешение офицерам вне службы носить штатское платье. Только это и поможет им иногда избавляться от произвола и наглости революционных солдат».

Кажется, 4-го марта вечером выезжали из Ставки граф Фредерикс и генерал Воейков. Я пошел с ними проститься. Они жили в том же доме, где помещался Его Величество. У графа Фредерикса уже было все уложено, и он возбужденно ходил по комнате, разговаривая по-французски с бароном Штакельбергом. Граф все сетовал на клевету на него, на газетную агитацию. Он говорил: «60 лет я честно служил Царю и Родине. Полвека находился при Государях, готов был всегда отдать жизнь свою в их распоряжение, а сейчас оставлять Его Величество я считаю для себя недопустимым и если делаю это, то только под настоянием генерала Алексеева, который этого требует и говорит, что если я и Воейков останемся в Ставке, он не ручается за спокойствие Его Величества. Это меня глубоко потрясло, я так предан всему Царскому Дому». И старый граф зарыдал. Граф Фредерикс уезжал в Петроград и никуда не желал, да и не мог скрываться. Мы с ним обнялись, поцеловались и со слезами на глазах расстались. Мне очень жаль было старика, которого я всегда глубоко уважал за его благородный характер, за глубокую преданность России и Государю. Затем пришли прощаться С. П. Федоров, князь Долгорукий, К. Д. Нилов. Стали выносить вещи. Граф все стоял и каждому повторял те же скорбные мысли…

Через несколько дней здесь же в Ставке очевидец передавал мне, что, случайно находясь в Петрограде на Загородном проспекте у Царскосельского (М. В. Р. ж.д.) вокзала, видел как граф Фредерикс, прибыв из Ставки, выходил, чтобы сесть в автомобиль. Толпа орала, кричала, требовала, чтобы «этого изменника-немца» дали растерзать. Конвой еле удерживал революционный сброд, а граф спокойно шел, нисколько не обращая внимания на тот хаос, который царил на улице. «Граф Фредерикс был очень красив и так выделялся своей благородной фигурой над этой безумной и грязной улицей», – сказал мне свидетель этой сцены. С большим трудом автомобиль с министром Двора мог тронуться. Фредерикс спокойно сидел со своим постоянным секретарем Петровым, не показывая ни страха, ни смущения.

После прощания с графом Фредериксом я прошел в комнаты дворцового коменданта. Здесь было много народа, все подчиненные генерала Воейкова, сослуживцы, вся свита Государя пришли проводить Владимира Николаевича. Он бодрился, все время распоряжался своим огромным, в необычайном порядке, багажом, отдавал приказания прислуге и отрывисто переговаривался со всеми нами

«Я надеюсь пробраться к себе в Пензенское имение и, может быть, смогу там жить», – сказал он.

Скоро дворцовый комендант вместе с подполковником Таль, бывшим офицером л. – гв. Гусарского Его Величества полка, которым командовал до войны генерал Воейков, отправился на вокзал. Они поместились в вагоне II класса незаметно, но, конечно, могли проехать недалеко и были задержаны на одной из ближайших к Могилеву станций и через Москву отправлены в Петроград, где генерала Воейкова и арестовали.

* * *

После отъезда графа Фредерикса и В. Н. Воейкова, этих близких к Государю лиц, стали много говорить об их деятельности и нравственном их облике. О министре двора все отзывались как о человеке высокой порядочности, благородства, вспоминали, как граф всегда высказывал свои убеждения и мысли правдиво, не считаясь с тем, понравятся ли его слова Государю и Императрице Александре Федоровне. Все признавали, однако, что для такого бурного времени, при такой великой войне, желательно было бы иметь министра двора более молодого и деятельного. Графа Фредерикса Царская Семья очень любила и уважала, но уже не могла опираться на его советы и указания, ибо его считали слишком древним… Очень часто генерал-адъютант Нилов шутя называл министра двора «младенцем». Этот эпитет был известен и Его Величеству.

В. Н. Воейков, о котором приходилось мне уже не раз упоминать в моих записках, по мнению всех знавших его и подчиненных и сослуживцев, и товарищей, не пользовался особым авторитетом при Дворе. Он был по своей должности властный начальник, но далее его влияние было невелико. Царская Семья считала дворцового коменданта преданным ей человеком, но он больше всего был карьерист, избалованный удачами жизни и службы. Окружающие дворцового коменданта относились к нему всегда с некоторой иронией, давая ему разные прозвища, его не считали серьезным вдумчивым человеком, и опять повторяю, что в глазах Государя, который был несравненно умнее, глубже, образованнее своего дворцового коменданта, мнение Воейкова в широких государственных вопросах не имело особого веса и значения. Я лично не близок к дворцовому коменданту, у нас отношения сложились довольно холодные, но тем не менее я должен сказать, что при некоторых отрицательных чертах характера Владимира Николаевича он все-таки несомненно искренно был предан Его Величеству и те промахи, которые от него нередко происходили, являлись результатом его неглубокой натуры и поверхностного отношения к той исторической роли, какую дала ему служба. Смешно было слышать об «изменах Воейкова», о стремлении его открыть какой-то фронт. Дворцовый комендант в его понятии служил Царю с полной преданностью, служил так, как он, Воейков, мог служить.

Могилев по внешности остался спокоен, но быстро менялся. Возникали в разных местах митинги, сборища. Евреи особенно проявили общественную деятельность. Была уже сменена вся губернская администрация с губернатором Явленским{144} во главе. Появились губернский и уездные комиссары.

В Могилевской городской думе имелись превосходные портреты Императора Павла I, Екатерины II и Александра I, еще наследником, кисти Боровиковского. Все эти дивные произведения искусства – наследие той блестящей эпохи конца XVIII века, когда Екатерина Великая приезжала в Могилев для свидания с Императором Австрийским Иосифом II, и в память этого свидания построен в Могилеве собор Св. Иосифа, где имеются образа кисти того же Боровиковского. И вот в первые же дни после переворота все портреты Царственных Особ, несмотря на их чисто историческое значение, сняли и куда-то унесли. Не знаю, удалены ли были из местного исторического музея предметы, хранящие память о прежней эпохе и русских Императорах и Императрицах.

Однако по отношению к Его Величеству город, толпа и народ держали себя прилично, тихо и, насколько это можно было заметить в случайных разговорах на улице, в магазинах, на вокзале, относились сочувственно к Государю. «Что же, Царь здесь жил хорошо, кроме добра от него не видали, всегда приветливый к нам был. А уж Наследник такой хороший, добрый, все с мальчиками гулял, катался… Очень жаль, что больше не увидим его»…

Такие и подобные разговоры я слышал сам лично несколько раз. Очень занимал всех вопрос, зачем прибыла Императрица-Мать, и больше предполагали, что для совета с Государем. Почему-то же хотели верить, что Царица-Мать прибыла только для прощания с Сыном. Высказывали мысль, что Государыня не позволит Сыну оставить престол. Все это, конечно, говорилось неопределенно, с боязнью, осторожно, но все-таки эти городские слухи указывали на то, что переворота не ждала провинция и этому перевороту не сочувствовали в широких кругах народа и граждан.

Среди солдат брожение начиналось постепенно. Появились красные банты, предъявлялись разные требования, но все это очень осторожно, с оглядкой.

Помню, когда я сказал своему шоферу: «Зачем ты эту красную тряпку надел» – и указал ему на бант, он смущенно ответил: «Говорят, надо, у нас писарь сказал: теперь свобода. Виноват, Ваше Превосходительство», и он весело снял бант.

Но в Георгиевском батальоне, в Сводном полку вся солдатская жизнь шла без изменения и люди были по-прежнему молодцеваты, вежливы. В большинстве громадный состав служащих в Ставке, во всех ее отделах – у дежурного генерала в генерал-квартирмейстерской части, в железнодорожном отделе, в морском штабе и прочих учреждениях не сочувственно относился к перевороту и оставлению командования армиями Государем. За полтора года все привыкли и полюбили Его Величество. Все отлично понимали, что Верховный Главнокомандующий близко стоял к делам, знал во всех деталях условия, при которых протекала великая война. Конечно, были лица, сейчас перекинувшиеся к новым деятелям и начавшие крикливо уверять, что теперь «свободная» армия даст победы, но это были отдельные голоса; что касается начальствующих лиц, то они не радостны. Генерал-квартирмейстер А. С. Лукомский мрачен, молчалив, и ясно, что он не одобряет всех неожиданных событий. То же можно сказать и о дежурном генерале П. К. Кондзеровском. Высокий, худой, с рыжеватыми усами помощник генерала Алексеева, генерал В. Н. Клембовский, очень сдержанный вообще, однако выражал сомнения, чтобы армия могла остаться боеспособной после приказа № 1 и оставления Государем командования.

Вечером 4-го марта я пошел к Клембовскому; он только что вернулся от Алексеева, который по прямому проводу говорил с военным министром Гучковым. Он передавал мне свои впечатления о нововведениях по армии. «Я только что сказал своему денщику, что теперь приказано ему говорить Вы и он должен называть меня не Ваше Высокопревосходительство, а господин генерал». «Совсем это напрасно, ответил солдат, позвольте В. В-ство просить, чтобы по-старому было». Гучков все убеждает нас с Михаилом Васильевичем, что надо понять необходимость всех этих скороспелых реформ, а я убежден, что из всех этих революционных преобразований выйдет развал армии. «Вот и сидим мы с Вами, – обратился он ко мне, – и должны соображать, когда придут наши новые революционные солдаты и переколят нас штыками». Все это высказывалось генералом спокойно с некоторым юмором.

Да, не только радостей было мало в Ставке по поводу событий начала марта, но и жизнь в Могилеве стала тревожна. Невольно приходило в голову, как преступна была решимость наших высших командных лиц примкнуть к революционным выступлениям Думы и просить и настаивать у Государя оставить трон. Каждый час пребывания в Ставке и все события, происшедшие после 2-го марта, убеждали всех о погибельности этого шага для России.

Поздно вечером скороход Климов пришел ко мне и доложил, что завтра, 5-го марта, в воскресенье будет обедня в присутствии Их Величеств в штабной церкви на берегу Днепра.


В Ставке – Могилев

Воскресенье, 5-го марта{145}.

Холодный ветер дул из-за Днепра. Старая церковь Св. Троицы, построенная борцом за православие, Белорусским епископом Георгием Конисским, окруженная каменной оградой, была переполнена. Стояли рядами солдаты, а по середине прохода и спереди, ближе к алтарю, все заполнили генералы, офицеры и служебный персонал Ставки. Служил весь штабный притч с превосходным, хотя и небольшим, хором певчих. Служба проходила по обычаю благолепно и благочинно. Государь и Императрица прибыли к началу службы и прошли на Царские места за левой колонной против северных дверей. Тут размещено много пожертвованных в Ставку образов, поставлены два простых деревянных кресла, разостланы ковры, теплятся лампадки. С переезда Ставки в Могилев храм Св. Троицы служил штабной церковью.

В храме стояла удивительная тишина, и глубоко молитвенное настроение охватило всех пришедших сюда. Все понимали, что в церковь прибыл в последний раз Государь, еще два дня тому назад Самодержец величайшей Российской Империи и Верховный Главнокомандующий великой Русской армии, с Матерью Своей Императрицей, приехавшей проститься с Сыном, бывшим Русским Православном Царем. А на ектеньях поминали уже не Самодержавнейшего Великого Государя Нашего Императора Николая Александровича, а просто Государя Николая Александровича. Легкий, едва заметный шум прошел по храму, когда услышана была измененная ектенья.

«Вы слышите, уже не произносят «Самодержец», – сказал стоявший впереди меня генерал Нарышкин.

Многие плакали. Генерал Алексеев, вообще очень религиозный и верующий человек, усердно молился и подолгу стоял на коленях. Я невольно смотрел на него и думал, как он в своей молитве объясняет свои поступки и действия по отношению к Государю, которому он не только присягал, но у которого он был ближайшим сотрудником и помощником в эту страшную войну за последние полтора года. Я не мог решить, о чем молится Алексеев.

Я не помню за всю мою жизнь такой обедни и такого отношения к службе у всех молящихся.

Когда Государь со своей Матушкой, приложившись к кресту, вышли из церкви и сели в автомобиль, то они были окружены густой стеной солдат и офицеров, смотревших на них особым преданным и сочувственным взглядом. Многие из нас не только отдавали честь, но снимали шапки. Царский автомобиль тихо продвигался, а сидевшие в нем Государь и Императрица кланялись народу, и грустен был их взгляд.

«Неужели это автомобиль с отрекшимся Царем», – сказал кто-то сзади меня…

Тихо, в подавленном настроении расходилась Ставка из своего храма.

Все дни пребывания в Могилеве с 4 до 8 марта Государь проводил в таком порядке. После утреннего чая, в начале девятого часа, Он начинал принимать разных лиц, что продолжалось до самого завтрака, т. е. до половины первого. Государь за эти четыре дня простился с военными агентами и представителями союзных держав, с своей свитой и с целым рядом лиц служебного мира Ставки. К завтраку приезжала Императрица со своим небольшим штатом и после 2-х часов вместе с Государем уезжала к себе в поезд. Здесь Его Величество оставался до позднего вечера.

Расставаясь с иностранными агентами, Государь подробно и долго беседовал с ними. Его Величество в продолжение полутора лет постоянно видал представителей союзных армий. Все они бывали ежедневно на Высочайших завтраках и обедах, и кроме того, Государь нередко беседовал с ними о всех событиях войны, и в силу этого Император отлично знал всех иностранных генералов и офицеров.

Военные агенты: английский генерал Вильямс, французский генерал Жанен, бельгийский генерал барон де-Риккель, сербский полковник Леонткевич, итальянский полковник Марсенго – все с глубочайшим уважением относились к Его Величеству и чтили в Русском Императоре их вернейшего союзника. В то время, когда среди русского общества ходили дрянные слухи о каких-то мирных переговорах с Германией, военные агенты наших союзных держав, да и сами союзные державы верили в союз с Императором Николаем так же, как в себя. Сомнений не было. Все прекрасно понимали, что разгром Франции предотвращен Россией, что Англия, а затем Америка имели время подготовиться к войне только благодаря нам, а Италия спасена от окончательного разгрома Брусиловским военным наступлением 1916 года. Сербия всегда искренно и открыто признавала, что она может вести войну только при помощи России, которая через Рени давала ей все, начиная с хлеба и кончая аэропланами и автомобилями.

Самые лучшие отношения таким образом господствовали между Государем и всеми представителями Антанты в Ставке. Мартовский переворот упал для военных агентов как снег на голову. Английский генерал Вильямс, беседуя с нами по возвращении Его Величества в Ставку из Пскова, сказал: «У нас в Англии есть старая пословица: при переправе вброд – лошадей не меняют. А вы, русские, решились переменить не только лошадей, но даже экипаж. Можно бояться, что этот опыт принесет губительные результаты».

«Но ведь Ваш же посол Бьюкенен принимал близкое и живое участие в подготовке переворота», – ответили Вильямсу.

«Я думаю, не все одобряют деятельность г. Бьюкенена», – сказал Вильямс.

В эти дни тревоги военные агенты горячо относились к интересам Государя. Они говорили, что готовы лично защищать особу Императора, что они послали самые обширные сообщения своим представителям в Петрограде о необходимости оградить жизнь всей Царской Семьи.

Государь простился со всеми военными агентами очень сердечно, и из слов Его Величества, сказанных при расставании, и из всех вестей, сосредоточенных в Ставке, военные миссии составили ясное представление, что партия переворота, создавши всеобщее недовольство, лишила Царя всякого доверия среди лиц высшего командования. Начальник штаба Алексеев, все главнокомандующие фронтами не только не оказали противодействия революционным требованиям Государственной думы с представителем ее Родзянкой во главе, но в телеграммах Государю просили оставить правление государством, а если генерал-адъютант Эверт и генерал Сахаров и не одобряли переворота, то все же, дабы не вносить разногласия, не выступили открыто против. При такой обстановке, при революции сверху, едва ли можно было оставаться на троне Императору Николаю II, говорили все военные агенты.

Пущенный в обществе и в прессу слух о стремлении Государя и Императрицы Александры Федоровны заключить сепаратный от союзников мир не встречал, конечно, доверия среди военных агентов, да и вообще среди штаба Ставки. Все прекрасно понимали, что это просто злая сплетня.

Генерал Алексеев все время был поглощен разными распоряжениями, а главное он выяснял по прямому проводу с Петроградом условия отъезда из Могилева и жизни затем Государя. Генерал Алексеев требовал от Временного правительства: 1) обеспечения и безопасного проезда Его Величества от Могилева до Царского Села, 2) безопасного и свободного пребывания Государя в Царском на время болезни детей Их Величеств, хворавших в это время корью, 3) свободного выезда всей Царской Семьи, после выздоровления детей, через Мурманск за границу, вероятно, в Англию. Кроме того, поднимался вопрос о жизни Царской Семьи в Крыму по окончании войны. Этот последний вопрос, впрочем, кажется, был оставлен и рассмотрению не подвергался. Ответ от Временного правительства по этим вопросам ожидался каждый день, и до получения его Государь и Императрица оставались в Могилеве.

Государь, свита и чины министерства двора, находившиеся в Ставке, все эти дни готовились к отъезду из Могилева. Убирались вещи, укладывался багаж. Гофмаршал князь В. А. Долгорукий внимательно собирал все дворцовое имущество, находившееся в доме, где жил Император последние полтора года войны. Чудное старинное чайное серебро уже было отобрано от всех и упаковывалось для перевоза в Петроград.

Грустно было покидать этот простой, провинциальный, бывший губернаторский дом, где протекала глубоко деловая, трудолюбивая и не парадная жизнь Государя – Верховного Главнокомандующего Российской армией. Дом небольшой и совершенно оставленный в том же виде, как он был при Могилевском губернаторе Пильце{146}; при нем началась война. Наверху, во 2-м этаже, находилась зала в 4 окна, рядом кабинет Его Величества в 2 окна, с обычной простой провинциальной мебелью, небольшим письменным столом, диваном, на котором Государь помещал часть бумаг, затем тоже в 2 окна спальня Его Величества и Наследника с походными кроватями, умывальником, туалетным столиком, несколькими стульями. Тут же обычно стояли сапоги в колодках и висело какое-то платье в чехлах. У кроватей, покрытых пледами, на стенах развешаны были многочисленные образки, крестики. Все это благословение от Своей семьи и близких лиц и друзей.

Из залы налево расположена столовая, довольно обширная, но тоже с простой обычной мебелью. Тут же наверху две комнаты для графа Фредерикса и одна генерала Воейкова.

В 1-м этаже находилась военно-походная канцелярия Его Величества и помещались генерал-адъютант Нилов, князь Долгорукий, генерал Нарышкин – начальник военно-походной канцелярии, лейб-хирург С. П. Федоров.

Прислуги было немного: 5–6 лакеев, скороход, камердинер Государя, повара и прочие… Все они ютились по маленьким комнаткам дома. Повторяю, вся обстановка жизни Государя была скромна и проста до чрезвычайности.

Часть свиты Государя и чины министерства двора размещены были напротив дворца, в бывшем здании окружного суда, там где было во время Ставки управление дежурного генерала. Тут помещались командир конвоя граф Граббе-Никитин, генерал Д. Н. Дубенский и церемониймейстер барон Штакельберг. Дежурные флигель-адъютанты имели квартиру в гостинице «Франция», недалеко от дворца по Днепровскому проспекту.

Начиная с 20 августа 1915 года, когда Его Величество прибыл в Могилев и принял командование всеми своими силами, свита Государя была всегда очень невелика. Постоянно сопровождали Его Величество: министр двора граф Фредерикс, иногда вместо него граф Бенкендорф или генерал-адъютант Максимович{147}, генерал-адъютант Нилов, дворцовый комендант генерал Воейков, гофмаршал князь Долгорукий, начальник военно-походной канцелярии генерал К. А. Нарышкин, командир конвоя граф Граббе; до ноября 1915 года постоянно бывал флигель-адъютант полковник А. А. Дрентельн; лейб-хирург профессор С. П. Федоров, генерал Д. Н. Дубенский, ведший дневник пребывания Его Величества на войне, церемониймейстер барон Штакельберг и по два очередных дежурных флигель-адъютанта, которые оставались в Ставке по две недели; чаще других флигель-адъютант капитан 1-го ранга Н. П. Саблин{148}. Вот и все. Значит, при Государе бывало постоянно не более 10 человек, кроме того, конечно, имелся обычный, тоже небольшой, состав служащих по охране: генерал Спиридович, полковник Герарди{149}, полковник Ратко{150} и другие, всего не более 20–25 человек.

Трудовой день Государя начинался рано. Его Величество вставал около 8 часов утра, шел пить чай и уже в начале 10-го часа отправлялся в генерал-квартирмейстерскую часть, находившуюся рядом с дворцом, для принятия доклада от начальника штаба. Доклад тянулся до самого завтрака, который бывал всегда в половине первого. К завтраку, кроме лиц свиты, приглашались все военные агенты, губернатор и поочередно служебный персонал Ставки.

После завтрака, около 2-х часов, Государь уезжал на автомобилях с лицами ближайшей свиты своей по шоссе либо на Бобруйск, либо на Оршу верст за 20–25, оставлял мотор и гулял в поле, в лесах, по берегу Днепра около часа. Затем возвращался в Могилев. Это единственное время, когда Государь отдыхал, совершая прогулку с близкими людьми. Все остальные часы Его Величество был сплошь занят. Днем до 5-часового чая и после него у Государя или бывали назначенные приемы лицам, или Он сам все время до обеда, т. е. 8 часов вечера, сидел за бумагами и прочитывал доклады, присланные из Петрограда от министров и по делам Ставки. Обед тянулся час, и к нему также, помимо постоянно присутствовавших за Высочайшим столом, как на завтрак, приглашались разные лица. После обеда Государь обходил некоторых лиц, беседовал с ними и уже в 10-м часу, сделав общий поклон, удалялся в кабинет, где работал до глубокой ночи. И так ежедневно, не давая себе ни отдыха, ни послабления. А в дни объездов фронтов Государь верхом на коне или в автомобиле проводил с утра до вечера среди войск, причем нередко обед отлагался до позднего часа.

О развлечениях в Ставке, конечно, никто не думал, и трудовая жизнь у Царя и Его сотрудников не прекращалась и праздниками, когда Его Величество бывал всегда у обедни, а накануне у всенощной.

Государыня Александра Федоровна отлично понимала, как тяжела для ее мужа жизнь в Ставке. Вот что она говорила мне в Царскосельском дворце{151} в ноябре 1916 года: «Вы постоянно с Государем и сами видите, как Он одинок в Ставке. Все один без семьи, к которой Он так близок. Вот почему я не имею силы противодействовать Ему держать около себя Наследника, хотя понимаю, что Алеше необходимы регулярные занятия, а в Могилеве, хотя там и Н. В. Петров{152}, Жильяр и Гиббс{153}, это делать труднее, чем здесь в Царском. Кроме того, сын уж очень увлекается военными интересами, находясь в Ставке только среди всех вас и видя только солдат. Однако хорошо то, что Алексея видят войска и что у Наследника навсегда в памяти останутся самые сильные впечатления зрелищ детских лет об этой страшной войне, которую мы ведем и что Его Отец был главным руководителем войны и горячо работал на благо России с глубокой верой в помощь Божию. Тяжелы Государю и эти постоянные разочарования в людях, которым Он всегда так верит вначале и так надеется на их искреннюю помощь… А пройдет месяц другой и невольно закрадывается у Государя сомнение в призванном человеке. Говорят все, почему такая смена министров, почему такая неустойчивость. Да ведь Государь желает лучшего, не может же он оставить человека, которому Он перестал верить. А эти интриги, происки, эта постоянная клевета на всех нас, на нашу семью! Все это тяжело отражается на Государе. Он переменился, похудел, он стал нервен, и только его сдержанность делает для посторонних малозаметной его перемену. Один Петроград сколько дает нравственных мук от всех непрошеных советов и родственников и других лиц. Я лично больше верю простому народу и их простому отношению к нам. Я Вам покажу как-нибудь сотни, даже тысячи писем, которые мне прямо пишут из всех концов России и из разных полков. Пишут, ничего не говоря, а заявляя только о своем чувстве к нам всем, к Наследнику, Царю и мне. Я не могу допустить, чтобы это было просто лесть и неправда. Мне кажется, Россию лучше можно разгадать через народ и нашу православную веру, нежели через высшие сословия и правящий класс»… Долго еще говорила Императрица, и невольно бросалось в глаза ее особо религиозное, почти мистическое настроение. Тяжело переживала она это время, и я был удивлен, как она хорошо осведомлена о всех явлениях нашей бурной и тревожной жизни. Она между прочим сказала, что генерал Алексеев на нее производил хорошее впечатление. «Это, кажется, человек преданный России и любящий Государя. Он простой, русский человек. Они усердно работают вместе, а работа дает утешение Государю, без нее он не мог бы долго выжить в Ставке один без семьи. Об этом он мне несколько раз говорил».

Я припомнил и восстановил в памяти эту беседу с Императрицей Александрой Федоровной, которая так хорошо знала душу своего мужа, имела на него влияние, они так любили друг друга, что отзыв Царицы должен дать верную характеристику Государю в это мрачное время готовившейся революции и назревавшего переворота сверху при участии первых людей Империи. Но как мало верила Россия, преимущественно интеллигентный класс, своей Императрице и не было того преступления, которое не приписывалось бы супруге Царя.

Вот это перебиралось в памяти, вспоминалось, и невольно напрашивался жгучий вопрос – когда же и как это случилось, что давняя, освященная преданиями, церковью, рушилась Русская Царская Власть. Как случилось, что Царь ушел и вся громадная Россия переходит во власть ничтожных людей, ничем себя не заявивших, кроме упорной, безумной интриги против главы государства в разгар войны, когда чувствовался уже перелом в нашу сторону. И верилось мне в возможность таких речей, о которых шел слух среди лиц, стремившихся к перевороту: «Только теперь возможно свержение Царя, а потом, после победы над немцами, о перевороте в России не придется думать и власть Государя надолго упрочится на нас».

Задумчиво сидели мы по своим комнатам, не хотелось говорить. Ставка как-то затихла. Все чего-то ждали и в то же время не верили в какую-либо возможность новых перемен, могущих дать лучшие надежды.


В Ставке – Могилев

Понедельник – вторник, 6–7-го марта{154}.

Шестого марта Государь прощался со своей Ставкой. Утром в 11-м часу весь наличный персонал служащих во всех учреждениях и отделах Ставки собрался в управлении дежурного генерала, и здесь в большом зале ожидали прибытие Его Величества. Тут были великие князья: Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович, свита, все генералы, офицеры и гражданские чины с генералом Алексеевым во главе. Тут же построилась команда нижних чинов разных частей войск, находившихся в Могилеве.

Весь зал был переполнен, стояли даже на лестнице и при входе. Шли тихие разговоры, и все напряженно смотрели на двери, откуда должен был появиться Государь. Прошло минут десять, и послышались легкие, быстрые шаги по лестнице. Все зашевелилось и затем замолкло. Послышалась команда: «Смирно».

Государь в кубанской пластунской форме бодро, твердо и спокойно вошел в середину зала. Его Величество был окружен со всех сторон. Около него находился генерал Алексеев. Государь немного помолчал, затем при глубочайшей тишине своим ясным, звучным голосом начал говорить. Его Величество сказал, что волею Божией ему суждено оставить Ставку, что он ежедневно в продолжение полутора лет видел самоотверженную работу Ставки и знает, сколько все положили сил на служение России во время этой страшной войны с упорным и злым врагом. Затем сердечно поблагодарил всех за труды и высказал уверенность что Россия вместе с нашими союзниками будет победительницей и жертвы все мы несли не напрасно.

Думаю, что восстановив речь Государя по памяти, я не очень исказил слова Его Величества, да и суть речи была не в словах, а в той сердечности, той особой душевности, с которой Он последний раз говорил со своими сотрудниками. Ведь Государь оставлял свою работу со Ставкой накануне наступления, которого ждали со дня на день и к которому все уже было подготовлено. Все это знали от Алексеева до младшего офицера и писаря. У всех были твердые надежды на победу и даже разгром врага. И вдруг все переменилось и глава Империи, Верховный Вождь армии оставляет Россию и свои войска. Все это было у всех на уме и на сердце. А Государь смотрел на всех своими особыми удивительными глазами с такой грустью, сердечностью и с таким благородством.

Ему стал отвечать генерал Алексеев взволнованным, каким-то надтреснутым голосом, но речь его продолжалась очень недолго, так как от слез он не мог ее продолжать. Генерал Алексеев успел сказать только, что Его Величество не по заслугам ценит труды Ставки, что они все делали только то, что могли, но что сам Государь отдавал всю душу свою работе и тем давал всем силы работать для России… Его Величество подошел к генералу Алексееву и крепко обнял его. Я стоял очень близко от Государя и ясно видел, как у него скатилась крупная слеза, а у генерала Алексеева все лицо было мокрое от слез. Уже при первых звуках голоса Государя послышались рыдания и почти у всех были слезы на глазах, а затем несколько офицеров упали в обморок, начались истерики и весь зал пришел в полное волнение, такое волнение, которое охватывает близких при прощании с дорогим, любимым, но уже не живым человеком. Около меня стояли генерал Петрово-Солововой{155}, великий князь Александр Михайлович и целый ряд других лиц и все они буквально рыдали.

Государь быстро овладел собою и направился к нижним чинам, поздоровался с ними, и солдаты ответили: «Здравия желаем Вашему Императорскому Величеству». Государь начал обходить команду, которая так же, как и офицерский состав Ставки, с глубокой грустью расставалась с своим Царем, которому они служили верой и правдой. Послышались всхлипывания, рыдания, причитания; я сам лично слышал, как громадного роста вахмистр, кажется кирасирского Его Величества полка, весь украшенный Георгиями и медалями, сквозь рыдания сказал: «Не покидай нас, Батюшка». Все смешалось, и Государь уходил из залы и спускался с лестницы, окруженный глубоко расстроенной толпой офицеров и солдат. Я не видал сам, но мне рассказывали, что какой-то казак-конвоец бросился в ноги Царю и просил не покидать России. Государь смутился и сказал: «Встань, не надо, не надо этого»…

Настроение у всех было такое, что, казалось, выйди какой-либо человек из этой взволнованной, потрясенной толпы, скажи слова призыва, и все стали бы за Царя, за Его власть. Находившиеся здесь иностранцы поражены были состоянием офицеров Царской Ставки; они говорили, что не понимают, как такой подъем, такое сочувствие к Императору не выразились во что-либо реальное и не имели последствий.

Как это случилось так, но это случилось, и мы все только слезами проводили нашего искренно любимого Царя.

Однако надо сказать – мы все знали, что Государь уже отрекся от престола и нарушать Его волю было трудно.

Я переживал все то, что переживали все, расставаясь с Царем, но я не был удивлен этой картиной грусти, охватившей всех нас. За два с половиной года, находясь постоянно при Государе и объехав с Его Величеством Европейскую Россию, Кавказ, все фронты с севера от Риги до Карса и Меджингерта, я видел русский народ в Москве, когда он на морозе простаивал часы, чтобы встретить Царя и Его Семью; был в Киеве, Одессе и множестве других городов нашего юга, когда толпы бежали за царским автомобилем; находился в казачьих городах Новочеркасске, Владикавказе, Екатеринодаре и в центре Кавказа Тифлисе, когда пылкий азиатский народ так плотно окружал царский поезд, что он еле мог идти. Всюду был открытый восторг и глубочайшая надежда на Белого Царя. В армиях, на позициях, в госпиталях я был свидетелем таких сцен, о которых раньше даже не читал. Раненые и умирающие солдаты крестились, когда к ним подходил Царь. Некоторые из них говорили: «Не может быть, что это Государь и Наследник», и целовали им руки. Это было в Галиции. Тяжелораненые офицеры ожидая прибытия Государя в госпиталь, боялись умереть до прибытия Царя и Царицы. Это было в Москве и Двинске.

А войска? Пусть припомнят все, что это был восторг при виде Их Величеств.

В Галиции, в Хирове, когда царский автомобиль застрял в лесках у Днестра и Апшеронцы стали его вытаскивать, они хватали руки Царя, целовали их, молились и произносили: «Батюшка наш, Кормилец». А сидевший рядом с Царем великий князь Николай Николаевич не мог при этом удержать слез. И то, что я видел в Царской Ставке при проводах Царя – это то, что я видел раньше и что всегда исповедывал и испытывал к Нему русский народ и русский солдат.

Вот как происходило прощание Государя со Своей Ставкой. В этом прощании, которое никто не подготовлял и не мог создать умышленно ничего подобного, сказалось с очевидностью, что переворот был неожиданный и армия была удивлена им и глубоко опечалена.

Прежде всего не верили в славное будущее революционного переворота ни старшие чины в Ставке, – Клембовский, Лукомский, Кондзеровский и другие, не ожидала от него ничего доблестного и хорошего и вся армия, ее солдатская масса, которая без Царя просто стала постепенно расходиться по домам и по пути производить беспорядки под влиянием погромной агитации революционеров всех партий. Никому, кроме Императора, русский солдат служить не захотел.

Однако были и лица, которые отозвались сейчас же на переворот и примкнули к программе временного правительства. В тот же день, когда Государь прощался со Ставкой или днем раньше через Могилев проезжал генерал Корнилов{156}, принявший назначение уже после переворота, т. е. от временного правительства, командующего войсками Петроградского военного округа{157}, силами которого произведена была Февральская революция. Я встретил генерала Корнилова в Управлении дежурного генерала. Он, не снимая пальто, с Георгием на шее, нетерпеливо ходил по комнате и разговаривал с небольшой группой офицеров генерального штаба, и когда кто-то сказал: «теперь необходимо восстановить порядок в запасных батальонах Петрограда и сократить по возможности засилье солдатских комитетов и оградить офицеров от произвола нижних чинов», – то генерал Корнилов ответил:

«Надо относиться с доверием к нашему солдату, надо понять его восторг по случаю падения «самодержца и царизма», простить некоторые крайности и, поверьте, все уляжется и порядок можно будет держать и «свободная» армия России покажет чудеса».

Генерал Корнилов, небольшого роста, сухой, с голым калмыцким лицом и с быстрыми узкими глазами, говорил все это горячо, живо и видимо верил тому, что он сообщил своим более молодым собеседникам.

Я не ввязался в эту беседу, и мне было странно слушать эти слова от Корнилова, которого несколько месяцев тому назад, кажется после бегства его из плена, я встретил в той же Царской Ставке и я знал наверное, что он хлопотал, чтобы его удостоили приглашения на Высочайший и завтрак и обед, так как он видит Государя редко и ему хотелось бы «иметь счастье» побывать за Царским столом дважды. Кажется, желание Корнилова было удовлетворено.

Теперь, слушая эти пылкие слова генерала Корнилова, я не мог понять, когда же он был искренний, а между тем о нем отзывались как о человеке правдивом и честном, боевом солдате.

После завтрака 6-го марта у Государя, на котором, как и в первые дни, присутствовала Императрица-Мать и только ближайшие из свиты, Их Величества отправились в поезд Государыни Марии Федоровны и Государь оставался там опять до позднего вечера.

Всех нас уже начинало волновать неполучение ответа от «временного правительства» об отъезде Государя из Могилева{158}. Мы недоумевали, о чем можно так долго вести переговоры, когда Его Величество добровольно согласился отречься от престола, назначил великого князя Николая Николаевича Верховным Главнокомандующим и считал себя и Свою Семью, конечно, свободной в том образе жизни, который изберет Его Величество. После того, как желания партии переворота были удовлетворены, казалось бы, следовало ожидать немедленного исполнения желания бывшего Императора. А между тем все тянулось тяжелое кошмарное время. Обидно и горько было смотреть на Государя и Его Матушку, ожидающих решения своей участи.

В те минуты, когда приходилось видеть Его Величество в эти дни, бросалась в глаза его сосредоточенность, его углубленность внутрь себя. Говорил Он мало, но когда обращался к кому-либо из нас, то сказывалась особенная задумчивость. О себе Он не думал, но страшно страдал за Россию и семью свою. Он уже понял, что будет совсем не то, о чем так претенциозно говорили лица, совершившие переворот.

Императрица производила глубокое впечатление на всех. Тяжело было ей переживать весь этот ужас, видеть эту измену сыну, понимать, что Россия погибнет без Царя. Особенно это было ясно ей – Супруге Императора Александра III, того Монарха{159}, который поставил Россию на необычайную высоту и голос Царя-Миротворца уважался всем миром. Но тем не менее Государыня Мария Федоровна поразительно твердо себя держала. У Ее Величества в эти дни великой муки находились добрые слова, приветливая улыбка ко всем, с кем Императрица встречалась в это время. Ничего показного, ничего театрального никогда не являлось ни у Государя, ни у Его Матушки.

Это твердое поведение заметила вся Ставка, и не раз приходилось слышать: «Какая сила воли у людей, какое сознание своего Царского достоинства»…

Да, эта выдержка удивительна, но каковы те минуты и часы, когда Сын – бывший Царь и Мать Его оставались наедине. Что они переживали тогда и как говорили друг с другом. Ведь для них не было сомнений, что единственные их желания были только счастье России и ее народам. Ведь личных целей они не преследовали и их не было. Еще вчера Государь сказал: «Если переворот даст успех родине – мне больше ничего не надо».

Вечер 6-го марта я провел вместе с С. П. Федоровым и К. Д. Ниловым. Заходил к нам также князь Долгорукий. Разговор держался все время на отбытии Государя в Царское к семье и затем через некоторое время за границу через Мурман.

«Сегодня мне иностранцы говорили, – сказал С. П. Федоров, – что необходимо не задерживаться Государю и Семье в России и как можно скорее уезжать за границу. По их предположениям революция не остановится и Бог знает чем все это может разразиться».

«Раз допустили переворот, теперь можно ждать всего, что угодно», – сказал Нилов.

«А разрешат ли сопровождать Государя за границу», – сказал С. П. Федоров. «Если нет, то хоть бы до Мурмана пустили», – добавил он.

«Чего же нас держать, если мы хотим не расставаться с Государем», – сказал князь Долгорукий.

Начался оживленный разговор, и все мы обсуждали подробности переезда, жизни за границей. Все были уверены, что Царская Семья устроится в Англии, и мы мечтали жить с ними.

«Тяжело будет им всем расстаться с Россией. Государь, Императрица, все дети, Наследник, так привязаны к родине, к своему Крыму, Царскому, к Федоровскому собору, ко всем обычаям русским», – заметил кто-то.


В Ставке – Могилев

Вторник, 7-го марта{160}.

Солдатская масса Ставки, спокойная в первые часы революции и совершенно не ожидавшая нагрянувших событий, стала понемногу волноваться. Приехали агитаторы, появились газеты, радостно сообщавшие о «бескровных днях» переворота, наконец ясный переход генерала Алексеева на сторону временного правительства, все это сделало то, что и войска Царской Ставки начали организовывать митинги и собрания, тем более, что еврейский Могилев, конечно, стал идти полным ходом к «свободе».

Утром стало известно, что на базаре соберутся войска Ставки и будет какой-то митинг. Генерал Алексеев, желая сдержать солдат, приказал, чтобы свои части сопровождали офицеры. На этом митинге должны были быть и роты собственного Его Величества железнодорожного полка. Я сидел в комнате моего соседа барона Штакельберга, и туда смущенный и растерянный пришел командир этого полка генерал Цабель. Ему не хотелось быть на этом солдатском митинге. Он не знал, как отнесутся к нему солдаты, до сих пор ведшие себя очень хорошо и вполне дисциплинированно. Полк этот был в блестящем до переворота состоянии, в руках умного, толкового командира и с прекрасным составом офицеров. К тому же генерал Цабель не знал, надо ли быть в погонах с вензелями Государя или их надо снять, как этого хотел генерал Алексеев.

– «Не знаю как и быть», – говорил Сергей Александрович Цабель, – пожалуй уже все солдаты сняли вензеля, и выйдет скандал, если придем с «Н» на погонах. Надо снять». И он стал снимать вензеля с пальто, но дело не ладилось, и генерал обратился к стоявшему здесь же старому преображенцу, курьеру Михайлову:

«Михайлов, помоги мне, сними с погон вензеля».

«Никак нет, не могу, увольте. Никогда это делать не согласен, не дай Бог и смотреть». И он потупившись отошел.

Вышло очень неловко, и сцена эта произвела на всех крайне тягостное впечатление.

Генерал Цабель замолчал, нахмурился и стал сам ковырять что-то на погонах.

Но совершенно неожиданное вышло на самом митинге. Оказалось, все солдаты собственного Его Величества полка были в вензелях, кроме явившихся без вензелей командира полка генерала Цабеля и его адъютанта, поручика барона Нольде{161}.

На улицах города стало более людно. Появились кучки народа и что-то оживленно толковали между собою. Невольно бросился в глаза курьезный случай. Против дворца и садика обычно стоял городовой, которого мы все отлично знали. Это был уже пожилой, симпатичный солдат. И вот мы видим того же самого городового, но без формы, а в каком-то полушубке. На наш вопрос, почему он без формы, он отвечал:

«Запретили, теперь, говорят, ты милиционер и формы у тебя быть не может».

Во всех учреждениях Ставки дела сразу остановились, все суетились, чего-то ждали. Говорили, что приедет военный министр Гучков, а пока появились новые лица из Петрограда во главе с молодым полковником генерального штаба князем Тумановым{162}, который не обинуясь заявлял, что советы рабочих и солдатских депутатов и солдатские комитеты необходимы и что они-то и укрепят новый строй и внесут основы новой дисциплины. Помню как этому бойкому черноволосому маленькому армянскому человеку ответили:

«Запомните полковник начало марта 1917 года, это те дни, когда уничтожена была Русская армия»…

Полковник горячился, не соглашался, но мало кого убедил. Уже появился слух, что одним из главных сотрудников Гучкова является генерал А. А. Поливанов, которого тоже ждут в Могилеве после отъезда Государя.

Вечером ко мне пришел Н. И. Иванов. Оказывается, на вокзале возникли беспорядки и ему пришлось оставить свой вагон, в котором он постоянно жил, и переселиться в одну из гостиниц города. Николай Иудович был очень печален, расстроен, и часто слезы навертывались у него на глазах, когда он говорил о происходящих событиях. Он передал мне, что по прибытии со своим отрядом в Царское он явился к Императрице и доложил ей, что прибыл для водворения порядка в столице и принятия командования над войсками по повелению Государя. Ее Величество спокойно выслушала его, долго говорила с ним, была хорошо осведомлена о состоянии столицы и Царского и высказывала мысль, что генералу Иванову надо вернуться назад, ибо помочь делу было уже поздно. Николай Иудович недолго простоял в Царском со своим отрядом в 800 человек и вернулся в Могилев, кажется, одновременно с прибытием Государя из Пскова.

Когда генерал Иванов сидел у меня, появилось известие от полевых жандармов, находившихся у нас на подъезде, что в городе вечером стали ходить толпы и одна из них подошла к гостинице, где жил Николай Иудович, и требовала, чтобы генерал вышел к ней. Слава Богу, что Николай Иудович был у меня и этот инцидент обошелся благополучно.

Долго Николай Иудович беседовал со мной, что будет, и я помню, что он определенно высказывался: «Все наше спасение в скорейшем восстановлении Царской власти в России; поверьте, чем дольше эта начавшаяся анархия продлится, тем труднее будет побороть развал. Я считаю, что великий князь Михаил Александрович не мог не исполнить воли Государя и согласиться по уговору временного правительства отказаться от престола. А самое величайшее бедствие – это отказ Царя от царства. Алексеева знаю хорошо, он ведь мой начальник штаба; Алексеев человек с малой волей и величайшее его преступление перед Россией – его участие в совершенном перевороте. Откажись Алексеев осуществлять планы Государственной думы – Родзянко, Гучкова и других, я глубоко убежден, что побороть революцию было бы можно, тем более, что войска на фронтах стояли и теперь стоят спокойно и никаких брожений не было. Да и Главнокомандующие не могли и не решились бы согласиться с Думой без Алексеева».

Этот разговор я записал немедленно по уходе Николая Иудовича. Иванов давно знал Алексеева; в первый год войны они вместе работали на Южном фронте. Все победоносные наши операции в Галиции в 1914 году было дело генерал-адъютанта Иванова и его начальника штаба Алексеева.

Мнение Николая Иудовича о виновности М. В. Алексеева в мартовском перевороте имеет весьма серьезное значение.

Уже совсем поздно я узнал, что завтра днем приезжают в Могилев четыре члена Думы с Бубликовым во главе для сопровождения Государя от Могилева до Царского Села.

Почти всю ночь мы проговорили с бароном Штакельбергом, укладываясь, вспоминая нашу жизнь в Ставке и наши общие надежды на весну 1917 года, когда мы должны были быть свидетелями движения нашей армии вперед и увидать наконец давно, давно подготовляемый и ныне ожидаемый успех.

Вечером 7-го марта Государь писал свой прощальный приказ по войскам{163}. В этом последнем слове русской армии, а через нее и всему народу, сказалась у Царя глубочайшая любовь и безграничная преданность Родине. Только этими святыми чувствами можно объяснить и полное забвение собственных интересов и решимость отказаться от престола за Себя и Наследника. Государю хотелось верить, что раз дело идет о судьбе родной страны, о ее будущем, раз это требование всех начальников Русской земли – надо жертвовать всем.


Последнее слово Государя

Приказ Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего

8-го марта 1917 года, № 371.


Отрекшийся от Престола Император Николай II, перед своим отъездом из района действующей армии, обратился к войскам со следующим прощальным словом:

«В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять нашу родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет Вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит. Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному Правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог и да ведет Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий».


Н И К О Л А Й.

8-го марта 1917 года.

Ставка.

Подписал:

начальник Штаба, генерал Алексеев.

Трудно встретить более благородное, более сердечное и великое в своей простоте прощальное слово Царя, который говорит только о счастье своего, оставленного им, народа и благополучии своей родины. В этом прощальном слове сказалась вся душа Государя и весь Его чистый образ.

Но те люди, которые по своему безумию и ради своих личных интересов добивались переворота в России, боялись довести до народа это дивное обращение Русского Императора. Они страшились за себя и боялись взрыва народного негодования за свои деяния.

Поразительные по наглости и бесцеремонности были распоряжения по поводу этого приказа со стороны Гучкова.

Немедленно после того, как Государь подписал этот приказ[8], в Ставке была получена телеграмма от Гучкова, как Военного министра, с воспрещением распространять между солдатами этот приказ и печатать его. Этому распоряжению подчинился сразу генерал Алексеев, не подчиненный вообще военному министру, и таким образом о существовании прощального слова Государя к войскам не было известно даже некоторым командующим армиями.

И в первые же дни «свободы слова» временное правительство запретило слово Верховного Главнокомандующего Государя Императора в момент оставления Им добровольно русской армии.

В величайшем секрете приказ этот держался в Ставке и о нем знали только несколько лиц. До Государя на другой день дошло известие о запрещении распубликовать его прощальное слово войскам, и Его Величество был глубоко опечален и оскорблен этим непозволительным распоряжением. Каждый час и минута принесли Царю все новые и новые горести.


Отъезд Государя Императора из Ставки


Среда, 8-го марта{164}.

Утром в среду 8-го марта в Ставке было получено известие, что назначенный 2-го марта Государем Императором Верховный Главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, выехал из Тифлиса и прибудет в Могилев 9-го марта. Генерал Алексеев все важные вопросы откладывал до вступления в командование нового Верховного.

Штаб и вся Ставка ждали с нетерпением прибытия великого князя, который с первых дней войны стал вообще широко популярен по всей России. Всем нравился вид Николая Николаевича, его царственная наружность, высокий рост, стройная фигура и открытое, энергичное, красивое лицо. Народу нужен был национальный герой, водитель русских сил против немцев, и он остановил свое сердечное влечение на Верховном, портреты которого в то время раскупались сотнями тысяч. Народ и общество стали создавать легенды о строгости великого князя к старшим начальникам и генералам и о любви к простому солдату, серому герою. Государственная дума являлась поклонницей Верховного и очень ценила внимательное отношение к ней со стороны великого князя.

В армии Николай Николаевич оставался всегда популярен, и смена его в августе 1915 года вызвала много неодобрительных разговоров. Верховного войска ценили как хорошего, справедливого начальника, верили в его успех, в его, так сказать, звезду и всем нравилась его нескрываемая ненависть к Германии и немцам.

В самой Ставке до сих пор находились лица, вышедшие с великим князем на войну, как, например, дежурный генерал П. К. Кондзеровский, и привязавшиеся к нему и полюбившие его.

Но, несмотря на все это всеобщее сочувствие Николаю Николаевичу, сожаление в Ставке об отъезде Государя и о всех происшедших событиях в России было поголовное.

Все утро среды до самого переезда в поезд Его Величество прощался с разными лицами, занимавшими более заметные места. Тут сказалась редкая черта в Государе, черта глубочайшего внимания к человеку. Царь, прощаясь с тем или иным лицом{165}, всегда говорил ему то, что особенно было дорого этому лицу. Надо было подумать о человеке, вспомнить его интересы, чтобы прощальное слово упало на сердце тому, кто пришел последний раз взглянуть на своего Монарха. Одному Государь сказал: «Бог даст, Ваши дети будут счастливы, берегите их»… другому: «Я надеюсь, что Вы найдете утешение в Вашей жене, кланяйтесь ей и передайте, что я прошу ее беречь Вас», третьему: «Вам трудно будет теперь служить, все эти новые условия не по Вас. Мне так жаль оставлять Вас и я так привык ценить Вашу преданность и Вашу работу». Государь с каждым целовался и так хорошо, добро смотрел на уходящего от него, что никто не мог оставить Его Величество без слез{166}. Все одинаково сознавали, что теряют не только Государя, но и человека редких душевных качеств: доброго, ласкового, отзывчивого, всегда вникавшего в ваше положение, человека широкого ума, образования и полного благородства.

Тяжелые сцены приходилось постоянно наблюдать в эти часы, когда кто-либо выходил из кабинета Императора. После полудня Государь переехал в поезд своей Матушки и там ожидал прибытия членов Думы в Могилев для сопровождения Его в Царское.

С Государем должны были уехать из Ставки: генерал-адъютант Нилов, генерал князь Долгорукий, генерал Нарышкин, лейб-хирург С. П. Федоров, генерал Дубенский, флигель-адъютант полковник герцог Н. Лейхтенбергский, церемониймейстер барон Штакельберг и служащие в канцелярии министерства двора. Остальные: командир конвоя Его Величества граф Граббе-Никитин, командир собственного Его Величества железнодорожного полка генерал Цабель и флигель-адъютант полковник Мордвинов остались в Ставке.

В 3-м часу военная платформа стала заполняться провожающими Государя. Тут находились великие князья Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович и очень заметно выделялась огромная фигура старика, принца Александра Петровича Ольденбургского{167} с красным обветренным лицом, в полушубке; он стоял опираясь на палку. Весь высший командный состав Ставки был налицо: генералы Алексеев, Клембовский, Лукомский, Кондзеровский, адмирал Русин и другие генералы, офицеры и гражданские чины. Была и частная публика и простонародье, но так как неизвестен был час отъезда Государя, то сравнительно частной публики было немного – человек 150, не более.

Стояла ветреная, холодная погода. Поезд с депутатами все не приходил, и все собравшиеся разбрелись по путям, находились около Государева поезда, в который вносили багаж и разные вещи, подходили к поезду Императрицы Марии Федоровны, где пребывал Его Величество, и там протекали последние минуты свидания перед тяжелой, неопределенной и страшной их разлукой.

Генерал Алексеев все время распоряжался, говорил то с тем, то с другим и раза два входил в вагон Императрицы к Государю.

Как-то не ладились разговоры. Все были молчаливы и коротко отвечали друг другу. Все понимали, что настал последний момент расставания, и у всех сжималось сердце о судьбе Царя, о России и о себе самом.

Около 4-х часов прибыл поезд с депутатами Государственной думы с Бубликовым во главе. Они появились как-то неожиданно у Царского поезда и стали переговариваться с генералом Алексеевым. Это были люди определенной окраски и, показалось мне, неприветливыми, враждебно настроенными, только Бубликов чуть-чуть был пообходительнее. Все эти депутаты принадлежали к левому крылу Государственной думы; я не помню их фамилий{168}.

Сейчас по своем прибытии Бубликов передал распоряжение временного правительства о запрещении адмиралу Нилову следовать с Государем и приказание остаться в Ставке. «Что же я арестован?», – спросил мрачно Нилов. «Нет, но Вы должны остаться здесь», – ответил Бубликов.

Нилов гневно отошел, и я, стоявший с ним рядом, искренно ожидал, что адмирал как-либо оскорбит депутата.

После переговоров Бубликова с генералом Алексеевым оказалось, что Государь должен считать себя арестованным и лишенным уже свободы{169}. Это распоряжение произвело крайне тяжелое впечатление на всех и вызвало большое волнение и негодование среди свиты и некоторых других лиц Ставки.

«Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление Его Величеству», – говорили многие. Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал Государю: «Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным». Я не был при этом разговоре, но слышал, что Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева.

Государь был очень далек от мысли, что Он, согласившийся добровольно оставить Престол, может быть арестован. В момент приезда депутатов Думы для его сопровождения Он даже сказал гофмаршалу князю Долгорукому: «Все-таки надо их пригласить к обеду». Князь Долгорукий немедленно передал Бубликову и его товарищам приглашение на обед к Государю, но те отказались. Князь Долгорукий был удивлен и смущен этим недопустимым грубым отказом и, дабы не волновать Государя, доложил Его Величеству так: «Их вагон не соединен переходом с нашим поездом и потому они не могут придти». Государь ничего не ответил.

Прошло еще минут 10–15. Мы все напряженно стояли у вагонов при полной тишине. Еще раз прошел, почти пробежал, генерал Алексеев в вагон Императрицы, пробыл там несколько минут и вышел оттуда. Вслед засим отворилась вагонная дверь и Государь стал спускаться по ступенькам на рельсы. Тут плотным кольцом окружили Его Величество провожавшие. Государь шел очень тихо и протягивал руку подходившим к нему лицам. Большинство со слезами целовали руки Царя. Я никогда не забуду глаз Государя; они были неподвижны, стали светлее, как-то расширены и тяжел бесконечно был их взгляд. До Государева поезда было шагов 20–30, и Его Величество сейчас же дошел до своего вагона. Тут к нему подошел адмирал Нилов и, схватив руку Государя, несколько раз ее поцеловал. Его Величество крепко обнял своего флаг-капитана и сказал: «Как жаль Константин Дмитриевич, что Вас не пускают в Царское со мною».

Затем Государь поднялся в свой вагон и подошел к окну, стараясь его протереть, так как оно было запотелое.

Императрица все это время стояла у окна своего вагона, крестила Его и платком утирала слезы{170}. Многие из провожавших, великий князь Александр Михайлович, принц Ольденбургский, крестили Государя.

Наконец, поезд тронулся. В окне вагона виднелось бледное лицо Императора с его печальными глазами. Генерал Алексеев отдал честь Его Величеству.

Последний вагон Царского поезда был с думскими депутатами; когда он проходил мимо генерала Алексеева, то тот снял шапку и низко поклонился. Помню, этот поклон депутатам, которые увозили Царя «как бы арестованным», тяжело лег на сердце и окончательно пошатнул мое мнение об Алексееве.

Начали разъезжаться по квартирам, и мне ясно стало: в Пскове была смерть Государя Императора, а здесь в Могилеве похороны.

Одиноко, грустно, тяжело было возвратиться в Могилев в свои комнаты. Мы оставались с Ниловым только двое в Ставке из тех, кто два с половиной года находился при Государе, кто все время войны провел с Его Величеством неразлучно. Долго мы беседовали с Константином Дмитриевичем о предстоящей судьбе Государя и Его семьи. Как и многие в Ставке, мы полагали, что союзники России оградят их верного друга Императора Николая II от опасных явлений революции и предоставят отказавшемуся от престола Русскому Царю возможность жить частным человеком со своей семьей вне границ бывшей своей Империи. Казалось, не было и не могло быть в этом отношении сомнений и никто не предвидел тех ужасов, которые совершились с Царской Семьей.

К глубочайшему сожалению, союзники не проявили особой заботы, настойчивости и желания оградить бывшего Русского Императора и Его Семью от злодейств бешеной русской революции. Грядущая история вынесет свой беспристрастный приговор этому не только холодному, но мрачному поступку наших бывших друзей и «союзников» и отметит, что подобных явлений не случалось в всемирной истории до наших дней. Грустно, но нельзя этого не сказать с полным горьким сознанием и убеждением.

Императрица Мария Федоровна отбыла в Киев через несколько часов после отъезда Государя. К глубокому сожалению, ни адмирал Нилов, ни я не имели возможности быть на станции при отъезде Императрицы, так как нам не удалось узнать время отъезда. Пожалуй, это было лучше – тяжело было тревожить Ее Величество в эти глубоко скорбные часы после расставания.


Четверг и пятница, 9–10 марта

Сама Ставка после отъезда Государя из Могилева во многом изменила свой вид, тон и настроение. Весь командный состав – в ожидании приезда великого князя Николая Николаевича. Революционное настроение от Петрограда расходится по всей России, докатывается до Ставки и добирается до фронта. Революционная агитация, новые деятели «временного правительства» продуктивно работают в своих целях, и вся надежда разумных людей Ставки сосредоточена на новом Верховном Главнокомандующем, который может еще своим именем, своей несомненной популярностью, авторитетом сдержать развал в войсках и тем предотвратит погибель Родины.

Однако уже начали опасаться, что временное правительство великого князя Николая Николаевича, как Романова, не допустит стать Верховным Главнокомандующим.

9-го марта утром я взял Евангелие и стал читать. Мне бросился в глаза стих (Иоанн, гл. 7, ст. 24): «Не судите по наружности, но судите судом праведным». Как подходят эти святые слова к нашим событиям, к тому, что совершилось с Царем, которого стали судить судом неправедным. Сколько напраслины, клеветы давно падало на Его голову и на всю Семью. Поразительно то безумие, которое охватило всех, и та злоба, проповедуемая ныне «свободным словом». Из газет, пришедших сюда в Ставку, бросается в глаза ежедневная пасквиль, широкой рекой полившегося на Царскую Семью, и отвратительно сознавать, что временное правительство не имеет даже внешнего такта запретить, по крайней мере, ругательства над ними – бывшими Царем и Царицей. Лакейство и свободное ныне холопство восторженно твердит в уличных листках и революционных газетах о выдуманных преступлениях Романовых. Нет ни мыслей, ни сознания достоинства, ни чести. Поразительны по своему недомыслию те, кто думают, что до марта этого года мы жили только ошибками и в истории нашей нет и не было незыблемых заветов народа, его некоторых привычек и несокрушимых особенностей климата и пространства. Точно в самом деле это скороспелое временное правительство может править великим государством.

Высказывалось мнение, что временное правительство проведет назначение Верховным Алексеева. В Ставке уже начали появляться все больше и больше лиц из Петрограда, приверженных новому военно-морскому министру Гучкову и его сторонникам. На станции в эти дни уже стоял вагон генерала Поливанова, охраняемый юнкерами. Бывший военный министр прибыл из Петрограда в Ставку, дабы дать указания о более спокойном и гладком проведении в жизнь армии новых оснований ее строя, связанных с приказом № 1 и с новосоздаваемыми солдатскими комитетами. Вместе с сим тут же на вокзале находилась группа офицеров л. – гв Преображенского полка – полковник Ознобишин{171}, капитан, кажется, Старицкий{172}, которые прибыли от полка к Его Величеству, дабы заявить Государю, что полк не только глубоко предан Царю и скорбит об Его отречении, но и готов исполнить все, что ему укажут. Эти доблестные и прекрасные офицеры первого Петровского полка, к сожалению, прибыли в Могилев уже по отбытии Государя в Царское и не могли дать утешения Царю своими сердечными заявлениями о верности полка. Я с ними разговаривал и убедился из их слов, что Преображенцы охвачены не только грустью по поводу последних событий, но они готовы были на самые решительные меры, дабы помочь Государю. Преображенцы-солдаты так же твердо держали себя и охотно грузились в вагоны, когда первая гвардейская дивизия должна была идти в Петроград в конце февраля для прекращения беспорядков в столице. Потом, через несколько дней, распоряжение о посылке дивизии было отменено[9].

В штабе, в столовой можно было видеть иногда прибывших из Петрограда офицеров, украшенных красными бантами, которые, однако, они быстро снимали, так как никто в Ставке этой эмблемы революции не надевал в эти дни.

Адмирал Нилов жил рядом со мной, он переехал из дворца и поместился в нашем доме. Дом, где жил Государь, заперли; там шел разбор вещей и отправка некоторого дворцового имущества в Петроград. Странно и смешно было смотреть и сознавать, как от нас отняли белье, посуду… В штабной столовой Нилов и я с трудом находили себе место. Перемена в отношениях к нам была значительная.

Начались уже собрания офицеров, и какой-то военный чиновник читал лекции об основах всеобщего голосования (четыреххвостке{173}), необходимого для Учредительного собрания, а полковник генерального штаба Плющевский-Плющик{174}, один из первых председателей комитета офицерско-солдатских депутатов, делал всякие пояснения по этому вопросу.

Не помню точно, но кажется на второй день по отбытии Государя в Царское Село, т. е. должно быть 9-го марта, состоялось приведение к присяге Ставки Верховного Главнокомандующего. Утром, часов около десяти, на площади Могилева перед старой ратушей и зданием присутственных мест, где находилось, как я упоминал, управление генерал-квартирмейстерской части, и близ дома, где жил Государь, собрали войска, все офицерство и весь генералитет Ставки. Духовенство в зеленых военных ризах поместилось в центре шеренг солдат и групп офицеров. Поставлен аналой с Св. Крестом и Евангелием. Среди присягавших я заметил великих князей Бориса Владимировича, Александра Михайловича, генералов Алексеева, Кондзеровского, Борисова{175} и многих других. Седой священник громко читал новосозданную присягу временному правительству взамен нашей старой, составленной Великим Петром, и вся площадь с солдатами, офицерами и даже великими князьями, поднявшие правые руки, повторяли новые во многом неясные слова присяги и затем целовали Св. Крест и Евангелие.

Была оттепель. Шел мокрый снег. Настроение у всех было равнодушное, безразличное. Присяга закончилась быстро, и ясно было, что соблюдали необходимую формальность, и спешно разошлись по местам.

Мы с адмиралом Ниловым стояли несколько в стороне и наблюдали обряд присяги, не участвуя в ней. Помню, что вместе с нами находилось несколько офицеров штаба, которые явились тоже, но только смотрели, как присягали войска.

А так недавно на той же площади служились молебны по случаю полковых праздников конвоя Его Величества и других частей в Высочайшем присутствии, и Государь обходил войска, поздравлял людей, и те радостно и восторженно смотрели на него и гордились, что их праздник посетил Царь.

Перемена событий невероятно быстрая, но худо верилось, что уже не будет новых явлений более грозных и неожиданных и вряд ли новая присяга русской армии будет держаться так же верно, как Петровская клятва держалась более 200 лет.

Кажется, 10-го марта поезд великого князя Николая Николаевича прибыл в Могилев. С ним прибыли великий князь Петр Николаевич{176} с сыном Романом Петровичем{177}, пасынок Николая Николаевича герцог Лейхтенбергский{178}, князь В. Н. Орлов{179}, генерал Крупенский{180} и несколько адъютантов. Их рассказы полны интереса. Весь путь от Тифлиса через всю Россию был один сплошной триумф великого князя Николая Николаевича. Тифлис расстался со своим наместником сердечно, и говорят, население звало великого князя обратно. По линиям железных дорог, по которым пролегал путь великокняжеского поезда, население выходило всюду встречать Верховного и нередко просило его не оставлять России. Великий князь, когда представлялась возможность, выходил на станциях к толпе и беседовал с народом. Где-то в казачьих областях казаки скакали за поездом и выражали восторг, что они видят Верховного. Народ всюду уже знал, что великий князь едет принимать командование русскими войсками для продолжения борьбы с немцами.

Во время этого рассказа о проезде великого князя один из молодых офицеров, состоявших при Его Высочестве, сказал: «Да пусть после всего того, что нам пришлось лично увидать о встрече Верховного, будут говорить, что Николая Николаевича не хотела Россия. Все мы, свидетели, скажем, что это клевета и ложь».

В Харькове великого князя ожидала не только сочувственная, но восторженная встреча народом. Николаю Николаевичу местный совет рабочих депутатов поднес хлеб-соль, приветствовал назначение его Верховным Главнокомандующим и именовал в речах Его Императорским Высочеством. Знаменательно, что харьковские рабочие убеждали великого князя не ехать в Могилев, где Его Высочеству не дадут вступить в командование армиями, и совет депутатов указывал Верховному на необходимость прямо ехать к войскам на фронт. Находившиеся в Харькове и тоже встречавшие, конечно, отдельно от рабочих Николая Николаевича генерал-адъютант Хан Гуссейн-Нахичеванский{181} и князь Юсупов граф Сумароков-Эльстон{182} также убеждали великого князя не ехать в Ставку, находящуюся всецело под давлением временного правительства, которое определенно стоит за устранение Николая Николаевича, как Романова, от командования и против предоставления ему власти. Великий князь глубоко задумался, долго сидел один, затем советовался с братом Петром Николаевичем, генералом Янушкевичем{183} и другими лицами своей свиты и решил в конце концов не менять маршрута и следовать в Могилев. Великий князь не желал вносить разногласия в действия временного правительства и берег русскую кровь, которая неизбежно, по его мнению, пролилась бы, если бы он принял командование вопреки желанию лиц новой власти.

Предсказания рабочих Харькова оправдались. Великий князь не мог вступить в командование, его поезд сразу окружили часовыми, никто из свиты почти не выезжал в город.

Кажется, на второй день великие князья Николай и Петр Николаевичи и князь Роман Петрович, Его Высочество принц Александр Петрович Ольденбургский и пасынок великого князя Николая Николаевича, герцог Лейхтенбергский и вся свита их приняли присягу временному правительству в вагоне поезда Его Высочества. Николай Николаевич очень нервно был настроен, и его руки, подписывая присяжный лист, тряслись. Приводил к присяге священник Ставки, и присутствовал при этом, вместо генерала Алексеева, дежурный генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский. Все это мне передавали очевидцы присяги.

В Могилеве народные массы, рабочие радостно и радушно встретили великого князя. Целая толпа подходила к поезду Верховного и просила его взять командование в свои руки.

Я лично и видел, и слышал, как население Могилева симпатизировало великому князю Николаю Николаевичу.

Самое назначение великого князя Верховным Главнокомандующим и затем отношение Николая Николаевича к последующим событиям после переворота, т. е. после 2-го марта, мне выясняются с полной определенностью из следующих данных, сообщенных мне лицами, которые были не только свидетелями событий, но и знали все подробности от Его Высочества Наместника Кавказа[10]. Вот как произошло назначение Николая Николаевича Верховным и вот те причины, почему великий князь оставил армию.

После получения от Его Величества телеграммы о назначении Верховным Главнокомандующим великий князь немедленно решил оставить Тифлис и направиться в Ставку, в Могилев. В это же время, т. е. в первые дни марта, доставлена была депеша Его Высочеству от генерала Алексеева, в которой начальник штаба Верховного сообщал, что, учитывая создавшуюся обстановку, все главнокомандующие и он сам (генерал Алексеев) пришли к убеждению в необходимости для спасения России и победоносного окончания войны просить Государя Императора отречься от престола. Кроме того, ввиду изложенных соображений начальник штаба Верховного просит великого князя присоединить свой голос к остальным голосам главнокомандующих в обращении к Его Величеству и в свою очередь лично от себя телеграфировать об оставлении Престола Царем. Для великого князя телеграмма генерала Алексеева была совершенно неожиданна, так как на Кавказе симптомов крушения государственной власти не было. Грозность обстановки, побудившая, вероятно, генерала Алексеева телеграфировать великому князю, не дала возможности Его Высочеству успеть проверить сообщенные данные, и ему пришлось принять на веру все эти известия. На основании всех этих заявлений и событий Николай Николаевич присоединил свой голос высших представителей армии и телеграфировал Государю{184}.

Николай Николаевич, отправив указанную телеграмму, уже 4-го марта отдал приказ по войскам Кавказской армии, в котором он повелевает всем войсковым начальникам от старшего до младшего, что после двух актов (об отречении Государя Императора Николая II и великого князя Михаила Александровича) они должны спокойно ждать изъявления воли народа и свято исполнять повеления закона и по чести оберегать Родину от грозного врага и своими подвигами поддержать наших союзников в беспримерной борьбе.

В это время великий князь обменялся следующими телеграммами с главою правительства: 4-го марта Николай Николаевич телеграфировал князю Львову о необходимости поддержки общего порядка в стране, что поддержит в свою очередь порядок в войсках. Через день Его Высочество получил от князя Львова ответ, что временное правительство вполне уверено в настроении армии и что она даст победоносный конец войне. Вместе с сим князь Львов спрашивал, когда великий князь будет в Ставке. На эту телеграмму Николай Николаевич ответил, что будет на Ставке 10-го марта и рад принять князя Львова.

Затем по прибытии своем на Ставку в Могилев великий князь Николай Николаевич немедленно вступил в командование и, приняв должность Верховного Главнокомандующего, отдал о сем приказ, но он не был объявлен, по крайней мере ни самому великому князю, ни его свите не приходилось его встречать. Мне лично тоже не пришлось читать этот приказ в Ставке, хотя я в эти дни бывал постоянно в штабе Верховного, ожидая распоряжений о себе, и если бы приказ был объявлен, нельзя было бы его пропустить, тем более, что все его ждали. Приходится отметить, что «первый приказ Верховного, Николая Николаевича», так же как последний приказ «Верховного, Государя Императора», от 8-го марта генерал Алексеев по соглашению с временным правительством оповещать не решился к русской армии, побоялись в эти дни совершенного переворота передать прощальное слово Царя и вступительный приказ Николая Николаевича.

11-го марта великий князь получил письмо от Временного правительства, подписанное князем Львовым. Из этого письма видно, что оно должно было быть доставлено Николаю Николаевичу до прибытия Его Высочества в Ставку. В этом документе сказано, что Временное правительство незадолго до отречения Государя, обсудив народное мнение, решительно и настойчиво высказывающееся против дома Романовых, пришло к заключению, что оно не считает себя вправе оставаться безучастным к голосу народа и убеждено, что великий князь во имя блага родины пойдет навстречу требованиям положения и сложит с себя командование до прибытия в Ставку.

На это письмо великий князь ответил: «Идя навстречу высказанным желаниям, чтобы я сложил с себя Верховное командование во имя блага родины, я это делаю и рад, что могу вновь высказать любовь к родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась, и поэтому отдаю приказ о сдаче командования генералу Алексееву, согласно Положения о полевом управлении войск».

Приводимые мною высокого и глубокого исторического значения данные получены мною, как упомянуто выше, из несомненных источников[11]. Они ясно говорят, что «во имя блага родины» многострадальная родина наша ввергнута была в революционную смуту и анархию руководителями переворота, рискнувшими даже упоминать о «голосе народа», которого никто не спрашивал и никто не слыхал.

Очень любопытно, что Временное правительство только в самом конце мая, т. е. почти три месяца после фактического ухода из армии великого князя, решилось объявить об отчислении от должности Верховного Николая Николаевича. В «Русском Инвалиде» от 27-го мая 1917 года № 122 появился приказ, помеченный от 11-го марта, в котором говорится: Числящийся по гвардейской кавалерии и состоящий по Уральскому и Кубанскому казачьим войскам, Верховный Главнокомандующий генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич отчисляется от должности вследствие его ходатайства об освобождении от верховного командования и освобождается от службы.

В этом приказе помещена неправда о «ходатайстве Его Высочества об освобождении от верховного командования». Такого ходатайства не было.

Сдача великим князем верховного командования генералу Алексееву повергла всех в полное уныние, и стало ясно, что революция теперь не остановится и скорая погибель армии, а с ней и России неизбежны. Ставка при этом хорошо понимала, что генерал Алексеев Верховным Главнокомандующим ни по своему характеру, ни по своим способностям, ни по системе своего труда, при котором он стремился одинаково внимательно разрешать и крупные и мелкие вопросы, быть не может.

Генерал Алексеев был ценный начальник штаба и не более.

Приходится вновь отметить, что разочарование в эти моменты у всех было велико, и горькое чувство сознания грядущей гибели Родины охватило все большее и большее число лиц.

Отрекся Государь, принудили отказаться принять царство великого князя Михаила Александровича и не допустили стать Верховным великого князя Николая Николаевича. Романовы, которых народ поминал на ектеньях, могуче жил с ними 300 лет, ушли, и трудно было допустить, что случайные деятели, выдвинутые революцией и толпой, смогут их заменить и продолжать вести не только великую войну, но и перестраивать Россию на новый лад. Пропали все надежды, стало нетерпимо тяжело. Генерал Алексеев не радовался своему назначению Верховным Главнокомандующим.

Великий князь отбыл в Крым, где стал жить уединенно частным человеком.

Через несколько дней генерал Алексеев, по моему ходатайству, разрешил мне выехать из Ставки.

Адмиралу Нилову разрешено было уехать из Ставки еще 11-го марта. Константин Дмитриевич отправился в Царское Село. С большой грустью расстался я с этим прямым, честным, глубоко преданным Государю и России человеком. За два с половиной года, когда мы вместе находились при Царе, я ни разу не заметил, чтобы К. Д. Нилов вел себя не искренно. Положение его бывало нередко весьма тяжелое, так как Императрица Александра Федоровна не благоволила к нему и считала Нилова враждебно к ней настроенным, однако Константин Дмитриевич всегда прямо высказывал свои мнения и был один из тех, кто не только открыто, но и резко отзывался о Распутине; находя, что «старец» губит престиж Царского Дома, он всегда убежденно говорил, что вера в Распутина основана только на суеверном страхе Государыни к нему. Нилов сердечно жалел Государя, понимал, как он одинок и как в своем служении России Царь никогда не преследовал личных и династических интересов.


Д. Дубенский.

Италия.

9-го июля 1920 года.


Дополнение:
Допрос генерал-майора Д. Н. Дубенского{185} следователями ЧСК Временного правительства 9 августа 1917 года[12]

Содержание: Назначение Дубенского в ставку историографом. Газета «Русское Чтение». Получаемая на газету субсидия. Свитский поезд. Рост влияния Распутина. Орлов, Дрентельн, Нилов. Новые назначения, связанные с приездом императрицы. «Пульс» Протопопова. Недоступный кружок. Вырубова. Слухи о совещании вел. князей. Деспотическое влияние бывш. императрицы на царя. Потворство немцам бывш. императрицы. Слухи и разговоры. «Общественное мнение. Глубокая рознь русских интересов с интересами Александры Федоровны». Тяжкая служба в поезде. Великие князья. Секретев{186}. Мнение бывш. императрицы Марии Федоровны. Предложение о переносе ставки в Царское Село. «Тайнички». Тревога в Петрограде. Назначение Беляева{187}. Ненормальность Протопопова. Добровольский{188} и поддержка колонистов. Немецкая Распутинская организация. Манус{189}. О развивавшихся и выяснявшихся событиях февраля. Царь – фаталист. Выдержка или равнодушие? О «событиях» в ставке было не принято говорить. Известие о роспуске Думы и государственного совета. Телеграмма харьковского земства. Командировка генерала Иванова. Телеграмма Родзянки. Легкомыслие Воейкова. Иванов – диктатор. Отъезд царя из ставки на Лихославль. Вести о Временном Правительстве. Поворот на Псков. Генерал Рузский. Поклонники конституции. Попытки вернуть самодержавие. 2 марта. Ночные переговоры Рузского с Родзянкой по прямому проводу. Согласие царя отречься. Сожаление свиты. Экстренное заседание в ставке 27 февраля. После отречения. Свидание с матерью. Возбуждение против Воейкова и Фредерикса. Оплот немцев. Немецкая партия. Арест Воейкова и Фредерикса после отъезда царя. О дневнике Дубенского.

Председатель{190}. – Ваше имя и отчество, генерал?

Дубенский. – Дмитрий Николаевич Дубенский.

Председатель. – Какое официальное положение вы изволили занимать в последнее время старого порядка?

Дубенский. – Я и теперь состою членом совета главного управления государственного коннозаводства. Я был в октябре приглашен в министерство двора состоять в распоряжении министра императорского двора, для ведения записи событий на войне.

Председатель. – Когда состоялось такое ваше приглашение?

Дубенский. – Насколько я помню, 20 или 22 октября 1914 года.

Председатель. – Так что оно было вызвано возникновением войны, и вы должны были быть историографом войны?

Дубенский. – Да, я был на войне. Я, как знающий конское дело, был помощником у князя Щербатова{191}, который был управляющим государственным коннозаводством и ведал пополнением армии лошадьми северо-западного фронта.

Председатель. – Это до вашего назначения историографом?

Дубенский. – Да. Историографом я был назначен с момента войны, 20 или 22 октября. Будучи в трехдневном отпуску в деревне, я, совершенно неожиданно для себя, получил приглашение явиться в канцелярию министра двора, к генералу Мосолову. Телеграмма была такая «Назначены для высочайшего сопровождения. Прибыть в 9 часов утра. Перед отбытием заезжайте ко мне».

Председатель. – Телеграмма была подписана Воейковым?

Дубенский. – Нет, Мосоловым. Я приехал к нему. Он говорит: «Вы назначаетесь сопровождать высочайшие поезда во время следования государя по пути». И в тот же день я выехал. Поехали мы тогда в Барановичи. С этих пор я все время бывал, когда государь был в путешествии, когда же он возвращался сюда, то я никакого отношения совершенно не имел.

Председатель. – Как же сочетаются эти три ваши должности: с одной стороны, вы были в центре коннозаводства, затем вы должны были сопровождать высочайшие поезда, и, наконец, быть историографом войны?

Дубенский. – Я очевидно плохо объяснил. Когда началась война, я был в распоряжении князя Щербатова, мы с ним ездили по фронту и пополняли армию лошадьми. Затем, совершенно не знаю почему, я был призван писать дневник событий войны. Может быть потому меня пригласили, что я был редактором-издателем «Летописи войны». Одним словом, я за два с половиной года не мог доискаться, кто меня рекомендовал и почему я попал. Положение мое до назначения в распоряжение министра двора было очень хорошее, самостоятельное. Я был очень доволен, так как дело конское я очень хорошо знаю.

Председатель. – Но вы знаете также и историческое дело, не только дело конское?

Дубенский – Да, у меня есть труды – «История России», которая написана в картинах и переведена на другие языки, потом «История русского солдата», затем я писал разные исторические исследования. Так что для вас это ясно?

Председатель. – Одна часть для меня ясна, но не ясна другая часть. Повидимому, вы должны были сопровождать высочайшие поезда по должности историографа, чтобы ближе быть к центральной фигуре верховного главнокомандующего?

Дубенский. – Я был отчислен от той должности, и вместо меня там был назначен генерал Петрово-Соловово.

Председатель. – Почему же ваше приближение к верховному главнокомандующему, вызванное возложением на вас обязанности историографа, касалось только высочайших поездок, и в какой связи это находилось с обязанностью сопровождать высочайшие поезда?

Дубенский. – Верховным главнокомандующим был Николай Николаевич, тогда государь только изредка ездил; решено было эти посещения описывать и издавать на казенный счет, под большой цензурой. Вы изволили видеть эти книги?

Председатель. – Видел.

Дубенский. – Это была дневная запись, которая просматривалась, каждый раз в особой комиссии, состоявшей под председательством Мосолова, из Штакельберга, Суслова{192}, Феденко{193}, Дрентельна. Что можно, они пропускали, а что нельзя, вычеркивали.

Председатель. – Но вы не изволили ответить на мой вопрос, который заключается в том, почему историографу нужно было присутствовать и писать историю только во время поездок?

Дубенский. – Дело в том, что государь в то время не был главнокомандующим. Книга называется «Его величество в действующей армии», и было строго указано отнюдь не касаться верховного главнокомандования, а только пребывания государя в войсках. Так что, когда государь возвращался сюда, моя деятельность прекращалась, и то, что делалось в Царском Селе, что делалось в Петрограде, меня совершенно не касалось. Вам это ясно или нет?

Председатель. – Да, это несколько яснее теперь. Таким образом, вы не должны были описывать войну, а должны были описывать только поездки бывшего императора?

Дубенский. – Все, что касается войны, меня очень интересовало и интересует, но это все вычеркивалось совершенно. Например, в самом начале, когда были у нас успехи в Восточной Пруссии, я сказал, что успехи в Восточной Пруссии потому не развились, что их своевременно не поддержали, но тогда мне заявили: «Это будущий историограф опишет, а вы должны написать только, что государь приехал и уехал». Сказать можно было только, что в это время дела наши в Пруссии шли успешно, общего описания мне не разрешалось. По этому поводу я много спорил, так как книга выходила очень сухая, нельзя было касаться ничего, кроме фактической стороны. Это было даже не историческое описание, а более широкий камер-фурьерский журнал.

Председатель. – Теперь это совершенно ясно. Скажите, а те деньги, которые вы получали в главном управлении по делам печати, находились в связи с этим делом?

Дубенский. – Ни в малейшей связи. Деньги эти, как вы изволите знать, крайне небольшие, шли на возмещение расходов по очень дешевой, издаваемой мною газете «Русское Чтение».

Председатель. – Что это была за газета?

Дубенский, – Это была газета народная. Сначала она выходила два раза в неделю. Издана она была по моему личному почину и на мои личные деньги. До первой революции я ни копейки не получал и не хотел получать, а после революции, когда вместо 60 тысяч подписчиков, осталось 20 тысяч, мне выдавали сущие гроши. После революции у меня тираж пал совершенно.

Председатель. – У вас тираж пал, но субсидии эти продолжали вам выдавать, и за последние годы они увеличились?

Дубенский. – Да, за последние два года.

Председатель. – Позвольте проверить точность цифр: в 1913 году вы получили 4 тысячи, в 1914 году – 9 тысяч, в 1915 – 12 тысяч, в 1916 – 30 тысяч? Чем объясняется рост этих выдач?

Дубенский. – Я большое количество газеты посылал в армию и, затем, вследствие непомерного вздорожания всего. Сначала газету можно было издавать, имея некоторую даже пользу, и она стоила 2 руб. 50 коп.

Председатель. – За 2 руб. 50 коп. можно было получать газету два раза в неделю?

Дубенский. – Да. Потом цена газеты стала повышаться, и она стоила 2 руб. 90 коп., потом 3 руб. Все это такие мелкие цифры, которые не давали возможности вести газету, но я ее держал, что у меня в это время был контракт с Метцелем, который давал мне в год за объявления до 30 тысяч. Тогда субсидии почти не нужно было, но когда началась война, и когда объявления все рухнули, то чтобы поддержать газету, мне дали субсидию. Позвольте вам сказать, что моя газета была, конечно, правая, но беспартийная.

Председатель. – Но она была политическая газета?

Дубенский. – Разрешите для окраски сказать, что я Глинкой-Янчевским{194} и другими крайними правыми обвинялся в том, что я издаю газету на финляндские деньги, и я его привлек к суду.

Председатель. – И что же, суд его обвинил?

Дубенский. – Да, но потом я его простил.

Председатель. – Вы давали какой-нибудь отчет в расходовании этих сумм?

Дубенский. – Нет, не давал.

Председатель. – Как же вы смотрели, почему вам даются эти деньги, почему государству нужно поддерживать «Русское Чтение»? Как вы это объясняли?

Дубенский. – Объяснял я тем, что к газете хорошо относились, в особенности мои подписчики.

Председатель. – Их было у вас много?

Дубенский. – Главным образом, у меня были крестьяне; высший мой подписчик, можно сказать, был сельский священник.

Председатель. – Теперь эта газета не издается?

Дубенский. – Да, она временно прекращена, потому что теперь невозможно издавать, нет бумаги.

Председатель. – Вы начали ответ на мой вопрос о том, почему вам выдавались деньги?

Дубенский. – Только потому, что газету совершенно невозможно было без этого издавать. До войны, когда были объявления, можно было издавать. Меня это дело интересовало, я находил, что народу нужно говорить, и все время говорил, главным образом, о необходимости просвещения, но по возможности не касался борьбы партий. Меня обвинял в кадетстве тот же Глинка. Произошло это вот почему. Помните, было предположение, что газета «Речь»{195} издается на финляндские деньги? Печатались и моя газета и «Речь», обе в типографии «Слова».

Председатель. – Разрешите вас просить в эту сторону не уклоняться, это нас очень далеко заведет. Так что вы были до такой степени беспартийны, что вас упрекали в кадетстве. Но позвольте вас спросить, ведь и другим издателям было тоже тяжело, почему же на вас пал такой счастливый жребий? Вы обращались к кому-нибудь с ходатайством, выхлопатывали себе эти деньги?

Дубенский. – Я обращался с ходатайством в главное управление по делам печати. Единственно, что я могу сказать, это – что у меня довольно много серьезных сочинений, например: «История России», «Картины Родины», «История Русского Солдата». Это большие сочинения; поэтому я всегда котировался среди лиц. Я никогда не был крайним, хотя я не хочу себя обелять. Одним словом, я считал, что необходимо народу говорить именно о просвещении.

Председатель. – Генерал, скажите, а что вы раньше делали? Вы изволили служить по коннозаводству, а ваше основное занятие?

Дубенский. – Я долго служил в генеральном штабе.

Председатель. – Вы кончили академию генерального штаба?

Дубенский. – Не кончил по болезни. Несмотря на то, что я не кончил, я был назначен в генеральный штаб по распоряжению генерала Обручева{196}. 20 лет я был делопроизводителем мобилизационного отдела. Ко мне хорошо относился генерал Обручев и благодаря ему я принял участие в литературе, был секретарем «Русского Инвалида», написал «Коннозаводство и перевозочные средства», по которому до сих пор учатся в академии. Генерал Обручев, вместе с благословением, сказал мне, что нужно издавать «Народную Газету». Но мне на это ни копейки не дали.

Председатель. – Так что ясно, что главная ваша служба протекала в генеральном штабе, и затем вы попутно занимались литературой. Позвольте вернуться к тому моменту наших объяснений, когда вы были назначены сопровождать высочайшие поезда. Когда же вы начали сопровождать отрекшегося императора?

Дубенский. – В 1914 году.

Председатель. – Вы изволили быть назначены в сентябре?

Дубенский. – В октябре.

Председатель. – Это его поездка с 21 октября по 2 ноября?

Дубенский. – Эта поездка в первом томе описана. Позвольте сказать, что во всех этих изданиях я не был материально заинтересован: они производились на казенный счет, проверял министр двора, а деньги шли в распоряжение бывшей императрицы.

Председатель. – Позвольте теперь задать вам общий вопрос, потому что вы, как лицо, причастное к литературе, и лицо, слушавшее лекции в академии генерального штаба, вероятно, можете на него ответить. Что вам известно о политических течениях того времени, насколько эти политические течения и события отражались в том кругу, к которому вы принадлежали? Иначе сказать, восстановите в вашей памяти главнейшие моменты политической жизни России последнего времени, хотя бы те, о которых вы осведомлялись, сопровождая высочайшие поезда. Скажите нам, как они воспринимались окружающими вас лицами?

Дубенский. – Когда я был туда назначен, я был поставлен очень далеко и не ездил в поезде, где ездил государь, а в другом так называемом, свитском поезде. Свитский поезд не значит, что там ехали лица свиты, а ехал служебный персонал, среди которого был я. Нас держали очень далеко, и вначале я даже редко приглашался к высочайшему столу. Я всегда присутствовал, когда государь выезжал к войскам, и все, что он говорил или делал, я записывал. Так что на ваш вопрос, как относились там к событиям, я должен сказать, что многое мне совершенно неизвестно. Не то, чтобы я не хотел вам говорить, но мне неизвестно, и я бы вдался в область фантазии. Потом я был хорош с Орловым, с Дрентельном, с профессором С. П. Федоровым, с генералом Ниловым, и косвенно начал получать кое-какие сведения; остальное же было совершеннейшей тайной. Если вы просмотрели мой дневник, то изволили видеть, до какой степени мы ничего не знали. Так что я вам с удовольствием расскажу, если вы зададите вопрос, все подробности, как относились к известным событиям, но это будет только передача тех разговоров, которые шли вокруг высочайшего поезда. Со мной государь никогда не говорил, – только иногда, как любезный человек, скажет что-нибудь в роде этого: «Легкий у вас слог», «Вы заметили, какие красивые казаки?», «Вы заметили Апшеронский полк?», «Неправда ли, генерал Мищенко{197} имеет бравый вид?» и т. д. Насколько мне известно, и другие мало знали; мы пользовались только службами.

Председатель. – Генерал, вы назвали несколько имен; все это имена лиц, которые были противниками влияния Распутина на государственные дела. Может быть, вы сами, или через них, можете сказать, как усиливалось это влияние, особенно во время отсутствия государя, во время этих поездок? Как реагировали у вас на это усиление влияния?

Дубенский. – Я понимаю, что даю показания в высшей степени серьезные, я человек пожилой, поэтому я прошу вас отнестись к моим словам с полным доверием, и поэтому я отделяю слухи от того, что я знал. Вы изволили спросить, как росло влияние Распутина, но это было в то время, когда нас не было здесь, значит, это были только слухи, которые долетели до нас в ставку.

Председатель. – Они нам не интересны, потому что мы все это знаем по более близким источникам.

Дубенский. – Те лица, которых я знал, были полными противниками Распутина, он пользовался среди них полным презрением, ненавистью. Я сам находил, что это погибель России; нравственный гнет мы все испытывали, и я много раз говорил с Орловым, что нельзя допускать, чтобы такой человек имел влияние. Вероятно, вам известно, что Орлов очень сильно на это реагировал. Также реагировал и Дрентельн, но каждый по-своему: Орлов был более экспансивен, Дрентельн был сдержаннее, он иногда промолчит, но так, что уж лучше бы говорил. Что касается Нилова, то он с глубокой ненавистью говорил о Распутине и, как человек горячий, ругал его невозможными, непечатными словами. То же скажу и про Фредерикса. Вообще все, даже флигель-адъютанты, которых я знал, кроме, может быть, Саблина, который стоял от нас далеко, все относились к Распутину отрицательно. Как росло его значение, я не могу сказать. Я могу сказать только то, что и вам известно, что императрица была встревожена опасностью потерять мужа и ребенка, что она верила, что Распутин их спасет, и до тех пор, пока он находится при них, государь и Алексей Николаевич будут целы, но это все – область фантазии.

Председатель. – Все то, чему вы не были свидетелем, мы установим иными данными; но вы скажите, как отражалось у вас усиление влияния Распутина, в связи с усилением его влияния на императрицу?

Дубенский. – По мнению многих, даже всех, до июня прошлого года, когда императрица почти не бывала у нас в ставке, влияние ее было невелико, но с июня прошлого года, говорят, ее значение сильно возросло. Я знаю, что противником поездок императрицы в ставку был Фредерикс, это он мне сам высказывал: «Я всегда говорил, что не нужно, чтобы императрица была в ставке». Про Распутина он говорил: «Скажите, а Распутин, скверная личность, – о нем много говорят?» Я знаю (не от него, конечно, а от других), что он говорил потом и государю и императрице, что быть в ставке ей не следует.

Председатель. – Как окружающие относились к этим поездкам в ставку? Было ли это естественное желание жены видеть мужа, по мотивам личного свойства совершавшей поездки, или окружавшие вас лица ставили это в связь с какими-нибудь моментами государственной жизни, с влиянием этого негодного человека, о котором не может быть двух мнений?

Дубенский. – Мое личное впечатление, и по разговорам с товарищами, было таково (но это область слухов), что когда императрица приезжала, государь совершенно уединялся, они завтракали, и после завтрака он целый день проводил с ней. Говорят, что в это время, именно с июня прошлого года, с ней приезжала Вырубова, говорят…

Председатель. – То-есть это уже не говорят, это вы видели.

Дубенский. – Да, это я сам видел. И будто бы к этому времени подготовлялись разные назначения. Между нами говорили, что вот приехала, и опять будут назначены разные лица, и, кажется, это действительно совпало. Помню очень хорошо, как в прошлом году приехал Протопопов, я хорошо помню, это было 3 июня. Я его немного знал, помню даже его фразу перед посещением государя, как он прошел в кабинет, а потом подходит ко мне и говорит: «У меня пульс был 120, а теперь 70». Я говорю: «Почему же?» А он говорит: «Я так волновался перед тем, как идти к государю, а теперь успокоился». Когда случилось это свидание, стали говорить, что это неспроста, что, вероятно, Протопопов получит назначение, но опять-таки говорили, что его рекомендует Родзянко, затем, что он проходит через Распутина, и тут опять сплетни.

Председатель. – Ну, сплетни должны быть исключены. Генерал, скажите, пожалуйста, этот дневник несомненно ваш, и вы что знали, совершенно правильно, с объективным спокойствием сюда записывали?

Дубенский. – Не очень спокойно. Я человек нервный, больной и не всегда спокоен.

Председатель. – Вы не замечали, что по мере того, как через Распутина усиливалось влияние императрицы на ход государственных дел, увеличивалась бы и ненависть к бывшей императрице?

Дубенский. – Видите ли, то, что я писал … это … жил же я в Петрограде, видел эту глубокую ненависть к Распутину, к ней. Потом, когда случилось это убийство, насколько я сам негодовал, ведь это действительно было отвратительно, ведь я сам русский человек, я сам ненавидел его и слышал и говорил исключительно с теми, кто его ненавидел. Я никогда его не видал, я избегал, я мог его видеть, но я и Дрентельн, мы избегали его, потому что, помимо моей ненависти, это поставило бы меня в невозможные условия. Я был в стороне, описывал события; вид этого человека мне был бы крайне неприятен, так что ненависть укреплялась. Вы, вероятно, подчеркнули некоторые вопросы, вы может быть мне напомните; так мне трудно говорить.

Председатель. – Да, это именно совпадает с тем, что здесь написано, когда вы отмечаете …

Дубенский. – Здесь, как потом оказалось, было много неверного. Я не был посвящен в то, что делается, приходилось питаться слухами. С Воейковым я никогда … я с ним был нехорош … я не хочу сказать ничего дурного … но мы не симпатизировали друг другу. Но человек безусловно порядочный, хороший, по долгу совести должен сказать, это Фредерикс. Он тоже был сдержан, но ко мне хорошо относился, верил. Он ненавидел этого Распутина; но там был свой, очень плотный, недоступный чужому влиянию кружок, в который никого не пускали.

Председатель. – Да, но кроме Вырубовой, кого вы может назвать?

Дубенский. – Не знаю. Я думаю даже, что Воейков бывал по необходимости, не думаю, чтобы он очень тяготел. Эта область мне совершенно неизвестна, я просто боюсь вам передать не то, что было.

Председатель. – Скажите, генерал, что вы знаете по вопросу, о котором упоминается в вашем дневнике, о совещаниях великих князей, направленных против Александры Федоровны, и о приглашении бывшей императрицы в Англию?

Дубенский. – Мой сын до академии служил в конной гвардии, и был очень хорош с Дмитрием Павловичем{198}, и я был хорош с ним. Это была область слухов, не знаю, было ли это совещание, или это область предположений. Я не могу в точности сказать, что там было, но слух передавался.

Председатель. – Да, но эти слухи, эти сведения вы получали от совершенно определенных лиц, от лиц, ближе вас стоявших к событиям?

Дубенский. – Тут, вероятно, написано. Я ни малейшим образом не хочу скрывать ничего; если вы мне прочтете, я вам подтвержу; но, сколько мне помнится, все это область моих предположений. Ведь это, кажется, вы просматриваете декабрь; это было необычайно смутное время: разговоры, угнетенное настроение, неизвестность, когда поедем, куда поедем. Спрашиваешь кого-нибудь. Говорят: «уезжаем»; потом говорят: «нет, не уезжаем»; было такое положение, что я не мог сказать семье, когда мы едем и куда едем.

Председатель. – У нас категорически говорится (читает): «По желанию императрицы Александры Федоровны, назначен кн. Голицын вместо Трепова{199}». Конечно, вы не были очевидцем, но вам это было известно от других.

Дубенский. – Да, это я могу подтвердить. Это единогласно все говорили, безусловно. Я настолько в этом был уверен, что и поместил. Про него говорили, что он человек порядочный, но совершенно не подготовлен, назначен совершенно неожиданно. Я и считал своим долгом все то, что я слышал, заносить в дневник, потому что все, что мы пережили, все это события громадной важности, и, насколько было возможно, я считал нужным записывать.

Председатель. – Вы изволили сказать об одном приезде Протопопова. Это единственный был приезд на ваших глазах?

Дубенский. – Нет, он потом в октябре был.

Председатель. – Ну, и что же, имея привычку записывать, разве вы не ставили ему вопросов более общественного характера, чем вопрос о его пульсе?

Дубенский. – Это он сам тогда сказал; я просто рассказал это, как картину его характера. Он был человек взвинченный, об этом говорить не стоит; но помню, в октябре, когда он только что был назначен, перед тем он был на высочайшем обеде и сказал мне: «Заезжайте завтра ко мне». Так как это был новый министр, мне было интересно, и я поехал к нему, в поезд. Это было часов в 11, он не вставал еще, в салоне сидел Курлов{200}, и когда я пришел, Курлов сказал: «Сейчас Ал. Дм. придет». Действительно, он вошел, был очень щеголеват, весел, и я помню его фразу, которую должен вам передать: «Вот вы всегда были правее меня, а теперь я правее вас». Я говорю: «Почему? Теперь все правые, теперь война». А он говорит: «Нет, нет, вы были правей, а теперь я правей», и затем начал шутить, он был очень любезен, charmant, и стал говорить, что у него идеи в голове …

Председатель. – А вы выражали в этом сомнение?

Дубенский. – Нет, не выражал, но ведь трудно с ним говорить, он очень много говорит. Курлов все время молчал, а он к нам обращался. Говорил, что влюблен в государя и в государыню. Затем он приезжал, кажется, еще раз, но я был послан на фронт и его не видал. Относилось к нему большинство с сомнением, а Нилов прямо говорил, что это министр на три недели.

Председатель. – У вас имеется запись касательно бывшей императрицы: вы говорите о том, что она держит в полном подчинении своей воле царя, а дальше говорите и о другом факте, который ей приписывался, о том, что она выдвигает плохих людей, чуть-что не шпионов.

Дубенский. – Да, это я могу сказать: государь был в полном подчинении. Достаточно было их видеть четверть часа, чтобы сказать, что самодержцем была она, а не он. Он на нее смотрел, как мальчик на гувернантку, это бросалось в глаза. Когда они выезжают, и она садится в автомобиль, он только и смотрит на Александру Федоровну. По-моему, он просто был влюблен до сих пор, какое-то особенное чувство было у него. А относительно шпионов, вероятно, это была область … ведь это такое страшное обвинение, что по долгу совести я сказать не могу. Мне говорили, что Протопопов издавал «Русскую Волю» и целый ряд таких, но я не могу утверждать, кто там шпион. Безусловно, говорили о Штюрмере{201}, называли его дрянным человеком. Нилов прямо говорил, он человек несдержанный, он прямо говорил Долгорукову, когда его сажали за стол рядом со Штюрмером: «Не сажай меня рядом с этим мерзавцем».

Председатель. – Какова же была подкладка такого отношения Нилова к Штюрмеру?

Дубенский. – Про Штюрмера говорили, опять в области предположений, что он нечист в денежных делах, что он сторонник мира; все это на такого горячего человека и глубоко преданного России, как Нилов, производило довольно сильное впечатление. Я прямо и определенно должен сказать, что считаю Нилова кристальным человеком; он безусловно предан государю, теперь уже, конечно, мы с ним вместе присягали, но его нельзя было никакими милостями купить, императрица его имени слышать не могла.

Председатель. – На странице шестой вашего дневника имеется такая запись: «Драматичность положения в том, что императрицу определенно винят в глубочайшем потворстве немецким интересам. Все думают, что она желает мира, желает не воевать с Германией. Создает такие партии внутри России, которые определенно помогают Вильгельму воевать с нами. Я лично этому не верю, но все убеждены, что она зная многое, помогает врагу. – Распутин был будто бы определенный наемник немцев».

Дубенский. – Я помню, это в январе было, когда говорили то про Распутина, то, что императрица сочувствует этому, и тогда меня все осаждали, даже свои домашние говорили, вот вы так говорите, а на деле вот какие явления: Распутин, это – наемник. Трудно было этому противоречить, и я счел долгом записать, что все говорят. Я, например, не могу до сих пор допустить, чтобы она могла выделять интересы Германии. Это очень бессмысленно прежде всего. Ведь она была матерью будущего русского императора.

Председатель. – Генерал, очень интересно, как получились эти записи? Откуда это началось? Позвольте поставить вам вопрос. Я мог слышать вести, живя в другом городе и не соприкасаясь с лицами, которые окружали императора, мог занести это в свой дневник, но у меня эти слова стали бы звучать совсем иначе. Вы же ездите в свитском поезде, со служащим персоналом, сообщаетесь в наших поездах, хотя бы с Ниловым и другими, и заносите все это в ваш дневник. Ваша запись есть нечто особое, что заставляет внимательнее относиться. 28 декабря вы были в Петрограде?

Дубенский. – Тогда, вы сами помните, какие были всюду разговоры. Придешь из своего кабинета в семью, к детям, где сидят люди, принадлежащие к обществу, все-таки к более, позвольте так сказать, высшему обществу: мой сын – лицеист, окончил, у него была масса лицеистов, второй сын, старший, – конногвардеец, у него была масса конногвардейцев, и тогда все это говорили. Я мог бы это и не записывать, но я наврал бы в моем дневнике, я не для вас писал, а для себя, я не мог указать, кто говорил, все говорили. Нилов говорил то же, что я: «Я не могу допустить, чтобы она была изменницей, но она сочувствует им, это видно!»

Председатель. – Значит, это «все говорят» нужно понимать так, что это говорилось не только в среде вашей семьи и детей, но и в среде Нилова, Дрентельна, Орлова?

Дубенский. – Нет, Дрентельна не было, Орлова не было, и Долгорукова я не видал, а в декабре, когда был в Петрограде, я и Нилова не видал, и этот слух относится всецело к петроградским слухам. Имейте в виду, что, когда я приехал в Петроград, я держался особняком.

Председатель. – Для меня это совершенно ясно, но 28 декабря генерал Дубенский заносил в свой дневник: «Драматичность положения в том, что императрицу определенно винят в глубочайшем потворстве немцам и немецким интересам» и т. д. Так что это, повидимому, не только мнение улицы, толпы, не только товарищей вашего сына, но и мнение окружающих императора и императрицу.

Дубенский. – Мнение общества. Я отлично понял, что вы спрашивали не к этому моменту, я нарочно говорил о Нилове, я в этот момент не говорил с Ниловым. Все говорили, отличия нет, я передавал настроение всех.

Председатель. – Но и вашей среды?

Дубенский. – Да, да, всех, всех. Я помню, как писал. Я прошел из гостиной к себе в кабинет и с ужасно тяжелым чувством писал, что императрицу обвиняют в шпионстве, и обвиняет кто же? Все мои знакомые.

Председатель. – Вот другое место вашего дневника: «Слабое, плохо организованное правительство наше, с государем во главе, с Протопоповым, жалким стариком кн. Голицыным, начинает бороться, но ничего не выйдет, ибо очень плохи сторонники правительства; а между тем должно уступать требованиям взволнованного общества. Надо беречь престиж царской власти, но едва ли можно сохранить самодержавие. Слишком проявилась глубокая рознь русских интересов с интересами А. Ф. Не следует собирать Госуд. Думу 12 января, ибо ничего не выйдет, кроме скандала. Заседание будет полно протеста и всяких оскорблений; кроме того, такая бунтующая Дума вредна. Сам роспуск, т. е. не открытие ее, пройдет без больших осложнений. Покричат рабочие, напишут грозные статьи газеты, и все; но при условии, чтобы власть была твердая у правительства и понимающая интересы России». Этот факт, который вы отмечаете в результате своего наблюдения о существующей глубокой розни русских интересов с «интересами императрицы», это – как вывод из всего.

Дубенский. – Как результат всего того, что я переживал. Что же мог в декабре Голицын? Ведь это ужас брал. Я желал твердой власти. Я ведь это для себя писал, я искренно говорю, нужно было пойти, нужно было что-нибудь сделать, нельзя же было слушать балаболку эту, Протопопова. Поэтому, если вы будете требовать от меня протокольных сведений, я не могу вам их дать. Я могу сказать только то, что я переживал. Как это было трудно, все эти два с половиной года служить в этом поезде, это такая каторга, которой я не знаю подобной. Все не так. Мой сын пять раз был ранен, я сам побежал бы на войну, я все отдаю войне, я целиком русский человек, и я вижу, что ничего не выходит; ходим мы кругом да около. Не было талантливых людей, не было даже горячих людей, были порядочные люди, но такого … Должен быть в этой войне размах широкий. Как Вильгельм ведет дело, а как мы! Ведь я это видел, вы думаете это легко переживать? Это очень трудно переживать.

Председатель. – Вы отмечаете: «Теперь, все Владимировичи, все Михайловичи в полном протесте императрице; это просто по недоразумению и по желанию прислужиться «обществу»».

Дубенский. – Это мое личное мнение, что люди, которые так были заинтересованы, которых все положение было создано в прежнем царствовании, не думаю, чтобы они искренно желали таких перемен. Просто они испугались.

Председатель. – Да, но они стояли на точке зрения своих интересов, а интересы их подсказывали им невозможность существования с продолжением влияния Распутина и распутинства после его смерти.

Дубенский. – Да, да, их это очень оскорбляло, я это знаю. Я высоко ценю Дмитрия Павловича. Он очень сдержанный и очень умный человек, с огромной волей; но видно было, что его это возмущало, и их это обижало. Всех их отмели, остался этот неудачный человек.

Председатель. – Кто неудачный человек?

Дубенский. – Распутин. Они прежде, как будто, не говорили об этом. Должен сказать, что я их мало знал. Я встречал их только в свитском вагоне.

Председатель. – Какое вы имели отношение к Секретеву, вы с ним были знакомы?

Дубенский. – Я с Петром Ивановичем был знаком. У меня были с ним простые отношения, он очень любезный человек, очень неглупый, я не помню, где я с ним познакомился.

Председатель. – Вы не знали про эти его дела со всякими поставками?

Дубенский. – Очень много о нем говорили, но я этому не верил. Про него ужасно много гадостей говорили. Когда бывало я приезжал, товарищи мне говорили: «Охота вам с Петром Ивановичем?». Но я не верил. Во-первых, когда я у него бывал, я видел, что он жил очень бедно, жена его очень скромная женщина, он с утра до ночи был занят, но так как он действительно крутил громадные дела, то всегда ему это и приписывали. Я его не оправдываю, но я рассказываю, почему я с ним знаком. Он интересный человек, умный, но я с ним никаких дел не вел, так что, например, я так и не мог получить от него автомобиля, когда весь Петроград получал. Он не давал не только никаких потворств, но даже нормального: мне было разрешено приобрести автомобиль, но он давал такую дрянь, что было совершенно невозможно. Он был интересен, иногда устраивал у себя каких-нибудь песенников.

Председатель. – Со слов Чернышева{202} вы говорите о Марии Федоровне (читает): «Императрица Мария Федоровна говорила: «Я верю, что господь помилует Россию, и императрица Александра Федоровна должна удалиться. Как это будет – не знаю; о будет… Может, Александра Федоровна сойдет окончательно с ума, может быть, пойдет в монастырь или вообще пропадет»… Состоящий при Марии Федоровне кн. Шервашидзе сказал: «Я надеюсь, что Николай-угодник спасет Россию; но сохранит ли он династию – я сомневаюсь».

Дубенский. – Совершенно верно. Очень много говорили об этом. Мне сам кн. Орлов говорил, что нужно императрицу куда-нибудь убрать – в Ливадию – куда хотите, но чтобы она там жила, иначе это кончится величайшим крахом. Говорили и про монастырь, говорили все то, что вы, вероятно, знаете. А что Чернышев сказал – это несомненно исторические сведения; потому я их и записал.

Председатель. – Между 15–22 января вы пишете (читает): «Говорят опять о переменах и о враждебности великих князей к царской семье. Государь не решается уехать в ставку, так как боится оставить семью. Сюда вызывается гвардейская кавалерия с фронта, ибо опасаются волнений. Мне кн. Оболенский{203} передал, что распоряжение о переводе гвардейской кавалерии последовало по приказанию государя, который сказал, что для отдыха следует поочередно направлять в Петроград сначала 3-ю гвардейскую конную дивизию, затем 1-ю и потом 2-ю. В Царское Село командируется гвардейский экипаж{204}, так как сводный полк не очень надежен». Что вам давало основание сделать эту запись о боязни государя оставить семью?

Дубенский. – Это все говорили. Когда приезжаешь в канцелярию, то спрашиваешь: «Когда поедем?» – «Неизвестно».

Председатель. – Под 11–12 февраля вы делаете такую запись (читает): «17 февраля вступает в должность генерал-адъютант Алексеев; у него остается Гурко{205}. Говорят, что ставка будет в Царском, т. е. там останется государь и очень ограниченный при нем состав. Если это осуществится, будет неладно. Влияние Александры Федоровны вырастет, а это не на пользу интересам России».

Дубенский. – Опять-таки должен сказать, что когда я это писал, то, я помню, я не хотел сказать, что будет явная измена, но вообще такое влияние женское в таком серьезном деле, как в ставке, где с утра до вечера все должны работать, влияние Александры Федоровны и всей женской компании несомненно имело бы ужасное действие.

Председатель. – Вы в предыдущей записи заносите слова императрицы Марии Федоровны о том, что «Александра Федоровна совсем сойдет с ума». Разве окружающие лица считали, что Александра Федоровна нездорова психически?

Дубенский. – Мы считали, что то, что делается по отношению к Распутину, ее мистическое настроение, совершенно не соответствует духу православной церкви, потому что все эти тайнички – это психоз.

Председатель. – Что значит тайнички?

Дубенский. – Это в соборе маленькие ниши, где она молилась, в старину это называлось тайнички. Это показывало, что у нее крайне потревожены нервы. Это не мои слова, это слова Марии Федоровны, которая считала, что она ненормальная и сумасшедшая, и думала, что она совсем сойдет с ума. Лично я, например, в этом отношении не согласен с Марией Федоровной. Я нахожу, что императрица Александра Федоровна в высшей степени нервный человек, но твердый, и до сумасшествия далеко.

Председатель. – 22 февраля, в среду, вы начинаете свою запись словами (читает): «Отъезд государя в ставку. Этот отъезд был неожиданный, многие думали, что государь не оставит императрицу в эти тревожные дни. Вчера прибывший из Ялты ген. Спиридович говорил, что слухи идут о намерении убить Вырубову и даже Александру Федоровну, что ничего не делается, дабы изменить настроение в царской семье, и эти слова верны». Почему вы делаете эту запись? Как вы объясняете этот неожиданный отъезд в эти тревожные дни?

Дубенский. – У меня 21-го был Спиридович, который только что приехал из Ялты; он часа полтора сидел и рассказывал то, что я записал. Он признавал, что уезжать из Петрограда невозможно, потому что тут накопляются такие события, которые, по его мнению, должны были бы государя остановить. Простите, я не совсем понял ваш вопрос.

Председатель. – Эта запись состоит из двух частей; вы изволили сейчас повторить вторую запись, а меня интересовала первая – почему вы и другие думали, что государь не оставит императрицу в эти тревожные дни, и чем вы объясните неожиданность этого отъезда?

Дубенский. – Насколько я припоминаю, кажется, было так: государь ехал на короткое время, 1 марта он должен был вернуться сюда, и решено было, что он поедет, а 1 марта вернется, и уже тут были разговоры о создании нового ответственного министерства, был целый ряд соображений; но, очевидно, что-то произошло, что мне, вероятно, было неизвестно, почему мы вдруг, внезапно уехали. Какие были соображения, я не могу вам объяснить. Вероятно, Алексеев его вызвал или были какие-нибудь события, о которых я не знаю.

Председатель. – Как вам объяснял ген. Спиридович свой приезд в Петроград?

Дубенский. – Когда Спиридович приехал ко мне утром, он говорил, что у нас идет полное падение императорской фамилии, и ничего ровно не делается для того, чтобы поднять ее престиж. Что в Ялте можно многое сделать, в смысле призрения раненых и больных, и он многое сделал, но все это по личному своему почину, и никто даже не подумал присоединить к этому имя государя и государыни, о них совершенно забыли, и это в самой резиденции государя, а вместо того идут разговоры, что хотят Вырубову и государыню убить. Он приехал хлопотать о создании каких-то новых учреждений в Ялте.

Председатель. – Генерал, что предпринималось в связи с ожидавшимися волнениями в Петрограде? Кое-что вы занесли в свой дневник – это перемена частей гарнизона, замена одних другими, а еще что?

Дубенский. – Положительно не помню. Я потом узнал о пулеметах. Должен сказать, что я оказался очень не прозорливым: я думал, что никакого восстания не будет, это было мое искреннее мнение. Поэтому, когда я уезжал, жена и дети волновались, а я говорил: «Не стоит волноваться, ничего не будет». Оказалось, что я ошибся.

Председатель. – Я пропустил одну запись, более раннюю, на которой мне хотелось бы остановить ваше внимание; она относится к 4–6 января. Вы пишете: «Определилось, что Государственная Дума и государственный совет соберутся не 12 января, а 14 февраля. Это очень мудрое решение, ибо собрать Государственную Думу в дни, когда ждут и жаждут всероссийского скандала, немыслимо. В этот месяц многое успокоится, забудется, произойдут события, и Государственная Дума может начать свою деятельность».

Дубенский. – Вас, вероятно, интересует выражение «произойдут события»?

Председатель. – Да.

Дубенский. – Я помню, это события на фронте, т. е. то, что заставит Думу немножко спокойнее отнестись к политическим событиям. Я ничего не знал и не мог намекать на что-нибудь другое.

Председатель. – Вы не знали о вызове Маклакова ко двору и о проекте манифеста, который он писал, о предложении не прерывать занятий Думы, а распустить ее?

Дубенский. – Эти разговоры были в обществе, а о вызове Маклакова я не слышал. Если бы я слышал, я бы наверное занес это.

Председатель. – Я пропустил еще другое место, относящееся к тому же времени. Вы отмечаете в дневнике 5 января: «Назначен военным министром ген. М. А. Беляев, а Шуваев{206} ушел в государственный совет. Шуваев был очень ограниченный и лукавый человек, улыбавшийся Думе». Вы не знаете об обстоятельствах назначения Беляева, и почему у вас составилось представление о Шуваеве, как о человеке, улыбавшемся Думе?

Дубенский. – Я видел его в Думе и видал в ставке. Я слышал его различные мнения, и в ставке он говорил совсем не то, что говорил в Думе. Когда он бывал в Думе, он всегда шел с открытыми объятиями. Шуваев честный человек, безусловно, в смысле материальном.

Председатель. – К 29 января относится такая запись: «Узнал, что захворал наследник. Сергей Петрович Федоров бывает ежедневно в Царском Селе. У наследника кровоизлияние внутрь около почек или в почки. Состояние тревожное. Императрица мрачна, красна лицом, молчалива и грозна. Государь – ничего, как всегда».

Дубенский. – Это со слов Сергея Петровича.

Председатель (читает дальше): «Катенин{207} мне сказал, что Протопопов ненормален, и убеждается в этом ежедневно. Показывал мне записку, где набросаны отдельные слова». Что это за записка?

Дубенский. – Я ее видел. Это прямо записка сумасшедшего. Просто клочок бумажки, четвертушка, и там слова: «Москва», «Поддержать», еще что-то, какие-то отрывки.

Председатель. – Это вам показывал Катенин?

Дубенский. – Да, показывал и говорил с возмущением. Он приехал с доклада, вынул из портфеля и показал; было написано синим и красным карандашом.

Председатель. – Зачем ему передал Протопопов эту бумажку?

Дубенский. – Как руководящее основание к деятельности. Катенин говорит: «Я взял и сказал: хорошо, хорошо, я все сделаю».

Председатель. – Т. е. ответил так, как отвечают сумасшедшим?

Дубенский. – Нет, просто успокаивающе: «Хорошо, хорошо, я все сделаю». Эта записка была настолько любопытна, что я об этом занес. Он мне показал, как образец.

Председатель. – 26 января вы пишете: «Идет разумный поход на Протопопова. С немцами, говорят, министр юстиции хорошо дело делает и всю ликвидацию ликвидировал. Все уверены во взятках и в высокой поддержке колонистов». Каково происхождение этой записи?

Дубенский. – Это говорили, кажется, про Добровольского. Не помню, кто сказал, но это слух.

Председатель. – Но не можете ли вы определить, тут записано в несколько неопределенной форме: «С немцами, говорят, министр юстиции хорошо дело делает и всю ликвидацию ликвидировал».

Дубенский. – Говорили, что он уничтожил ликвидацию немецкого землевладения, что все это прекратил. Это мне передавали.

Председатель. – «Все уверены во взятках и в высокой поддержке колонистов». Что это значит?

Дубенский. – В высокой поддержке колонистами министра. Но это область слухов; я не знаю, насколько это обвинение верно. Когда пишешь дневник, то все слухи записываешь.

Председатель. – Под 6 января у вас записано: «Стало известно, что в Лондоне, на место скончавшегося Бенкендорфа{208}, назначен бывший министр иностранных дел С. Д. Сазонов{209}, убежденный враг немцев. Интересно, что про него сказал Штакельберг: «Это слишком хорошо для англичан и, очевидно, не очень хорошо для немцев». В этой небольшой фразе все сказано: все для немцев со стороны наших немцев». Какой смысл вы вкладывали в эту фразу: «Это слишком хорошо для англичан»?

Дубенский. – Тот смысл, что он являлся горячим сторонником интересов Англии. Должен оговориться, это сказал барон Штакельберг, он безусловно немецкого происхождения, но я отнюдь никого не мог подозревать, чтобы он мог поддерживать немцев.

Председатель. – Какой это Штакельберг?

Дубенский. – Очень дельный человек, он церемониймейстер императорского двора, о нем в дневнике дальше есть. Но были такие разговоры, что англичане слишком нас третируют, слишком выдвигают собственные интересы, и поэтому, если попадет к ним такой посол, как Сазонов, то они еще больше поднимут голову и будут нас уже совершенно презирать. Вот в каком смысле, а не в смысле измены.

Председатель. – Тут еще вопрос (читает): «Многие начинают говорить о значении немецкой Распутинской организации. Манус – душа всех друзей немцев; он финансист, по имени Игнатий Порфирович». Что вам известно об этой душе всех друзей немцев?

Дубенский. – Я помню, в каком-то банке говорили о значении Распутина. Мне это довольно значительный человек говорил, член правления банка, Азиатского, кажется. Он говорил: «Вы неправильно смотрите на дело. Не Распутин, а Манус ведет всю эту немецкую затею, через него деньги идут, и на эти деньги содержится Распутин». Вот что я слышал, и это записал. Не то, что я не хочу, но действительно не могу сказать, кто это мне сказал; это городской слух.

Председатель. – В январе у вас был разговор с Воейковым, в Царском Селе: «7-го января выехал в Царское Село, в 10 ч. утра. Был у Воейкова. Он бодр, торжественен, но видимо озабочен. Я говорил ему, что надо сообщать народу и армии то, что делается в России, что обеспокоено преимущественно городское петербургское и московское интеллигентное общество, но народ пока спокоен. Надо давать не глупые правые органы, а такие, которые создают спокойное правое настроение. Я сказал Воейкову то, что искренно думал. Случилось политическое убийство, и ничего более. России нет дела до этого, а царскому дому лучше, хотя временно Александра Федоровна огорчена. Нельзя придавать этому значения, и сказал далее, что диктатор продовольствия необходим, без него ничего не выйдет, и хлеб останется нераспределенным. Воейков вполне разделил мою точку зрения и сказал, что скажет Протопопову о снабжении народа вестями». Вот содержание вашей беседы, ясно и точно изложено. Но как же вы представляли себе связь Воейков – Протопопов?

Дубенский. – Я к Протопопову имел очень мало отношения. Мы за последнее время очень много говорили, что действительно народ ровно ничего не знает, и до народа не доходят даже обычные известия с войны. Ведь газеты в толпу народа не идут. Говорили, что нужно непременно сообщать, что происходило. Я думал, что на первое время надо давать раз в месяц: в январе происходило то-то, царь был там-то, мы укрепились там-то, и такие-то законы изданы. Воейков сказал, что собирался сказать Протопопову, но из этого ровно ничего не вышло.

Председатель. – Это все запись, в которой вы сообщаете нечто со слов наших собеседников. Мне бы хотелось, чтобы вы подробнее остановились на событиях, которых вы были очевидцем на-днях, предреволюционных и революционных. Может быть, оторвавшись от дневников, вы расскажете, как доходили до вас сведения о том, что делалось здесь. Вы с 22 февраля в действующей армии. Может быть, вы установите изо дня в день не только как вы, будучи в Могилеве, воспринимали события, но и как они в вашем сознании развивались?

Дубенский. – Я прошу помочь мне. Я довольно хорошо все помню, но боюсь впасть в ошибку. Когда мы туда приехали, нас встретил Алексеев, так что ничего необычного не произошло. Так прошло 23-е, 24-е (февраля); 24-го было настолько спокойно, что я переговаривался по телефону с семьей (говорили мы с Царским), и мне сказали, что семья здорова, и ничего особенного нет, но к вечеру стали получаться какие-то сведения, что там начались беспорядки.

Председатель. – У вас отмечено: «24-го, пятница. Могилев. Такая бесталанная жизнь».

Дубенский. – Да, ведь я никогда не хотел своих сослуживцев … я ведь тут некоторых ругаю, это ужасно тяжело.

Председатель. – Да, но это ведь не касается дела, нас интересуют только некоторые моменты (читает): «Тихая бесталанная жизнь, все будет по-старому. От «Него» (с большой буквы) ничего не будет, могут быть только случайные внешние причины, кои заставят что-либо изменить». Затем, вы говорите о том, что получены сведения о заболевании детей, Алексея, Ольги{210} и Татьяны{211}, корью. Так прошло 24-ое. Вы отмечаете сведения из Петрограда: «В Петрограде были голодные беспорядки, рабочие патронного завода вышли на Литейный и двинулись к Невскому, но были разогнаны казаками». Вслед за записью о болезни детей: «Государь сообщил Федорову, что он очень обеспокоен доставкой продовольствия на фронт. В некоторых местах продовольствия получено на три дня. К тому же получились заносы у Казатина, и продвинуть поезда сейчас невозможно».

Дубенский. – Потом 25-го стали выясняться события, слухи были. Кое-кто приехал из Петрограда, тут начались рассказы, говорили, что Австрия занята, масса слухов, что же касается самого интересного, т. е. жизни ставки, то она проходила так же однообразно: государь выходил в половине десятого в штаб, до половины первого был с Алексеевым, в половине первого был всегда завтрак, который продолжался всегда, как и обед, один час. После высочайшего завтрака, прогулка и поездка на моторах. Затем, в пять часов, был чай, после чая государь получал почту из Петрограда и до половины восьмого занимался. Очень может быть, что в виду этих тревожных сведений, в это время, между 5 и 7, к нему прибегал Алексеев. Я говорю, прибегал, потому что он так быстро ходил, что именно вбегал с сообщениями. После был, в половине восьмого, обед, который продолжался час; после обеда, в половине девятого, государь опять уходил заниматься в кабинет до вечернего чая, до половины двенадцатого, и после половины двенадцатого он с лицами ближайшей свиты (я там не бывал, я бывал только за обедом) уходил к себе. Так что течение этих дней нельзя было отличить от прежних. Лично я был в большой тревоге, я чувствовал, что что-то происходит. Я не мог получить телефона с Царским, беспокоился о своей семье, но все-таки мы все думали, что это не революция, а голодные бунты. У нас, до 27-го (февраля), когда мы выехали, никто не верил, что революция. Когда вы изволите просматривать 27-ое, вы увидите у меня, что пока мы ехали по железной дороге, нас встречали урядники, губернаторы. Было полное спокойствие.

Председатель. – Вы говорите, что было спокойствие; но слухи были тревожные. Чем же объясняется это спокойствие? Тем ли, что слухи были недостаточно тревожны, или тем, что, несмотря на очень тревожные слухи, к ним очень пассивно относились?

Дубенский. – Я думаю, пассивно относились. По крайней мере я лично очень волновался; я чувствовал, что что-то нужно сделать.

Председатель. – Чем вы объясните эту пассивность? Поскольку выясняется особа и личность государя, он человек, который может понимать.

Дубенский. – Он человек очень не глупый.

Председатель. – Вот именно, это и хотел сказать. Чем же объясняется, каким свойством характера, что при некотором уме…

Дубенский. – Никак я не могу объяснить его отношения. Это такой фаталист, что я не могу себе представить. Он всегда ровно, как будто равнодушно относился сегодня, как вчера. Вот маленькая подробность: когда случилось отречение, я был совершенно расстроен, я стоял у окна и просто не мог удержаться от того, чтобы, простите, не заплакать. Все-таки я старый человек. Мимо моего окна идет государь с Лейхтенбергским, посмотрел на меня весело, кивнул и отдал честь. Это было через полчаса после того, как он послал телеграмму с отречением от престола, в ожидании приезда Шульгина.

Председатель. – Генерал, тут напрашивается, как возможное объяснение, что это громадная выдержка, большая привычка, или это объяснение приходится устранить?

Дубенский. – Я думаю, видите ли, что это громадная выдержка. Я говорил, что он отказался от Российского престола просто, как сдал эскадрон. Вот такое у меня было оскорбленное чувство, но когда я его провожал, когда он от матери шел в вагон, тут нельзя было быть спокойным. Все-таки я поражался, какая у него выдержка. У него одеревенело лицо, он всем кланялся, он протянул мне руку, и я эту руку поцеловал. Я все-таки удивился, – господи, откуда у него берутся такие силы, он ведь мог к нам не выходить!

Председатель. – Все удивлялись, а потом нашли ключ к этому. Я хотел бы повторить вопрос, чтобы вопрос исторической государственной важности выяснить до дна. Нам давало показания лицо, которое присутствовало при моменте отречения, и это лицо тоже говорило, что напрашивается объяснение выдержки, но по впечатлению этого лица, которое не менее нас было удивлено спокойствием, такое объяснение должно быть устранено; тут не выдержка, это действительно спокойствие, спокойное отношение к событиям громадной исторической важности и громадного личного значения.

Дубенский. – Я не могу этого сказать. Когда он говорил с Фредериксом об Алексее Николаевиче, один-на-один, я знаю, он все-таки плакал. Когда с С. П. Федоровым, ведь он наивно думал, что может отказаться от престола и остаться простым обывателем в России, и когда С. П. Федоров ему сказал: «Ваше величество, ведь, это совершенно невозможно», – он ответил: «Неужели вы думаете, что я буду интриговать? Я буду жить около Алексея и его воспитывать». Ведь он говорил: «Я должен прямо сказать, я не могу расстаться с Алексеем». Так что дать вам определенный ответ не только я не могу, но я думаю, будут писать об этом многие психологи, и им трудно будет узнать; а вывести, что это равнодушный человек – будет неверно, но сомнение мы выражаем, и вы и я: тут возможна выдержка, или холодное равнодушие ко всему, и к событиям.

Председатель. – Позвольте напомнить вашу запись: «25-го, суббота. Могилев. Из Петрограда тревожные сведения; голодные рабочие требуют хлеба, их разгоняют казаки; забастовали фабрики и заводы; Государственная Дума заседает очень шумно; социал-демократы Керенский и Скобелев{212} взывают к ниспровержению самодержавной власти, а власти нет. Вопрос о продовольствии стоит очень плохо, во многих городах, в том числе в Петрограде и Москве, хлеба нет. Оттого и являются голодные бунты. Плохо очень с топливом, угля поставить спешно, сколько надо, нельзя, поэтому становятся заводы, даже те, которые работают на оборону. Государь как будто встревожен, хотя сегодня по виду был весел. Эти дни он ходит в казачьей кавказской форме, вечером был у всенощной и шел туда и обратно без пальто». Теперь 26-е, воскресенье. Как оно в вашей памяти осталось, с точки зрения событий?

Дубенский. – То же самое. Мы в большой были тревоге, вся свита была в тревоге, мы раз десять говорили друг другу: «Что в Петрограде? Какие известия?» А государь, он все время… Одно, что я за два с половиной года заметил, что когда он встревожен, он всегда сдерживается, он тогда меньше говорит. За завтраком, помимо нас, постоянных, всегда были приглашенные. Он, как человек вежливый, любезный, всегда спрашивал, откуда вы, да как вы, а на этот раз он мало говорил, у нас было даже мало приглашенных. Я лично был в большой тревоге. Нилов говорил всегда одно и то же: «Будет революция, все равно нас всех повесят, а на каком фонаре, все равно».

Председатель. – Скажите, генерал, в субботу 25-го, вы не помните о посылке телеграммы Хабалову, с требованием во что бы то ни стало привести столицу в спокойствие?

Дубенский. – Если это у меня написано …

Председатель. – Нет, это у вас не написано.

Дубенский. – В таком случае, не помню. Все эти дни я все выдающиеся факты записывал.

Председатель. – Так что надо думать, что это обстоятельство …

Дубенский. – Мне не было известно. Я опять повторяю, что ни о каких частных интимных делах государь никому ничего никогда не говорил. Если он сделал распоряжение сказать Хабалову, то и кончено. Он мнениями делиться не любил.

Председатель. – Вот как у вас записано 26 февраля: «Волнения в Петрограде очень большие, бастуют двести тысяч рабочих, не ходят трамваи, убит пристав{213}

Дубенский. – Это все по слухам и из газет. Я все эти сведения, до отъезда нашего, до ночи 28-го, брал главным образом из газет и телеграмм, которые нам посылали. Так что прямых сведений у нас в свите об этом не было.

Председатель. – По слухам и по разговорам с окружающими, которые, вероятно, черпали из тех же источников (читает дальше): «…на Знаменской площади. Собралось экстренное заседание в Мариинском дворце, под председательством председателя совета министров, по разрешению вопросов продовольствия Петрограда. Государственная Дума волнуется, требуя передачи продовольственного дела по всей России городскому самоуправлению и земству. Князь Голицын и все министры согласны. Таким образом, вся Россия узнает, что голодный народ будет накормлен распоряжением не царской власти, не царского правительства, а общественными организациями, т. е. правительство совершенно расписалось в своем бессилии. Как не может понять государь, что он должен проявить свою волю, свою власть? Царем поставленные люди должны накормить народ, кричащий «дайте хлеба». Какая это поддержка нашим врагам – Вильгельму – беспорядки в Петрограде! Какая радость теперь в Берлине! А при государе все то же, многие понимают ужас положения, но «не тревожат царя».

Дубенский. – Самым искренним образом и откровенно могу сказать: я понимаю, что произошли такие страшные события в Петрограде, но раз был царь, даже в то время самодержавный, нельзя же было передать всю власть – это значило расписаться в полной бездеятельности, что и случилось. Вместо царя начали распоряжаться Родзянко и Керенский; вот, что приводило меня в ужас, потому что я чувствовал, что вследствие этого произойдет. Конечно, я с государем не говорил. Не знаю, отчего не говорили Воейков, Фредерикс, Алексеев или говорили, но не произвели никакого впечатления. Как вы недоумеваете, так и я недоумеваю.

Председатель. – Конечно, имеется некоторое объяснение этому факту, но мне хотелось бы знать, как вы это освещаете. Такая пассивность к происходившему не находилась ли в связи с некоторой общей чертой окружающих, в той среде, в которой вы находились?

Дубенский. – Безусловно, государь был пассивен, потому что не хотел усугублять положения. Предполагали, что он делал это нарочно, чтобы развились события, но этого никогда не было. Я лично, если бы и был там, я бы сделал скандал, я бы сказал: «Ваше величество, или вы меня увольте, или повесьте, но так нельзя делать». Вот мое убеждение. Я Фредерикса выделяю, это человек безусловно чистый, он старый, конечно, не очень, может быть, бойкий в соображении, но на самом деле не такой глупый, очень тактичный, преисполнен долгом службы царю и родине, и будь он поживее, помоложе, а главное имей он хоть малейшее значение, он только это и мог сделать. Алексеева я хорошо знал, но не знаю, в какой области он соприкасался с государем.

Председатель. – Вы не изволили меня понять в первой части вашего ответа. Я думал, что вы объясните такое пассивное отношение окружающих в такие грозные для личности царя и для династии дни некоторыми общими свойствами этих людей, окружающих его с одной стороны, а с другой стороны, некоторой чертой общепринятого в этой среде. Может быть, как историограф, вы наблюдали, что в среде, окружавшей царя, считалось признаком дурного тона говорить на политические темы?

Дубенский. – Совсем нельзя было говорить.

Председатель. – Можно было говорить о шахматной игре, о чем угодно, но не о политике?

Дубенский. – Можно было только отвечать на вопросы. По истории он со мной говорил, он великолепно историю знает, и очень интересовался, но притти и что-нибудь сказать тому, кто не имел права – было нельзя. Характерной чертой Николая II было то, что он верил только тому, кто им поставлен. Характерный про него анекдот был. Про него говорили, что, если он кушает суп, и ему Долгорукий-гофмаршал скажет: «Ваше величество, суп невкусный», он оставит и не будет есть, если же я ему скажу: «Ваше величество, это суп невкусный», он на меня посмотрит, и будет продолжать есть. Он совершенно отдавался тому лицу, которое он поставил; мы все считали, что это идеальный конституционный монарх: он поставит министров, министры будут приходить, он все будет утверждать. Вот мое искреннее мнение.

Председатель. – Но как это ваше мнение, несомненно, искреннее, вяжется в вашем сознании с громадным влиянием на государственные дела этих безответственных сил? Ведь вы знаете, что многие события большого государственного значения были внушаемы тем же Распутиным, может быть, правда, через посредство Александры Федоровны, – это смягчает положение, но внушались лицом, которое не занимало положения?

Дубенский. – Я объясняю это тем, что он всецело доверял своей супруге; он считал, что она человек искренний, добрый, желающей добра и т. д. Поэтому, когда она к нему приходила и говорила: «Ты, Никс, должен сделать то, другое, третье», – он подчинялся.

Председатель. – Но это уже неконституционно?

Дубенский. – Тогда конституции не было. Если бы она была, он бы совершенно устранился.

Председатель. – Будьте добры припомнить (хотелось бы это установить, так как это имеет некоторое значение), каким образом у вас в ставке узнали о роспуске Государственной Думы и государственного совета?

Дубенский. – Лично я узнал из телеграмм. Кажется, 26-го (февраля) Дума была распущена?

Председатель. – 25-го подписан указ, т. е. не подписан, а был датирован кн. Голицыным.

Дубенский. – Я получил телеграмму «Распущена Дума», и на меня это произвело очень большое впечатление. Я думал, что из-за этого произойдут большие события; затем, что этот роспуск не имеет никакого смысла, так как никто не разойдется, судя по настроению. Так и случилось.

Председатель. – Дальше у вас такая запись: «В вечерних телеграммах стало известно, что именным высочайшим указом распущена Дума и государственный совет, но это уже поздно…» и т. д. Вы были там в довольно тесном кружке, – значит тоже, из телеграмм, узнали о роспуске Государственной Думы?

Дубенский. – Я думаю, что Нилов, Федоров, тоже из телеграмм узнали, но Фредерикс, Воейков, Алексеев, имели прямое сношение с государем. Государь слушал только тех, которые имели право говорить, – Воейкова, Фредерикса, Алексеева. Больше никто не мог. Долгоруков мог говорить только о гофмаршальском столе, я мог говорить, когда спросят, об историографической записи.

Председатель. – Неужели вы допускаете мысль, что такое крайней важности событие, как роспуск, в такой момент, законодательных учреждений, если бы оно было известно Воейкову, Федорову и Алексееву, не дошло бы до вас? Ведь вы же общались?

Дубенский. – Очень могло быть. Я думаю, что это по части доклада Алексеева. Такие события большой государственной важности докладывал он, как начальник штаба верховного главнокомандующего, а Воейков этого не касался. Сам Фредерикс не знал, что войска перешли на сторону восставших. Я думаю, что все держал в руках Алексеев, и он все это докладывал государю, но это область моих предположений.

Председатель. – Вот что у вас записано: «27-го февраля, понедельник. Могилев. Из Петрограда вести не лучше. Была, говорят, сильная стрельба у Казанского собора, много убитых со стороны полиции и среди народа. Говорят, по городу ходят броневые автомобили. Слухи стали столь тревожны, что решено завтра, 28-го февраля, отбыть в Петроград. Затем из Харькова телеграфируют: губернское земство обратилось к населению с просьбой – дайте армии хлеба: «Если ослабим армию сейчас, все равно не сохраним достатка, ибо, проигравши войну, сами приготовим порабощение и разорение. Родина не копейками, а великим будущим отплатит вам. В нашей губернии имеется избыток хлеба. Наше население, без вреда себе, может дать хлеб, не ослабив своих сил. Вследствие… великих чувств обиды… наше собственное неустройство. В эти дни, когда решается судьба России, дайте хлеб государству. Это наша святая обязанность перед несущими бранный подвиг нашими братьями, наш гражданский долг перед минувшим и перед грядущим…». Дальше вы пишете: «На меня эта телеграмма произвела плохое впечатление, очевидно, что люди потеряли голову и вместо того, чтобы действовать определенно и решительно, совершают… Как всему этому радуются в Берлине! Помощник начальника штаба Трегубов передал мне, что на его вопрос, что делается в Петрограде – Алексеев ответил: «Петроград в восстании». Трегубов дополнил, что была стрельба по улицам, стреляли пулеметами. Первое, что надо сделать, это – убить Протопопова, он ничего не делает, шарлатан. Перед обедом я с Федоровым был в вагоне у генерал-адъютанта Иванова. Долго беседовали на тему петроградских событий и стали убеждать его сказать государю, что необходимо послать в Петроград несколько хороших полков, внушить действовать решительно, и дело можно еще потушить. Иванов начал говорить, что он не в праве сказать государю, что надо вызвать хорошие полки, например, 23 дивизию{214}, и т. д., но в конце концов согласился и обещал говорить с царем. Перед обедом Алексеев приходил к государю в кабинет докладывать срочное сообщение из Петрограда о том, что некоторые части, кажется, лейб-гвардии Павловский полк, отказались действовать против толпы. На вопрос Фредерикса Алексееву, – что нового из Петрограда, начальник штаба ответил: «Плохие вести, есть новое явление», намекая на войска. За обедом, который прошел тихо, государь был молчалив, Иванов все-таки успел сказать государю о войсках». Какая же была реакция на это?

Дубенский. – Насколько я помню, Иванов сказал, что нужно войска в Петрограде успокоить, что в Харбине, когда он там был, было тоже волнение; но что он пославши туда один или два полка, успокоил волнения и привел все к благополучному концу, не сделавши ни одного выстрела. Вообще, должен сказать, что Николай Иудович Иванов – поклонник мягких действий. Он всегда говорил, что войска должны действовать огнем только в крайности, что если вы ведете часть в полном порядке, то совсем не для того, чтобы она стреляла из пулеметов, а что, когда полк идет в порядке, то это производит впечатление на других, если же открыть огонь, то неизвестно, чем кончится.

Председатель. – «После обеда государь позвал к себе Иванова в кабинет, и около 9 часов стало известно, что Иванов экстренным поездом едет в Петроград». Кому принадлежит мысль этой карательной или успокоительной, вернее, карательной экспедиции в Петроград?

Дубенский. – Нисколько не карательной. Кажется, у него было две роты.

Председатель. – Батальон георгиевских кавалеров.

Дубенский. – Не полный батальон, так как его нельзя было послать, потому что он держал караул, не больше двух рот. Это такая маленькая часть, которая не могла произвести усмирения взбунтовавшегося Петрограда. По приезде туда Иванова, генерала с известным именем, это произвело бы успокоение. Ехать же ему без войска совершенно было невозможно, и он, как приехал в Царское Село, сию же минуту повернул поезд.

Председатель. – Кому же принадлежит мысль об этой поездке?

Дубенский. – Трудно сказать, в это время все говорили. Мысль была не о поездке, а о внесении порядка и успокоения в Петрограде. Там были и другие разговоры. Потом мне стало известно, что вызывают один или два корпуса. Были вызваны некоторые сибирские войска, которые, видимо, перешли на сторону восставших, а это была командировка Иванова под прикрытием батальона и даже меньше.

Председатель. – «Нарышкин мне сказал, что павловцев окружили преображенцы, и кажется стало тише. Все настроение ставки сразу изменилось. Все говорят, волнуются, спрашивают: «Что нового из Петрограда?». Может быть, это было необычное волнение? Равнодушно старались говорить об этих событиях? Это была подавленность?

Дубенский. – Во всяком случае, этот обед прошел совершенно особенно, все были тихи, государь почти молчал. Я потом узнал, что он говорил с Ивановым. Я даже не заметил, что они разговаривали, а потом вдруг говорят: «Вы знаете, Иванов назначается в Петроград и едет с георгиевскими батальоном». Я вас прошу отметить, что он ехал не как карательная экспедиция, он ехал, как посланник царя, а для экспедиции ему было мало войска.

Председатель. – Может быть, вы скажете, зачем он ехал, как посланник царя?

Дубенский. – Просто успокоить, войти в переговоры с Родзянкой и целым рядом лиц, но отнюдь не стрелять, это было бы бессмысленно, и Николай Иудович это понимал.

Председатель. – Почему вы предполагаете, что он это понимал, вы с ним говорили?

Дубенский. – Как же, мы с ним чай пили. Мы говорили, какие идут беспорядки, какие волнения. Николай Иудович говорил: «Эти волнения происходят потому, что не умеют народу объяснить. Я убежден, что можно успокоить так, что можно их успокоить». Конечно, я вам передаю только мысль. На это мы говорили ему: «Вы бы переговорили с царем». – «Как же, мне неудобно самому навязываться». Мы говорим: «Но дело серьезное, там кровь льется, нужно успокоить царя». Я даже помню, он категорически отвергал: «Туда не нужно посылать войска, никоим образом, потому что прольется лишняя кровь». Я даже его выражение помню: «Всякая новая часть, которая входит в восставший гарнизон, сейчас же переходит на его сторону». Это я должен подкрепить, я это помню.

Председатель. – Здесь вы записываете относительно известий, которые принесли вечерние телеграммы о роспуске Государственной Думы и государственного совета. Вы замечаете по этому поводу: «Но это уж поздно, уже определилось Временное Правительство, заседающее в Думе под охраной войск, перешедших на сторону революционеров. Войск, верных государю, осталось меньше, чем против него. Гвардейский Литовский полк убил командира. Преображенцы убили батальонного командира Богдановича{215}. Председатель Государственной Думы Родзянко прислал в ставку государю телеграмму, в которой просил его прибыть немедленно в Царское Село, спасать Россию. Все эти страшные сведения идут из Петрограда от графа Бенкендорфа полковнику Ратко. Про министра внутренних дел граф Фредерикс выразился по-французски так: «А о министре внутренних дел нет слухов, как будто он мертвый». Граф Фредерикс держит себя спокойно, хорошо и говорит: «Не надо волноваться». Воейков до 5 часов дня занимался пустяками, устраивал свою квартиру, балаганил и только к вечеру понял трагичность положения и стал ходить красный, тараща глаза». Вас поразило такое непонимание?

Дубенский. – Как же, мы места себе не находили, и вдруг я еду мимо его новой квартиры и вижу, что он прибивает шторки и привешивает картинки. Ведь это были последние минуты монархии! Ведь он дворцовый комендант, у него масса денег, масса средств! Меня это поразило до крайности.

Председатель. – «После вечернего чая, в 12 часов ночи, государь простился со всеми и ушел к себе. Вслед за ним к нему пошел Фредерикс и Воейков, пробыли у царя недолго и вышли, при чем Воейков объявил, что отъезд в Царское Село его величества назначен безотлагательно в эту ночь. Все стали собираться, и уже к 2 часам ночи были в поезде. Государь любезен, ласков, тих и, видимо, волнуется, хотя, как всегда, все скрывает. Всю ночь шли у нас с Цабелем, Штакельбергом и Сусловым такие разговоры. Свитский поезд отошел в Царское, в 4 часа ночи 28 февраля, а в Царском – в 5 часов. Назначен Иванов диктатором».

Дубенский. – Это появилось, как слух, в поезде, потому что мы уже тогда ехали. За завтраком кто-то сказал, что Иванов назначен диктатором, чему я не верил: раз он поехал с георгиевским батальоном, он поехал не для карательной экспедиции, а приводить в порядок Петроград. Я не знаю, говорили ли об этом назначении или нет, потому что уже дальше, как вы знаете, идут события отречения, и я потерял всякую связь со ставкой, где можно было подтвердить это назначение.

Председатель. – Разве вам диктатор и назначение диктатором рисуется назначением для мягких мер, а не для грубого, а может быть и кровавого воздействия?

Дубенский. – Я отлично понимаю, что значит диктатор. Конечно, диктатор назначается для того, чтобы привести население и войска к полному подчинению, но Иванов ехал в Петроград для того, чтобы привести в порядок город, он взял с собою небольшое количество войск и, на основании его слов и наших с ним разговоров, я отлично знаю, что он не хотел принимать никаких кровавых мер. Был слух, что он назначен диктатором, но я думаю, что Иванов к этому неспособен. Имейте в виду, что когда он был главнокомандующим юго-западного фронта, он почти никогда не подписывал бумаг о казни.

Председатель. – Он вез с собой выписку из положения о военно-полевых судах?

Дубенский. – Вероятно, было, потому что он так быстро собрался; он с этим вагоном и ездил. У него вагон, как домик. Вероятно, все у него было. Я не знаю, какие у него были намерения, я передаю то, что знаю.

Председатель. – Генерал, скажите, вам не известно содержание этой беседы Фредерикса, Воейкова и государя, в 12 часов ночи, и те советы, которые давали Воейков и Фредерикс?

Дубенский. – Нет, я могу добавить к этому, что в 12 часов пришел взволнованный Штакельберг, который рядом со мною жил, и еще не лег спать, и говорит: «Собирайтесь, сейчас уезжаем в Царское Село и в Петроград. Такие произошли ужасные события, что мы уезжаем». Но он мне сказал, что говорил с Фредериксом.

Председатель. – Может быть, вы сами продолжите рассказ по памяти, и я вам подскажу по вашему дневнику. Вы выехали из ставки в ночь с понедельника на вторник, с 27-го на 28-е, выехали через Смоленск, Вязьму, Ржев и Лихославль. Вы записали: «По всей дороге тихо, о событиях в Петрограде нет известий. Москва, по словам тех, кто был там 27 февраля вечером, спокойна. Значит, пока, слава богу, вспышка мятежа только в Петрограде. Поразительное легкомыслие и полная неосведомленность Воейкова. Он, дворцовый комендант, не знает, не предполагал о беспорядках, которые начались 24-го, через два дня после нашего отъезда. Он, который может сотни тысяч на охрану истратить, не имел должных сведений, и был так пуст, что даже не думал об опасности царской семьи. Чем все это кончится? Военный министр Беляев перед вчера, что он опасается, что волнения народа перейдут на Царское Село, что толпы народа пойдут на Царское Село громить дворец, и полагает, что императрица Александра Федоровна должна уехать, но больны дети». Он там был в это время?

Дубенский. – Нет, это был разговор. Кажется, Беляев сообщил по телефону или, вернее, Бенкендорф сообщил со слов Беляева, что он боится за безопасность семьи в Царском Селе.

Председатель (читает). – «Передавали (повидимому, это результат бесед по прямому проводу), что 27 февраля была перестрелка на Дворцовой площади. Мятежники хотели захватить дворец, а верные войска отбивали их».

Дубенский. – Это оказалось неверно.

Председатель (читает). – «На станции Лихославль получились сведения, что в Петрограде Временное правительство, во главе с Родзянкой. Я сам читал телеграмму члена Государственной Думы Бубликова, занявшего должность министра путей сообщения, с расположением по всем дорогам. Убиты градоначальник Балк{216} и его помощник Вендорф{217}. Грабят Зимний дворец. Есть основание предполагать, что поезд наш дальше Тосно не пустят». Эти сведения откуда вы получили?

Дубенский. – Это очень просто мы получили: с нами ехал инженер, и вот во время завтрака наш инженер Эртель{218} сказал коменданту поезда: «Кажется, мы не поедем в Царское Село, наши поезда, кажется, приказано направить туда». Кажется, тот инженер, который с нами ездил, не помню его фамилии, небольшой чин, он это сказал.

Председатель. – Затем было принято решение ехать во Псков. Вы помните, вы знаете, чем мотивировалось такое решение?

Дубенский. – Видите, когда мы приехали в Малую Вишеру, это было 2 часа ночи, и сначала в Бологом, когда узнали, что дальше нельзя ехать, мы в Бологом получили известие, что в Любани стоят войска, которые могут нас не пустить, и поезд царский может подвергнуться опасности. В Малой Вишере к нам подошел офицер 1-го железнодорожного полка, который был без оружия. Он приехал из Любани и сказал, что в Любани находятся две роты с орудиями и пулеметами. Тогда решено было остаться в Малой Вишере, дождаться высочайшего поезда и сказать, чтобы Воейков доложил государю о положении, и как угодно будет ему – продолжать ехать в Петроград или повернуть куда-нибудь? И вот, 2 часа ночи, когда мы дождались этого поезда и вошли туда, генерал Саблин вошел в поезд, и, к удивлению, весь поезд спал, кроме Нарышкина. Так что Воейкова пришлось будить. Его разбудили и сказали, что нас ожидает. Он сейчас же пошел к государю, и тогда было решено ехать на Псков. На Псков ехать, сколько я помню, мы говорили все потому, что там Рузский, человек умный, спокойный, имевший большое влияние на государя, потом, он главнокомандующий северного фронта, он мог войти в положение, мог снестись непосредственно с Родзянкой и вообще выяснить положение. Если в Петрограде, как мы думали, простое восстание, он послал бы войска; если это переворот, он вошел бы в какие-нибудь сношения, потому что Рузский лично мне, я его знаю, представлялся человеком, который в этой очень тяжелой обстановке мог дать какие-нибудь подходящие, более соответственные решения. Некоторые говорили, что нужно вернуться в ставку. Трудно сказать, что можно было сделать, но Псков был ближе, чем ставка. И потом наше возвращение подвергалось известному риску. Государь мог не доехать в ставку, а Псков тут ближе. Вот, собственно говоря, причины, почему определен был Псков.

Председатель. – Были, повидимому, несколько другие причины, о которых вы здесь говорите: «Ночью определилось из целого ряда сведений, что высочайший поезд Временное правительство направляет не в Царское Село, а в Петроград, где государю предложены будут условия о дальнейшем управлении. Я убеждал всех и написал даже письмо С. П. Федорову, доложить Воейкову и государю, что в виду создавшегося положения надо ехать в Псков, где штаб фронта. Это старый губернский город. Отсюда, взявши войска, надо идти на Петроград и восстановить спокойствие. После всяких разговоров и промедления, уже доехавши, в 3 часа ночи, до Малой Вишеры, решено было вернуться и через Бологое тянуться к Пскову. Все больше и больше определяется, насколько правильно было решение ехать в Псков и избегнуть поездки в Петроград, где наверное произошли бы события, во всяком случае неожиданные. Теперь Воейков и другие уже явно одобряют мысль ехать на Псков. Все признают, что этот ночной поворот в Вишере есть историческая ночь в дни нашей революции. Государь попрежнему спокоен и мало говорит о событиях. Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена наверное. Царь и не думает спорить и протестовать. Все его приближенные за это: граф Фредерикс, Нилов и другие, граф Граббе, Федоров, Долгорукий, Лейхтенбергский, – все говорят, что надо только сговориться с ними, с членами Временного правительства. Я, свидетель этих исторических событий, должен сказать по совести, что даже попыток протеста не было. Все говорили одно и то же: надо переговорить с Временным правительством и выработать условия. Уже 1 марта едет к государю Родзянко в Псков для переговоров. Кажется, он выехал экстренным поездом из Петрограда в 3 часа дня; сегодня Царское окружено, но вчера императрица телеграфировала по-английски, что в Царском все спокойно. Старый Псков опять занесет на страницы своей истории великие дни, когда пребывал здесь последний самодержец России, Николай II, и лишился своей власти, как самодержец. После этих слов приходится разговаривать, вернее, рассказывать, вернее, записывать все более грустные и великие события. Поезд государя прибыл в восьмом часу вечера. По прибытии, в вагон государя пришел Рузский и ген. Данилов. Мнение Рузского таково, что надо идти на все уступки и давать полную конституцию. Иначе анархические действия будут продолжаться, и Россия погибнет». На основании чего вы сделали эту запись?

Дубенский. – Просто он пришел в купе Фредерикса; тут Воейков стоял, и все стояли и, когда спрашивали: «Что же делать?» он сказал: «Нужно на все соглашаться, иначе будет плохо». Дальше, кажется, было написано и, если не записано, то я помню эту фразу: «Надо сдаваться на милость победителя».

Председатель. – Да, это дальше есть: «Государь предполагал послать телеграмму Родзянке, смысл такой: «Ради спасения родины и счастья народа, предлагаю вам составить новое министерство во главе с вами, но министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться мной».

Дубенский. – Я не видал этой телеграммы, но были такие разговоры.

Председатель. – Но как это объяснить, генерал? Ведь это некоторая торговля. Все пропало, все кончено, и все-таки министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться?

Дубенский. – Эта ночь произвела на меня страшное впечатление. Я увидал этот заснувший царский поезд, за час до кончины. Нас бы взорвали в Любани, это вне всякого сомнения, и из этого поезда выходит Воейков. Ведь можно быть и монархистом и республиканцем, но тут уже перемена строя России. Ведь нельзя так оставаться, нужно быть негодяем, чтобы себя так вести. Тогда я начал говорить: «Господа, нельзя же так, пошлем ему письмо, заставим его подумать, вернемся в Псков, переговорим с Рузским, что-нибудь, ведь нужно». Нельзя же было везти прямо в открытую пасть восставших войск. Ведь это самодержец России. Ведь это мы нравственно не имели права. Если бы я был республиканец, я бы и то не повез бывшего императора в возбужденную восставшую толпу. Меня это поражало. А потом Воейков веселый, выходит и говорит: «Мы едем туда, вы теперь довольны?». Я говорю: «Владимир Николаевич, нечего быть довольным. Во-первых, доедем ли мы туда? Что мы с вами доедем, это в высокой степени все равно; но довезем ли мы государя, и что мы ответим России?» Представьте, если бы государь был убит, какая бы была страшная ответственность на всем Временном правительстве!

Председатель. – Генерал, но тут опять что же, выдержка со стороны государя?

Дубенский. – Я должен сказать, что, конечно, выдержка, он же рисковал. Когда ему сказали: «Ваше величество, как угодно, туда или сюда?». Он встал и сказал Воейкову: «Как же, говорят что в Псков, – ну что же, поедем в Псков». Это опасный был путь, мы в Псков могли не доехать. Вообще он человек в высшей степени мужественный, и никакой физической опасности он безусловно не боится. Я его видел, когда объезжали войска в Галиции. Его даже тянуло к опасности. Так что он безусловно храбрый человек и поклонник какого-то рока. Я поразился, – мы три ночи не спали, он спал, кушал, занимался даже разговорами ближайших лиц свиты. Я не был в это время в вагоне поезда. Он владел собой совершенно. Знаете, это такая загадка, что не только Мережковскому{219}, а, я думаю, и Толстому{220} трудно описать. Натура в высшей степени сложная. Обстановка была удручающая.

Председатель. – Ваша запись продолжается так: «Эту телеграмму хотели послать за подписью Воейкова, но Рузский сказал, что телеграмму пока посылать не надо, а если послать, то за личной подписью государя, так как имя Воейкова очень непопулярно. После многих переговоров решено, что Рузский по прямому проводу лично переговорит с Родзянкой об условиях конституции, при чем говорил, что надо сдаваться на милость победителя». Это он вам говорил?

Дубенский. – Не мне лично. Это было так. Он в купе налево сидел в уголке. Тут стояли мы все, тут стоял Данилов, начальник штаба, и когда мы говорили: «Николай Константинович, что-нибудь сделайте, придите на помощь, это ужасно, что совершается», он на это сказал: «Ну, господа, поздно, ничего нельзя теперь сделать; теперь нужно сдаваться на милость победителя». Он много говорил, но эту последнюю фразу я записал. Потом тут относительно Фредерикса.

Председатель. – «И согласиться на те условия, кои предложат. Весь вечер шел вызов Петрограда, Родзянко, и разговор окончился только около часа ночи, когда Рузский прошел с докладом к государю. Сейчас я не мог узнать, чем решен этот важнейший вопрос». Относительно Фредерикса?

Дубенский. – Тут дальше сказано, что Фредерикс сказал: «Я много раз предупреждал правительство, и все-таки ничего не делалось», и Рузский сказал: «О вас, граф, никто не говорит». Тут написано очень кратко. Было трудно заставить себя писать, потому что все толкались из одного вагона в другой. Приходил Рузский, приходил Данилов, посылали Воейкова, проходили к государю. Тут в высшей степени было бурливое настроение, и я записал только то, что было необходимо.

Председатель. – Генерал, скажите, пожалуйста, вы, повидимому, хорошо характеризуете Фредерикса. Чем вы объясняете, что ненависть широких кругов на нем так сосредоточилась? Его считали главой центра немецкой партии?

Дубенский. – Это совершенно неверно, просто его фамилия Фредерикс. Он безусловно честный, холодный, если хотите, немного эгоист, но безусловно честный человек, вне всякого сомнения. Это давний проводитель конституции, он сколько раз говорил государю. И должен вам сказать, что среди лиц свиты очень многие были поклонниками, – тот же Нилов, мой большой приятель.

Председатель. – Повидимому, очень равнодушные поклонники… Вы говорите, поклонники конституции. То, что она не осуществлялась, оставляло их равнодушными?

Дубенский. – Что же мы могли? Мы не в силах были сделать. Я должен сказать, я убежден был, что необходимо сделать уступки. Я убедился там на месте, прибывши в феврале, я чувствовал, что без этого мы пропадем. И это было общее мнение всех, до Воейкова включительно.

Председатель. – Генерал, сейчас именно устанавливается стремление некоторых лиц, из числа считающих себя весьма преданными бывшему государю, повернуть обратно, повернуть назад колесо истории и не только не довести положения законодательных учреждений до степени решающего фактора, но повернуть назад и низвести эти законодательные учреждения до степени законосовещательных, при чем имеются указания на то, что и государь в некоторые моменты подымал этот вопрос и даже сам его ставил.

Дубенский. – Я не знаю, поднимал ли он его; но всегда решение было совершенно определенное. Если бы государь обладал большими силами, если бы он проявил известный характер, стремление вести все по своему личному самодержавному указу, к этому многие отнеслись бы сочувственно; но когда мы увидали, что это безнадежно, что от него ничего нельзя ожидать, никаких даже указаний, тогда нужно было идти на это. Без этого мы ничего не могли сделать. Если бы у нас были Петры, если бы был Вильгельм, то я сам до сих пор думал, что лучше строя самодержавного трудно найти, потому что, когда во главе стоит гениальный человек, он может массу сделать. Он накопляет весь тот разум, который может быть распылен в целой палате.

Председатель. – Это общее соображение, неправда ли? Но вы несколько уклонились от вопроса: каким образом, будучи конституционалистом, преданный самодержцу, и будучи поклонником в то же время идеи самодержавия, как можете вы утверждать, зная неудовлетворительность самой личности самодержца, что сам государь был сторонником?

Дубенский. – Этого я не сказал.

Председатель. – Этого вы не сказали, но каким образом появляются попытки законосовещательных учреждений, попытки вернуть самодержавие?

Дубенский. – Я не знаю, были ли такие попытки, я не знаю, кто же в последнее время говорил, что от Думы надо отнять ее права и передать ее в законосовещательное учреждение?

Председатель. – Вы знаете одно имя, которое и мы знаем: Маклаков, Николай.

Дубенский. – Послушайте, ему государь не верил. По крайней мере, он считался человеком недалеким.

Председатель. – Мы в этом отношении знаем несколько больше, чем вы.

Дубенский. – Я с Маклаковым никогда не имел никакого дела. Это бессмысленно, это невозможно сделать. Как же вы сделаете законосовещательное учреждение? Можно сделать, когда во главе станет Вильгельм. Он упразднил рейхстаг, потому что он Вильгельм, рейхстаг ему служит, и то он сделал своим нравственным влиянием.

Председатель. – Вы не изволите знать относительно Маклакова, но может быть, как историк вы интересовались этими попытками, которые представлялись наверх уже от целых коллегиальных коллективов?

Дубенский. – «Земщина», Марков{221} и целый ряд людей. Я сам правый человек, но признаю весь ужас от крайних правых. Это безусловно так. Я правый человек, у меня в деревне устроены великолепные школы. Правые – это значит, что мы сеем мрак и невежество. Ведь это ужас, это нужно петлю себе накинуть.

Председатель. – Мы говорим не о мраке, а о попытках низвести Думу.

Дубенский. – В последнее время эта партия не встречала поддержки среди лиц окружавших государя.

Председатель. – Однако, перемены в государственном совете были произведены на этой платформе?

Дубенский. – Я думаю, что Нилов и даже Воейков, который был практический и сообразительный человек, и он понял, что это погибель полная. Мы ведь ожидали конституцию 6 декабря.

Председатель. – Что заставляло вас ожидать?

Дубенский. – Вот эти разговоры. Я помню, в канцелярии говорили, что мы поедем к 6-му. Я спрашивал: «Почему?» – «Там будет великий акт», и намекнули, что будет конституция. Все были рады, что с внутренней борьбой кончится, и можно будет кончить войну. Я знаю, что Алексеев умолял государя согласиться на уступки.

Председатель. – Когда?

Дубенский. – 26-го – 27-го, в эти, и под влиянием этого он уехал не 1-го марта, а 27-го.

Председатель. – Тут имеется письмо, написанное вами 28 февраля, в 10 час. вечера, С. П. Федорову: «Дальше Тосна поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, надо его величеству из Бологого повернуть на Псков (320 верст), и там, опираясь на фронт ген. – ад. Рузского, начать действовать против Петрограда. Там, в Пскове, скорей можно сделать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков – старый губернский город, население его не взволновано. Оттуда скорей и лучше можно помочь царской семье. – В Тосне его величество может подвергнуться опасности. Пишу вам все это, считая невозможным скрыть; мне кажется, это мысль, которая в эту страшную минуту может помочь делу спасения государя и его семьи. Если мою мысль не одобрите – разорвите записку. Преданный Д. Дубенский». Это подлинная записка?

Дубенский. – Подлинная. Я прошу обратить внимание и отметить, что мы здесь хлопотали, главным образом, о семье, потому что нам сказали, что она подвергается опасности, что туда идут войска и хотят убить. Вот почему я и думал, что нужно прежде всего спасти семью. А в отношении военных действий против Петрограда у нас мыслей не было. Мы, главным образом, хотели спасти государя и семью.

Председатель. – Но вы пишете: «Начать действовать против Петрограда». Это как будто противоречит и не значит соглашаться с Временным правительством.

Дубенский. – Мы Временного правительства почти не знали. Я могу сказать, что первый раз мы узнали, что во главе правительства Родзянко, и о составе министерства, кажется, в Пскове, и, помню, ужасно удивились, что в ответственное министерство вошел Керенский. Тут в моем письме сказано: «Спасти государя и царскую семью».

Председатель. – Да. «Делу спасения государя и его семьи». Как он относился к опасности, угрожавшей его семье?

Дубенский. – В этот момент я с ним об этом не говорил, но он волновался. Ожидали телеграмм; было странно, что государь не получал телеграмм из Царского Села. Кажется, получили известие от Рузского о том, что там все благополучно. Я из Пскова послал своего человека в Петроград, чтобы узнать, что там делается. Раньше никто не догадался, и тогда этому человеку дали письма и Фредерикс, и Дрентельн, и Воейков. Мы его переодели в штатское, прямо-таки хулиганом, чтобы он мог доехать в Петроград; он вернулся, и мы получили ответы.

Председатель. – «2 марта, четверг. Псков. Всю ночь до 6 часов утра говорили по прямому проводу Рузский с Родзянкой, ответы которого неутешительны. Родзянко сказал, что он не может быть уверенным ни за один час; ехать для переговоров не может, о чем он телеграфирует, намекая на изменившееся обстоятельство. Обстоятельство это только-что предположено, а может быть и осуществлено, – избрать регентом Михаила Александровича, т. е. совершенно упразднить императора Николая II. Рузский находит, что войска посылать в Петроград нельзя, так как они только ухудшат положение, ибо перейдут к мятежникам. Трудно представить весь ужас тех слухов, которые пришлось слышать. В Петрограде анархия, господство черни, жидов, оскорбления офицеров, аресты министров и других видных деятелей правительства. Разграблены ружейные магазины». Вы ознакомлены с содержанием переговоров Рузского с Родзянкой по телефону более детально, чем у вас записано?

Дубенский. – Нет, это просто разговоры, но я думаю, что это более или менее верно.

Председатель. – «2 марта, 4½ часа. Сейчас узнал в поезде государя, что события идут все страшнее и неожиданнее. Сегодня ждали и ждут приезда сюда, к государю, членов Государственной Думы Гучкова и Шульгина; государь хочет их принять. Мы должны были выехать в 3–4 часа, но в виду этого приезда, отъезд отложен. В это время случилось следующее: государь получил телеграммы от Николая Николаевича, Брусилова, Эверта и заявление Рузского с просьбой, с мольбой на коленях отказаться от престола и передать его Алексею Николаевичу при регентстве великого князя Михаила Александровича. Государь, дабы не делать отказа от престола под влиянием Гучкова и Шульгина, неожиданно послал ответ телеграммой, с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у государя разрешения вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро вошел в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал скорей на телеграф и приостановил телеграмму. Нарышкин пошел на телеграф, но телеграмма ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается ее остановить. Тогда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь, Мордвинов, Штакельберг и я, почти в один голос сказали: «Все кончено». Затем выражали сожаление, что государь так поспешил, все были расстроены, поскольку могут быть расстроены эти пустые, эгоистичные в большинстве люди. Долгое время государь гулял между нашими поездами, на вид спокойный, и сказал только: «Мне стыдно будет увидеть иностранных военных агентов в ставке, и им неловко будет видеть меня». Слабый, безвольный, но хороший и чистый человек, он погиб из-за императрицы, ее безумного увлечения Григорием, – Россия не могла простить этого, создавала протесты, превратившиеся в переворот». Вы не знаете, какого содержания телеграмму, по поручению бывшего императора, послал граф Фредерикс всем главнокомандующим фронтами?

Дубенский. – Кажется, они прислали государю телеграмму.

Председатель. – Что они прислали – это устанавливается, и вы об этом изволите говорить, но какова была ответная телеграмма, которую вы считали в этот момент уже посланной?

Дубенский. – Которую задержали? Это, кажется, была телеграмма Родзянке. Это несколько не так. Оказывается, телеграмму писал Рузский, и сам ее послал, и потом я узнал от Нарышкина, что когда он пошел к Рузскому, Рузский сказал, что он телеграмму не вернет, а сам лично доложит государю императору, и она, кажется, пошла.

Председатель. – Вы в этот момент были за конституцию, но при конституционном государе Николае II?

Дубенский. – Для нас это было так неожиданно. Мы думали, что у нас будет конституция при Николае II, а когда все это так случилось (я не могу сейчас детально рассказать), то мы думали, что, конечно, Алексей Николаевич останется, хотя он больной. Тут было очень много разговоров о том, кто при нем останется. Государь и семья должны уехать. Кто будет воспитывать?

Председатель. – «Оказалось, что телеграмму Рузский не успел передать, она задержана до приезда Гучкова и Шульгина. Долго разговаривали все, и Воейков, по моему настоянию, пошел и сказал государю, что он не имеет права отказываться от престола только по желанию Временного правительства и командующих фронтами – Брусилова, Эверта, Рузского и Николая Николаевича. Я доказывал, что отречение вызовет междоусобицу, погубит войну и затем Россию».

Дубенский. – Я помню, я говорил ему, что так, кустарным образом, нельзя это делать: приехали два или три члена Государственной Думы и сказали. На меня это произвело страшное впечатление. Можно изменять правление, но это должно быть обставлено известной законностью, обсуждением, а так, второпях, между Псковом и Дном, получить эти сведения, на меня это произвело ужасное впечатление. Должен сказать, что все эти соображения были совершенно не признаны государем императором.

Председатель. – Какие соображения?

Дубенский. – Относительно того, что нужно обсудить, переговорить, кому и как передать. Насколько мне известно, он к этому отнесся довольно спокойно: «Раз этого желают, раз командующие армиями написали, приехали представители, значит, воля божья».

Председатель. – Вам представлялось это в пышных торжественных формах?

Дубенский. – Не пышных и торжественных, а более обставленных. Я к этому акту относился гораздо более серьезно и говорил, что нельзя таким кустарным образом делать, я говорил (может быть, я даже не хорошо выразился), что так можно только эскадрон сдать.

Председатель. – «Оказалось, 27 февраля было экстренное заседание, под председательством государя, Алексеева, Фредерикса и Воейкова. Алексеев, в виду полученных известий из Петрограда, умолял государя согласиться на требования Родзянки и дать конституцию. Гр. Фредерикс молчал, а Воейков настаивал на неприемлемости этого предложения, и затем, думая, что в Петрограде просто беспорядки, убедил государя немедленно выехать в Царское Село. Это поездка ни к чему не привела». Генерал, как будто эта запись, которую я только что огласил, несколько противоречит тому, что вы изволили утверждать относительно близости Воейкова и Фредерикса к идее конституции. Воейков, повидимому, высказывался против уступок?

Дубенский. – Я говорил раньше, что я записывал каждый день то, что слышал. Когда происходил переворот, все, как один человек, говорили, что конституция необходима. Но потом мне об этом сказали в заседании, и я счел долгом отметить это. Выходит так, что Воейков сначала как будто был против, а когда случилось это страшное событие, он говорил, что нужно дать конституцию. Так выходит. У меня записано все это совершенно искренно и точно.

Председатель. – Я вас понял так, когда вы говорили о склонности к конституции Фредерикса и Воейкова, что не то, что они были склонны 28 февраля или 1 марта, а что и раньше они были склонны.

Дубенский. – Я могу сказать, что Фредерикс очень часто об этом говорил, что непременно нужно идти на уступки, а о Воейкове я вам, кажется, не говорил, что он был склонен к конституции; мне кажется, в моих показаниях этого нет. Я говорил, что 27-го, 28-го он был за это, а до этого он был противником конституции. 27-го, 28-го все, как один человек, были за это.

Председатель. – Ваша последующая запись относится ко времени после отречения. 4 марта, в субботу, вы опять в Могилеве. «В 12½ дня прибыла из Киева императрица Мария Федоровна. Необычайно грустную картину представляла эта встреча государя Николая II со своею матерью. Был холодный и ветреный день. Открытая платформа, на которой обычно останавливаются императорские поезда, наполнялась встречающими. Прибыл государь, одетый в кавказскую форму, без пальто, только в коричневом башлыке; при нем обычная свита: гр. Фредерикс, Нилов, Воейков, Долгоруков и др. Тут же находился ген. – ад. Алексеев, ген. Клембовский. К встрече прибыли великие князья… и принц А. П. Ольденбургский. Поезд государыни запоздал, и все встречающие находились сперва на платформе, а затем государь и все пошли греться во временный домик, построенный на платформе. Все говорили как-то сдержанно, все чувствовали неловкость. Ведь ожидали проводов царицей-матерью своего сына – государя. Государь был, конечно, спокоен, но все же как-то необычно, – не тот». Почему вы пишете «конечно, спокоен»?

Дубенский. – Он был всегда спокоен. Я бы на его месте не выходил, я бы не знаю, что сделал; но он был спокоен, со всеми нами поздоровался, только немножко отдельно ходил.

Председатель. – Не было ли это равнодушие?

Дубенский. – Не могу сказать.

Председатель. – «Он говорил с Алексеевым, с принцем Ольденбургским, который приехал из Гагр нарочно на свидание с царем. В полушубке, крупная фигура принца обращала на себя внимание. После подхода поезда государь вошел в вагон императрицы, и видно было, как мать и сын крепко, несколько раз поцеловались. Затем императрица с государем вышли из вагона, и ее приветствовали собравшиеся. В ожидании подачи моторов, государь и императрица направились во временный домик и беседовали там. Мария Федоровна выглядела бодро, имела свой обычный вид. В ротонде, в маленькой шапочке, сухонькая, она не имела вида женщины 71 года. Грустно было видеть эту прощальную встречу с матерью русского самодержавного царя, процарствовавшего 23 года и отказавшегося от престола во время великой народной войны. Во время этой встречи, когда шла беседа царицы и государя в домике, в свите много говорили об ожидаемом аресте Фредерикса и Воейкова». Как себе мотивировала этот арест свита?

Дубенский. – Я помню, мне Клембовский первый сказал, что гарнизон возмущен, разговаривают о Фредериксе, что его придется арестовать; но мы не хотим этого делать, потому что это произведет неблагоприятное впечатление на государя.

Председатель. – «Ген. Клембовский говорил, что возбуждение против этих лиц очень велико среди офицеров и солдат ставки. Ген. Алексеев должен был докладывать государю об этом вопросе. Надо сказать, что очень многие признавали вполне соответственным это сделать, ибо гр. Фредерикс, по старости, а Воейков, по своим свойствам, много принесли вреда государю и России своими несомненными симпатиями немецкой партии в России. Все немцы имели оплот у гр. Фредерикса и Воейкова. Сильнейшая и опаснейшая партия имела оплотом этих людей». Генерал, вы опять возвращаетесь к этой мысли. Хотелось бы ее несколько углубить. Хотелось бы, чтобы вы совершенно откровенно, прямо, в виду важности задач Комиссии, которая должна выяснить истину, не глядя на лиц, не щадя отдельных личностей, ради интересов государства, сказали все, что вам известно. Ведь это красной нитью проходит через ваш дневник.

Дубенский. – Я ничего не скрываю. Должен сказать, что я один из страшных противников немцев. Я был с ними не в хороших отношениях. Мой сын ушел из конной гвардии по раздору с немецкой партией, но по долгу совести, именно, сознавая важность моих показаний, я говорю, вам то, в чем не сомневаюсь, – граф Фредерикс не предатель России; но он, конечно, очень сочувственно относился к немцам. И, опять-таки, к каким немцам? К разным баронам, к немецким фамилиям; не к шпионам-немцам, но к немецкому влиянию. Он мне часто говорил: «Знаете, какой вздор говорят, что такой-то барон предатель. Совершенно это неверно, все мы очень хорошо служим государю». Что касается Воейкова, то я не большой его поклонник, но должен сказать, по совести, что я не считаю его способным поддерживать немецкий шпионаж. Нет, он этого не делал. Он тоже верил, что русские немцы-бароны не вредны России, что они могут быть даже оплотом царя. Вы задали мне вопрос, и я могу высказать целый ряд соображений, но сказать прямо, чтобы около Фредерикса и Воейкова образовалась такая вредная для нас, русских, партия, – этого я не могу. Мы с Орловым и Дрентельном были большими противниками этой партии, мы признавали, что они враги, что дается ход немецким людям, а русские затираются. Но все-таки по совести сказать, чтобы они продавали наши интересы, я не могу. Дмитрий Павлович ушел из конной гвардии из-за немецкой партии. Но опять-таки должен сказать, что там есть немцы-офицеры, которые, может быть, были неприятны Дмитрию Павловичу и моему сыну, но они были прекрасные, строевые, боевые офицеры. Они теснили нас, русских людей, не давали нам ходу. Я, старик генерал, был вызван, без всякого моего желания, сопровождать государя, и я был на четвертом месте после барона Штакельберга – мальчишки. Это неприятное свойство, но я должен по совести сказать, что я голову прозакладую, что Штакельберг не изменял России. Нужно так понять, что они нам очень тяжелы, они нам не соответствовали…

Председатель. – Кто это они? Когда вы говорите «партия», вы предполагаете не просто 10 людей с немецкими фамилиями, но 10 немецких людей, которые соединились в нечто единое.

Дубенский. – У нас же была целая комиссия по борьбе с немецким засильем.

Председатель. – Это были специальные цели и задачи совершенно реальные – уничтожить немецкое землевладение. Но, когда вы, говоря о жизни гвардейских полков, о жизни кружка придворных, употребляете это выражение «немецкая партия», тогда естественно напрашивается вопрос.

Дубенский. – Я хочу сказать, что они всегда поддерживали друг друга, получали придворные чины, потом, все они поклонники большой немецкой культуры. Они нас, русских, до известной степени презирали; но я убежден, что ни один офицер конной гвардии, носящий немецкую фамилию, не изменит, хоть вы его четвертуйте. Точно также я не могу себе представить, чтобы Фредерикс мог изменить России. Он приносил, может быть, большой вред тем, что, вместо того, чтобы на том же месте сидел Петров, Кочубей, сидел Фредерикс. Что он немец по происхождению, это так, но сказать про него, что он сознательный предатель, этого не могу. Если бы сидел русский человек, если бы это Воронцов{222} был, он бы на наших с вами душевных клавишах глубже играл бы. А это старый 78-летний человек, – сколько раз я приходил к нему с негодованием; сидит – кукла. Виноват не он, что он там был, а те, кто его держали.

Председатель. – Он имел склонность ко всему немецкому, как вы говорите; он, очевидно, и входил в состав этой группы лиц?

Дубенский. – Группа этих лиц огромная. Вы об этом знаете. У нас в Петрограде немецкое засилье было очень развито; но про тех, кого я знаю из немцев, я не могу сказать, что они предатели.

Председатель. – Укажите реальные признаки некоторой организованности, некоторой сплоченности, дайте показания, которые бы позволяли нащупать партию.

Дубенский. – Я долгом совести почел бы доложить несколько реальных фактов, но у меня нет ничего, кроме подозрения и неприятных чувств к немцам. Мне было очень досадно, когда произошло все это с моим сыном, но что же я могу сказать, если я не знаю никого из них, кто бы совершил сознательное нарушение долга. Но можно только сидеть и умывать руки, а можно сочувствовать.

Председатель. – Повидимому, всем тем, что вы сейчас изволили изложить, и объясняется это сильное возбуждение среди офицеров и солдат ставки против Фредерикса и Воейкова?

Дубенский. – Конечно, и притом рассказы разные, что у Воейкова шпионы, что женат он на дочери Фредерикса. Возбуждение было, мне Клембовский об этом говорил.

Председатель. – Чем же объясняется, что, несмотря на это возбуждение, арест Фредерикса и Воейкова не был осуществлен, и они уехали?

Дубенский. – Он был осуществлен, но их не хотели арестовывать на глазах государя, и им дали уехать, а потом уже арестовали. Дело в том, что на меня министерством двора и комиссаром Головиным{223} возложено поручение закончить описание о пребывании бывшего государя в армии по самый день его выезда из ставки, 8 марта. Это, как вы изволите знать, величайший акт, и я в настоящее время работаю над этим, но у меня взяли эти дневники, и я бы просил мне их вернуть по миновании надобности, или, если вы находите, что вам этот дневник необходим, не будете ли вы так любезны приказать его перепечатать? Я уже говорил и Головину и кн. Гагарину{224}, что этот дневник будет использован, как материал для описания последних событий, при чем последние события не войдут в прессу. Все это будет представлено комиссару министерства двора, он доложит Временному правительству, и тогда уже будет решено, – отдать ли это в архив, сохранить ли это все, или, может быть, часть опубликовать. Это меня уже не касается; но я обязан это сделать, и обращаюсь к вам с большой просьбой помочь мне, потому что я был свидетелем великого исторического акта и считаю долгом совести добросовестно изложить его, не для того, чтобы он получил оглашение, а просто, чтобы этот акт был записан.

Председатель. – Вы благоволите письменно изложить сущность вашего желания, а также основания, т. е. то, что вы от теперешнего правительства имеете известное задание, для исполнения которого вам нужен этот дневник. Я не могу своей властью решить этот вопрос. Я должен повергнуть ваше ходатайство на усмотрение Комиссии, и Комиссия вынесет решение.