Коллектив авторов - Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939-1941 гг.: люди, события, документы

Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939-1941 гг.: люди, события, документы   (скачать) - Коллектив авторов

ЗАПАДНАЯ БЕЛОРУССИЯ И ЗАПАДНАЯ УКРАИНА В 1939–1941 гг
Люди, события, документы



ОТ РЕДАКТОРОВ

Настоящий сборник является итогом работы международной научной конференции «Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: люди, события, документы», состоявшейся 17 сентября 2009 г. в Москве. Конференция была организована Отделом восточного славянства Института славяноведения РАН и посвящена 70-летию так называемого «золотого сентября» 1939 года, сыгравшему важную роль в судьбе украинского и белорусского народов.

Организаторы конференции предложили обратиться к сложным процессам, сопровождавшим советизацию Западной Украины и Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., не случайно. Активное внимание современных исследователей к советской внешней политике накануне Второй мировой войны зачастую оставляет в тени другие аспекты деятельности большевистского руководства, не позволяет представить происходившие на западноукраинских и западнобелорусских землях процессы комплексно и оценить их адекватно. Исходя из этого, основными направлениями работы форума были избраны политические, экономические и культурные аспекты интеграции западных украинских и белорусских земель в состав СССР

В конференции приняли участие российские, украинские, белорусские и польские исследователи из университетов и академических центров Москвы, Белостока, Киева, Львова, Луцка, Минска, Бреста, Барановичей, Гродно, Острога. Диалог представителей разных стран, история которых непосредственно связана с событиями, обсуждавшимися на конференции, позволил выявить особенности национальных подходов к изучению проблем, связанных с включением территорий Западной Украины и Западной Белоруссии в состав СССР, сделать шаг на пути преодоления взаимных предубеждений и установления более доверительных отношений между Украиной, Белоруссией, Польшей и Россией.

Публикуемые статьи являются расширенными версиями докладов участников конференции. Для того чтобы точнее осветить многомерность и неоднозначность большевистской советизации, вписать ее в конкретно-исторический контекст советской внешней и внутренней политики, в состав сборника были помешены также исследования, материалы которых выходят за обозначенные хронологические рамки. Ряд статей затрагивает сложные аспекты этнокультурного и этнополитического положения западных областей Украины и Белоруссии накануне сентября 1939 года и сложные перипетии дипломатической и военной активности в преддверии и начале Второй мировой войны. Проводятся параллели политики советизации с действиями польского и венгерского руководства на территориях, присоединенных в 1938 г. в результате раздела Чехословакии.

Представленные в сборнике статьи весьма разнообразны по тематике и подходам: от построения моделей советизации и теории культурной коммуникации до обращения к судьбам отдельных людей — жителей присоединенных территорий. Тщательному разбору подвергается не только социальная и экономическая политика советской власти, но и динамика восприятия западноукраинским и западнобелорусским населением политики советской власти, эволюция представлений о советском человеке, обусловленная происходившими социально-политическими изменениями. В фокусе дискуссии оказались этноконфессиональные проблемы, обнаруженные участниками конференции в самых разных проявлениях жизни социума и политических реалиях того времени. Отличается многообразием и палитра вводимых в оборот источников: архивные документы, мемуары, материалы устной истории, произведения художественной литературы и народного творчества. Воссозданию целостной картины, происходивших на землях Западной Белоруссии и западной Украины процессов, осмыслению их причин и последствий способствует расширение авторами традиционных исторических подходов исследования за счет методов компаративного, культурологического, искусствоведческого анализа.

Многие материалы сборника демонстрируют различные точки зрения на поставленные вопросы, причем некоторые из них отличаются дискуссионностью. Детальная реконструкция тесно взаимосвязанных национальных и социальных отношений еще далека от завершения. Вместе с тем полемика показала необходимость продолжения теоретического диалога, расширения круга его участников и проблематики с целью всестороннего тщательного анализа событий и процессов в Западной Белоруссии и Западной Украине в 1939–1941 гг., взвешенной оценки исторического наследия России как участницы этих процессов, формирования и закрепления тенденции к взаимному объективному познанию и восприятию.


ЗАПАДНОУКРАИНСКИЕ И ЗАПАДНОБЕЛОРУССКИЕ ЗЕМЛИ НАКАНУНЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ


А. Н. Вабищевич
Этнокультурное положение и этнополитические отношения на западнобелорусских землях накануне сентября 1939 года

Для межвоенной Польши, которая по составу населения была многонациональным, а по устройству — унитарным государством, национальная проблематика приобретала особенное значение. Правовую основу для налаживания культурной жизни различных этносов и конфессиональных групп в пределах Польши составляли ее международные обязательства, принятые в рамках системы соответствующих договоров Версальской системы (Договор о защите национальных меньшинств или Малый Версальский трактат, который был подписан польским правительством 28 июня 1919 г), после завершения советско-польской войны (Рижский мирный договор от 18 марта 1921 г.), а также внутреннее законодательство (конституции Польши 1921 и 1935 гг.).

В действительности, реальная практика государственной национальной и конфессиональной политики Польши находилась в противоречии с обещанными международными, конституционно-правовыми гарантиями. Общенациональный патриотический подъем поляков, который наблюдался сразу после восстановления их государственности, сменился мифологизированными мессианскими концепциями, которые нашли претворение в правительственной политике, действиях местной администрации и общественном сознании, для которого была характерна отчетливая эгоистичность и нетерпимость по отношению к белорусам и другим этносам.

Ведущие позиции в практической реализации национальной политики Польши занимала национально-демократическая концепция с ее основным лозунгом «Польша для поляков», сторонники которой считали польскую культуру высшей, цивилизованной. Хотя режим «санации» Ю. Пилсудского продекларировал переход от предыдущей политики национальной ассимиляции к политике государственной ассимиляции, на самом деле произошел переход от насильственных, конфронтационных методов к умеренным при неизменности стратегической цели национальной политики — ассимиляции белорусов. Как на правительственном уровне, так и особенно со стороны местного полицейско-административного аппарата с конца 1920-х годов фактически вернулись к предыдущей политике национальной ассимиляции, хотя публично об этом не объявлялось. В польском общественном сознании утвердился стереотип об искусственном, лишенном самостоятельности западнобелорусском движении, которое было инспирировано и финансировалось с востока. Прикрываясь антисоветскими, антикоммунистическими лозунгами, польские власти осуществляли борьбу и против Компартии Западной Белоруссии, и против национально-демократического крыла западнобелорусского движения.

Следует отметить, что в 1920-е годы был очень привлекательным образ БССР, «общебелорусского дома». Это признавали даже антикоммунистически настроенные лидеры белорусских христианских демократов. В частности, А. Станкевич констатировал: «… жизнь белорусского народа там сдвинулась с места… белорусских школ насчитываются тысячи»[1]. В середине 1920-х годов из БССР шла организационная, пропагандистская, учебно-методическая, финансовая помощь западнобелорусским партиям и общественным организациям. При содействии Коминтерна с июля 1924 г. до февраля 1925 г. в Минске при ЦК КП(б)Б действовало Бюро помощи Компартии Западной Белоруссии («заграничное бюро», «закордонное бюро») для «оказания содействия КПП (Коммунистической партии Польши — А. В.) и КПЗБ (Коммунистической партии Западной Белоруссии — А. В.) в ее революционной работе», решение о создании которого было принято на заседании бюро ЦК КП(б)Б 17 июля 1924 г.[2]. По линии Наркомпроса республики в вузах БССР на льготных условиях выделялись места для западнобелорусской молодежи[3]. Благодаря этому западнобелорусские юноши и девушки (среди них учащиеся и выпускники Виленской и Новогрудской белорусских гимназий, не имевшие шансов получить высшее образование в Польше) нелегально переходили польско-советскую границу и поступали на учебу в БССР, после завершения которой с энтузиазмом включались в общественно-политическую, социально-экономическую и культурную жизнь республики Вместо «заграничного бюро» в марте 1925 г. было создано Представительство ЦК КПЗБ при ЦК КП(б), которое фактически являлось минским филиалом Представительства Компартии Польши при Исполкоме Коминтерна в Москве и просуществовало до лета 1937 г. Кроме материальной помощи западнобелорусскому движению с востока оказывалась и моральная поддержка, хотя и регламентированная директивными идеологическими мерами высших партийных органов.

Однако нельзя чрезмерно абсолютизировать воздействие советского фактора. Польским властям было очень выгодно демонстрировать (особенно на европейском уровне) западнобелорусское движение через призму коммунистической угрозы. Прикрываясь обвинениями в зависимости деятелей Западной Белоруссии от Москвы и Коминтерна, польские власти имели всегда козыри в применении репрессивных действий не только против коммунистов, но и других западнобелорусских партий и объединений, за исключением немногочисленных полонофильских.

На протяжении всего межвоенного периода польские власти не смогли обеспечить западнобелорусским землям обещанного цивилизационного прорыва. Этот регион в пределах Польского государства оставался отсталым и второстепенным. Западная Белоруссия не получила возможностей для полноценного национально-культурного развития. Темпы ликвидации неграмотности в течение 1921–1931 гг. составляли 10 %. В 1931 г. 43 % населения Западной Белоруссии в возрасте более 10 лет составляли неграмотные. Таким образом, неграмотность населения оставалась важной нерешенной социальной проблемой. После окончательной ликвидации белорусских школ польские власти к сентябрю 1939 г. не смогли обеспечить всеобщего польскоязычного начального обучения. В Западной Белоруссии так и продолжали существовать «бесшкольные местности». В 1936 г. в Полесском воеводстве из 236 тыс. детей школьного возраста 53 тыс. не были охвачены начальным образованием. В Виленском школьном округе не обучалось 21,6 % детей[4]. В западнобелорусских землях в 1938/1939 учебном году более 100 тыс. детей не посещали школы. Действующая система образования затрудняла доступ к профессиональным и высшим учебным заведениям. На протяжении всего межвоенного периода среди студентов Виленского университета имени С. Батория доля белорусов не превосходила 3 %[5].

С середины 1930-х годов в правительственных кругах Польши усилились националистические и тоталитарные тенденции. Под влиянием военных межведомственный Комитет национальных дел активизировал деятельность по усилению полонизации. 13 сентября 1934 г. министр иностранных дел Польши Ю. Бек заявил на заседании Лиги наций в Женеве о том, что польское правительство прекращает сотрудничество в деле защиты прав национальных меньшинств. Это означало отказ от выполнения Малого Версальского трактата.

В это время некоторые правительственные ведомства в Варшаве предложили проекты усиления колонизации западнобелорусских земель. Например, сотрудники политического департамента МВД Польши подготовили в середине 1935 г. отдельный реферат. В документе отражена сложная общественно-политическая ситуация на «кресах всходних», где чиновники местной администрации находились «как в оккупированных землях»[6]. Сравнительный анализ данных переписей населения 1921 и 1931 гг. засвидетельствовал уменьшение доли поляков в 36 поветах «восточных кресов», особенно в Полесском воеводстве (их там насчитывалось только 14,5 %). Не принимая во внимание сфальсифицированный и неточный характер результатов переписей, авторы реферата объясняли такую этническую динамику развитием национального сознания в направлении, нежелательном для польских властей. Согласно их оценкам, в большинстве поветов Виленского и Новогрудского воеводств часть польского населения перешла к белорусскому этносу.[7] Среди причин обострения отношений между польской администрацией и местным населением назывались низкий уровень квалификации чиновников, неподобающий им моральный облик, грабительские налоги, наличие помещичьего землевладания и др. В данном реферате планировалось развернуть осушение болот, для того чтобы выделить 1,5 млн га земли для 100 тыс. колонистов из центральных и западных регионов Польши[8]. Предусматривалось также переселить более 200 тыс. пенсионеров[9]. Целенаправленную работу по ассимиляции предлагалось проводить не только в отношении «тутейших», но и католиков, «которые признавали себя поляками, но дома говорили по-белорусски или по-украински». Национальное сознание местных («кресовых») поляков признавалось неустойчивым[10].

Один из проектов национальной политики был разработан в национальном отделе МВД в июне 1936 г.[11] В подготовленном документе предлагалось внимательно подходить к выбору методов осуществления национальной политики. При достаточно высоком уровне национального сознания непольского населения насильственные методы признавались неприемлемыми. В отношении непольского населения с низким уровнем национального сознания предписывалось ограничение свободы его культурного развития при «сильном излучении культуры правящего народа»[12].

Авантюрный по своему характеру план «Перспективы внутреннего осадничества», разработанный в МВД Польши в конце 1937 г. В. Ормицким[13], предполагал для достижения «стабильного преимущества польского населения» (56,2 % и более) осуществлять колонизацию осадников, выселение непольского населения или его обмен на поляков. Этими миграционными процессами следовало охватить 6 млн. человек. В случае реализации такого проекта существенно обострилась бы этноконфессиональная ситуация в западнобелорусских землях.

Несмотря на то, что польские власти не признавали белорусский вопрос угрожающим для военно-стратегической безопасности страны, тем не менее в 1936–1938 гг. они осуществили целый комплекс насильственных мер: провели окончательную ликвидацию немногочисленных белорусских школ, организаций, газет, развернули дерусификацию и полонизацию православной церкви, усилили контроль за общественной жизнью. Согласно разработанному МВД Польши плану ликвидации всех легальных белорусских организаций, 2 декабря 1936 г. виленский староста запретил за «проведение подрывной деятельности» Товарищество белорусской школы (ТБШ), а через 2 недели еще одну культурно-просветительскую организацию — Белорусский институт хозяйства и культуры[14]. 22 января 1937 г. виленский воевода Л. Ботянский не разрешил действовать ТБШ, которое якобы занималось «антигосударственной» деятельностью[15]. В течение 1937–1938 гг. на территории Западной Белоруссии была запрещена деятельность фактически всех белорусских партий и общественных организаций.

Вместе с репрессивными акциями активизировалась работа польской администрации на местах, военных кругов по усилению национально-культурной ассимиляции. В целом пакете предложений относительно общественно-политического, экономического и культурного развития Полесья, который был представлен 17 декабря 1936 г. руководством IX Корпуса охраны пограничья предусматривалось применение насильственных мер к любым «антигосударственным» общественным структурам, вплоть до запрета их деятельности, проведение кадровой чистки среди учителей, православного и римско-католического духовенства Полесского и Новогрудского воеводств и др.[16] Целый ряд мер в направлении полонизации содержался в отдельном письме полесского воеводы В. Костек-Бернацкого в МВД Польши в феврале 1937 г.[17] Особенное внимание обращалось на вопросы образования и культуры. Предполагалось развернуть работу по ликвидации неграмотности, созданию системы польских начальных школ. Из состава педагогических кадров планировалось полностью удалить белорусов, украинцев, русских, местных полещуков[18]. Исключительно поляков следовало принимать на работу в лесную охрану. Успешность колонизации Полесья ставилась в зависимость от осуществления мелиорации, на которую требовались значительные капиталовложения. В деле пропаганды особая роль отводилась радиофикации полесской деревни, чтобы устранить практику нелегального прослушивания советского радио, «рассадника сепаратистского национализма и коммунизма»[19]. Использовать радиоприемники можно было под контролем только в клубах (светлицах), народных домах.

На съезде служащих сельскохозяйственного аппарата Полесского воеводства 16 апреля 1937 г. выдвигалось требование запретить продажу земли православным. «Лояльный полещук или «тутейший» — это поляк. Тот, кто указывает в декларации национальность белорус, украинец или еврей, не может купить землю». Чиновникам всех уровней предписывалось использовать в отношениях с местным населением только польский язык. В православных храмах проповеди тоже должны были стать польскоязычными (в качестве исключения — русский язык или местные диалекты. «Полесье так отдалено от русской культуры, что проповедь по-русски не принесет вреда»).

Во время проведения конференции чиновников воеводских управлений и руководителей Корпусов охраны пограничья (24 апреля 1937 г.) были изложены конкретные предложения по усилению полонизации. На конференции отмечалось, что в отличие от белорусов и украинцев местных жителей (полещуков) можно беспрепятственно приобщать к польской культуре. При осуществлении колонизации Полесья предлагалось создавать отдельные польские культурно-просветительские центры. Белостокский воевода С. Киртиклис главные надежды в деле полонизации возлагал на польскую армию, а также римско-католическую церковь, польские школы, административный аппарат. Летом 1937 г. новогрудский воевода А. Соколовский предлагал на съезде поветовых старост осуществить целый ряд насильственных мер в области культуры и образования, среди которых были окончательная ликвидация школ, где изучался белорусский язык; увольнение учителей непольской национальности; роспуск белорусских самодеятельных художественных коллективов и создание вместо них польских и т. п.

13 октября 1937 г. полесский воевода В. Костек-Бернацкий заявил о том, что «Полесье должно стать польским, несмотря на местный говор и вероисповедание громадного большинства жителей». Было предписано поветовым старостам признавать местное население польским. На заседании поветовых старост в Бресте в январе 1938 г. В. Костек-Бернацкий в качестве двух основных задач внутренней политики Польского государства отметил следующие: укрепление обороноспособности страны и полонизация Полесья. «Полесье должно быть освоено польской культурой, а все население Полесья… (за исключением евреев), предназначено для польскости, чтобы вскоре стать польским»[20]. 5 апреля 1938 г. Полесское воеводское правление отправило на места указания о принципах национальной политики в отношении жителей Полесья. «Полещуков, которые не признают себя положительно украинцами, белорусами или русскими, необходимо признавать поляками, несмотря на вероисповедание и диалекты».

Свои проекты решения белорусского вопроса предлагали отдельные польские политические объединения. Например, в 1937 г. бюро исследований Виленско-Новогрудского округа Лагеря национального единения (Obozu Zjednoczenia Narodowego, OZN) предлагало выработать «рациональные» методы национальной ассимиляции белорусов, которые «должны быть этическими и достойными, чтобы не возбуждать ненависть или презрение»[21]. Белорусы не признавались отдельным народом, а только ответвлением польского народа (наподобие кашубов и других польских региональных этнических групп)[22], что являлось сознательной, целенаправленной и публичной фикцией составителей данного проекта. Белорусам необходимо было навязать латинский алфавит. Признавалась ассимиляция белорусов только в направление высшей культуры (т. е. польской). На съезде Лагеря национального единения 19 апреля 1938 г. был предложен целый ряд мероприятий по укреплению среднего сословия, усилению роли интеллигенции в подъеме культурного уровня населения «восточных кресов». Эффективность политики государственной ассимиляции ставилась в зависимость от наличия кадров польской интеллигенции, которая должна была активно включаться в общественную работу[23]. Предлагалось проведение тщательного отбора («селекции») кадров, избавление от неквалифицированных и слабоподготовленных работников, выдвижение молодежи местного происхождения с соответствующей идеологической подготовкой

В конце 1930-х годов в некоторых местностях признавались опасными для польского государства народные развлечения, театральные представления, организаторов которых причисляли к коммунистическим активистам[24]. Как отмечалось в отчете новогрудского воеводы за июль 1938 г., полиция считала «подрывными» некоторые песни, что исполнялись в отдельных деревнях во время гуляний или семейных торжеств[25].

В отдельной аналитической записке Полесского воеводского управления в мае 1939 г. был изложен целый комплекс мер по различным направлениям социально-экономической, национально-культурной и конфессиональной жизни с целью усиления польского влияния в регионе[26]. В частности, среди предложенных мероприятий предусматривалось произвести ревизию «кресовых законов» 1924 г., чтобы упразднить юридические основания для использования белорусского и украинского языков; закрыть частную русскую гимназию и начальную школу в Бресте; не допускать на территории Полесского воеводства деятельности украинских, белорусских, русских партий и организаций; заменить всех чиновников, учителей непольской национальности на поляков или полонизированных полещуков и др. Присутствовал и также предложения по финансовой поддержке строительства сети польских начальных школ, особенно в «бесшкольных местностях», открытию новых низших профессиональных школ, библиотек, народных домов и т. д.[27] Учитывая реальную демографическую ситуацию в Полесском воеводстве (не в пользу поляков), предлагалось постоянно усиливать процессы ассимиляции и полонизации, «иначе другим путем не достичь количественного преимущества польского элемента на этой территории». «Православная масса на Полесье в политическом, национальном отношении представляет собой необработанный и вообще податливый элемент для польской государственной ассимиляции».

Дерусификация православной церкви, борьба с белорусским и украинскими движениями, удаление русского языка из обучения религии в школах и церковных проповедей, а также другие дискриминирующие меры содержались в отдельной директиве министра вероисповеданий и общественного просвещения В. Свентославского от 21 декабря 1938 г. под названием «Религиозная политика со специальным рассмотрением православной проблемы»[28]. Среди национальных проблем в Виленском воеводстве его администрация первоочередное значение придавала ассимиляции белорусов («тутейших») как римско-католического, так и православного вероисповедания (1939 г.). В деле полонизации основные усилия планировалось направить на просвещение, которое должно было «дать молодежи основу польской культуры». Целый ряд конкретных предложений относительно полонизации содержался в аналитических записках для МВД белостокского воеводы Г. Осташевского в первой половине 1939 г. «Белорусское меньшинство сейчас находится еще на такой стадии национального осознания, что при соответствующих культурно просветительских усилиях может поддаться ассимиляционному процессу…» при «экспансии польской культуры…». Согласно Г. Осташевскому, «раньше или позже белорусское население будет полонизировано». Центральные и местные органы власти обязаны были инвестировать в систему образования, социально-культурную сферу, пути сообщения и др. «Этому населению надо дать что-нибудь и чем-то привлечь», но одновременно «желать только того, чтобы думало по-польски и было настроено в сторону государственности»[29] Для ослабления русской культуры предлагалось провести строгую проверку всех русских эмигрантов и безотлагательно выселить за пределы Польши тех, кто препятствовал процессам ассимиляции, решительно вводить польский язык в проповеди, церковную жизнь православной церкви; постоянно и последовательно удалять с должностей православных священников, которые пропитаны русским духом и культурой, а вместо них присылать тех, кто воспитан в польском духе, преданных польскому делу и т. д. 14 февраля 1939 г. на конференции по вопросам конфессиональной политики, в которой участвовали чиновники воеводских управлений и министерств, полесский воевода В. Костек-Бернацкий серьезной угрозой для Полесья назвал деятельность украинских миссионеров-униатов[30].

На наш взгляд, активизация усилий в деле ускорения полонизации объясняется неудовлетворительной результативностью предыдущих действий польских властей в этом направлении. Обратимся для подтверждения этого к результатам этносоциологических исследований, проведенных польскими учеными в 1937–1938 гг., когда изучался уровень национального сознания в двух регионах: в первом преимущество имелось население римско-католического вероисповедания (77 деревень Виленско-Трокского, Ошмянского поветов), во втором — православного вероисповедания (107 деревень из северо-восточных и восточных поветов Виленского воеводства — Дисненского, Виленского, Воложинекого, Молодечненского, Поставского, Браславского). Анкетирование на территории Виленско-Трокского и Ошмянского поветов не показало роста национального сознания местного польского населения, значительную часть которого составляли белорусы римско-католического вероисповедания. Они часто отождествляли этническую принадлежность с конфессиональной, а также государственной. Согласно результатам исследования, на территории двух указанных поветов из 52-х опрошенных деревень только в 7-ми был признан хорошим уровень национального сознания поляков. В качестве родного языка местное католическое население называло белорусский или «простой», хотя в общественной жизни ими использовался и польский язык[31]. В ходе исследования выяснилось, что православные белорусы в деревнях больше тянулись не к польской культуре, а к белорусской.

Хотя поляки не преобладали среди населения Западной Белоруссии, однако они занимали привилегированное положение в социальной структуре. Поляки составляли абсолютное большинство в полицейско-административном аппарате. В 1932 г. из 5 120 государственных чиновников и служащих местных органов управления Полесского воеводства поляков было 88 %, русских — 5,8 %, белорусов — 3,6 %, евреев и украинцев — по 1,3 %[32]. Господство поляков среди чиновников наблюдалось и в других воеводствах Западной Белоруссии. В 1930-е годы усилилась тенденция полного удаления непольских представителей из органов государственной администрации. Большинство чиновников было прислано из других регионов Польши.

Кроме чиновников, в городах жили также представители польской интеллигенции, немногочисленные торговцы, ремесленники, рабочие. Среди интеллигенции господствующее положение также занимали поляки. Например, по состоянию на 15 февраля 1932 г. национальный состав интеллигенции в Полесском воеводстве был следующим, поляки составляли 75,5 %, евреи — 9,8 %, русские — 9,5 %, украинцы и белорусы — по 2,5 %[33]. Для польской власти важное значение приобретала полонизация и окатоличивание городов, превращение их в крупные центры распространения польской культуры. Так как польская интеллигенция слабо включалась в активную общественную работу, важное значение для успешной полонизации «восточных кресов» приобрела задача воспитания из местного населения кадров интеллигенции, польской по взглядам и культуре.

В социальной структуре надежной опорой польских властей считались помещики, которые сохранили свое доминирующее положение и накануне сентября 1939 г. В этом году доля поляков среди владельцев хозяйств с площадью землевладения в 50-100 га в отдельных поветах Виленского воеводства колебалась от 66 % в Браславском повете до 97,1 % в Поставском повете. Белорусское присутствие там было незначительным — от 0,2 % в Молодечненском повете до 3,6 % в Дисненском повете[34].

В 1937 г. в восточных воеводствах Польши количество военных осадчиков достигло 9–9,1 тыс. человек, а вместе с гражданскими колонистами — 16,6 тыс. человек[35]. Почти половина из них была в Волынском воеводстве (41,5 %), '21,7 % — в Новогрудском воеводстве, 13,3 % — в Виленском воеводстве, 12,6 % — в Полесском воеводстве[36]. По сравнению с колонистами поляками земельные наделы белорусских крестьян были мизерными. В 1939 г. в Виленском воеводстве 75,9 % приобретенной в ходе парцеляции земли досталось полякам, 18,6 % — белорусам, 1.8 % — литовцам, 0,9 % — русским, 0,5 % — евреям. По средней площади приобретенной земли белорусы также отставал и от поляков — 4 га против 6.8 га[37]. При нерешенности аграрного вопроса, который являлся основным для большинства западнобелорусского (преимущественно крестьянского) населения, отрицательные социальные стереотипы как в отношении помещиков, так и осадников тесно переплетались и взаимо дополнялись с национальными стереотипами. Западнобелорусские крестьяне ожидали позитивных, радикальных изменений в улучшении своего положения.

Драматические события в общественно политической жизни Советской Белоруссии в 1930-е годы еще больше усложняли неблагоприятное этнокультурное положение в западнобелорусских землях. Эти процессы существенно отличались от 1920-х годов, когда национально-культурное строительство в БССР оказывало позитивное влияние на западнобелорусское движение, защиту населением Западной Белоруссии своих социальных и национальных прав. Особенно негативное воздействие оказывали сталинские репрессии. В 1933 г. группа деятелей западнобелорусского движения (среди них были бывшие депутаты польского сейма И. Гаврилик, И. Дворчанин, С. Рак- Михайловский и др.) были привлечены к сфабрикованному ОГПУ делу «Белорусского национального центра», который якобы готовил антисоветское восстание с целью отделения Советской Белоруссии от СССР, — отмечалось в обвинительном заключении. «Это восстание должно было явиться поводом для начала фактической войны между Польшей и СССР и отторжения БССР, Полотчины, Смоленщины и Черниговщины от Советского Союза. Оперативный план восстания был разработан польским генеральным штабом…»[38]. Все действия по поддержке западных белорусов, предпринятые в республике в 1920-е годы, были оценены органами ОГПУ в качестве контрреволюционной и подрывной антисоветской работы: «Под видом переброски культурных сил для усиления белоруссизации в БССР Рак-Михайловский, Островский и их группа целыми пачками перебрасывали своих людей… Это делалось с целью насыщения советских школ и учреждений нацдемовскими элементами, проникнутыми национализмом и убеждением о перерождении советской власти для создания контрреволюционных нацдемовских организаций»[39]. В активной помощи в переправке послов Громады из Польши в БССР «для активизации и усиления нацфашистской работы» обвиняли и народного поэта Я. Купалу[40]. В 1936–1938 гг. были репрессированы многие руководители Компартии Польши и Компартии Западной Белоруссии, которые находились в СССР. Среди жертв стали неких репрессий оказался и лидер Громады Б. Тарашкевич. Всех их безосновательно обвиняли в сотрудничестве с польской политической полицией (дефензивой), заставляли декларировать «контрреволюционный, нацдемовский» характер своей деятельности. Бывший советский дипломат А. Ульянов «признался» в том, что по указанию режима «санации» Ю. Пилсудского в БССР якобы перебрасывались антисоветские, контрреволюционные силы; «закордонное бюро» КПЗБ было превращено в «орудие Пилсудского для широких политических провокаций, для подавления и разгрома революционного движения в Западной Белоруссии» и т. п.[41] Тревожные сведения, распространявшиеся советской печатью, радио, агитаторами КПЗБ о репрессиях в БССР против бывших лидеров западнобелорусского движения дезориентировали часть западных белорусов. На собраниях люди не верили, что бывшие белорусские послы Громады были предателями[42]. Кроме дезориентации, усиливалась идейно-политическая конфронтация в западнобелорусском движении. Под влиянием решений VII конгресса Коминтерна осенью 1935 — осенью 1936 гг. наблюдались попытки налаживания сотрудничества западнобелорусских коммунистов и белорусских христианских демократов в совместной акции в поддержку белорусских школ, однако они были пресечены польской полицией. После безосновательного роспуска в августе 1938 г. Исполкомом Коминтерна КПЗБ и Компартии Польши фактически произошла окончательная ликвидация оставшихся к этому времени немногочисленных организационных структур западнобелорусского движения. Однако даже в таких сложных условиях в обыденном сознании западных белорусов советский фактор оставался притягательным. Значительная часть из них обращала свои взоры на восток с надеждой на коренное изменение своего незавидного положения. Во многом этому способствовала и советская пропаганда, с которой всячески боролись польские власти.

Если по отношению к славянскому населению польские власти проводили политику ассимиляции, то основным средством решения еврейского вопроса считали их эмиграцию. Признавая евреев в качестве представителей чужого для поляков цивилизационного направления, польские национал-демократы (эндеки) заявляли о невозможности ассимиляции евреев. Под влиянием возрастающих антисемитских настроений в польском обществе и, особенно, под воздействием негативных последствий мирового экономического кризиса доля евреев среди эмигрантов из Польши значительно возросла — с 10,8 % в средине 1920-х годов до 36,6 % (в Полесском и Белостокском воеводствах — до 40–50 %) в средине 1930-х годов[43]. Эмиграционная волна схлынула только во второй половине 1930-х годов. По разным оценкам всего в течение 1920-1930-х годов из Польши выехало от 334 тыс. до 395,2 тыс. евреев[44].

В 1930-е годы польские праворадикальные силы выступали за антисемитизм в области культуры и просвещения: «Несколько лет польские национальные силы проводили экономическое сражение с евреями, а теперь пришло время «культурной борьбы», которая является не менее, а даже более важной. Польская культура, искусство, литература, пресса, театр, кино находятся под мощным влиянием евреев. Поляки должны этому безотлагательно противостоять»[45]. Раздавались радикальные предложения о полном удалении евреев из вузов, различных сфер общественной жизни.

В западнобелорусских землях антисемитизм не имел такого размаха как в центральных и западных воеводствах Польши, но отдельные акции подобного характера имели место. Например, в ноябре 1931 г. проявления антисемитизма наблюдались в Виленском университете имени С. Батория, начальных школах в Барановичах[46]. 7 июня 1935 г. антисемитская акция произошла в Гродно. В конце 1936 — начале 1937 гг. антисемитские акции затронули Виленский университет имени С. Батория. Ущемление прав студентов-евреев наблюдалось в ходе предпринимаемых попыток их унизительной дискриминации — введения своеобразного «скамеечного гетто» (последних рядов в учебных аудиториях). Один из еврейских погромов, который имел сильный резонанс во всей Польше и за рубежом, состоялся в Бресте 13 мая 1937 г. Вместе с тем местная еврейская общественность боялась дальнейших антисемитский акций, которые могли лишить еврейских торговцев значительной части клиентов-христиан[47]. В октябре 1937 г. в Бресте в забастовке протеста против дискриминации евреев-студентов в польских ВУЗах участвовало только 7 еврейских промышленных предприятий (500 рабочих), несколько магазинов. Большинство местных еврейских предпринимателей опасалось, что данная акция протеста только навредит и усилит антисемитские настроения в городе. Летом 1937 г. было зафиксировано усиление антисемитских настроений в Новогрудском воеводстве. В сентябре 1937 г. в Гродно местные структуры польских правых партий развернули активную антисемитскую пропагандистскую кампанию[48].

В католической прессе, изданиях эндеков евреев обвиняли в деморализации общественной жизни. Абсолютное большинство выдвинутых претензий являлось необоснованным, надуманным и даже абсурдным. Примас римско-католической церкви, кардинал А. Гленд в пастырском обращении 29 февраля 1936 г. осудил физическое насилие, однако все же признал в качестве исключения наличие добросовестных верующих евреев, предлагал отделить иудеев от христиан во всех сферах общественной жизни. В частности, он отмечал: «Надо закрываться от вредного морального влияния, т. е. бойкотировать еврейскую прессу и еврейские деморализаторские издания, но нельзя нападать на евреев, бить их, наносить увечья, унижать. В еврее также надо уважать человека и ближнего…»[49]. Это пастырское обращение вызвало острую критику в периодической печати, особенно в еврейских изданиях.

Проекты лишения евреев гражданских прав, разработанные во второй половине 1930-х годов праворадикальными, шовинистическими польскими силами, не были приняты польским руководством, только отдельные ограничительные предложения были одобрены сеймом. В 1938 г. МВД Польши оценивало евреев в качестве опасного национального меньшинства для интересов Польского государства.

В отличие от сельской местности, в городах и местечках экономические позиции принадлежали евреям. Например, в Полесском воеводстве в 1939 г. еврейских собственников в промышленности было 59,6 %, в торговле — 70,9 %, в ремесле — 76,1 %. Польское присутствие составляло там соответственно 23,7 %, 16,1 % и 9,8 %. Местные полещуки также имели слабые позиции — соответственно 15,7 %, 12,7 % и 13,9 %[50]. Из 24 229 объектов городской недвижимости в Полесском воеводстве в 1939 г. 16,3 % принадлежало полякам, 6,2 % — евреям, 36,2 % — «тутейшим»[51]. Другие пропорции были в Виленском воеводстве — в 1939 г. во владении материальными ценностями там господствовали поляки[52]. При этом воеводское управление считало, что «ликвидация еврейского элемента в городах положительно изменит их национальную структуру, создаст для поляков новые сферы занятости, т. е. укрепит польское влияние, ослабит там социальное напряжение, будет способствовать исчезновению безработицы»[53]. Белостокский воевода Г. Осташевский признавал невозможным решение еврейской проблемы в рамках одного или нескольких воеводств. Предлагалось проводить политику в отношении евреев так, чтобы «еврейскую массу и особенно молодое поколение убедить в том, что добровольная эмиграция евреев из Польши — это историческая необходимость». Г. Осташевский предлагал МВД Польши запретить евреям приобретать недвижимость в городах и деревнях; путем ограничений добиться присутствия евреев во всех сферах в соответствии с их долей среди общего количества населения; распустить все еврейские общественные организации, руководящие органы которых находились за рубежом; ограничить деятельность еврейские общины исключительно религиозными вопросами и др.

Евреи не смогли избежать частичной полонизации и культурно-языковой ассимиляции, однако эти процессы у них не имели таких угрожающих масштабов, как у белорусов. Процессы аккультурации были характерны для еврейской интеллигенции, которая частично интегрировалась в польскую культуру, науку, образование, активно использовала польский язык. В целом, тенденция сохранения собственных этнокультурных и конфессиональных ценностей занимала доминирующие позиции у евреев, хотя часть из них подверглась культурно-языковой ассимиляции.

Оценивая в целом этнополитические отношения в Западной Белоруссии, следует признать, что так и не удалось преодолеть конфронтационного характера в отношениях поляков (титульного этноса в Польском государстве, однако находящегося в западнобелорусских землях в численном меньшинстве) и белорусов (коренного большинства населения). Полонизация как процесс распространения польской культуры имела принудительные формы. При усилении антагонистических противоречий в белорусско-польских взаимоотношениях возможности добровольной ассимиляции белорусов были исключены. Ассимиляция являлась стратегическим направлением правительственной национальной и конфессиональной политики, которая получила идеологическое оформление в форме политики национальной и государственной ассимиляции, а также являлась средством интеграции различных регионов в составе Польского государства, которая осуществлялась согласно инкорпорационной концепции.

Планы правительственных кругов, местной администрации относительно усиления полонизации белорусского населения во второй половине 1930-х годов частично или почти полностью соответствовали идеологическим установкам оппозиционной партии эндеков по вопросам национальной политики. Так как колонизация из-за значительных социальных и других расходов не обеспечила существенного преимущества поляков среди населения западнобелорусских земель, предполагалось добиться цели путем ассимиляции белорусов. Инициаторами жестких мер в решении национального вопроса выступали военные круги, позиции которых существенно усилились в Польском государстве с средины 1930-х годов. Административно-репрессивные действия польских властей оказывали дестабилизирующее влияние и еще больше обостряли напряженную этнокультурную ситуацию в западнобелорусских землях накануне сентября 1939 г. При разработке планов полонизации Полесья учитывался не только этноконфессиональный состав населения, но и нерешенность аграрного вопроса, слабая степень урбанизации, высокий уровень неграмотности, слабость социально-культурной инфраструктуры и другие проблемы. При сохранении и укреплении роли государственных и других общественных институтов Польши, при создании благоприятных условий в ходе претворения в жизнь прогрессивных мероприятий в хозяйственной, социально-культурной сферах Западной Белоруссии ассимиляция белорусов могла иметь реальные трагические последствия, приобрести необратимый и этноразрушительный характер. К 1939 г. уже отсутствовали организованные общественно-политические структуры, однако белорусское население все же смогло сохранить на обыденном уровне этноконфессиональные традиции, язык, способность к противодействию полонизации. Можно утверждать, что в тех сложных условиях, когда нависла реальная угроза для самостоятельного существования западных белорусов как одной из частей разъединенной белорусской нации, были задействованы все мобилизационные ресурсы для их этнокультурного сохранения.


П. П. Гай-Ныжнык
Карпатская Украина в 1939 году как одна из «разменных монет» мюнхенского договора

Закарпатье в Украине издревле называют Серебряной Землей. Ее территорию составляет полоса украинских этнических земель на восток от Карпатских гор, а в народной памяти о временах Киевской Руси и Галицко-Волынского государства она также долгое время сохраняла название Подкарпатской Руси. В составе Австро-Венгерской империи это был довольно отсталый регион, однако «весна народов», а потом и недолговременное восстановление украинской государственности (Украинской Народной Республики, Украинской Державы и Западноукраинской Народной Республики) привели к стремлению украинцев-русинов Закарпатья к воссоединению с Великой Украиной. Короткое существование Гуцульской Республики также стало ярким свидетельством стремления к национально-государственному возрождению украинцев карпатского региона.

Однако решением Сен-Жерменского мирного договора в 1919 г. украинское Закарпатье вошло в состав Чехословацкой Республики (ЧСР) под названием Подкарпатская Русь. Непосредственно Закарпатья касался параграф 53 договора в Сен-Жермене, где говорилось: «Австрия признает, как это уже сделали Союзные и Объединившиеся Державы, полную независимость Чехословацкого Государства, которое включит в себя автономную территорию Русин к югу от Карпат»[54] Чехословацкая власть в свою очередь оформила этот параграф в «Генеральном уставе для организации Подкарпатской Руси». В частности там говорилось:

«1. Чехословацкая Республика обязуется обустроить русинскую территорию южнее от Карпат в границах, определенных главными союзными и связанными державами, как автономную часть Чехословацкого государства, и наделить ее широчайшим самоуправлением, какое только соотносится с единством Чехословацкого государства.

2. Территория русинов южнее от Карпат будет иметь свой собственный сейм. Этот сейм будет иметь законодательную власть во всех языковых, образовательных и религиозных вопросах, в делах местной администрации и в вопросах, в которых его уполномочивают законы Чехословацкой Республики. Губернатор территории русинов, который будет назначен президентом Чехословацкой Республики, будет подотчетен русинскому сейму.

3. Чехословацкая Республика соглашается с тем, что чиновники Русинии были по возможности избираемы из жителей этой территории.

4. Чехословацкая Республика гарантирует территории русинов представительство в законодательном собрании республики, в которое она направит депутатов, избранных в соответствии с конституцией Чехословацкой Республики. Однако эти депутаты не будут иметь права голоса в чехословацком парламенте по тем законодательным вопросам, которые относятся к компетенции русинского сейма»[55].

Далее уставом определялись границы Закарпатья: «В связи с тем, что часть русинского народа образует на словацкой территории, определенной Мирной конференцией, меньшинство, чехословацкое правительство рекомендовало представителям обоих народов, чтобы они договорились о возможном присоединении части связанной русинской территории к автономной русинской территории»[56].

Формальное вхождение Закарпатья в состав Чехословацкой республики было оформлено в Праге подписью украинской делегации в составе ста человек во главе с А. Волошиным[57].

В соответствии с чехословацкой статистикой 1930 г. на территории Подкарпатской Руси проживало 549 тыс. местного украинского населения, из которого около 80 % непосредственно в Закарпатье и еще 15 % — на Пряшевщине (в Словакии)[58]. Кроме того, в самой Праге имелась многочисленная и активная украинская диаспора, которая состояла из эмигрантов центральной и западной Украины. В то время в самом Закарпатье действовали две главные силы — так называемые москвофилы в союзе с мадьяронами (т. е. — венгрофилами, лидер — А. Бродий) и украинский национальный политический лагерь (лидер — А. Волошин), который постепенно брал верх в общественной жизни региона.

Чехословакия долгое время оттягивала выполнение собственных обязательств, однако под давлением активизировавшегося украинского национального движения в начале 30-х годов XX в. вынуждена была приступить к воплощению в жизнь плана автономии для Закарпатья

В определен ной мере этому способствовала и международная обстановка, которая становилась все более угрожающей для государственного единства Чехословакии, и невыполнение ею Сен-Жерменских договоренностей могло стать поводом для эскалации «чехословацкого вопроса» со стороны соседних стран (Польши, Венгрии и, в первую очередь, Германии), имевших к ЧСР территориальные претензии.

Как свидетельствовал на Нюрнбергском процессе бывший консул США в Берлине Д. Мессерсмит, он уже давно знал, что «фон Папен в Вене и его коллега фон Макензен в Будапеште уже в 1935 г. открыто пропагандировали идеи полного расчленения и окончательного присоединения Чехословакии»[59]. В 1936 г. это предлагали и венгерский посол в Германии Д. Стоян и премьер-министр Пруссии Г Геринг. Кроме того, в этом направлении усиленно работал и Абвер[60]. Подобные планы А. Гитлера поддерживала и Италия, а дуче фашистов Б. Муссолини даже заявил в преддверии Мюнхенской конференции о разделе этой страны как о свершившемся факте, указав, что если Чехословакия оказалась в таковой деликатной ситуации, так это только потому, что она была не просто Чехословакией, а «Чехо-немецко-польско-венгерско-карпато-украино-Словакией»[61].

Зная о стремлении Венгрии захватить Закарпатье, руководители Рейха давали ей понять, что не только не будут противиться этому, но и поспособствуют агрессии. Так, например, Г. Геринг заявлял, что венгры должны удовлетвориться экспансией лишь в направлении отторжения венгерских территорий (читай — Закарпатье от Чехословакии), а А. Гитлер убеждал Будапешт не распылять свою политическую силу, а направить ее в сторону Чехословакии[62]. 30 мая 1938 г. фюрер в директиве о подготовке агрессии (согласно плану «Грюн») указывал, что с ее началом уже в первые 2–3 дня может быть создана такая ситуация, которая выявит всю бесперспективность чешского военного положения, а это станет стимулом для немедленного нападения на Чехословакию для тех государств, которые имеют к ней территориальные претензии. Далее А. Гитлер прямо указал, что следует рассчитывать на выступление Польши и Венгрии[63].

Следует, однако, заметить, что осенью 1938 г, шеф Абвера В. Канарис, который, как и начальник Генштаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдер, был против разрешения чехословацкого вопроса силовыми методами, вместе с полковником Генштаба Типпельскирхом нанес визит в Будапешт, где предостерегал Венгрию от участия в ликвидации Чехословакии вооруженным путем (т. е. от агрессии против Карпатской Украины). Однако венгерское руководство, зная о решительной позиции А. Гитлера, не учло этого предостережения. При этом необходимо упомянуть и известную позицию Франции и Великобритании относительно попустительской (если не потворствующей) позиции экспансионистским планам Германии. Так, например, позиция Н. Чемберлена, который дважды перед Мюнхенской конференцией встречался с А. Гитлером, как известно, фактически давала добро на раздел Чехословакии и. таким образом, вселяла надежды на успех венгерской экспансии относительно украинского Закарпатья.

28 сентября 1938 г. Н. Чемберлен был вынужден прервать свою речь в парламенте о чешском кризисе в связи с вручением ему телеграммы от А. Гитлера, в которой последний уведомлял британского премьера о созыве конференции четырех государств 29 сентября в Мюнхене.

Со своей стороны зондировать почву для раздела Чехословакии продолжали Венгрия и Польша. Польское агентство ПАТ, например, заявило, что «дело ЧСР может быть разрешено лишь таким образом, что Германия, Венгрия и Польша получат те территории, на которые имеют историческое право. Также дела Словакии и Закарпатья должны быть решены. Из оставшейся ЧСР нужно создать “нейтральное” государство, в котором должны быть абсолютно исключены большевистские влияния»[64]. A «Gazette Polka» предлагала Словакии, воспользовавшись правом самоопределения, стать независимым государством или утратив в пользу Венгрии южную часть своей территории, в уменьшенном виде остаться в союзе с чехам и «еще под большим давлением». Но наилучшим выходом для словаков ведущая польская газета считала вхождение их в федерацию с венграми[65]. Что касается Подкарпатской Руси (Карпатской Украины), то ПАТ требовало присоединения этой территории к Венгрии, мотивируя подобную аннексию так: «Польша и Венгрия будут иметь общие границы и таким образом ликвидируется тот коридор (Закарпатье), который дает чехам возможность связи с большевиками. Если Карпатская Украина будет присоединена к Венгрии, этот коридор к СССР исчезнет, чем усилит охрану для средней Европы»[66].

Как известно, в Мюнхенской конференции приняли участие представители Германии, Италии, Франции и Великобритании. В основу разрешения чехословацкого вопроса был заложен этнографический принцип. В соответствии с ним Германия получала судетские земли. Что касается Венгрии и Польши, то британское предложение состояло в том, чтобы дать возможность заинтересованным государствам решить вопрос полюбовно в течение трех месяцев. После улаживания этих вопросов, Германия и Италия проявили готовность предоставить Чехословакии свои гарантии для их границ.

Однако уже 30 сентября 1938 г. варшавское радио по поводу польских претензий к ЧСР заявило: «Польша не признает трехмесячного срока для согласования ее дел. Польша имеет полную свободу разрешить этот вопрос сама. Германия и Италия отнеслись к этому с пониманием. Польское правительство не ожидает, чтобы какая либо другая сила разрешала то, что оно само может сделать». В тот же день Варшава направила в Прагу ультиматум с уведомлением, что 2 октября она займет «польские земли» (окраины Тешина). Правительство ЧСР было вынуждено принять этот ультиматум[67].

Заметим, что напрямую вопрос о судьбе Закарпатья не рассматривался в Мюнхене, но его подтекст неприкрыто указывал на потакание Венгрии. Хотя в дополнении к соглашению, подписанному в Мюнхене между Германией, Великобританией, Францией и Италией от 29 сентября 1938 г. указывалось, что, как только будет урегулирован вопрос о польском и венгерском меньшинствах в Чехословакии, Германия и Италия со своей стороны выдадут ей гарантии, далее там же выдвигался мизерный срок в три месяца[68]. Как воспринимались такие условия Венгрией, видно из последовавшей с ее стороны реакции. 1 октября регент М. Хорти в письме к А. Гитлеру высказал свое удовлетворение решением в Мюнхене, а его посол в Варшаве А. Хори заявил, что Венгрия в случае распада ЧСР претендует на «исторические границы» и что Будапешт считает это вопрос уже решенным делом[69].

Официальная Варшава поддержала венгерские претензии. Вся правительственная польская пресса выступила за аннексию Закарпатья и присоединение его к Венгрии. Еще до начала Мюнхенской конференции поляки добивались присоединения Закарпатья к Венгрии, мотивируя это тем, что на территории Карпатской Украины якобы имеются большевистские базы, которые представляют большую опасность для Европы. Однако после смены политического курса руководства ЧСР такие утверждения стали очевидным вымыслом. Тогда Польша вынуждена была указать на истинную причину своей поддержки экспансионистских планов Венгрии, а именно — на украинскую угрозу, т. е. на то, что Подкарпатская Русь (Закарпатье — Карпатская Украина) является Пьемонтом для возрождения украинской государственности.

Львовское польское издание «Век Нови» 11 октября 1938 г. откровенно изложило смысл позиции Варшавы. «В венгерских претензиях к Чехословакии, — писало он о, — есть одна вещь большого политического веса — это Подкарпатская Русь. Эта страна имеет ключевую позицию в средней и восточной Европе. Польскую Силезию даже не сравнить с ней. Эта страна обозначала для чехов соединение с СССР. В случае его развала и создания украинского государства, чехи сделали бы немедленный разворот в своей национальной политике, проведя украинизацию Руси. Вместо Москвы, чешские пути вели бы к Киеву. Наша Галиция оказалась бы тогда между двух огней!..Когда сегодня украинцы выдвигают требования к самоопределению Руси, когда они говорят о независимости, или хотя бы об автономии, — хотя эти требования с позиции украинцев логичны, то польский интерес должен здесь поставить твердое нет!»[70].

Следует заметить, что на тот момент (сразу после отторжения от Чехии судетских земель) позиции Германии относительно Карпатской Украины и Словакии отличались от устремлений как Польши, так и Венгрии. Так, например, 7 октября 1938 г. министр иностранных дел Германии разослал инструкции во все иностранные представительства Рейха, которыми те должны были руководствоваться в своей деятельности. В них, в частности, указывалось:

«1 Дружественные отношения с Прагой. 2. Поддержка венгерских требований в выравнивании венгерских территорий путем непосредственных переговоров. 3. Поддержка словацких Жилинских требований. 4. Мы относимся сдержанно к Карпатской Украине. Общую венгерско-польскую границу не поддерживаем, но не выступаем активно против польско-венгерских устремлений (курсив мой. — П. Г.-Н). 5. Доверительно поддерживаем словаков в деле Братиславы. 6. На сегодня нашим лозунгом является самоопределение»[71].

Кризис в ЧСР, территориальные претензии соседних государств и активизация украинских политиков в Закарпатье привели к широкому международному резонансу. Этому способствовали также и сами украинские лидеры Закарпатья. Когда в начале октября 1938 г. возникла опасность оккупации Карпатской Украины венгерскими войсками, специальная делегация украинцев в Праге 9 октября обратилась к государствам-гарантам Мюнхенского соглашения (Великобритании, Франции, Германии, Италии и Чехословакии) с телеграммой, в которой указывалось: «Украинская делегация т. н. Подкарпатской Руси ставит Вас в известность о следующем: пражское правительство и далее пренебрегает выявлением воли украинского населения к самоопределению. Тем временем польские и венгерские власти намерены аннексировать страну венгерскими войсками. Это вызывает у украинского населения большое беспокойство и опасность кровавого восстания. Подавая протест против любого выступления венгерской армии, просим посредством присылки международных подразделений дать возможность украинскому народу Подкарпатья воплотить свободное проявление его воли»[72].

На следующий день, 10 октября, украинцы вновь обратились к государствам-гарантам. В своей телеграмме к ним делегация Карпатской Украины в отчаянии заявляла: «В виду слухов о польско-венгерском плане военного занятия Закарпатья доводим до Вашего сведения, что украинцы в Закарпатье и за его границами готовы к крайнему отпору против попыток лишить их человеческих прав самим решать свою судьбу. Просим Вас прислать международную делегацию на Закарпатье, чтобы обеспечить порядок, и разрешить формирование на Вашей территории украинских легионов. Верим, что Вы, как гаранты европейского правового порядка, будете готовы применить все необходимые меры, чтобы обезопасить Европу от политического бандитизма»[73].

Между тем в 1938 г. перед общей угрозой активизировались и украинцы Закарпатья. Еще 31 мая 1938 г. состоялось общее совещание москвофилов и украинофилов, и к началу октября, после еще нескольких таких совещаний, им удалось согласовать свои позиции. Результатом стала общая декларация по поводу украинской автономии, которая была вручена чешскому правительству. Это было важным фактором давления на Прагу, ибо до этого момента чехи отказывались идти на переговоры с украинцами, мотивируя их разрозненностью.

Тогда же была достигнута договоренность о составе будущего автономного украинского правительства, была создана Народная рада (Народный совет) Подкарпатской Руси, в состав которой вошли практически все основные политические силы страны. Против автономии выступила лишь Коммунистическая партия. Первое автономное правительство в составе из 6 человек возглавил лидер мадьяронско-москофильского лагеря А. Бродий, а лидер украинофилов А. Волошин стал государственным секретарем. В общем, портфели были поделены так: четверо представителей москофильского направления и двое — украинского.

5 октября в отставку подал президент ЧСР Э. Бенеш. Этим незамедлительно воспользовались словацкие и украинские автономисты. 7 октября правительство Словакии провозгласило автономию своей страны. Целый день 9 октября украинцы вели телефонные переговоры с Прагой об утверждении автономного правительства для Закарпатья. В Праге же под различными предлогами тянули время, и 10 октября все члены украинского правительства вылетели в столицу ЧСР. Вечером того же дня пражское радио оповестило, что Чехословацкая республика превратилась в федерацию трех государств: чехов, словаков и украинцев. Тем не менее, украинское правительство так и не было утверждено. Как выяснилось, этому противились не только некоторые чешские партии, но и лидер СССР И. Сталин, который лично обратил внимание правительства ЧССР на недопустимость предоставления украинцам Закарпатья политических и национальных прав. Тогда 11 октября делегация Украинской национальной рады по телефону выдвинула пражскому правительству ультиматум: если до 14.00 украинское автономное правительство не будет утверждено, она прервет переговоры. Это возымело эффект, и в тот же день была провозглашена автономия Подкарпатской Руси.

Автономное правительство А. Бродия просуществовало всего 15 дней (от 11 до 26 октября 1938 г.) и провело три заседания. Основной задачей было установление границ со Словакией и присоединение восточно-словацких районов (Пряшевщины), которые были населены украинцами-русинами. Первое заседание правительство состоялось в Ужгороде 15 октября.

16 октября канцлеру Германии А. Гитлеру, всем министрам и партийным лидерам Германии был выслан меморандум о самоопределении Закарпатья. В нем приводилось этнографическое и историческое обоснование украинских прав на Закарпатье, критиковались чешский режим и польско-венгерская политика в отношении Закарпатья, а также выражалось стремление (на основе права самоопределения) добиться полной государственной независимости Карпатской Украины и обеспечения гарантии ее границ.

На втором заседании (18 октября), помимо внутренних организационных проблем, обсуждались международные вопросы, в частности, о переговорах со Словакией относительно Пряшевщины, границах, репрессиях по отношению к украинским политическим группам, борьбе с террористическими польскими и венгерскими отрядами, переговорах с Прагой, а также сотрудничестве с Германией. На третьем заседании (22–23 октября) в центре внимания были вопросы границ, позиция по этой проблеме Германии, сохранение единства страны и способы противодействия территориальным претензиям Венгрии. Решение о территориальной целостности Подкарпатской Руси (по принципу плебисцита) было передано правительству ЧСР и всем большим западным державам, что, следует заметить, противоречило конституционным нормам ЧСР.

Однако вскоре стало известно, что А. Бродий и его правая рука в правительстве С. Фенцик подпольно проводили провенгерскую политику, и министры автономного правительства Подкарпатской Руси Е. Бачинский и Ю. Ревай, протестуя против бездеятельности спецслужб ЧСР, подали в отставку. Впрочем, федеральное правительство ЧСР их отставку не приняло и в тот же день, 26 октября 1938 г., после решения соответствующих юридических инстанций, сняло с должности А. Бродия, который был тотчас же арестован в Праге за государственную измену. Он был уличен в связях с вражескими ЧСР элементами и профашистской деятельности в пользу Венгрии, агентом которой он был длительное время под псевдонимом «Берталон». Его подельник С. Фенцик укрылся в польском посольстве в Праге, а потом перебрался в Венгрию.

26 октября 1938 г. новым премьер-министром Подкарпатской Руси правительство ЧСР утвердило лидера украинского лагеря в Закарпатье Августина Волошина. Новое правительство начало проводить украинскую политику, что вызвало массовую поддержку не только населения Закарпатья, но и Галиции, жители которой провели многолюдные демонстрации солидарности с правительством А. Волошина во Львове, Станиславе, Коломые и других городах.

Тогда же (в октябре 1938 г.) глава заграничной делегации Карпатской Украины Ю. Хымынец и полковник М. Колодзинский-Гузар в Берлине навестили японское посольство, где представили вышеуказанный меморандум. Они просили помощи у Японии и пригласили представителя посольства навестить Карпатскую Украину. 15 декабря в сопровождении Ю. Хымынца и полковника Ярого японец прибыл в Хуст[74].

Непосредственные же переговоры о границах между представителями Карпатской Украины (министр Е. Бачинский) и Венгрией, проходившие в Комарно при посредничестве И. Риббентропа, были прерваны из-за неуступчивости обеих сторон. После этого министр иностранных дел Германии созвал на совет в Мюнхене представителей Словакии (премьера Й. Тисо и его заместителя Ф. Дюрчанского) и Карпатской Украины (министра Е. Бачинского). Эта встреча вселила в украинцев надежду на заступничество Германии. Однако и переговоры трех участников (Карпатская Украина и Словакия — с одной стороны, Венгрия — с другой) не имели успеха. Тогда все участники дали согласие на разрешение спорных вопросов арбитражной комиссией в Вене, которая состояла из представителей Германии, Италии и ЧССР. Представители Словакии и Карпатской Украины были ее неофициальными членами.

1 ноября в Вену на арбитраж приехал А. Волошин (вместе с ним также Ю. Бращайко, М. Долинай, С. Клочурак, Ю. Гуснай и И. Рогач). В тот же день украинский премьер-министр дал десять интервью иностранным журналистам. Перед открытием работы арбитражной комиссии 2 ноября 1938 г. министр иностранных дел Германии И. Риббентроп заявил, что ее задачей является окончательное установление границы между Венгрией и ЧСР по этнографическому принципу, а принятое арбитражем решение будет обязательным и окончательным как для Венгрии, так и для Чехо-Словацкой Республики[75]. В итоге на арбитраже было решено передать Венгрии южные районы Словакии и Карпатской Украины (с городами Ужгород, Мукачево и Берегово). 3 ноября правительство Подкарпатской Руси объявило, что отныне страна будет называться Карпатской Украиной, а ее столица переносится из Ужгорода в Хуст. Правительство также заявило о результатах Венского арбитража: «Отторжение исконных наших городов Ужгорода и Мукачева от Карпатской Украины — это израненность нашей Родины. Но в этот важный момент помним о том, что ценой этой нашей раны достигнута украинская государственная самостоятельность. Этот тяжелый удар, который постиг нас, не поколеблет нашей воли исполнить то великое задание, которое поставила перед нами история»[76].

Обращаясь к народу, А. Волошин от имени правительства также отметил: «Между Вами ходят агенты чужих интересов, которые запугивают Вас, что мы на нашей урезанной земле не сможем жить, ибо не будет с чего жить и на чем работать. Однако такое утверждать может лишь Ваш враг, который хотел бы подчинить всю нашу землю господству тех фальшивых "приятелей", забравших сегодня наши прадедовские города, хотя им те города не нужны, не принесут им никакой пользы… Наше самостоятельное государство дает нам не только культурную и политическую свободу, но и обеспечивает также для всех нас хлеб и работу. Уже в этом году приступим к строительству новых шоссейных и железных дорог. Призываем Вас всех, сознательных Братьев и Сестер, чтобы Вы в началах нашей самостоятельности показали себя достойными свободы и помогали Власти в построении нашего государства.

Пускай исчезнут всяческие религиозные, языковые и классовые споры, которые до сегодняшнего дня вызывали между нами враги нашего народа.

Единство нашего народа, спокойствие и порядок станут самым надежным залогом быстрого развития нашего государства.

История признает правду за теми, кто умеет за нее постоять. Поэтому постоим и мы за свою правду. Для всех наших дальнейших действий, которые мы предпримем в исполнении наших обязательств, ожидаем твердой моральной опоры населения Карпатской Украины и всего Украинского Народа».

Украинская делегация, для которой отторжение Ужгорода и Мукачева с окраинами стало тяжелым ударом, уже 3 ноября распространила декларацию, в которой говорилось. «Делегация Карпатской Украины с наибольшим огорчением узнала о решении разъединительной комиссии по делу границ Карпатской Украины в Вене от дня 2 ноября 1938 г. Утверждаем, что передача Венгрии Ужгорода и Мукачева с украинскими окраинами, как также и других украинских сел в других округах, не отвечает этнографическим принципам, легших в основу политики, что была начата после Мюнхенской конференции. Делегация утверждает, что это решение противоречит справедливым интересам Карпатской Украины»[77]. С протестом от имени Объединения украинских организаций Америки выступил и его делегат в Европе Л. Мышуга, который был уполномочен заявить, что решение арбитража «является оскорблением для Карпатской Украины и для всегоукраинского народа» и в связи с этим «американские украинцы этого решения не признают и против него протестуют»[78].

Тем не менее, власти Карпатской Украины подчинились решению Венского арбитража. В срочном порядке все правительственные учреждения были перенесены в г. Хуст, который стал новой столицей Карпатской Украины. Само правительство было реформировано и сокращено до четырех министерств. Была создана Служба безопасности, управление полиции, начался процесс создания армии, в основу которой легла добровольческая организация «Карпатская сечь», активизировалось разрешение земельных, социальных, культурных вопросов и т. д. 30 декабря правительство А. Волошина официально утвердило название украинской автономии — Карпатская Украина

Несмотря на то, что решение Венского арбитража было обязательным как для Карпатской Украины, так и для Венгрии, Варшава и Будапешт считали его лишь первым шагом к ликвидации украинской проблемы. Уже 20 ноября 1938 г. польское официальное агентство ПАТ, ссылаясь на венгерские источники, заявило: «Карпатская Украина стоит в преддверии переворота. Часть Украинской народной рады в Хусте обратилась к венгерскому правительству по поводу интервенции, дабы положить конец господствующему хаосу и террору. Венгерское правительство еще не приняло соответствующее решение. Развитие событий в Карпатской Украине достигло та кого напряжения, что соседние государства не могут спокойно и безразлично взирать на это. Правительство Волошина, утратив всякий авторитет, не может совладать с господствующим хаосом края»[79]. Все это было откровенной и неприкрытой ложью и провокацией.

Уже на следующий день Народная рада Карпатской Украины в ответ выдала официальное заявление: «Официальные правительственные венгерские лица в день 20 ноября 1938 г. огласили через радиограммы и перед представителями некоторых государств, будто бы Первая Украинская народная рада обратилась к венгерскому правительству, чтобы оно присоединило к Венгрии Карпатскую Украину. При этом венгры показывают какие то письма, будто бы присланные с нашей стороны, о принятии нашей страны в венгерское государство.

Этим оглашаем перед всем миром, подаем к сведению всем представителям государств, всем органам прессы и всем честным людям, что венгерские официальные круги пользуются средствами подлога и мистификации, ибо ни Первая Центральная народная рада, ни другие представители народа Карпатской Украины, к Венгрии по поводу опеки над нашей страной не обращались и не будут обращаться.

Низменные способы коварства и мистификации, применяемые ответственными кругами Венгрии, свидетельствуют о том, что они имеют намерение обмануть и провести представителей других государств и таким способом повлиять на изменение постановлений арбитров, которые приняли великие государства в день 2 ноября 1938 г. в Вене.

Призываем всех людей доброй воли не верить сплошь ложной и позорной клевете венгерской пропаганды, венгерским органам прессы и венгерскому радиовещанию, которые обманом и мистификацией пытаются повлиять на международное мнение, дабы таким способом оправдать свои захватнические намерения.

Все органы прессы, стоящие на объективной позиции относительно Карпатской Украины и ее народа, просим перепечатать это наше уведомление и в дальнейшем пользоваться объективными источниками в получении информации о жизни и труде нашего народа и нашего государства»[80].

Активизация внешней и внутренней политики Карпатской Украины вызвала обеспокоенность ее соседей. 3 декабря председатель польского Сейма заявил, что целью польской политики является помочь Венгрии заполучить Карпатскую Украину и таким образом создать общую границу. Такие же намерения временно объединили с польской и советскую сторону. 16 декабря 1938 г. польский посол в Праге передал чешскому министру иностранных дел Хвальковскому протест по поводу процессов на территории ЧСР, а собственно в Карпатской Украине и, в частности, относительно формирования Карпатской сечи. Вскоре подобный протест правительству ЧСР подал и советский посол в Праге. Польский и советский послы в Париже также предприняли ряд дипломатических запросов и акций с целью нейтрализовать «украинскую угрозу» и заручиться невмешательством Франции в процессы в Центральной Европе.

Ответом на польский протест от 16 декабря стало интервью украинского министра Ю. Ревая, которое он дал в Хусте краковскому изданию «Іlustrowany Kurjer». Ю. Ревай категорически опроверг информацию о том, что якобы на территории Карпатской Украины проводится антипольская пропаганда и что готовятся планы воссоздания Великой Украины «Небольшой край с 660 000 жителями, — сказал он. — не может себе позволить вести антипольскую политику»[81].О «Карпатской сечи» он сказал, что это лишь военное воспитание молодежи. «Карпатская сечь» в любом случае не образовалась для того, чтобы провоцировать польский народ[82].

В тоже время правительство Карпатской Украины назначило на 12 февраля 1939 г. выборы в первый Сойм (парламент) Карпатской Украины. На выборах уверенно победило Украинское национальное объединение (УНО) — коалиции всех украинских партий Закарпатья. За список УНО проголосовало 92,4 % избирателей. Государственными правительственным языком стал украинский язык[83].

Вместе с тем, осознавая шаткость позиций Карпатской Украины на международной арене, руководство страны сделало попытку заручиться поддержкой Германии. 8 января 1939 г. в Берлин прибыл представитель украинского премьер-министра с целью организовать личную встречу А. Волошина с А. Гитлером, однако эта попытка не имела успеха. Очевидно, в Германии уже тогда судьба ЧСР и Карпатской Украины была предрешена.

4 марта в столицу Германии приехала делегация правительства Карпатской Украины для переговоров по хозяйственным вопросам. Вскоре, 9 марта 1939 г., через агентуру ОУН в Берлине представитель А. Волошина узнал, что германские высокопоставленные военные (в частности, подполковник К. Грабе) заявили о готовящихся Рейхом больших изменениях в Чехо-Словакии. Еще 5 января 1939 г. на встрече А. Гитлера с польскими представителями во главе с Ю. Беком диктатор Германии дал понять полякам, что он не заинтересован в сохранении Карпатской Украины. Днем позже это подтвердил Ю. Беку и И. Риббентроп, который разослал также во все немецкие заграничные миссии инструкцию о том, как они должны реагировать на статьи мировой прессы о Карпатской Украине и участии в этом Германии. Другими словами, Германия не была заинтересована в украинской государственности[84].

Такая позиция была обусловлена и уступкой Советскому Союзу, ибо, стремясь сблизится с СССР, в 1939 г. А. Гитлер учитывал негативное отношение Москвы к украинской государственности в любой ее форме. Посыл в отношении этого вопроса был дан Германии И. Сталиным на XVIII съезде партии, когда советский вождь заявил, что характерным является крик, учиненный вокруг Советской Украины англо-французской и северо-американской прессой, которая утверждает, что Германия готовится вскоре напасть на УССР с целью присоединения ее к Карпатской Украине. И. Сталин заметил, что этот шум очень подозрителен и нацелен отравить атмосферу между СССР и Германией, а также спровоцировать конфликт Советского Союза с Германией. Советский диктатор отметил, что Запад, отдавая немцам Судеты, надеется на поход Германии на Восток, однако Германия отказывается от такого обязательства[85].

Как следствие, 12 марта 1939 г. в Берлине А. Гитлер заявил венгерскому послу, что пробил час, которого так долго ждали венгры. Фюрер велел доложить в Будапешт, что развал ЧСР уже начался и что он готов поддержать независимость Словакии, а относительно Карпатской Украины венгры имеют свободу действий[86]. Об этом решении была уведомлена и Италия. Развал ЧСР произошел молниеносно. 14 марта Словакия провозгласила свою государственную независимость, а Чехию захватила Германия.

В тот же день, 14 марта, зная о скоплении венгерских войск на границе, А. Волошин провозгласил государственную независимость Карпатской Украины и сформировал новое правительство. После этого А. Гитлеру была отправлена телеграмма: «От имени правительства Карпатской Украины прошу Вас принять к сведению провозглашение нашей самостоятельности под охраной Немецкого Рейха. Премьер-министр доктор Волошин. Хуст» [87]. Тем временем отдельные подразделения венгерских войск уже перешли границу Карпатской Украины. Из Берлина ответа не было. Утром 15 марта правительство А. Волошина вновь обратилась к Берлину, на этот раз уже с прямым вопросом: отдала ли Германия Карпатскую Украину Венгрии? В ответ консул Германии в Хусте посоветовал А. Волошину «не оказывать сопротивления венгерскому вторжению, ибо немецкое правительство в данной ситуации, к сожалению, не может взять Карпатскую Украину под протекторат».

Несмотря на свою обреченность, карпатские украинцы не пошли на попятную. 15 марта 1939 г. Сойм Карпатской Украины провел свое первое заседание в Хусте. Всего в парламент Карпатской Украины 12 марта было выбрано 32 депутата. С трибуны звучали слова, в которых можно было услышать как нотки торжества и исторической важности события, так и обреченности. «Наша Земля обретает свободу, независимость и провозглашает перед всем миром, что она была, есть и хочет быть Украинской. И даже если бы нашему молодому Государству не суждено было долго жить, то наш Край останется уже навсегда Украинским, ибо нет такой силы, которая могла бы уничтожить душу, сильную волю нашего украинского народа». Открывая заседание, А. Волошин произнес: «Всевышний позволил нам, самой маленькой ветке украинского народа взять свою судьбу в свои собственные руки. Верю, что с вашей помощью наш Первый Законодательный Сойм, единогласной волей народа, данное ему право и власть, будет использовать на пользу украинской нации и всего населения Карпатской Украины… Слава Украине!»[88]. В тот же день Сойм утвердил «Конституционный Закон № 1» и «Закон № 2», которые составили Конституцию государства. Конституционный Закон № 1 утверждал государственную независимость Карпатской Украины. В соответствии с ним же президентом страны Сойм избрал А. Волошина[89].

В день созыва Сойма Карпатской Украины (15 марта) венгерские войска начали полномасштабное наступление вглубь ее территории. Вторжение планировалось на 12 марта, вдень проведения выборов в Сойм Карпатской Украины, однако немецкое правительство посоветовало венграм быть терпеливее, указав, что своевременно сообщат в Будапешт о времени начала нападения. Очевидно, ожидался захват Германией Чехии и Моравии, а также провозглашение независимости Словакией, что и произошло 14 марта. В тот же день венгерские войска вторглись на территорию Карпатской Украины

На борьбу с хорошо подготовленной регулярной армией агрессора стало добровольческое ополчение Карпатской сечи и отряды самообороны. Чешские войска и жандармерия не оказывали сопротивление венграм, не только не передали вооружение украинцам, но и пытались разоружить Карпатскую сечь. В распоряжении сечевиков были лишь 41 винтовка и 90 револьверов с амуницией, захваченные у жандармов. Чешская армия одновременно напала на все пункты расположения Карпатской сечи «Сечевую гостиницу», где располагалось командование Сечи, Летучую эстраду, Женскую сечь и Кош. Бои продолжались несколько часов, после чего было заключено соглашение: чехи уйдут в свои казармы, а украинцы сдадут оружие в канцелярии премьера. В этот день было убито 40 сечевиков и около 20 чешских солдат.

Одновременно карпатские украинцы, пытаясь противостоять венграм, провели с ними свыше 20 боев, наиболее ожесточенным из которых был бой на Красном Поле под Хустом. В этом неравном бою погибло свыше 200 украинских юношей. Тяжелые бои велись за столицу Карпатской Украины — город Хуст. Город Севлюш, который расположен в 25 км от столицы страны, несколько раз переходил из рук в руки. 18 марта в кровавом бою около села Воловец геройски погиб последний командир Карпатской сечи полковник М. Колодзинский. Отдельные подразделения и группы продолжали борьбу до мая 1939-го, а некоторые — до января 1940 г.

После оккупации Закарпатья гитлеровскими союзниками — венграми, свыше 5 тысяч украинских защитников Карпатской Украины оказались в тюрьмах Тячева, Великого Бычкова, Кривой (около Хуста) и тюрьмах на территории Венгрии. За годы венгерской оккупации в концентрационные лагеря было вывезено 183 395 человек, в основном украинцев и евреев. Около 115 000 из них были уничтожены. Президент Карпатской Украины А. Волошин и правительство были вынуждены эмигрировать.

Фактически с вторжением в Карпатскую Украину и первыми боями с венграми и началась прелюдия Второй мировой войны. Оккупация Карпатской Украины союзницей нацистской Германии — Венгрией стала прямым следствием Мюнхенского сговора, и ответственность за это, как и за расчленение ЧСР и начало Второй мировой войны, несут не только Германия, Италия, Франция и Британия, но и Венгрия и Польша в равной степени.


ВКЛЮЧЕНИЕ ЗАПАДНОЙ УКРАИНЫ И ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ В СОСТАВ СССР: КОНТРОВЕРСИИ ВЗГЛЯДОВ


Е. С. Розенблат
Западные области Белоруссии в 1939–1941 годах:
оккупация — воссоединение — советизация

До сих пор в рассмотрении проблемы вхождения западных областей Белоруссии в состав БССР (СССР) осенью 1939 г. превалируют два основных подхода, находящиеся в зависимости от одобрения или неприятия автором современных контуров польско-белорусской границы. Историки, ностальгирующие по великой Речи Посполитой, события 17 сентября 1939 г. и отторжение части польских территорий трактуют как столь же и даже более катастрофические для польской государственности, чем вторжение германских войск в Польшу. Исследователи, которым дорог суверенитет Белоруссии, не склонны к излишней драматизации и оценивают события, предшествующие и последующие за введением частей Красной армии в Западную Белоруссию, как успешное восстановление целостности белорусской этнической территории, нарушенной условиями Рижского мирного договора 1921 г. Эти полярные мнения для удобства можно сформулировать коротко, в принятых обеими сторонами терминах: «советская оккупация» и «воссоединение». В первом случае подразумевается насильственный характер действий советской империи в отношении Польши и, следовательно, содержатся реваншистские надежды на определенные геополитические изменения. Во втором, — в оценке событий содержится абсолютное убеждение в справедливости случившегося и законности присоединения западных областей Белоруссии к советской республике. Итак, оккупация или воссоединение?

Оккупация: 17 сентября — 28–30 октября 1939 г.

В заключенных между Советским Союзом и Германией пактах 23 августа и 28 сентября 1939 г. нашли отражение военно-стратегические цели сталинской политики: расширить территорию, отодвинуть советскую границу на запад, создать новую оборонительную линию, укрепить престиж советской страны на международной арене, повысить авторитет советского и партийного руководства в советском обществе (что было актуально после сомнительной победы в советско-финской войне). 17 сентября 1939 г. части Красной армии вступили на территорию «кресов всходних», что и де-юре, и де-факто являлось военным захватом земель соседнего польского государства, т. е. оккупацией.

Шествие частей Красной армии по территории Западной Белоруссии практически не сопровождалось ведением военных действий. По воспоминаниям очевидцев, во многих населенных пунктах красноармейцев встречали радостно и торжественно, в их честь возводились так называемые триумфальные арки — сооружения в виде ворот, украшенные лозунгами и цветами. Однако не следует представлять идиллическую картину мирной смены власти. С середины сентября на территории бывших северо-восточных воеводств II Речи Посполитой действовало большое количество вооруженных формирований: части Войска Польского, спецподразделения советских и немецких спецслужб, отряды самообороны, банды уголовников, группы дезертиров, а затем — части РККА и вермахта. В этот период регион был буквально наводнен оружием.

К началу советского вторжения среди населения региона распространилось убеждение, что крах Польши неминуем. Этому во многом способствовал приток беженцев из центральной и западной частей Польши, начавшаяся эвакуация органов управления, ход боевых действий против Германии. Известие о вступлении на территорию Польши советской армии только усилило эти убеждения, что, в свою очередь, способствовало росту активности радикальных элементов общества. Уже 17 сентября 1939 г. в регионе не существовало какой-либо единой системы управления ни гражданской администрацией, ни воинскими частями польской армии. Те, кто здесь представлял польское государство, сами были дезориентированы и не знали, как себя вести в сложившейся ситуации. Польские военные также оказались не готовы к советскому вторжению. Этому во многом способствовали распространенные в регионе слухи о том, что РККА будет помогать Войску Польскому в борьбе с вермахтом, а также приказ главнокомандующего вооруженными силами Польши Рыдз-Смиглы, который запрещал вступать в боевые столкновение с Красной армией. В такой ситуации все зависело от поведения того или иного польского командира, его видения обстановки, его понимания происходивших событий. С другой стороны, большое значение имел субъективный фактор, присутствовавший в деятельности различных революционных комитетов, повсеместно возникших в регионе накануне советского вторжения.

Жители Западной Белоруссии по-разному представляли свою роль в происходивших событиях. Одни до конца защищали государственный суверенитет Польши и всеми способами подавляли антигосударственные, с их точки зрения, акции. Другие отстаивали свои идеалы, за которые подвергались гонениям во II Речи Посполитой, и помогали Красной армии в сборе развединформации, при охране коммуникаций, занимали населенные пункты до прихода частей РККА, нападали на небольшие отряды польской армии[90]. Классическим примером подобного рода явлений могут служить события в Гродно, Скиделе и ряде других населенных пунктов. Так, после начала освободительного похода «повстанцы» заняли Острино, Озеры и несколько других местечек, но в ходе боев 18–19 сентября 1939 г. с частями польской армии они были оттуда выбиты. Все, кто при этом был схвачен с оружием в руках, были расстреляны. В Скиделе восстание началось, вероятно, 18 сентября. Были захвачены полицейский участок, почта, электростанция, разоружены и арестованы находившиеся в местечке польские полицейские и военнослужащие, затем захвачена железнодорожная станция. В ходе проведения карательной операции повстанческий отряд был частично уничтожен, а частично рассеян, однако уже через несколько дней остатки отряда участвовали в штурме Скиделя Красной армией.

В Гродно, еще до начала боев за город, вспыхнуло вооруженное восстание, в котором активное участие приняла часть еврейского населения. Так, один из участников обороны Гродно в 1939 г. году вспоминает: «День восемнадцатого сентября мы провели частично в казармах <…>, но было и патрулирование, и акции очистки города от красных групп, грабивших склады. Наш взвод был послан с заданием очистить площадь Батория, где засели местные коммунисты и заблокировали движение по центру города…[91]. Другой защитник города охарактеризовал эти события как «коммунистическо-еврейский бунт»[92]. В данном случае повстанческие отряды также не были окончательно разгромлены и помогали советским войскам штурмовать город.

Таким образом, смена власти в крае не происходила бескровно. Жертвами стихийно и с участием советской разведки создававшихся еще до вступления частей Красной армии отрядов становились представители польской администрации, полиции и армии, помещики и члены их семей. Убийства скорее были характерны для сельской местности, небольших населенных пунктов (деревень, осад, хуторов), которые некоторое время находились в состоянии безвластия, оставаясь не занятыми частями Красной армии. В городах и местечках региона сложилась иная ситуация. С одной стороны, прилегающие к советской границе крупные населенные пункты сразу были заняты частями РККА, и там процесс установления просоветских органов власти шел под контролем армии и оперативно-чекистских групп НКВД. С другой стороны, в более отдаленных от границы городах и местечках, после ухода оттуда польской администрации, создавались отряды гражданской охраны[93]. То есть в обоих случаях над ситуацией сохранялся определенный контроль.

Польская сторона действовала не менее ожесточенно. Очевидцы событий, польские военнослужащие, вспоминают следующие эпизоды. «Передвигаемся по восставшему краю. Как репрессии против нападений сжигаем целые деревни и массово расстреливаем вооруженное население». «Войска шли по взбунтовавшейся территории, перед оградами польских осад лежали трупы мужчин, женщин, детей. Целые колонии стояли покинутые, со сломанными дверями, разгромленными хозяйственными постройками. Днем над горизонтом поднимались столбы дыма от уничтожающего польское имущество огня… Дорога армии обагрялась приговорами чрезвычайных судов, уничтожением захваченных вооруженных деревень»[94].

Кроме того, активизировались местные уголовники всех национальностей, ожидая возможности грабежа. К общему хаосу добавились беженцы из Западной и Центральной Польши, а также мародеры и дезертиры из Войска Польского, которые, оторвавшись от своих частей, стремились добраться домой. Эти криминально-анархистские элементы осуществляли нападения на евреев и их собственность. До подобных эксцессов дошло в Кольно, Кольбушове, Волковыске, где было убито 7 человек, и в других населенных пунктах[95].

Таким образом, во второй половине сентября 1939 г в западных областях Белоруссии имел место краткосрочный вооруженный конфликт между частью евреев и белорусов (революционные комитеты) с одной стороны и оставшимися на данной территории польскими государственными институтами (польской армией, полицией) и частью польского населения (вооруженные группы осадников, резервистов, отряды гражданской охраны) — с другой. Вакханалия убийств и грабежей продолжалась в регионе в течение нескольких дней. Возможно, подобная ситуация также способствовала тому, что не только евреи и белорусы с надеждой ожидали прихода Красной армии. В реляциях многих поляков отмечается, что антипольские акции прекращались с занятием того или иного населенного пункта частями РККА[96]. По всей вероятности, советская власть в первое время после занятия региона действительно дала своим сторонникам своеобразный карт-бланш и не возражала против частичной расправы с врагами. Это, в свою очередь, ускорило «дифференциацию» общества, позволило быстро обрести деятельных сторонников, в максимально сжатые сроки сориентироваться в местных особенностях, ограничить или парализовать деятельность наиболее активных антисоветских элементов.

Следует отметить, что красноармейцы и представители советской власти на оккупированной территории вели себя в соответствии с полученными инструкциями предельно корректно. Сами участники похода 17 сентября 1939 г. позиционировали себя не как захватчики, а как освободители братских белорусского и украинского народов от угнетения польскими помещиками и капиталистами Поведение представителей Советского Союза практически не вызывало нареканий у местного населения. Красная армия действовала не как агрессор, а как миротворческая миссия. В этом принципиальное отличие ситуации на оккупированных Германией и Советским Союзом польских землях. Нацистская пропаганда не скрывала, что оккупация Польши является шагом на пути к установлению германского мирового господства. А потому и поведение представителей рейха, и методы управления изначально тут были иными. Советское руководство перед лицом мировой общественности и населением занятых областей, а также для своих граждан объясняло введение частей Красной армии на территорию Польши как вынужденную меру, необходимую для защиты братских народов. Подобная пропаганда была особенно эффективна ввиду понимания, что в противном случае «кресы всходние» оказались бы, как и остальная часть Польши, под немецкой оккупацией.

Временные управления, созданные в крупных населенных пунктах Западной Белоруссии, возглавили представители Красной армии. Но действовавший аппарат управления комплектовался с использованием местных кадров. Подобный подход обеспечивал оперативное решение стоящих перед властями задач. Временные управления осуществляли поддержание общественного порядка, что включало изъятие оружия у населения[97], контроль над работой всех производственных и торговых предприятий, борьбу с контрабандой и спекуляцией, рассмотрение жалоб и обращений граждан. Характерно, что так называемая рабочая гвардия (или милиция) была сформирована практически исключительно из местных добровольцев. Именно на эти вооруженные отряды возлагалась задача арестов, а иногда и истребления польских офицеров, помещиков, осадников, представителей польской администрации. Активное участие местных жителей позволяло создать видимость демократического управления территориями, занятыми частями Красной армии, что готовило почву для следующего шага — подготовки к выборам в Народное собрание Западной Белоруссии. Проведение этого мероприятия 28–30 октября 1939 г. в Белостоке и его решения о ходатайстве перед Верховным Советом СССР и Верховным Советом БССР о принятии Западной Белоруссии в состав СССР и БССР, по сути, завершило период советской оккупации: население захваченных территорий выразило готовность стать гражданами советского государства. В ноябре 1939 г. соответствующие решения были приняты, и начался новый период в истории Западной Белоруссии — период советизации.

Советизация: прагматические намерения и реальные последствия

До нападения Германии на Советский Союз оставалось около полутора лет, поэтому нельзя вести речь о реализации всех планов советского руководства в отношении бывших польских территорий. Можно лишь проанализировать основные направления советизации и оценить их результаты.

Первое, что необходимо отметить: Западная Белоруссия, как и Западная Украина, должны были стать, согласно принятым решениям, не просто буферными территориями, если принимать во внимание подготовку СССР к войне, а органичной и надежной частью советского государства. Пограничное положение региона обязывало советское руководство к особой ответственности и аккуратности в работе по превращению этих областей в подлинно советские. Такая задача подразумевала действия в двух основных направлениях:

1. Проведение социально-экономических преобразований по образу и подобию тех, которые осуществлялись в советском государстве в 1920—1930-е годы (национализация, коллективизация, индустриализация, ликвидация частного сектора экономики, государственная монополия торговли, плановость хозяйствования и пр.).

2. Превращение местных жителей в советских граждан. Тоталитарное советское государство идеальным гражданином считало человека, для которого государственные и партийные интересы были превыше личных.

Первое направление подразумевало проведение ряда реформ, призванных в кратчайшие сроки стереть разницу между присоединенными и советскими территориями. Для этого было необходимо избавиться от капиталистического прошлого и перейти на рельсы социалистического хозяйствования. Одним из наиболее быстрых и масштабных мероприятий советской власти в регионе было проведение национализации, в ходе которой было проигнорировано решение Национального собрания ограничиться национализацией только крупной собственности. Национализация обеспечила для советской власти наличие земельных, производственных, жилых и материальных фондов, благодаря которым облегчались задачи проведения дальнейших социально-экономических реформ. На базе бывших помещичьих имений и осад создавались колхозы и совхозы, в национализированных домах размещались советские учреждения и расквартировывались советские служащие. Большие изменения в наращивании экономического потенциала региона не произошли, в основном использовались уже имеющиеся ресурсы. Западная Белоруссия осталась преимущественно аграрным регионом со слабо развитой промышленностью. Немногие крупные предприятия, имевшие ранее выход на европейские рынки сбыта продукции и закупки сырья, были переориентированы на внутренний советский рынок. О недостаточных темпах индустриального развития западных областей Белоруссии косвенно свидетельствует такой факт: хлынувшим сюда потокам беженцев из Польши, значительную часть которых составляли ремесленники и квалифицированные специалисты, предлагалась низкооплачиваемая работа, не требующая квалификации (торфозаготовка и пр.). Развертывание промышленного строительства в регионе задерживали следующие факторы, во-первых, в преддверии войны советское руководство, безусловно, считало нецелесообразным размещение новых предприятий на границе; во-вторых, следовало произвести учет имеющихся сырьевых, хозяйственных и людских ресурсов, чтобы принять адекватные решения о дальнейшем промышленном развитии; в-третьих, изменение соотношения аграрного и промышленного секторов экономики западных областей Белоруссии, принимая во внимание промышленную отсталость края и исторически сложившиеся тут традиции, требовало значительных капиталовложений.

Несмотря на то, что социалистические преобразования в экономике края не были проведены в полном объеме, уже к концу 1939 — началу 1940 гг. в западных областях Белоруссии наблюдались характерные для социалистической экономики «болезни»: разрушение прежней системы повлекло за собой возникновение дефицита товаров, образование «черного рынка», всплеск контрабанды и спекуляции. Переход на новую денежную систему привел к дестабилизации финансовой системы, разорению многих семей, лишению людей накопленных в 1920-1930-е годы средств. Безусловно, часть населения Западной Белоруссии после присоединения к БССР улучшила свое материальное положение, но вряд ли в этом случае можно вести речь о большинстве.

Негативные явления в экономике отчасти компенсировались активными действиями советской власти в социальной сфере. Наибольшими достижениями в этот период стало создание системы бесплатного образования и бесплатного здравоохранения, что способствовало росту популярности советской власти среди населения. Для жителей западных областей Белоруссии, в первую очередь для крестьян, это означало существенное сокращение расходов.

Ряд мероприятий советской власти был рассчитан на то, что население присоединенных территорий в короткие сроки усвоит ценностные ориентиры советского государства и партии Ленина-Сталина и станет частью советского общества. Полем битвы стало массовое сознание. В 1939–1941 гг. была ликвидирована многопартийная система, существовавшая «при Польше», была начата антирелигиозная кампания, всеми способами внедрялась советская идеология (путем проведения собраний, лекций, встреч с избирателями, использования СМИ).

Еще одним способом «оздоровления» общества стало изъятие так называемого «классово чуждого» и «социально-опасного элемента». Арестам подвергались бывшие польские чиновники, полицейские, офицеры, осадники, помещики, крупные торговцы предприниматели и домовладельцы, члены различных политических, общественных и культурных партий и организаций, действовавших во II Речи Посполитой. В конце 1939 — начале 1940 гг. из режимных областей выселялись неблагонадежные, с точки зрения советской власти, лица, а также их семьи. Сначала они переселялись в менее значимые населенные пункты Западной Белоруссии, затем начались депортации — массовое принудительное переселение людей в Архангельскую, Кировскую, Куйбышевскую, Мурманскую, Новосибирскую, Свердловскую, Самарскую области РСФСР, а также в Акмолинскую область Казахстана, Мордовскую и Коми АССР. Всего было проведено 4 депортации. 10–12 февраля 1940 г.; 13–15 апреля 1940 г.; 29 июня 1940 г.; 19–20 июня 1941 г. Не оправдывая репрессии как средство решения стоящих перед государством задач, тем не менее заметим, что в действиях советской власти наблюдалась определенная логика — в преддверии большой войны происходила профилактическая «чистка» пограничной территории, т. е. ликвидация возможной «пятой колонны». Особняком стоит третья депортация, которая коснулась беженцев из западных и центральных областей Польши. Советская власть вынуждена была радикально и достаточно жестко решить вопрос с беженцами, руководствуясь следующими обстоятельствами, вызванными присутствием на границе десятков тысяч «незапланированных» временных жителей:

— сложностью трудоустройства большинства беженцев (особенно по специальности);

— обострением экономической ситуации (увеличение дефицита товаров, рост цен);

— ухудшением криминогенной обстановки (спекуляция, валютные операции, контрабанда, воровство);

— усилением межнациональной напряженности (присутствие большого количества еврейских беженцев провоцировало антисемитские и, как следствие этого, антисоветские настроения);

— активизацией нелегальных переходов через границу и вместе с тем угрозой государственной безопасности (под видом беженцев в СССР могли проникать иностранные разведчики);

— ухудшением санитарно-эпидемиологической обстановки в связи с перенаселенностью городов и местечек (антисанитарные условия проживания, угроза вспышки эпидемий);

— отказом части беженцев проходить регистрацию и получать советские паспорта;

— политической неблагонадежностью еврейских беженцев, которые критически оценивали советскую действительность (это был более сложный контингент для идеологической работы, чем местные жители). Имея связи с международными организациями и родственников за границей, они могли сообщать о недовольстве своим положением в Стране Советов. Кроме того, беженцы несли с собой нежелательную с точки зрения советской власти информацию о нацистской политике в оккупированной Польше (это противоречило союзным отношениям между Германией и СССР).

Безусловно, беженцы воспринимались представителями советской власти на местах и в центре как крайне дестабилизирующий фактор, мешающий советизации. Они были признаны материалом, непригодным для интеграции в советское общество на присоединенных землях, их дальнейшее пребывание здесь, с точки зрения советской власти, было нецелесообразным. Результатом такого решения стали массовые депортации. Действия в отношении беженцев являлись частью масштабной политики генеральной чистки новых приграничных территорий от «чуждого элемента», составлявшего явную или потенциальную угрозу в условиях вполне очевидной предвоенной ситуации[98].

Большую роль в приведении Западной Белоруссии в соответствие с советскими стандартами сыграли так называемые «восточники» — советские и партийные служащие, направленные сюда на работу. Кадровая политика советской власти заключалась в том, чтобы проверенные и политически благонадежные люди возглавили наиболее важные учреждения и предприятия. Нередко бывало, что благонадежность заменяла работнику компетентность. Чтобы кадровая ситуация была более сбалансированной, важное значение придавалось выдвижению местных кадров в аппарат управления, судебные, силовые органы, торговые, промышленные и финансовые структуры. Этим воспользовалась значительная часть жителей Западной Белоруссии: одни мимикрировали в различные органы, другие вынуждены были изменить профессиональную ориентацию и привычный образ жизни. Наибольшей мобильностью в этом смысле обладало еврейское население, которое успешно адаптировалось к изменившимся социально-политическим и хозяйственным условиям.

В целом, на протяжении сентября 1939 — июня 1941 гг. население Западной Белоруссии было втянуто в политическую жизнь Советского Союза. Жители присоединенных «кресов всходних» стали гражданами советского государства. Они получили избирательные права и участвовали в выборах в высшие законодательные органы — Верховный Совет БССР, Верховный Совет БССР, а также местные советы депутатов. Это создавало у населения западных областей Белоруссии, в большинстве своем практически лишенном в 1930-е годы избирательных прав в Польше, иллюзию причастности к «большой политике» и важности голоса каждого избирателя, несмотря на во многом формальное осуществление избирательных гражданских прав, безальтернативность выборов и невозможность со стороны избирателей влиять на запланированные «сверху» результаты выборов.

Советизация западных белорусских областей на протяжении периода с осени 1939 г. по июнь 1941 г. проходила в достаточно мягкой форме. Советское руководство не пошло на применение тех методов «шоковой терапии» построения социализма в одной отдельно взятой стране, которые были характерны для Советского Союза в 1920-1930-е годы (тотальная коллективизация, форсированная индустриализация, многочисленные показательные процессы над «врагами народа», оголтелая антирелигиозная кампания и пр.). Западные области Белоруссии находились в щадящем режиме, в рассматриваемый период велась только подготовительная работа к следующему полномасштабному этапу советизации, наступлению которого помешало нападение Германии на СССР Осторожность и неторопливость сталинской политики объяснима: население присоединенных территорий должно было сохранять лояльность, его необходимо было постепенно подготовить к восприятию советских реалий, не дать ему качнуться в сторону ностальгирования по прошлому или зависти к судьбе той части Польши, которая оказалась под немецкой оккупацией. Контроль за настроениями жителей западных областей Белоруссии показывал, что в обществе диапазон реакций на проводимые советской властью мероприятия был достаточно широк — от резкого неприятия до полного одобрения.

Реакция населения Западной Белоруссии на советизацию

Основная масса населения Западной Белоруссии проявила лояльность к советской власти, ожидая от нее социальной справедливости и национального равенства. Можно выделить три категории людей, которые связывали с установлением советской власти надежды на улучшение своего положения: 1) находившиеся под влиянием советской пропаганды, которая обещала перемены к лучшему в их социально-экономическом и правовом статусе; 2) симпатизирующие советской системе и находившиеся в оппозиции польской власти (представители левых партий); 3) дискриминируемые при польской власти группы населения — те, кто не смог раньше реализовать свой личностный потенциал и видел перспективы в изменении социально-политических условий[99]. Многие жители западных областей Белоруссии приняли и поддержали советскую власть по идейным или карьерным соображениям. Особенно привлекательными с точки зрения рядовых граждан бывших «кресов всходних» были такие мероприятия как провозглашение всеобщего равноправия, расправа с носителями властных полномочий при старом режиме и крупными собственниками, переход к бесплатному образованию и здравоохранению, придание белорусскому языку статуса государственного. Но часть изначально просоветски настроенных обывателей в скором времени испытала разочарование. Кроме того, определенные слои населения Западной Белоруссии настороженно и даже враждебно отнеслись к вторжению Красной армии на польские земли и установлению советской власти.

Органы НКВД, созданные на присоединенных территориях, проводили сбор информации об общественных настроениях и отношении к проводимым советской властью преобразованиям. Целенаправленно производились «замеры» среди крестьян, служащих и рабочих различных учреждений и предприятий, беженцев, духовенства, домохозяек и других групп. Врагами советской власти были признаны наиболее активные сторонники польского государства: репрессии, прежде всего, обрушились на осадников, офицеров, полицейских, жандармов, польских чиновников, лесничих, лидеров общественно-политических организаций и партий, крупных частных собственников (владельцев фабрик, заводов, типографий, транспортных средств, обширных земельных владений). Определенные группы a priori были причислены к потенциальным противникам советской власти (бывшие члены различных «контрреволюционных» польских, еврейских и украинских партий, ксендзы, раввины, православные священники, сектанты, зажиточные крестьяне — кулаки и пр.). За ними устанавливалось наблюдение, им грозили аресты и депортации. Но и среди той части общества, которая, по мнению большевиков, просто обязана была безотказно поддерживать советизацию края (рабочие и крестьяне), восприятие многих преобразований было неоднозначным. Благодаря проводимой НКВД работе обнаруживались раздражающие население факторы, выяснялись наиболее болевые точки — причины недовольства жителей присоединенных территорий. Анализ сообщений НКВД позволяет нарисовать общие контуры ситуации в западных областях Белоруссии и определить те особые для каждой категории населения раздражители, которые провоцировали появление антисоветских настроений.

Среди крестьянства отмечались случаи коллективных ходатайств за освобождение из-под ареста односельчан путем составления писем и сбора подписей в защиту арестованных[100]. В связи с выселением осадников и лесников возникали слухи о подготовке советской властью массовых депортаций населения, и органы НКВД отмечали, что жители сельской местности начали заготавливать продукты питания и одежду: «Житель дер. Алексеевичи Брошевичской волости Дунькович Степан Иванович распространяет слухи, что из деревни будет вывезено около 70 семейств, в связи с этим крестьяне начали подготовку к отъезду, заготавливая печеный хлеб, одежду, режут скот и не пускают детей в школу. Житель дер. Субботы Брошевичской волости Гаевкий Адам распространяет слухи, что всех безземельных и малоземельных крестьян вывезут в Сибирь и что большинство крестьян подготовилось к выезду, а некоторые из них готовятся бежать за границу»[101]. Такое явление, как массовый убой скота, было своеобразным ответом крестьян на угрозу создания колхозов. В спецсообщении начальника УНКВД по Пинской области капитана госбезопасности Мурашкина, направленном секретарю Пинского обкома КП(б)Б Минченко, отмечалось, что в Телеханском районе убой скота принял массовый характер и ведет к уменьшению поголовья и уничтожению племенных и стельных коров. В документе приводятся слова жителя деревни Бобровичи Телеханского района Ефима Крота: «Надо резать скот, а то все равно большевики заберут или в колхоз отдашь»[102].

Материалы НКВД по западным областям свидетельствуют о нарастании тревожности среди крестьян. Национализация земли и организация колхозов порождали огромное недоверие к советской власти. Даже предварительные мероприятия советской власти — сбор информации о состоянии крестьянских хозяйств — вызывали негативную реакцию, что проявлялось в суждениях: «Большевики хотят узнать, есть ли зерно, а потом его изъять»[103].

Особенно явно население выражало недовольство в ходе проведения выборов в Верховный Совет и местные советы депутатов. Повсеместно фиксировались многочисленные случаи отказа участвовать в голосовании, агитации против выдвинутых кандидатур, распространения записок антисоветского содержания, порчи избирательных бюллетеней, повреждения телефонных линий и т. д. В условиях тотального дефицита товаров первой необходимости, процветания спекуляции и контрабанды ожидать от населения полной поддержки и энтузиазма было трудно. В спецсообщении начальника Высоковского районного отдела НКВД сержанта госбезопасности Макарова на имя секретаря Высоковского РК КП(б)Б Рябцева отмечалось, что крестьянство недопонимает избирательную кампанию: «Житель дер. Гремятичи Ховавко Петр во время проводимого собрания, выступая, говорил, что проводимая выборная кампания — пустое, никому не нужное дело, которым не нужно и заниматься, потому что внеочередной острый вопрос, который необходимо разрешить крестьянам — нехватка обуви и одежды». Вообще многие вопросы, связанные со снабжением, вызывали нарекания со стороны крестьян, обостряя внутренние противоречия в деревне. Например, колхозники колхоза им. Ворошилова (дер. Рудавин Пинского района) возмущались тем, что, подчиняясь уставу и соблюдая трудовую дисциплину, не могут в рабочее время приобретать товары в кооперативе соседней деревни, а единоличники, имея больше свободного времени, и, соответственно, больше возможностей для совершения покупок, насмехаются над ними. «Вот, колхозники, вы будете только работать, как волы, у вас все отберут, а вам ничего не дадут». Значительная часть колхозников делала выводы. «Как есть такой колхоз, то лучше быть единоличником, буду тогда иметь и время свободное и из кооператива все товары».

Проблемы экономического характера волновали и городское население. Представители советской власти признавали, что в западных областях в этой сфере сложилась кризисная ситуация. Согласно решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 8 декабря 1939 г. «О переходе на советскую валюту на территории Западной Украины и Западной Белоруссии», с 21 декабря 1939 г. злотые по счетам и вкладам обменивались на рубли по курсу 1:1, но не более 300 злотых[104] В результате население было ограблено государством. Сложившаяся в польское время структура снабжения населения промышленными товарами и продуктами питания была разрушена. Появлению товарного голода способствовала скупка советскими офицерами и служащими одежды, обуви, тканей и продовольствия. Частная торговля была практически ликвидирована, а государственная и кооперативная не могли обеспечить потребностей населения. Магазины и лавки не имели в ассортименте самого необходимого. Неудивительно, что органы НКВД фиксировали высказывания, свидетельствующие о разочаровании и обманутых ожиданиях жителей западных областей. «Что за власть, кушать нечего, деньги польские изъяла, видимо от нее хорошей жизни не дождешься»[105]. «Сейчас один килограмм хлеба стоит один рубль тридцать пять копеек, а скоро стоимость его дойдет до трех рублей килограмм, жизнь с каждым днем становится все хуже и хуже, вот тебе и советский рай…». Люди понимали разницу между массированной советской пропагандой и реальным положением вещей, критически отзывались о «ликвидации эксплуатации трудящихся» и защите их прав. Вот высказывания рядовых рабочих, зафиксированные органами НКВД: «… пришла соввласть и жизнь резко ухудшилась, рабочего всюду притесняют, большевики только хвалятся, что у них всего много, все хорошо, а на деле ничего хорошего нет, рабочего так же эксплуатируют, как и паны»; «социалистические соревнования большевики вводят для того, чтобы рабочие и служащие за одну и ту же плату вырабатывали две нормы, этим самым они постепенно одевают на нас ярмо…»[106].

Волна недовольства была отмечена органами НКВД в связи с указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г. «О переходе на 8-часовой рабочий день, на 7-дневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений». В первую очередь протесты работать в субботу поступали со стороны религиозных евреев[107]. В меньшей степени были распространены негативные высказывания о займах, отсутствии спецодежды, неумелом руководстве предприятиями, низкой заработной плате.

Явное ухудшение условий жизни порождало ностальгические чувства. Прошлое, связанное с польским государством, вспоминалось добрым словом, поскольку сравнение было не в пользу БССР и Советского Союза («…Жизнь в Советском Союзе гораздо хуже, нежели была в Польше, у нас было всего много, всего хватало и было все дешево, а сейчас ничего не стало…»; «… При советской власти жить плохо и ничего нет, даже хлеба и того нет, при польской власти жить было лучше, всего было в изобилии и все было дешево»). Сожаление об утраченной жизни порождало желание вернуть прежние дни. Так появлялась вера и даже убежденность в возвращении старых порядков: «…скоро будет восстановлена Польша». «…Поживем, помучаемся только до весны, весной все установится по-старому». Органы НКВД отмечали и различные домыслы о развитии международных событий, которые должны способствовать возрождению польского государства. В прогнозах о дальнейших перспективах западных областей просматриваются традиционные политические стереотипы польского общества, ориентация на англо-французских союзников: «… Английское и французское правительства сейчас на территории бывшей Польши сбрасывают листовки, призывающие поляков крепко держаться на своих местах и потерпеть, скоро они объявят войну советскому правительству и тогда мы снова свободно вздохнем»; «…Англия дала советскому правительству срок до 15 февраля освободить Западную Украину и Белоруссию…»; «… Советская власть пришла к нам не надолго, ее скоро здесь не будет, иностранные государства Польшу выручат, и восстановится самостоятельное государство». Доходило и до призывов организовывать борьбу, прямых угроз в адрес советской власти: «В Карпатах и Беловежской пуще сейчас концентрируются польские войска, надо идти им на помощь и освободиться от этого хамства…»; «Соввласть долго не просуществует, ей существовать только до весны, весной выступят польские солдаты и ее свергнут…»; «…Вот пришли босяки, обирают Польшу, у себя ничего не имеют, пока потерпим, а потом организуемся и прогоним большевиков. Мы не должны допустить того, чтобы в Польше остались большевики»; «…придет время, когда каждый поляк убьет 10 большевиков…»[108].

Установление советской власти в западных областях Белоруссии спровоцировало возникновение межэтнической напряженности. Закрепление советской модели социализма в области политики, экономики, идеологии объективно приводило к обострению межнациональных отношений, которые в определенной степени отразили раскол в обществе, вызванный переменами. В принципе, деление местного населения на сторонников и противников советской власти было неизбежно; раскол усугубился в ходе советизации, видоизменился и принял форму открытого или чаще всего скрытого межнационального конфликта. Традиционный антисемитизм населения Западной Белоруссии, существовавший в основном на бытовом уровне, на протяжении 1939–1941 годов приобрел политический оттенок, став одной из форм антисоветизма[109].

В короткий отрезок времени с сентября 1939 по июнь 1941 гг. в Западной Белоруссии активизировались те процессы, которые привели к образованию новых межэтнических объединений. Баланс межэтнических отношений, существовавших до 1939 г. в Западной Белоруссии, был нарушен, установилась новая система взаимоотношений этнических групп, отвечающая новым условиям жизни.

Как правило, потенциально конфликтными являются взаимоотношения этнических групп по таким признакам как «коренное — некоренное» население, «большинство — меньшинство», «титульное — нетитульное» население. Для Западной Белоруссии в период советизации основной фронт межэтнического противостояния проходил в другой плоскости. Титульное население — белорусы — являлось достаточно пассивной массой с относительно низким уровнем этнополитического сознания. Белорусское население — буферная этническая группа — являлось промежуточной, ослабляющей столкновения между враждующими этническими группами евреев и поляков прослойкой. В период советизации позиции несамостоятельной и инертной в политическом отношении белорусской группы эволюционировали в направлении от евреев к полякам.

Отношения между этническими группами, в первую очередь между поляками и евреями, начали приобретать конфликтный характер. Обострение отношений объясняется тем, что на территории Западной Белоруссии с установлением советской власти формально сложились условия для формирования «равностатусного контакта» между этническими группами, то есть был ликвидирован этнический приоритет польской группы. Для того, чтобы «равностатусный контакт» стал привычным для всех групп населения, требовалось длительное время, особенно для польской группы. Тем более, что действовала политика двойных стандартов, и поляки чувствовали угрозу своей этнической безопасности как со стороны советского государства, так и со стороны местного населения. Адаптация поляков к этой ситуации была болезненной, реакцией на нее стала гиперболизация этнического сознания, а гиперидентичность всегда повышает уровень интолерантности в межэтнических установках. Снижение этнотолерантности привело к закреплению негативных этностереотипов в отношении еврейского и отчасти белорусского населения.

Разнообразие межэтнических контактов, неоднозначность, неровность, изменчивость характера межэтнических отношений в различных регионах, в городской и сельской местности, в разных сферах жизни позволяет говорить о мозаичности межэтнической ситуации в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг. Наблюдались две противоположные стороны межэтнических отношений: взаимное притяжение и взаимное отталкивание. При том, что происходило усиление межэтнической напряженности между евреями и поляками на идеологической почве, а также рост антисемитских настроений, нельзя преувеличивать значение этой тенденции. Межэтнические отношения в этот период не следует полностью сводить только к нарастанию противоречий — значительная часть белорусского, польского, еврейского населения продолжала сохранять добрососедские отношения, основанные на взаимном уважении и поддержке. Определенная межэтническая дисгармония в общественно-политической сфере уравновешивалась общей вынужденной заинтересованностью этнических групп в мирном сосуществовании. Полной изоляции этнических групп в Западной Белоруссии не произошло, сохранялись традиции этнического симбиоза, т е. взаимовыгодного альянса, что наиболее типичным было для сферы жизнеобеспечения. Прагматизм межэтнических отношений являлся своеобразной стратегией выживания в условиях тоталитарного режима.

* * *

Несмотря на кажущуюся окончательность решений Рижского мирного договора 1921 г., советское государство, уступившее Польше часть белорусских и украинских земель под давлением неблагоприятных обстоятельств, не теряло надежды возвратить утраченные территории и ждало подходящих для этого условий. В 1939 г. такой момент настал, и снова, как во времена разделов Речи Посполитой, актуальным стал девиз Екатерины II «отторженное возвратих».

После ввода частей РККА в Западную Белоруссию, что, бесспорно, может быть расценено как нарушение ранее принятых польско-советских соглашений и оккупация польской территории, Советский Союз предоставил возможность населению занятых земель определить их дальнейшую судьбу (заметим, что в 1921 г. польское государство не рискнуло пойти на столь демократичный шаг). Не будем отрицать того, что отчасти проведение Народного собрания в Белостоке было умело срежиссированным спектаклем, депутаты ангажированы, а его решения подготовлены и утверждены Кремлем. Но можно ли представить себе иной вариант развития событий, принимая во внимание, что польского государства уже не существовало, а ближайшие перспективы для западных областей Белоруссии сводились к альтернативе: попасть под немецкую оккупацию или войти в состав СССР? Народное собрание озвучило единственно возможный выбор жителей Западной Белоруссии.

Социалистические преобразования, развернутые в западных областях Белоруссии в 1939–1941 гг., на первый взгляд впечатляют многовекторностью, охватом различных, как магистральных, так и периферийных областей жизнедеятельности. Но, несмотря на масштабы работ по советизации западных областей Белоруссии, они коренным образом не изменили образа жизни большей части населения. Главное, на что были направлены усилия советского руководства — на подготовку арены будущих военных действий (передислокация войск, укрепление оборонительных рубежей, обеспечение безопасности новой границы и прилегающих к ней территорий). Именно военно-стратегические цели обусловили репрессии в отношении политически неблагонадежных групп населения. Остальные мероприятия советской власти на территории Западной Белоруссии были достаточно поверхностны и декоративны (в первую очередь это касается коллективизации).

Тем не менее, советизация западных областей Белоруссии происходила достаточно болезненно, сопровождалась ломкой прежнего и утверждением нового жизненного уклада, внедрением новых норм поведения, быта и морали. Жители западных областей Белоруссии по-разному относились к тем изменениям, которые начались с установлением советской власти. При внешне идиллической картине массовой поддержки советской власти, здесь хватало критически и враждебно настроенных по отношению к ней людей.

Одним из незапланированных советской властью последствий советизации Западной Белоруссии стало реструктурирование системы межэтнических отношений, изменение характера межэтнического взаимодействия. Вчерашняя элита — польская группа — не выдержала своего рода культурный шок, испытываемый даже не столько от падения своего статуса, сколько от роста престижности еврейской группы. Посттравматический синдром польской диаспоры от потери государственности и влияния в обществе привел к нарастанию этномобилизационных процессов в среде поляков и неизбежно способствовал снижению адекватности восприятия остальных этнических групп, распространению ксенофобных реакций. Польско-еврейский межэтнический конфликт того периода был, на наш взгляд, в действительности не настолько глобальным и острым, как это запечатлелось в исторической памяти поляков. События 1939–1941 гг. способствовали увеличению психокультурной этнической дистанции между поляками с одной стороны и евреями и белорусами — с другой стороны, что имеет определенные отзвуки и на современном этапе развития межэтнических и межгосударственных отношений.


Ян Ежи Милевский (Jan Jerzy Milewski)
Вкючение «Западной Белоруссии» в СССР (1939–1941): новая точка зрения

В сентябре 1939 г., после нападения Германии на Польшу, ни польское руководство, ни общество не ожидали агрессии со стороны Советского Союза. Казалось, что пакт о ненападении, подписанный с СССР 25 июля 1932 г. и продленный в 1934 г. на 10 лет, защищает восточные польские границы. В конце 30-х годов XX века Польша, в соответствии с более ранними рекомендациями маршала Юзефа Пилсудского, старалась вести так называемую политику равновесия («равного удаления») в отношениях с Советским Союзом и Германией (26 января 1934 г. была подписана польско-немецкая декларация о ненападении). На практике существовали, однако, определенные отклонения от этой политики: нацистские министры охотились в Беловежский Пуще, но советских политиков там не было. Даже министр иностранных дел Максим Литвинов (Меир-Хенох Валлах), который родился в Белостоке и имел там близких родственников, проезжал через этот город относительно спокойно. Таким образом, возникла такая ситуация, что, с одной стороны, Адольф Гитлер связывал с Польшей чрезмерные ожидания, с другой — Иосиф Сталин необоснованно приписывал Польше стремление в союзники Германии. Власти ІІІ Рейха, завершая свои заигрывания с Польшей, длящиеся с 1933 г., действительно в последнем квартале 1938 г. сделали предложение о союзе и рассчитывали на положительный ответ. Перед Польшей ценой небольших уступок, благодаря предлагаемой совместной акции против СССР, немецкие политики открывали большие перспективы. На практике это, однако, означало зависимость от более сильного партнера. Здесь надо отметить, что идеологические соображения не играли тогда большой роли, так как оценка гитлеровской Германии до начала войны была совершенно иной, нежели после войны, когда нацистский режим отягощали неисчислимые преступления, принесшие невиданное число жертв. Последнюю попытку склонить польских политиков на сторону немецких предложений предпринял во второй половине марта 1939 г. министр иностранных дел Иоахим Риббентроп, но и она закончилась неудачей.

В ответ на британские и французские гарантии, предоставленные Польше, Адольф Гитлер 28 апреля объявил о прекращении действия декларации о неприменении силы, подписанной с Польшей в 1934 г. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек отозвался речью, произнесенной в Сейме 5 мая 1939 г. Свое самое знаменитое выступление Бек закончил следующим образом: «Нам в Польше чуждо понятие мира любой ценой. В жизни людей, народов и государств есть лишь одна, ни с чем не сравнимая ценность. Это — чувство чести»[110].

В польской историографии в последние годы зазвучали голоса, утверждающие, что отклонение Польшей предложения Гитлера было безрассудным, неправильным решением. Самый выдающийся сторонник этой точки зрения, Павел Вечоркевич, умерший в начале 2009 г., констатировал: «Хотя принятие требований Фюрера и привело бы к постепенной вассализации Польши, но все же оградило бы страну и от четвертого раздела, и от сентябрьского поражения, и, наконец, от зверств обеих оккупаций»[111]. Единственная трудность в 1939 г., по его мнению, заключалась, в том, что такая основательная переориентация политики требовала подкрепления ее авторитетом, которого не имели тогда ни министр Бек, ни маршал Эдвард Рыдз-Смиглы, ни президент Игнацы Мосьцицкий. Большинство польских историков относится критически к этой гипотезе. Станислав Жерко из Западного Института в Познани дал такую оценку: «Принятие немецкого предложения означало бы для польского народа шаг в пропасть»[112]. Такого же мнения придерживается известный историк и публицист Фома Лубеньский: «Парад перед Гитлером на Красной площади как следствие польско-немецкого союза закончился бы несравнимо хуже. Третий Рейх должен был проиграть, потому что имел идею только о немецком, или, более широко — расистском нордическом мире. А другим расам или народам мог предложить разные категории рабства. Следовательно, союз с Гитлером окончился бы для Польши не только поражением, но и позором участия в борьбе с целой европейской цивилизацией, к которой ведь себя причисляли поляки»[113].

В ситуации, когда ухаживания за Польшей неожиданно для Адольфа Гитлера закончились неудачей, он начал искать новых союзников, что и использовал Иосиф Сталин, обеспокоенный уступками западных держав Германии. Результатом явилось германо-советское соглашение, которое вошло в историю как пакт Молотова — Риббентропа. Таким образом, как пишет русский историк Сергей Случ, «Сталин, наконец, достиг давно желанной цели, которой являлось соглашение с национал-социалистической Германией. Более того, заключил с Гитлером договор на условиях, о каких он даже не смел мечтать»[114]. Тогда казалось, что благодаря соглашению Советский Союз получал только выгоду: как кратковременные (отодвигал момент возможного втягивания в войну), так и долгосрочные — получал значительные территориальные приобретения, которые были бы невозможны в случае действий, направленных на сохранение status quo.

Сточки зрения интересов Польши, подписание пакта, а точнее, секретного протокола, который делил сферы влияния в Центрально-Восточной Европе между СССР и нацистской Германией, с самого начала было очень невыгодным событием[115]. Вдобавок Польша не ориентировалась в содержании тайного протокола, хотя информацией на эту тему владели как американцы (передавшие ее англичанам), так и французы. Вероятно, союзники не поделились этими известиями с польскими властями, чтобы не ослаблять в Польше дух борьбы.

Уже с первых дней нападения Германии на Польшу Гитлер оказывал давление на СССР с тем, чтобы Красная армия перешла восточную границу Речи Посполитой. Сталин, хотя и выразил согласие на мелкие формы сотрудничества с немецкой армией (например, помощь в наведении на цель самолетов Люфтваффе), не хотел ввязываться в сомнительную пока «авантюру». Здесь надо добавить, что, по мнению многих историков, если бы в сентябре 1939 г. Франция и Великобритания полностью выполнили свои союзнические обязательства по отношению к Польше (это значит, в течение 15 дней направили все силы против Германии), то Гитлер до конца 1939 г войну бы проиграл[116]. Однако уже 12 сентября 1939 г. на заседании высшего военного совета во французском городке Аббевиле англичане и французы отказались от планов немедленного наступления против немцев. Вдобавок они не сообщили об этом решении ожидающей помощи Польше. Зато информацию получила советская разведка, и это стало сигналом для СССР о том, что можно уже без риска перейти рижскую границу (некоторые историки обращают внимание на подписание в это время Советским Союзом соглашения с японцами на Дальнем Востоке, но, думается, что для европейских событий это имело второстепенное значение).

Польское руководство было застигнуто врасплох решением СССР о переходе рижской границы, которое обосновывалось необходимостью защиты украинцев и белорусов. Дезориентированный главнокомандующий маршал Эдвард Рыдз-Смиглы издал тогда знаменитую директиву: «С большевиками в бой не вступать, кроме как в случае нападения с их стороны или попытки разоружения». Помня об этом приказе, трудно подвести серьезный баланс потерь в польско-советских столкновениях в сентябре 1939 г., а особенно сравнивать их с потерями в польско-немецких боях. В северо-восточных районах Польши, тем не менее, дело дошло тогда до нескольких столкновений большого масштаба, таких, как бои за Гродно 20–21 сентября, или битва с танковыми частями под Кодзёвцами (недалеко от Сопоцкина), входе которой Красная армия потеряла более 20 танков, что с перспективы более поздних этапов Второй мировой войны не является чем-то экстраординарным, но в сентябре 1939 г. впечатление произвело.

Во время овладения землями Речи Посполитой Красная армия совершила ряд военных преступлений. Чаще они носили характер возмездия за упорную оборону польской стороны, которая вела к потерям, как, например, в Гродно, где после занятия города расстреляли около трехсот его защитников. Расстреляли также (в Макранах недалеко от Бреста) около 150-ти отступающих матросов Пинской флотилии, а недалеко от Сопоцкина командующего округом третьего корпуса генерала Юзефа Ольшина-Вильчиньского и его адъютанта. Здесь мы не анализируем отдельные случаи убийств и грабежей, которые неизбежно сопутствуют всем войнам. Можно привести также примеры, когда вступление Красной армии успокаивало ситуацию и улучшало состояние безопасности, так как прекращало самовольную деятельность разных революционных комитетов, возникших при известии о переходе Советской армией польской границы.

До сих пор не известно, в какой степени это была просто спонтанная акция сохранившихся в регионе, несмотря на роспуск Коминтерном в 1938 г., Коммунистической партии Польши (КПП) и ее автономных секций (Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ) и Коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ)), коммунистических структур, а на сколько результат деятельности агентурной сети, получившей сигнал из Москвы. Фактически, несмотря на роспуск КПЗБ, формальное отсутствие центрального и окружного руководства, контакты между различными ячейками существовали, а в конце августа 1939 г. активизировались. Интересную информацию на эту тему дает рукопись 1979 г коммунистического функционера тогдашнего Полесского воеводства В. Ласковича, а особенно описанная им деятельность Ивана Тарасюка[117] Иван Тарасюк, в начале 30-х годов — комиссар полка в Ленинграде, выпускник Ленинградской военной академии, в 1932 г. был направлен Коминтерном на работу в КПЗБ. Вскоре после прибытия в Польшу его разоблачили как коммунистического деятеля и осудили на тюремное заключение. После выхода на свободу в 1937 г, он был избран секретарем окружного комитета КПЗБ в Бресте над Бугом, последним по счету в этой организации. После роспуска КПЗБ жил в Варшаве, но выехал оттуда 15 августа 1939 г., прибыл в окрестности Бреста и начал создавать «нелегальные отделения». Согласно В. Ласковичу, уже 1 сентября 1939 г. в районе Жабчиц был создан «штаб повстанческого движения» во главе с Тарасюком. Еще до 17 сентября во многих местностях появились ревкомы или группы для зашиты деревни. Начиная с 12 сентября, Тарасюк решил переместить повстанческие группы в направлении Пинска, чтобы овладеть этим городом — по дороге 14 сентября в Молотковичах была занята железнодорожная станция. Также, например, в районе Баранович уже около 12 сентября начали возникать «повстанческие группы». Проблема инспирации этих действий разведывательными структурами СССР требует основательного исследования.

На некоторых территориях деятельность разных «революционных комитетов» начала принимать кровавый характер, а их репрессии коснулись не только поляков, но и православных белорусов. Так, в местности Зельва (повет Гродно) среди убитых были ксендз католического прихода Ян Крыньский и православный священник Давид Якобсон. Белорусы, которые критически относились к деятельности этих комитетов, или просто противились убийствам, стали жертвами и в других районах.

Как вспоминает один из жителей белорусской деревни Курпики Гродненского повета по поводу убийств военных осадников, «большинство людей было против того, что творили люди из банды Арчукевича, но они были не в стоянии их остановить, потому что эти, в основном пьяные, разбойники грозили смертной казнью всем, кто будет помогать поселенцам!»[118]. Тем не менее, жители близлежащей деревни Савалювка спрятали нескольких польских осадников, спасая им жизнь[119].

Порой в публикациях историков, особенно западных, можно встретить утверждение, что после 17 сентября 1939 г. на северо-восточных землях с инспирации польских властей прошли погромы еврейского населения. Этот тезис не находит никакого фактического подтверждения. В то время имели место только действия, направленные на усмирение антигосударственных выступлений коммунистических групп, в которых значительный процент составляла еврейская молодежь. В июне 1940 г. советский суд в Гродно вынес приговор 11 лицам за участие в подавлении коммунистического бунта в этом городе. Данная акция была коварно названа коммунистической властью «антисемитским погромом», но о бессмысленности такой оценки свидетельствует хотя бы тот факт, что среди осужденных был еврей Борух Кершейнбэйм (смертная казнь) [120].

После подписания 28 сентября 1939 г. германо-советского договора о границах и проведения формальной процедуры присоединения занятых земель к советским республикам, оказалось, что граница БССР проходит почти на 100 км западнее, чем определяли ее даже самые далеко идущие планы белорусского национального движения[121] БССР охватила и западную часть тогдашнего Белостокского воеводства, где вообще не проживали белорусы, а поляки составляли около 90 % населения. Если взять во внимание все северо-восточные земли (вместе с Виленщиной, переданной Литве), то поляки составляли на этой территории около 45 % жителей и были самой большой национальной группой. На втором месте находились белорусы — около 40 %, а на третьем — евреи (почти 10 %), численность которых осенью 1939 г. резко возросла вследствие прибытия на эти территории многотысячной толпы беженцев из центральной Польши. В вопросе оценки национальной структуры северо-восточных земель Польши мы имеем дело с двумя тенденциями: в части польских публикаций занижается доля национальных меньшинств, а в белорусских, наоборот, преуменьшается удельный вес поляков.

В Белостокской области, которая, с точки зрения национальной структуры, была самой «польской» (поляки составляли более 60 % жителей, белорусы — около 20 %, а евреи — 13 %), самые важные посты оказались заняты людьми, прибывшими с востока, так называемыми «восточниками». До 10 октября 1940 г. на работу в различные учреждения области с востока прибыло более 12 тысяч человек, в том числе свыше 9 тысяч — на руководящие посты (за исключением милиции, НКВД и органов правосудия). Были это, главным образом, белорусы (44 %), русские (34 %) и евреи (16 %)[122]. С другой стороны, стоит заметить, что среди зарегистрированных по области бывших членов коммунистической партии (КПП и КПЗБ) только половина была принята на руководящие посты в советские учреждения[123]. Особенно удивительным, вопреки бытующему мнению, было присутствие в аппарате власти евреев. Подтверждают это другие статистические данные, касающиеся Белостокской области: в органах исполнительной власти на уровне района белорусы составляли 65 %, поляки — 15 %, русские и евреи — по 10 % (по состоянию на 30 декабря 1940 г.)[124]. Среди работников милиции области в октябре 1940 г. 63 % были белорусами, 20 % — русскими, 11 % — евреями, а 4 % — поляками.

В исследованиях, опубликованных в последние годы, появились также новые оценки, касающиеся сотрудничества местного населения с советскими властями. Наиболее убедительно это показано в работах Кшиштофа Ясевича, который, обращаясь к достаточно распространенному тезису о массовой поддержке советской власти евреями и белорусами, констатировал, что в этом вопросе «польское воображение подавлено эмоциями»[125] По мнению К. Ясевича, только около 13 % местных евреев были враждебно настроены к Польше и полякам и искренне желало им всего самого худшего. Остальные вели себя пристойно. Следовательно, утверждение о том, что евреи сотрудничали с Советами охотно, а поляки — только из необходимости, надо рассматривать как демагогическое. Подобные суждения можно отнести и к белорусскому населению.

Многое изменилось и в вопросе оценки репрессий, чинимых советскими властями. Все чаще отмечается, что касались они всех национальных групп, а не только поляков. Стоит, однако, начать с определения масштаба этих репрессий, наиболее характерной формой которых была депортация населения вглубь СССР в северные области России, в Сибирь и в Казахстан. Благодаря проведенным после 1989 г. исследованиям, особенно российских историков из общества Мемориал, удалось установить, что со всех земель, оккупированных СССР, было выслано около 320 тыс. человек, в том числе из так называемой «Западной Белоруссии» 125 тыс. Эти выводы значительно корректируют функционировавшие ранее в историографии оценки численности депортированных, которые чаще всего колебались вокруг 1,5 млн. Несмотря на очевидные доказательства, представленные историками, новое (меньшее) число депортированных с трудом прокладывает дорогу в общественном сознании. Значительно труднее вычислить потери в числе депортированных, или среди всех репрессированных советской властью в целом в 1939–1941 гг. Материалы, находящие в российских архивах, позволяют установить эти потери только до августа 1941 г. Фактические потери можно оценить исключительно на основании исследований, касающихся отдельных местностей на территории нынешнего Подлясского воеводства (бывшее Белостокcкое)[126]. Подводя итог детальным исследованиям по разным деревням, гминам, местечкам и приходам, можно констатировать, что не пережили войны около 20 % депортированных, включая в это число лиц, которые после амнистии в августе 1941 г. погибли на боевом пути армии генерала Владислава Андерса (позднее II Польский корпус) или полковника Зигмунта Берлинга (Польская армия в СССР). Вероятнее всего, потери среди депортированных из больших городов семей интеллигенции, непривычных к тяжелой физической работе и трудным бытовым условиям, были несколько большими.

По-прежнему в Польше не известен так называемый белорусский катынский список, то есть перечень 3 870 человек, которые пребывали в тюрьмах «Западной Белоруссии» и были лишены жизни на основании решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. Без сотрудничества российской и белорусской сторон восстановление этого списка невозможно.

Репрессии хотя и охватили все национальные группы, проживающие на землях, включенных в БССР, фактически касались главным образом поляков, которые доминировали в общественных группах, против которых они были направлены Относительно менее ощутимы были они в отношении евреев, а особенно белорусов, которые преимущественно в первое время регистрировали положительные для них тенденции, например, расширение возможностей устройства на работу в разные институты и учреждения (работники милиции, учителя и т. п.), или появление школ с белорусским языком. Следовательно, нет ничего странного в том, что создаваемые в подполье организации, целью которых была борьба за возвращение Польше независимости, объединяли почти исключительно поляков. Прежде антисоветскому подполью посвящали мало места, утверждая, что с учетом эффективной деятельности НКВД оно было слабым. Между тем, хотя органы НКВД действительно действовали очень четко, в том числе и потому, что его недооценивали конспираторы, размах борьбы за независимость был очень широким. Доказывает это Рафал Внук в недавно опубликованной работе[127]. Оказалось, что в начале 1940 г. польское подполье в советской зоне оккупации, несмотря на существенно более узкую социальную базу, численно было сравнимо с польским подпольем на территории, оккупированной немцами. В 1939–1941 гг. через разные польские конспиративные организации на восточных землях прошло 25–30 тыс. человек, из которых приблизительно 40 % — на землях, включенных в БССР. В те годы в западных областях БССР было арестовано более 6 тыс. человек, обвиненных в участии или сотрудничестве с польским подпольем[128]. Одновременно стоит заметить, что специальные службы, как советские, так и немецкие, пытались оказывать влияние на конспиративную сеть, чтобы использовать ее в собственных целях. С уверенностью можно констатировать, что эта попытка не удалась, а, например, завербованный НКВД комендант округа Союза вооруженной борьбы в Новогрудке после выхода на свободу совершил самоубийство.

Одним из существенных элементов, который влиял на ухудшение отношения к власти даже слоев, в первое время доброжелательно к ней относившихся, была экономическая ситуация. Когда в Польше после 1989 г. возникла возможность исследования истории земель, которые в 1939–1941 гг. находились под советской оккупацией, в первую очередь была поднята политическая тематика — особенно проблема репрессий. Недостаток исследований экономической истории обусловил консервацию эмоционального образа этой политики, закрепленной в воспоминаниях тех лет, ассоциирующейся главным образом с конфискацией имущества граждан, а также разных учреждений и обществ, которое массово вывозилось вглубь СССР. Политику эту можно было определить как грабительскую. Подобным образом оценивали советские историки экономическую политику польского правительства в межвоенный период. Эти самые историки в целом очень позитивно описывали экономические перемены на восточных землях после 17 сентября 1939 г, подчеркивая развитие промышленности, ликвидацию безработицы и преодоление довоенной отсталости. В этом месте стоит обратить внимание на оценки еврейских историков, которые, очерчивая продвижение беднейших групп еврейского населения, напоминали о конфискациях и репрессиях, которые коснулись тогда более богатых евреев, а также трагической ситуации большинства беженцев из центральной Польши.

Очевидно, что восточные земли межвоенной Польши были в хозяйственном отношении развиты слабо, однако экономические изменения на этих землях в 1939–1941 гг. заключались главным образом в преобразовании экономического строя, фактической ликвидации частной собственности и свободного рынка. Рост производства достигался преимущественно экстенсивными методами, посредством увеличения объема и времени труда, которые сопровождала большая расточительность средств, что часто делало производство нерентабельным. На занятых территориях органы советской власти реализовывали разные инвестиции, но, по мнению Марека Вержбицкого, в 1940 г инвестиционные расходы на одного жителя в восточной Белоруссии были в несколько раз больше[129]. Следует добавить, что расходы осуществлялись не только за счет остальной страны, так как советское государство приняло имущество здешних предприятий и учреждений, а также отдельных граждан, вместе с банковскими активами и вещами, заложенными в ломбардах. Стоит подчеркнуть, что выгодной предпосылкой для развития местной текстильной промышленности (главным образом белостокский промышленный округ) было освоение нового рынка сбыта, каковым являлась территория СССР

В случае других отраслей экономики целью власти также было преобразование их по советскому образцу, хотя сразу к этому не приступили. Так, в сфере сельского хозяйства часть деревенской бедноты изначально могла быть удовлетворена, так как ей передали, по крайней мере, 430 тыс. га земли разделенных помещичьих имений, более 14 тыс, лошадей и 33 тыс. голов другого домашнего скота. Вскоре, однако, различными методами начали оказывать давление при проведении коллективизации (в том числе ввели максимальные размеры сельских хозяйств). Однако до нападения Германии на СССР в «Западной Белоруссии» сумели организовать только 1115 колхозов, которые охватили небольшую часть крестьянских хозяйств. И меньше всего их оказалось в Белостокской области — только 5 %. Если к этому прибавить очень слабые результаты совхозного строительства в неразделенных имениях, то очевидно, что подобная политика вызвала снижение сельскохозяйственного производства. Тем временем спрос на продукты питания вырос, так как на территорию «Западной Белоруссии» прибыли с востока десятки тысяч служащих и сотни тысяч солдат Красной армии.

Уже с начала функционирования советской власти, вследствие уравнивания курсов злотого и рубля (до войны 1 злотый = 3,3 рубля), запрещения повышения цен, а потом введения цен официальных, полки магазинов опустели. Ситуация, особенно с продовольственными товарами, быстро стала катастрофической. В итоге развивался «черный рынок», на котором цены в несколько раз превышали государственные. Очень интересное сопоставление по этой проблеме на примере Бреста сделала Оксана Петровская. Один килограмм картофеля официально стоил 0,3 рубля, а на «черном рынке» — 1,5 рубля, 1 кг сахара — соответственно 5,7 и 40 рублей, а 1 кг колбасы — 6 и 15 рублей[130]. Несмотря на формальный запрет, власть терпела существование «черного рынка», потому что он амортизировал недостаток товаров в магазинах. Марек Вержбицкий дал такую оценку: «Уровень жизни в сравнении с довоенным периодом отчетливо ухудшился. Зарплата рабочих, служащих и учителей незначительно превысила довоенный уровень и колебалась от 80 до 250 рублей, в то время как цены выросли в несколько и даже в несколько десятков раз». По мнению того же автора, лучше были обеспечены руководящие кадры в администрации и органах безопасности, которые имели более высокие заработки и специальное снабжение. Представляется также, что большинство тех, кто ранее долгое время оставались безработными, улучшили свое положение.

Достаточно распространен тезис, что с середины 1940 г., то есть после поражения Франции, когда стало очевидным, что следующим объектом немецкой агрессии может быть СССР, наступили изменения в политике, касающейся поляков; возможно, речь шла даже о создании какой-то «автономной» польской области. Советская власть изменила тогда тон пропаганды в отношении поляков, было принято решение о создании нескольких польских учреждений культуры (например, Музей польской литературы им. Элизы Ожешко в Гродно). Тогда же возникла республиканская газета на польском языке — «Знамя Свободы» («Sztandar Wolności»). Всего в 1940–1941 гг. на польском издавались две республиканские газеты и шесть местных — главным образом, в Белостокской области. Стоит, однако, заметить, что большинство из них были двуязычными, так же имели место случаи отказа от польской версии («Новая Жизнь» («Nowe Życie») в Граево). Решения, которые можно интерпретировать как учет национальной специфики региона, явились очередным инструментом советизации общества. О том, что стремление к отражению этой специфики в прессе могло быть опасным, свидетельствуют аресты в первой половине 1941 г. в редакции газеты «Знамя свободы». Арестованных обвинили в стремлении к тому, чтобы корреспондентами газеты были только поляки, в желании поставить во главе отделов редакции людей с националистическими взглядами, уроженцев западных областей БССР, а также требованиях меньше писать о колхозах, а больше об индивидуальных хозяевах[131]. Уже хотя бы этот случай свидетельствует о том, что намерения преобразовать Белостокскую область в польскую автономную область, о которых, впрочем, до сих пор слишком мало сведений, носили исключительно инструментальный характер. Фасадные действия вовсе не означали прекращение процессов советизации и русификации. Так, например, одновременно уменьшилось количество польских школ.

Тем временем в «Западной Белоруссии» появился новый тип учебных заведений — высшие школы. В Белостоке был создан 4-х летний педагогический институт, а в Гродно 2-х летний учительский институт (от него ведет традицию ныне существующий в этом городе Государственный университет им. Янки Купалы). Стоит обратить внимание на национальный состав студентов. В Белостоке среди 269 студентов, принятых на первый курс, было 44 % евреев, 25 % белорусов, 16 % поляков и 14 % русских. В Гродно в числе допущенных к экзаменам на рубеже января-февраля 1940 г насчитывалось 49 евреев, 40 белорусов и 12 русских[132]. В Белостоке среди преподавателей точных дисциплин оказалось много знаменитостей. Лишь недавно вспомнили Адольфа Линденбаума (руководителя кафедры математики), который сейчас числится в плеяде самых выдающихся специалистов по математической логике XX века[133].

По мере усиления советской власти ускорялся курс на элиминацию религии, но проводился он таким образом, чтобы не портить обманчивых настроений общества: эффективной формой борьбы с различными учреждениями религиозного культа должно было стать увеличение налогового бремени. Точно известны расходы католического прихода в Люботыне (повет Остров Мазовецкий). Тамошний приходской ксендз в 1940 г. обязан был выплатить (под угрозой судебной ответственности) налоги, превышающие в общей сумме 14 тысяч рублей, что составляло более 88 % всех расходов прихода[134]. Резкое увеличение податного бремени привело к закрытию части сакральных объектов. Так, в Белостоке из 63-х синагог, переданных на нужды беженцев с территорий, занятых Германией, 60 не функционировало по финансовым соображениям.

Белорусы всех ориентаций не протестовали против объединения земель, определяемых наименованием «Западная Белоруссия», с БССР, а часть белорусских деятелей пошла еще дальше. Антон Луцкевич, известный белорусский культурный и политический деятель, приветствуя 24 сентября 1939 г. на Лукисской площади в Вильно новую власть, помимо прочего заявил: «Белоруссия снова стала единой, никакие границы не поделят уже объединенных белорусских земель <…>. Перед нами огромная работа, работа по восстановлению всего того, что годами приходило в упадок или уничтожалось польскими панами <…>. Создание объединенной, свободной, советской Белоруссии будет определять дорогу ее быстрого развития»[135]. Несколько дней спустя, 27 сентября 1939 г., Антона Луцкевича арестовали, а затем отправили в минскую тюрьму, откуда он уже не возвратился (умер в ссылке в 1946 г.). Деятели национального белорусского движения никогда позже не критиковали сам акт объединения. Однако современный белорусский историк, оценивая последствия 17 сентября, констатирует: «Восточные белорусы невольно ввели в заблуждение своих соотечественников с запада, предлагая им вместо независимой Белоруссии московское рабство»[136]. Это чувство разочарования значительная часть белорусов начала ощущать по прошествии нескольких первых недель функционирования новой власти. Уже в 1940 г., по мнению Марека Вержбицкого, на северо-восточных землях среди белорусского населения распространилась поговорка: «То, что поляки не смогли с нами сделать за 20 лет, большевики сделали в течение нескольких месяцев — мы теперь все поляки»[137]. С другой стороны, как следует из исследований Евгениуша Мироновича, часть белорусского населения по-прежнему отрицательно оценивала польское правление, несмотря на разочарования действиями советских властей.

Надежды, разбуженные коммунистической пропагандой у части общества, быстро скорректировала жизнь. Ухудшение экономической ситуации и репрессивная форма правления провоцировали все большее разочарование среди части белорусского населения, которое перестало признавать новую власть своей, начала тосковать по прежнему государству, а после 1944 г. хотела репатриироваться в Польшу. В районе Глубокое из 17 853 семей, которые хотели репатриироваться, были признаны белорусскими 10 932 (65 %). Очевидно, что согласия на отъезд они не получили. В районе Миоры на 2 321 рассмотренных заявлений поляками признали себя только 20 семей. Особым случаем среди них является Антоний Чашкевич (сельсовет Миоры), который осенью 1939 г. был избран депутатом Народного собрания Западной Белоруссии и вошел в состав делегации, которая направилась в Москву, чтобы представить органам центральной власти СССР просьбу о включении «Западной Белоруссии» в состав БССР Он обратился к уполномоченному по делам репатриации и заявил, что он польский патриот и хочет уехать на родину[138].

Занимаясь проблемой воздействия политики советской власти на местное общество, исследователи до сих пор обходили противоположный вопрос: как общественные отношения, существовавшие на землях, включенных в 1939 г. в СССР, повлияли на десять тысяч людей, которые прибыли туда с востока (так называемые «восточники»), чтобы осуществлять эту власть и ее укреплять: советизировать, русифицировать, национализировать, коллективизировать, атеизировать, сохранять порядок, но и следить, репрессировать, лечить, учить и т. п. Ведь были это подобранные, не случайные люди. Вместе с тем, в то время как советская власть боролась с разными религиями, стремясь атеизировать общество, как уже отмечалось выше, в некоторых православных приходах в Белостокской области в 1940–1941 гг. (а особенно в 1941 г.), что вытекает из работы ксендза Гжегоша Сосны, резко выросло число крещений[139]. Исследователь отчетливо показывает, что вызвано это было «большим количеством крещений детей граждан СССР».

Многочисленные публикации, касающиеся 1939–1941 гг. (в том числе воспоминания), которые появились в Польше в последнее время, позволяют смотреть на этот период не только через призму плохой системы, но и заметить дифференцированную позицию людей, которые ее представляли. Одни безоговорочно выполняли распоряжения властей, иногда нарушая их в собственных интересах, другие — главным образом оставались людьми.


Б. Е. Снапковский
О советско-германском сотрудничестве при подготовке и осуществлении военной кампании СССР против Польши в сентябре 1939 года[140]

После восстановления в 1918 г. независимости Польши Советская Россия — СССР и Германия осуществляли между собой тесное геополитическое сотрудничество с целью ослабления, расчленения и, по возможности, ликвидации польского государства. Новый этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества и даже взаимодействия в польских делах, что затрагивало интересы белорусов и украинцев в Польше и в СССР, наступил в конце 30-х годов. При этом А. Гитлер сначала пытался использовать Польшу в антисоветских планах.

Как отмечалось в меморандуме военного атташе Великобритании в Берлине Ф. Мейсон-Макфарлейна для британского МИД от 26 декабря 1938 г., немцы принуждали поляков к совместной военной акции против Белоруссии весной 1939 г. В случае их отказа они намеревались начать военную кампанию против Польши в более ранний срок. По словам британcкого дипломата, «в этой информации (которую он получил от литовского военного атташе в Берлине. — В. С.), по сути, нет ничего невозможного, хотя менее вероятным кажется то, что поляки будут готовы сейчас согласиться с таким немецким предложением. Однако следует заметить, что операции подобного рода были бы более выгодными для немцев либо накануне весеннего сева, либо поздним летом»[141]. В этом же документе говорилось о планах А. Гитлера напасть на Украину в следующем году и распространении сообщений о подготовке Германии к коммерческому проникновению на украинскую территорию с целью ее эксплуатации[142].

Последующие события показали, что Ф. Мейсон-Макфарлейн сделал очень верные выводы из полученной информации, сделав заключение: «а) Мы можем быть совершенно уверены в том, что в следующем году задумывается и готовится военная акция; <…> с) Гитлер, уверен в том, что интервенции с Запада не будет, и даже убежден (с моей точки зрения), что он достаточно силен для того, чтобы победить Польшу, не имея никакой оппозиции со стороны России При этом он рассматривает Украину как ограниченную цель; d) верно то, что Гитлер отказался от любых претензий на другие территории Польши. Однако он может легко спровоцировать военные действия с Польшей без того, чтобы сначала ворваться на польскую землю, и потом отказаться от своих слов[143].

О гитлеровских намерениях нападения на Польшу, ее раздела, создания «независимого государства Украины» сообщалось в письме анонимного английского германофила в британский Форин Офис, датированном концом декабря 1938 г.[144]. Относительно ближайших военных планов А. Гитлера в нем говорилось следующее: «Гитлер придумывает новые комбинации каждую неделю. Я только что получил из очень высокопоставленных источников верные, хотя и неполные, фрагменты его последнего плана «Походна Восток». Адольф Гитлер с непредсказуемой быстротой разорвал свою бывшую псевдодружбу с Польшей и решил поделить эту страну на части. Из 32-х миллионов жителей Польши только 19 миллионов останутcя в новой Польше. Девять миллионов должны быть инкорпорированы в независимую Украину, около двух миллионов возвратятся к Германии и около одного миллиона будут присоединены к Литве, включая жителей Вильно и окружающую его территорию. Это дополнение к Литве рассматривается как компенсация Ковно за планируемую утрату Мемеля, который литовское правительство согласно рассматривать в качестве плацдарма для определенных немецких действий следующим летом. Кроме Виленской области Польша должна потерять: 1) Галицию вглубь около 50 километров на север от Львова, включая восточные польско-украинские районы, 2) вернуть коридор Германии, который соединяет границу Рейха по реке Нейсе с юго-восточным углом теперешней границы Восточной Пруссии; восстановленный коридор возвращает Германии Бромберг и Граудэнс, но не город Торн, ту часть Верхней Силезии, которую Польша получила в результате соглашения 1921 года.

Эти изменения польской территории планируется осуществить одновременно с созданием нового государства Украины[145]. В деле выполнения выше названных планов Берлин не ждет сопротивления кроме тех стран, которым угрожает нападение. Вильгельмштрассе уверен, что британский премьер-министр оставит Германии свободу рук на Востоке и Юго-Востоке Европы…»[146].

Однако после того как польское правительство отказалось участвовать в нацистских приготовлениях против СССР[147], германская дипломатия сделала поворот на 180 градусов и выступила с инициативой улучшения отношений с Москвой, которая благосклонно была встречена советским руководством.

Значительный интерес с точки зрения того, как начиналось советско- германское стратегическое планирование их будущих действий против Польши, представляет выявленное автором в Архиве внешней политики Российской Федерации донесение поверенного в делах СССР в Германии Г. Астахова в НКИД СССР и его опубликованное письмо непосредственно народному комиссару иностранных дел В. Молотову, которые датируются соответственно 4 июля и 8 августа 1939 г.

В первом донесении сообщалось об анонимном письме, полученном советским посольством в Берлине с предложением от имени немецкого правительства разделить Польшу между Германией и СССР, взяв за основу довоенную российско-германскую границу с частичными изменениями в пользу Германии, которая удерживала бы за собой линию Варты и Литву. Отправляя копию этого письма в Москву, Г. Астахов отметил, что этот документ имеет непосредственную связь со слухами, которые распространяются в Берлине о советско-германских переговорах о разделе Польши, которые якобы уже начались. На его взгляд, подобные разговоры, как и отправляемое письмо, отражают общественные настроения, в которых заинтересована немецкая пропаганда по причинам, о которых нетрудно догадаться[148].

В письме В. Молотову от 8 августа Г. Астахов поделился своими впечатлениями относительно немецких предложений о разделе Восточной Европы. Он считал, что после подписания торгово-кредитного соглашения, которое уже не за горами, немцы выступят с далеко идущими политическими инициативами, касающимися «всех территориально-политических проблем, могущих возникнуть между нами и ими» «на всем протяжении от Черного моря до Балтийского». Советский дипломат, в частности, писал следующее: «Немцы желают создать у нас впечатление, что готовы были бы объявить свою незаинтересованность (по крайней мере политическую) к судьбе прибалтов (кроме Литвы), Бессарабии, русской Польши (с изменениями в пользу немцев) и отмежеваться от аспирации на Украину». Г. Астахов правильно спрогнозировал развитие событий и намерения немцев, когда высказал мысль о том, что они хотят достичь временной договоренности с СССР, чтобы нейтрализовать его в случае своей войны с Польшей.

Опубликованные в США документы германской внешней политики, которые охватывают период с 9 августа по 3 сентября 1939 г., свидетельствуют о том, что начало зондажа между Берлином и Москвой на предмет нормализации отношений относилось к 10 августа 1939 г., когда начальник департамента экономической политики германского МИД К. Шнурре подготовил меморандум о разговоре с Г. Астаховым, который состоялся в тот же самый день. По его словам, Г. Астахов получил инструкции подчеркивать, что советское правительство желает улучшения отношений с Германией. К. Шнурре ответил, что, приветствуя это, Германия, хотела бы знать, во-первых, позицию СССР по вопросу Польши, а, во-вторых, цели советского правительства в военных переговорах с Англией и Францией[149]. Немецкий дипломат особо отметил, что если бы СССР, как и Англия, выступил гарантом мегаломанских польских амбиций, то это было бы, конечно, плохим началом немецко-советских переговоров, учитывая результаты военных переговоров в Москве, что означало бы своего рода военный альянс против Германии с участием СССР[150].

Астахов проявил большой интерес к поставленным проблемам, однако не имел инструкций из Москвы обсуждать вопросы Польши и военных переговоров. Касательно польского вопроса он сказал, что сомнительно, чтобы он получил конкретный ответ из Москвы по этой «массивной проблеме». На этой стадии переговоров это напоминало бы ситуацию, когда телега была бы впереди лошади, поэтому невозможно поставить польский вопрос сразу и определенно на обсуждение. Астахов хотел бы узнать, какие немецкие решения польского вопроса можно было бы ожидать в ближайшие несколько дней, и каковы цели Германии относительно Польши. К. Шнурре избежал ответа на этот вопрос и сделал вид, что он не хотел бы придавать ему в какой-либо степени слишком большое значение[151].

12 августа Г. Астахов сообщил В. Молотову о новой беседе со Шнурре, резюмируя позицию Германии следующим образом: «Отказ от Прибалтики, Бессарабии, Восточной Польши (не говоря уже об Украине) — это в данный момент минимум, на который немцы пошли бы без долгих разговоров, лишь бы получить от нас обещание невмешательства в конфликт с Польшей».

14 августа К. Шнурре направил посольству Германии в Москве отчет о своем новом разговоре с Г. Астаховым. В нем сообщалось, что советское правительство было бы заинтересовано провести с Германией не только экономические переговоры, но и обсудить иные аспекты двусторонних отношений, касающиеся прессы, культурного обмена, Польши и ранее заключенных советско-германских договоров, переговоры по которым проходили бы в Москве. На вопрос Шнурре, какое значение придает советское правительство польскому вопросу, Астахов ответил, что он не получил специальных инструкций на этот счет, однако главным для него является указание действовать в решении поставленных задач «последовательно» (by degrees)[152].

В тот же самый день, 14 августа, министр иностранных дел Германии И. Риббентроп направил немецкому послу в Москву Ф. Шуленбургу инструкции, чтобы тот в разговоре с В. Молотовым утверждал, что идеологические разногласия не мешают сотрудничеству между Германией и СССР, так как между ними нет реального конфликта интересов. В инструкциях также подчеркивалось, что кризис в немецко-польских отношениях и английская политика неотложно требуют прояснения в советско-германских отношениях, и Риббентроп готов прибыть в Москву для обсуждения этих вопросов.

Хочу обратить внимание на то, что как Москва, так и Берлин, рассматривали польский вопрос как главный или один из главных, от совпадения или близости позиций по которому зависела нормализация советско-германских отношений. Об этом свидетельствует и известное послание А. Гитлера И. Сталину от 20 августа 1939 г., которое по указанию И. Риббентропа было передано Ф. Шуленбургом В. Молотову. В нем фюрер писал, что сущность дополнительного протокола, который хочет подписать советское правительство вместе с Договором о ненападении, сможет на месте определить только ответственное немецкое политическое лицо, посланное в Москву (пункт 4 послания). В 5-м пункте говорилось о том, что напряженность между Германией и Польшей стала нестерпимой, что было явным знаком для Сталина, чтобы тот готовился к скорой немецко-польской войне. В 6-м, последнем пункте отмечалось, что И. Риббентроп может приехать в Москву 22-го или, в крайнем случае, 23-го августа 1939 г.

Как известно, за советско-германскими переговорами очень внимательно и с обоснованными тревогой и обеспокоенностью следили в Польше. Сразу после заключения пакта Молотова — Риббентропа руководитель разведывательного пункта при польском консульстве в Минске майор Р. Протасовицкий (один из лучших польских разведчиков на территории СССР) письменно рапортовал в Варшаву, что «трактат содержит секретные военные и территориальные клаузулы, которые касаются прибалтийских государств, Польши и, возможно, Румынии»[153]. Срыв переговоров с английско-французской военной миссией, которая, по его словам, «уже фактически отдала Советам на откуп балтийские государства, принимая советское определение понятия об опосредованной агрессии», произошел в результате невозможности согласовать взгляды относительно Польши и в связи с тем, что Германия заплатила в этом вопросе большую цену, чем союзники.

Р. Протасовицкий писал также в рапорте, что в скорой войне Польши и, возможно, союзников против Германии, выступит и Советский Союз. Но не в формальном военном союзе с Германией, а самостоятельно, в собственных интересах и с конкретно обозначенными целями, учитывая необходимость считаться с антисоветской позицией советского общества и Коммунистического Интернационала. В этом рапорте он определял срок вооруженного выступления СССР именно «в момент, как только вырисуется стратегическое разрешение на польско-немецком фронте», добавляя, что в связи с этим следует ждать срочного выхода СССР из конфликта с Японией[154].

В обзорах английской печати, составленных Вторым западным отделом НКИД СССР, пересказывались сообщения газет о советско-германских переговорах. Московский корреспондент газеты «News Chronicle» В. Бартлет писал 23 августа 1939 г. в статье «Задача Риббентропа в России» о том, что сами немцы были удивлены подписанием пакта Риббентропом, который в 1936 г. заключил Антикоминтерновский пакт[155]. На следующий день В. Бартлет, комментируя 3-х часовую встречу Риббентропа с Молотовым, отмечал: «Советские круги твердо уверены, что советско-германское военное сотрудничество невозможно». Согласно его мнению, решение СССР подписать пакт уже усилило Германию и ослабило Польшу. Однако если Россия сделала оговорку в пакте относительно Польши, а Германия ради дружбы с Россией согласилась признать эту оговорку, то тогда войны не будет, заключал британский журналист. В этом предложении, как можно заметить, содержатся догадки о каких то тайных «оговорках» в пакте, которые на самом деле оказались дополнительным секретным протоколом.

«Manchester Guardian» писала 24 августа, что Риббентроп в Москве якобы предложил советскому правительству сотрудничество с Германией в вопросе о разделе Польши. Однако далее газета высказала предположение, что вряд ли Сталин и Молотов согласятся рассматривать пакт о ненападении в таком свете. 25 августа в статье корреспондента этой газеты выражалось сомнение в обсуждении вопроса о разделе Польши на переговорах в Москве, однако утверждалось, что СССР и Германия могли договориться относительно пропорционального раздела сфер влияния в польском вопросе. Также отмечалось, что СССР будет стоять в стороне, когда Германия нападет на Польшу.

«Daily Telegraph» 23 августа писала в передовой статье, посвященной советско-германскому пакту, что СССР предоставляет Германии свободу действий в Польше. Заключение пакта меняет в худшую сторону международное положение. Поляки остаются спокойными и решительными, хотя они имели очень мало надежд на поддержку со стороны СССР и не верили в его искренность, заключала газета.

В статье «Daily Telegraph» от 25 августа «Советы хотели ввести войска» сообщалось об англо-франко-советских военных переговорах в Москве, на которых представители Англии и Франции якобы спросили у членов советской миссии о стремлении СССР обеспечивать Польшу боеприпасами и держать в боеготовности Красную армию на границе. Советская делегация, по утверждению корреспондента, ответила: «Немедленно после начала войны оккупировать Вильно и Новогрудок на северо-востоке, а также Львовское, Тернопольское и Станиславское воеводства на юго-востоке, что из этих районов Красная армия могла бы оказать полякам военную помощь, если это потребуется». В этот же день газета также сообщила, что после того как Риббентроп доложил Гитлеру о заключении пакта, усилилось движение немецких войск к польской границе. Из Варшавы передали по радио, что поляки будут сражаться за свободу Польшы и всей Европы одни.

После подписания Договора о ненападении и дополнительного протокола к нему немецкая дипломатия торопилась как можно скорее втянуть СССР в политические и дипломатические приготовления к совместному выступлению против Польши. Прежде всего немецкая сторона стремилась к тому, чтобы в Берлин срочно приехали вновь назначенные советский посол и военный атташе для координации, подготовки и осуществления военной акции против Польши. Об этом впервые было упомянуто в телеграмме статс-секретаря германского МИД Э. Вайцзеккера Ф. Шуленбургу от 25 августа, в которой сообщалось, что И. Риббентроп просит посла неотложно встретиться с В. Молотовым и попросить его, чтобы вновь назначенные советские ответственные лица без промедления заняли свое место в Берлине[156].

Следующей важной военной проблемой, которая крайне беспокоила Берлин накануне нападения на Польшу, были опасения, что СССР не захочет выполнять свои обязательства по секретному протоколу и занимать отведенную ему часть Польши. В инструкциях Э. Вайцзеккера Ф. Шуленбургу от 27 августа говорилось о том, чтобы последний осторожно выяснил в Москве, действительно ли СССР собирается отвести свои войска от польской границы, как это сообщалось в западной прессе, а если это так, то не сможет ли Москва отменить это решение, чтобы потом серьезно помочь Польше. На следующий день статс-секретарь вновь настойчиво просил посла отчитаться по этому вопросу.

В целом в течение 28 августа между МИД в Берлине и немецким посольством в Москве состоялся обмен 4-мя посланиями на тему якобы объявленного отвода советских войск от польской границы. Отвечая на послание Э. Вайцзеккера, Ф. Шуленбург докладывал в Берлин, что В. Молотов высмеял сообщения зарубежной прессы об отводе советских войск от польской границы. В ответ на телефонный запрос И. Риббентропа Ф. Шуленбург подготовил меморандум для берлинского МИД, в котором утверждал, что сообщения зарубежной прессы об отводе были неверными. Советские войска на польской границе не только не были сокращены, а, наоборот, увеличены. Последним документом на эту тему была телеграмма Э. Вайцзеккера немецкому посольству в Москве от 28 августа, в которой со ссылкой на запрос И. Риббентропа советской стороне предлагалось опубликовать сообщение о концентрации войск Красной армии на польской границе.

29 августа Ф. Шуленбург направил секретную телеграмму в Берлин о том, что, по мнению всех военных атташе в Москве, советские войска в полной боевой готовности сконцентрированы на западной границе. Буквально через минуту германское посольство направило новое послание в МИД за подписью Э.-А. Кёстринга и Ф. Шуленбурга. В нем, со ссылкой на главного военного атташе X. Меллентина, говорилось, что по информации из советских военных кругов командование Красной армии не собирается предпринимать никаких специальных мероприятий на польской границе, так как там войска всегда были в боевой готовности[157]. Уже через несколько часов Ф. Шуленбург отослал очень подробную телеграмму немецкому МИД о том, что он сделал срочное представление В. Молотову о необходимости официального опровержения сообщений зарубежной прессы о будто бы объявленном отводе советских войск в количестве 250 тыс. человек от польской границы[158].

На сигналы из Минска от польского консула К. Рудского и сообщения прессы о передислокации советских войск с территории Белоруссии на Дальний Восток еще раньше отреагировали в Польше. Об этом свидетельствует письмо вице-директора политического департамента Министерства иностранных дел Польши во Второй отдел Генерального штаба польской армии от 22 августа с просьбой проверить информацию об отходе войск Белорусского специального военного округа[159].

30 августа Ф. Шуленбург обстоятельно информировал Берлин о содержании заявления ТАСС, которое опровергало сообщения зарубежной прессы об отводе советских войск от польской границы. Наоборот, как уведомляло ТАСС, советское Верховное главнокомандование приняло решение увеличить количество гарнизонов на западных границах СССР «в связи с усилением напряженности на восточных территориях Европы»[160]. В тот же день Ф. Шуленбург сообщал в Берлин о том, что из-за временного отсутствия В. Молотова в Москве он не имел возможности еще раз напомнить ему о настойчивой просьбе И. Риббентропа по поводу неотложного прибытия советских военных представителей в Берлин. 30 августа немецкий посол уведомил Берлин, что новый советский военный атташе и другие офицеры, как официально информирует советская сторона, отправятся в Берлин 31 августа.

31 августа директор политического департамента МИД Германии Э. Вёрман, ссылаясь на информацию Ф. Шуленбурга, доложил, что советская военная делегация отъедет из Москвы 1 сентября. И. Риббентроп предлагал опубликовать в Берлине и Москве индентичные коммюнике о ее прибытии в Берлин.

1 сентября, в день, когда началась германская агрессия против Польши. Ф. Шуленбург подготовил меморандум, в котором говорилось, что начальник штаба германских военно-воздушных сил обратился с просьбой к наркому радиосвязи СССР, чтобы радиостанция в Минске посылала сигнал-вызов «Рихард Вильгельм 1,0» в перерывах между радиопрограммами и повторяла слово «Минск» как можно чаще во время трансляции передач. Немцы также просили ответить, когда и с какого конкретного времени начнутся необходимые им трансляции минской радиостанции[161].

В этот же день в немецком МИДе был подготовлен отчет о телефонном разговоре с Ф. Шуленбургом, в котором сообщалось, что до прибытия советских офицеров непосредственно в Берлин советское правительство не желает публиковать никаких сообщений об этом событии.

На следующий день Ф. Шуленбург сообщал на Вильгельмштрассе, что В. Молотов по-прежнему не считает желательным публиковать коммюнике о советской военной миссии даже после прибытия офицеров в Берлин, опасаясь за их безопасность. По мнению советского правительства, в прессе обеих стран достаточно упоминания о назначении нового советского военного атташе.

3 сентября И. Риббентроп вновь направил подробную и строго секретную телеграмму Ф. Шуленбургу о том, что он предвидит быстрый разгром польской армии и последующую оккупацию территории, обозначенной в Москве как немецкая сфера интересов. Однако военные обстоятельства требуют продолжения немецкого наступления против польских вооруженных сил, находящихся в советской сфере интересов. И. Риббентроп инструктировал посла, чтобы тот обсудил с В. Молотовым вопрос, насколько СССР хотел бы воевать против этих польских сил и оккупировать советскую сферу интересов самостоятельно. Это, по словам И. Риббентропа, было бы не только помощью немцам, но и соответствовало бы московским соглашениям (имелись ввиду секретный протокол к договору от 23 августа, просьба Молотова о внесении изменений в пункт 2 секретного протокола от 24 августа и согласие Германии удовлетворить эту просьбу от 27 августа[162]) и советским интересам. В телеграмме также содержалось пожелание, чтобы Ф. Шуленбург определил степень вероятности обсуждения этого вопроса с советскими офицерами, которые только что прибыли в Берлин, а также позицию советского правительства по этому вопросу в целом[163].

В этот же день немецкий посол поставил перед В. Молотовым вопрос о готовности для СССР «в удобный момент занять часть Польши, которая была отнесена к «русской сфере влияния»[164]. Для оказания давления на советское руководство германские войска 9 сентября 1939 г. перешли демаркационную линию, установленную секретным протоколом, заняли Брест и стали двигаться дальше на Восток.

10 сентября В. Молотов во время встречи с Ф. Шуленбургом заявил: в связи с тем, что «Польша разваливается на куски», Советский Союз должен прийти на помощь украинцам и белорусам, которым «угрожает» Германия. Он честно пояснил немецкому послу суть этой мотивировки: «Такая причина представит интервенцию Советского Союза пристойной в глазах масс и даст Советскому Союзу возможность не выглядеть агрессором». Однако в телеграмме Ф. Шуленбургу от 15 сентября И. Риббентроп выразил недовольство подобной трактовкой, и отметил, что это «не соответствует реальным немецким устремлениям, которые ограничены исключительно хорошо известными немецкими жизненными интересами», а также противоречит соглашениям, которые были достигнуты в Москве.

14 сентября газета «Правда» опубликовала статью «О внутренних причинах военного поражения Польши», в которой констатировалось, что угнетение и неравноправное положение национальных меньшинств стали источником слабости польского государства и внутренней причиной ее поражения. Особое внимание обращалось на бесправное положение 11 миллионов украинцев и белорусов[165].

В. Молотов на встрече с Ф. Шуленбургом 16 сентября признал, что предложенное советским правительством обоснование интервенции в Польшу содержит обидную для немцев формулировку, но просил учесть, что СССР оказался в очень деликатной ситуации: «Советское правительство, к сожалению, не видело какой-либо другой причины, так как до этого Советский Союз не беспокоился о своих меньшинствах в Польше и должен был так или иначе оправдывать за границей свое теперешнее вмешательство»[166]. Он также отметил, что теперь уже нет потребности в совместном советско-германском коммюнике по случаю начала советской акции в Польше. В. Молотов сказал, что советское правительство намерено следующим образом мотивировать свои действия: «Советский Союз считает своим долгом вмешаться для защиты своих украинских и белорусских братьев и дать возможность этому несчастному населению работать спокойно»[167].

Опубликованные в последние годы польские дипломатические документы о сентябрьских событиях 1939 г. еще раз подтверждают, что вступление Красной армии в Польшу оказалось полной неожиданностью для ее политических и военных кругов. Шифрованная телеграмма польского посла в Москве В. Гжибовского Министерству иностранных дел Польши от 14 сентября была посвящена статьям в советской прессе о восстании в Восточной части Малой Польши и «волнениях белорусов, которые стремятся к созданию самостоятельной республики». Эта информация, писал В. Гжибовский. полученная якобы из Берлина, распространялась среди резервистов в Москве несколько дней тому назад, и поэтому посол придавал ей определенное значение[168].

В ответ заместитель министра иностранных дел Польши Я. Шембек 16 сентября направил в польское посольство в Москве шифрованную телеграмму следующего содержания: «Шаронов выехал из Каменца 12 числа с.м. в Советы для установления контакта с собственным правительством. Он должен был вернуться через несколько дней. Известий о нем нет. Прошу проверить, когда он возвращается. Перед отъездом разговаривал в дружеском тоне. Все новости о восстаниях на Украине или Белоруссии, в Малой Польше и на Кресах (подчеркнуто в тексте телеграммы. — В. С.) — выдумки, о чем прошу проинформировать советское правительство. Шембек».

Рапорт руководителя разведывательной площадки «Минск», направленный в Варшаву, вероятно, 15 сентября, на основании его личного наблюдения подтверждал спокойствие в районе Минска и отсутствие военного транспорта, передвигавшегося в направлении границы или обратно.

17 сентября 1939 г. в 3 часа утра заместитель наркома иностранных дел СССР В. Потёмкин срочно потребовал к себе польского посла в Москве В. Гжибовского и зачитал ему ноту советского правительства, которую тот отказался принять. В ней говорилось, что поскольку польское государство фактически прекратило свое существование, советское правительство отдало приказ Красной армии перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Официально это обосновывалось тем, что Польша стала удобным полем для всяческих случайностей и неожиданностей, которые могут создать угрозу СССР, а действие ранее подписанных советско-польских договоров прекратилось. Утверждение о том, что польское государство фактически перестало существовать, противоречило нормам международного права, так как временная оккупация не могла перечеркнуть факт существования государства как субъекта международного права, который признавался союзниками и нейтральными государствами.

В. Гжибовский срочно направил шифрованную телеграмму польскому МИД о разговоре с В. Потёмкиным, где сообщил, что отказался принять ноту советского правительства из-за указанных в ней мотивов, и выразил категорический протест против ее содержания[169]. В тот же день министр иностранных дел Польши Ю. Бек направил еще несколько шифрованных телеграмм. Одну из них — в польское консульство в Черновцах с указанием срочно передать в Париж, Лондон, Рим, Вашингтон, Токио, Бухарест открытую депешу следующего содержания: «Сегодня советские войска осуществили агрессию против Польши, перейдя границу в ряде пунктов значительными отделениями. Польские отделения оказали вооруженное сопротивление. В связи с перевесом сил ведут бои в отступлении. В Москве мы заявили протест[170]. Эти действия являются классическим примером агрессии».

Позже Ю. Бек сообщил польским посольствам в Париже и Лондоне о том, что В. Гжибовский отказался принять ноту В. Молотова и заявил протест против агрессии. Министр иностранных дел одобрил такую позицию посла и рекомендовал ему покинуть Москву. В телеграмме Ю. Бека далее говорилось: «Польское правительство, которое действует на территории Речи Посполитой в контакте с дипломатическим корпусом, заявило протест против советской инсинуации». Ю. Бек просил заявить правительствам Франции и Великобритании, что польское правительство ждет решительного протеста союзников против агрессии и оставляет за собой право выдвинуть требования в соответствии с существующими у нее с этими государствами договорами[171].

В сообщении посольства Польши в Лондоне от 17 сентября в связи с нотой председателя СНК и наркома иностранных дел СССР В. Молотова советские действия квалифицировались как акт «прямой агрессии» и нарушение Советским Союзом своих международных обязательств, отвергались как надуманные приведенные в советской ноте причины этой акции (якобы «польское правительство перестало существовать и покинуло территорию Польши, оставляя польское население на территории за пределами зоны войны с Германией без защиты»), В сообщении упоминалось о «мощном сопротивлении со стороны польских вооруженных сил», «жестоких боях» около границы в районе Молодечно. Перечислялись международные соглашения, которые нарушил СССР в результате неспровоцированной агрессии против Польши: польско-советский договор о ненападении от 25 июля 1932 г., протокол о продлении этого договора от 5 мая 1934 г., согласно которому он действовал до 31 декабря 1945 г.[172]

Обстоятельства «вручения» ноты советским правительством подробно освещались в заключительном рапорте В. Гжибовского министру иностранных дел польского правительства в эмиграции А. Залесскому, сменившего Ю. Бека, от 6 ноября 1939 г. Польский посол писал, что, когда В. Потёмкин закончил читать ноту, «я сразу сказал, что отказываюсь принимать содержание ноты к сведению и передавать ее моему правительству, а также заявляю самый категорический протест против ее содержания и формы». Он протестовал против одностороннего разрыва существующих взаимных договоров, подчеркивая, что ни один из аргументов, которые претендовали на оправдание превращения этих договоров в «свертки бумаги», не выдержали критики. В. Гжибовский назвал нелепыми утверждения ноты о положении национальных меньшинств в Польше, ссылаясь на то, что теперь не только украинцы и белорусы борются на польской стороне с Германией, но также чешские и словацкие отделения демонстрируют пример славянской солидарности, о которой так любил говорить В. Потёмкин. Польский посол неоднократно сравнивал положение Польши с тем, в котором находилась Россия в 1812 г., когда была вынуждена отдать врагам Москву, но, в конце концов, смогла победить агрессора. В заключение он пророчески констатировал, «его (И. Сталина. — В. С.) политика нападения на Польшу, его соглашение с нацистской Германией и его тактика введения нас вплоть до последней минуты в заблуждение принесет Сталину и СССР самые отрицательные результаты».

Вступление советских войск на территорию Восточной Польши (Западной Белоруссии и Западной Украины) произошло в соответствии с дополнительным секретным протоколом к пакту Молотова-Риббентропа от 23 августа 1939 г. Накануне и во время сентябрьской кампании политические и военные круги СССР и Германии действовали совместно. Фактически с 17 сентября начался новый этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества в решении польского вопроса. Он характеризовался координацией и взаимодействием военных и дипломатических акций СССР и Германии, направленных на реализацию секретных договоренностей относительно судьбы польского государства[173].

Вопросы координации действий вермахта и Красной армии на территории Польши наиболее полно отражены в воспоминаниях немецких военачальников. В то же время из цензурных соображений эта проблематика почти не присутствует в мемуарах советских генералов и маршалов[174]. Довольно подробно начало и ход советской военной кампании против Польши описываются в дневнике начальника Генерального штаба сухопутных войск Германии Ф. Гальдера. В частности о событиях 17 сентября он записал, что во 2-м часу утра было получено сообщение о переходе Красной армией границы Польши, а в 7-м часу отдан приказ немецким войскам остановиться на линии Сколе-Львов-Владимир-Волынский-Брест-Белосток. В первой половине дня произошел обмен мнениями между штабами Главного командования сухопутных сил и Штабом верховного командования вермахта относительно будущей демаркационной линии[175].

По словам Ф. Гальдера, 20 сентября, в среду, начались трения с Россией[176] из-за Львова. Начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии А. Ёдль предлагал действовать совместно с русскими и неотложно улаживать разногласия на месте. В случае территориальных претензий немцы должны были очищать занятые территории. Тогда же было постановлено, что немецкие войска оставят Львов. Ф. Гальдер назвал 20 сентября «днем позора немецкого политического руководства». Немецкое командование, чтобы избежать обострения политической обстановки, приняло решение об окончательном определении демаркационной линии по реке Сан[177]. Ф. Гальдер об этом эпизоде писал: «Форман[178] (докладывает). Для удовлетворения настойчивых требований Ворошилова фюрер принял решение об окончательной демаркационной линии[179], о чем сегодня будет окончательно объявлено. Она проходит по р. Пяса, р. Нарев, р. Висла, железная дорога вдоль Сана, Перемышль (от Хырова до перевала — неясно). Фюрер хочет, чтобы впереди этой линии не погиб ни один наш солдат»[180].

21 сентября в 4 часа утра в результате переговоров с командованием Красной армии было достигнуто соглашение об эвакуации немецких войск за демаркационную линию и занятии оставленных населенных пунктов советскими войсками. Эвакуация войск вермахта должна была быть закончена 4 октября. Части Красной армии должны были занимать оставленные немцами пункты через 24 часа после ухода немецких войск.

Немецкое командование придавало большое значение тому, чтобы не допустить разрушения важных стратегических объектов — больших городов, аэродромов, вокзалов — при их передаче советской армии.

Позже И. Риббентроп во время переговоров в Москве со И. Сталиным и В. Молотовым 27 сентября 1939 г. сказал, что «установленная обеими сторонами военная программа была осуществлена в духе доброго и дружественного взаимодействия. Для немецкого военного руководства было нелегко оторвать действующие войска от противника и заставить их двигаться в обратном направлении. В районе действия 8-й немецкой армии это привело к тому, что поляки даже вообразили, что они обратили немецкие войска в бегство».

17 сентября в МИД Германии в 18 часов состоялась пресс-конференция зарубежных журналистов, посвященная входу советских войск в Польшу. На вопрос корреспондента Литовского телеграфного агенства «Эльта» в Берлине Каупаса, определена ли линия, на которой в Польше встретятся армии СССР и Германии, заместитель заведующего Отдела печати МИД Германии Г Браун фон Штум ответил, что эта линия примерно соответствует предложениям, которые сделала Германия Советской России во время мирной конференции в Брест-Литовске. Он показал ее на карте, протянув от границы с Латвией до Белостока, включая третью часть Виленского края, далее до Бреста, оттуда в направлении Львова, не присоединяя Галицию, которая принадлежала Австрии. Браун фон Штум отметил, что на земли восточнее линии бывшей границы Российской империи Германия не может иметь никаких претензий, и эта линия, по его собственному убеждению, может стать местом встречи двух армий. Он употребил выражение «конгрессовая Польша» и высказал мысль, что вряд ли Советская Россия будет иметь претензии на ту часть Украины, которая раньше находилась в составе Австрии.

Часом раньше состоялась пресс-конференция в Министерстве пропаганды, на которой руководитель отдела печати этого министерства профессор Бёмер утверждал, что СССР договорился с Германией относительно своей военной кампании в Польше, а договор о ненападении является одновременно и пактом о консультациях.

Вход советских войск на территорию Польши имел сильный международный резонанс[181], однако произошел без каких-либо протестов со стороны западных государств. Как вытекало из донесений посланника Литвы во Франции П. Климаса министру иностранных дел Литвы Ю. Урбшису о своем разговоре 19 сентября с полпредом СССР во Франции Я. З. Сурицом на следующий день после встречи последнего с Даладье, французский премьер-министр «был опечален, однако не раздражен, был спокоен и тверд». Особенно его интересовали вопросы о сотрудничестве СССР и Германии в польских делах, в частности «был ли этот поход русских согласован с немцами, или он состоялся спонтанно, из-за новых обстоятельств. Потом спросил дополнительно, идет ли Москва заодно с Берлином в разрешении проблем мира и войны». Советский дипломат, на его взгляд, выразил позицию советского правительства, как ее понимал, а для точного ответа обещал запросить Москву. Климас спросил Сурица, что Россия собирается делать с занятыми территориями и где закончится протекция Красной армии белорусам и украинцам, на что последний не смог ответить, упомянув только, что возможно придется организовать референдум[182].

20 сентября П. Климас направил секретное сообщение Ю. Урбшису о разговоре с начальником Кабинета министров Франции Р. Кулондром. Отвечая на вопрос Кулондра, что тот думает о действиях России, литовский посланник прогнозировал занятие территорий восточнее линии Керзона, а также возможные ссоры между русскими и немцами там, где Буг пересекает границу Австрии, на север от Львова, из-за находящихся там нефтяных месторождений.

В ходе разговора у Кулондра возникла идея, что Франция и Англия могли бы как-то использовать факт исключительных обязательств Польши на территории между линией Керзона и линией Рижского договора, чтобы снять с себя вину за бездействие относительно входа советских войск в Польшу. Эту идею П. Климас сформулировал ниже следующей цитатой: «Таким образом, crime (преступление) России ограничивается той территорией, за которую англичане и французы никогда не давали голову на отсечение, и лишь поляки взяли на себя ответственность(акт 15.03.1923 с упомянутой оговоркой от имени Польши подписал Замойский). Таким образом, вышло бы, что la guerre continue sans rompre avec la Russie..[183]»[184].

26 сентября посланник Литвы в Париже П. Климас сообщил Ю. Урбшису, что заместитель министра иностранных дел Франции Шомпетье де Риб во время разговора о действиях СССР выглядел спокойным. По мнению П. Климаса, положение стабилизируется, «не нанося вреда действиям союзников и не принеся пользы целям Германии… Акция русских сама по себе вовлекает их в будущее переустройство Европы, чего Советы настоятельно добиваются и из-за чего они чувствовали себя «обиженными» в Мюнхене, где пострадал их престиж»[185].

17 сентября НКИД СССР направил британскому посольству в Москве копию ноты советского правительства, которая была зачитана В. Потёмкиным польскому послу. Однако по мнению правительства Великобритании, выраженному в декларации от 18 сентября, не произошло ничего такого, что могло бы повлиять на решимость английского правительства выполнить свои обязательства. Англия, как свидетельствует рапорт шефа Польской военной миссии в Великобритании М Норвид-Нейгебауэра от 3 ноября 1939 г. «не заняла до этого времени официальной позиции относительно факта вхождения Советов на польские земли. Зато с Россией был заключен торговый трактат, вероятно, с целью приобретения сырья, которую мог бы покупать Рейх. О высказывании, что советская оккупация лучше немецкой, я уже докладывал в письме от 12 октября. Лорд Галифакс, выступая в парламенте 26 октября, утверждал, что Россия не выступила бы, если бы Германия не начала войну, а вхождение привело к установлению между Советами и Рейхом демаркационной линии, которая более-менее соответствует линии Керзона». Польский дипломат говорил также о бытующем в Великобритании мнении, что благодаря этой новой границе Советов был, наконец, ликвидирован украинский и белорусский вопрос. В отношении этих вопросов, пока не видно относительно их большой заинтересованности.

М. Норвид-Нейгебауэр отметил, что «нейтральное» вмешательство Советов в жизнь и дела малых государств Европы принимается Великобританией с благосклонностью, поскольку СССР воспринимается в качестве мирного союзника в борьбе с главным врагом, «гитлеровским режимом», который к тому же рассматривается как единственный враг. Польский дипломат высказывался за демаскировку методов поведения Москвы в отношении балтийских государств и оккупированных территорий в Польше, а также демонстрацию реальной «угрозы российского империализма для Запада, не менее опасного, чем современный коричневый империализм Рейха. Англия не понимает, что и с одним, и с другим может встретиться на Рейне, хотя, наверно, в разные периоды времени»[186].

Интересно, что уже тогда один из влиятельных сотрудников британских официальных кругов в частном порядке обратил внимание польского политика на то, что лучше не связывать вопроса западной границы СССР с реституцией Польши: за это на западе поляки могут ждать полного выравнивания и даже расширения морского побережья за счет Восточной Пруссии[187].

23 сентября немецкий посол в Польше Г. фон Мольтке подготовил меморандум для статс-секретаря германского МИДа Э. Вайцзеккера по вопросу создания остаточного польского государства, границы которого на востоке достигали бы линии Гродно-Перемышль, охватывая территории, полностью населенные поляками в количестве от 12 до 15 млн. человек. Оно могло бы предотвратить возникновение совместной границы с Советским Союзом и выступать как буферное государство, если бы имело в качестве своей границы старую границу с Рейхом. Предлагалось установить эффективный контроль над новым государством с целью сохранения полной зависимости его внешней политики от Германии. Однако план Мольтке не получил поддержки в немецком руководстве.

В результате переговоров генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. Сталина и наркома иностранных дел СССР В. Молотова с министром иностранных дел Германии И Риббентропом 27–28 сентября было принято решение окончательно разделить Польшу, что и было подтверждено советско-германским Договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 г. и секретными протоколами к нему. В ходе переговоров И. Риббентроп передал советскому руководству слова фюрера о его удовлетворении совместным успешным разрешением польского вопроса, что создает «фундамент для пассивного баланса взаимных интересов»[188]. И. Сталин выразил заинтересованность Советского Союза в существовании сильной Германии и его готовность прийти ей на помощь в трудный момент[189].

Касательно судьбы польского государства он заявил, что изначально советское правительство хотело оставить самостоятельную, хотя и урезанную Польшу, однако потом отказались от этой идеи, понимая, что даже в таком виде она будет представлять собой постоянный очаг опасности в Европе и трений между СССР и Германией. С этим на следующий день согласился Гитлер[190].

По второму пункту регламента переговоров, относящемуся к окончательному определению границы между СССР и Германией, немецкое правительство надеялось на уступки со стороны СССР в районе нефтяных месторождений в верхнем течении реки Сан и в богатом лесами районе Августова и Белостока. Однако советское руководство отказалось удовлетворить эти требования, как и немецкие планы относительно Литвы. В протоколе переговоров по этому вопросу было отмечено: «Несмотря на категорические заявления г-на министра, Сталин и Молотов настаивали на своей точке зрения, согласно которой они не собираются делать никаких уступок, касающихся бывшей польской территории севернее Буга и Литвы, за исключением района Сувалки».

28 сентября переговоры продолжились. Советское правительство согласилось ликвидировать так называемый «нос» между реками Нарев и Буга в районе городов Остроленка, Пултуск, Вышково и Остров в пользу Германии и повернуть границу на юг в направлении Буга, не доходя до Остроленки. Риббентропу, однако, не удалось убедить Сталина и Молотова передать Германии город Перемышль, который оказался разделенным рекой Сан между двумя государствами.

О готовности гитлеровского руководства идти на уступки СССР в определении границ и решении вопросов территориально-политического переустройства Восточной Европы свидетельствуют показания командира 12-го армейского корпуса германской армии генерал-лейтенанта В. Мюллера на Нюрнбергском процессе 1946 г. Он сказал, что в сентябре 1943 г. разговаривал с начальником штаба группы армий «Центр» генерал-лейтенантом Г. Кребсом, который в сентябре 1939 г. был членом немецкой делегации на переговорах в Москве. По словам В. Мюллера, Г. Кребс рассказал ему, что «Гитлер дал делегации указание идти во всем навстречу русским. Далее он рассказал, что Риббентроп вообще не проявлял никакого интереса к этнографическим и географическим условиям при проведении границ между Россией и оккупированной немцами Польшей»[191].

Польское правительство в эмиграции энергично протестовало против советско-германского договора о дружбе и границе. Первая нота была вручена послом Польши в Лондоне Э. Рачинским британскому МИД 30 сентября 1939 г. В ней выражалось возмущение действиями «обоих государств-агрессоров», которые «пренебрегают всеми международными обязательствами и всякой человеческой моральностью» говорилось, что Польша никогда не признает «этот акт агрессии»[192]. 27 октября польское правительство в эмиграции заявило протест Лиге Наций против договора от 28 сентября с просьбой проинформировать все государства-члены организации об этом договоре, который «фактически содержит положения, обуславливающие раздел территории государства-члена Лиги Наций, являющегося жертвой неспровоцированной агрессии»[193].

28 октября 1939 г руководитель Центрального польского комитета помощи польским беженцам в Румынии полковник Я. Ковалевский направил содержательное письмо премьер-министру польского правительства в эмиграции В. Сикорскому о планах СССР касательно территорий Польши. В этом письме, на наш взгляд, Ковалевский очень точно очертил, во-первых, замыслы Германии и СССР по поводу раздела территории Польши, которые были реализованы в договоре от 28 сентября, во-вторых, советские планы относительно Польши в международном контексте. Я. Ковалевский верно подметил, что замысел демаркационной линии на Висле был направлен на то, чтобы оба агрессора разделили польскую территорию поровну. Однако, продолжает он, Гитлер через И. Риббентропа убедил Сталина, что такое решение создаст очаг вечных конфликтов между Россией и Германией, поскольку обе Польши — одна большевистская, а другая — тоталитарная, притягиваясь одна к другой, будут элементом беспокойства. Как показывают выше приведенные сюжеты советско-германских переговоров от 27–28 сентября, убеждать Сталина в разделе Польши не было надобности, так как он сам имел давние, со времен советско-польской войны 1919–1920 гг., претензии к Польше и использовал ее трудное положение, чтобы окончательно свести счеты.

Вторая часть письма Я Ковалевского была посвящена советским планам относительно Польши, которые выходили за сферу их сотрудничества с Германией. Автор сформулировал несколько тезисов будущей советской политики в польских делах: 1. признание Польшей за СССР белорусских и украинских территорий, которые после 1921 г. входили в состав польского государства; 2. в случае признания «этого захвата» Москва готова поддерживать образование этнографической Польши с возможной ректификацией в ее пользу своей границы; 3. согласие Польши на включение в состав СССР ее территорий неизмеримо облегчит Советам сближение с союзниками Польши (Англией, Францией), поскольку ликвидирует формальную и моральную преграду для постепенного вхождения СССР в антинемецкую коалицию. Формальное признание Польшей и ее союзниками советского захвата будет первым условием возможности СССР стать на путь сближения с Англией и Францией; 4. если это произойдет, тогда СССР будет поддерживать Польшу как независимое государство без устремлений инкорпорировать ее в состав Союза Советских Республик, естественно, при условии благосклонной политики в отношении Советов. «Как бы там ни было, политическое и военное отношение СССР к Германии полностью изменится», — верно прогнозировал Я. Ковалевский в своем письме премьер-министру В. Сикорскому.

Таким образом, установление общности интересов между СССР и Германией, а затем внешнеполитическое сотрудничество обоих государств в польском вопросе прошло в период с 4 июля до 28 сентября 1939 г. несколько этапов.

Первый охватывал время с 4 июля (первого донесения Астахова в Москву об анонимном письме из германского МИД) до 23 августа (подписания Договора о ненападении между СССР и Германией). В этот период произошел взаимный зондаж целей и намерений советской и германской дипломатии, направленный на нормализацию отношений. Как установила советская дипломатия, первым условием улучшения отношений Берлин считал выгодное для него решение польского вопроса. Москва не считала польский вопрос приоритетным, поставив на первый план актуальные задач и двухсторонних советско-германских отношений, прежде всего — экономическое и культурное сотрудничество, а уже затем Польша. При этом СССР предлагал провести переговоры в Москве и решать выше названные вопросы последовательно, один за другим.

После того, как общность интресов СССР и Германии в отношении Польши была достигнута, Берлин взамен на обязательство СССР о ненападении на Германию принял советское предложение о разделе сфер интересов в Восточной Европе и его оформлении в виде дополнительного секретного протокола к Договору о ненападении. Первым пунктом этого соглашения был запланирован раздел Польши.

Второй этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества по польскому вопросу охватывает короткий отрезок времени от 23 августа до 1 сентября, т. е. до нападения Германии на Польшу. В это время по инициативе Москвы был уточнен второй пункт секретного протокола об установлении демаркационной линии между СССР и Германией. Главной задачей германской дипломатии было вовлечение СССР в военную подготовку к совместной акции против Польши. При этом Берлин делал акцент на распространении информации о концентрации советских войск на польской границе и дезавуировании сообщений зарубежной прессы об их отводе на восток, а также на то, чтобы вновь назначенные советский посол и военный атташе как можно быстрее заняли свои служебные посты в Берлине. Это было необходимо германской дипломатии для облегчения координации дипломатических и военных действий накануне и в ходе военного похода на Польшу. Берлин был заинтересован в публикации любых сообщений о близости позиций и сотрудничестве между Германией и СССР. Москва, наоборот, желала сохранить в секрете факты сотрудничества и поддержки потенциального агрессора.

Третий этап советско-германского внешнеполитического сотрудничества охватывает время с 1 по 17 сентября (до начала советской военной акции против Польши). События в этот период происходили на фоне быстрого передвижения немецких войск на восток и их приближения к демаркационной линии, установленной секретным протоколом от 23 августа. Берлин всячески торопил вход советских войск в Восточную Польшу и с этой целью оказывал дипломатическое и военное давление на СССР. Москва, наоборот, не торопилась с началом «освободительного похода», так как нуждалась в серьезном обосновании этой акции. Оно было найдено в проблеме восточнославянских национальных меньшинств (украинцев и белорусов), которым якобы угрожала Германия. Этот тезис был решительно отклонен Берлином, который действительно не собирался претендовать на советскую сферу интересов в Польше. В конце концов, советское руководство нашло формулу об угрозе жизни и имуществу украинцев и белорусов в условиях, когда польское государства разваливается на части. Впрочем, прежде чем эта формулировка была озвучена В. Потёмкиным в ноте советского правительства, она была согласована И. Сталиным и В. Молотовым с Ф. Шуленбургом.

Четвертый и последний рассматриваемый в настоящей статье этап сотрудничества Москвы и Берлина в польских делах охватывает период с 17 по 28 сентября (до подписания советско-германского Договора о дружбе и границе). В этот период были скоординированы их военные и дипломатические действия, направленные на реализацию положений секретного протокола (занятие соответствующих территорий) и корректировку разграничения сфер влияния. В ходе московских переговоров оба государства отбросили первоначальные намерения сохранить этнографическую Польшу в урезанном виде и решили полностью поделить ее между собой При этом Сталин и Молотов обеспечили СССР наиболее выгодные границы и не демонстрировали желания идти навстречу немецким партнерам в принципиальных вопросах территориально-политического размежевания с Германией. Со своей строны, Германия и ее министр иностранных дел Риббентроп пошли на далеко идущие, как в начале казалось, уступки СССР, понимая их временный характер. В результате СССР выиграл тактически, обеспечив себе, как представлялось, более выгодные территориально-политические интересы на территориях бывшей Польши и всей Восточной Европы. А стратегически победила Германия, получив совместную границу со своей будущей жертвой агрессии и, как минимум, дружеский нейтралитет СССР на время ее военных кампаний в Западной Европе.


И. Э. Еленская
События 1939–1941 годов в западных областях Белоруссии: устная история

Материалы устной истории вносят значительные коррективы в воссоздание картины прошлого. Воспоминания обычных людей, которые не являлись инициаторами и активными участниками преобразований, происходивших в западных областях Белоруссии после начала Второй мировой войны, а были втянуты в водоворот истории, позволяют в первую очередь осветить не фактологическую сторону событий, а проникнуть в мир индивидуальных и коллективных восприятий, оценок и суждений, что помогает лучше понять изучаемый период истории.

В исследовании использованы воспоминания, которые представляют различные взгляды на установление советской власти и советизацию западных областей Белоруссии в 1939–1941 гг. Данные источники можно сгруппировать, учитывая позицию респондентов, их просоветскую или антисоветскую настроенность. В собранных материалах устной истории запечатлены наиболее яркие события, врезавшиеся в память респондентов, многие из которых были в то время подростками. Респонденты очень разные, у некоторых пара классов образования, есть со средним специальным и высшим, есть люди, всю жизнь проработавшие в колхозе, а есть учителя, шоферы, рабочие, завхозы, бригадиры и пр., даже один протоиерей. Многие респонденты живут в тех же деревнях и городах, где жили в 1939–1941 гг. Не берусь пока выявить какие-то связи между социальным положением, образование и пр. характеристиками респондентов и их оценками событий 1939–1941 гг. поэтому и не останавливалась на этом вопросе.

Воспоминания о вступлении частей Красной армии на территорию западных областей Белоруссии передают интересные детали, эмоционально окрашены и содержат оценочные суждения. Большинство респондентов отмечают, что прихода частей Красной армии ожидали с нетерпением. События сентября 1939 г. — нападение Германии на Польшу, отступление польских войск, перспективы оказаться в зоне военных действий и под немецкой оккупацией — вызывали у населения Западной Белоруссии страх, поэтому Красную армию многие белорусы встречали с искренней радостью, возлагая на советскую власть большие надежды и ожидая перемен к лучшему. Старшее поколение отчасти идеализировало всех русских (разницы между понятиями «русские» и «советские» для жителей Западной Белоруссии практически не было), исходя из собственного опыта: в годы первой мировой войны многие белорусы-беженцы оказались на российской территории и с благодарностью говорили об оказанной в те годы помощи. Это отношение к «русским» отчасти восприняли представители младших поколений. Как вспоминают респонденты, обычными атрибутами встречи Красной армии были хлеб-соль, цветы и так называемые «брамы» — специально возведенные символические арки, украшенные приветственными лозунгами.

Часть респондентов вспоминает о красноармейцах с симпатией, давая им положительные характеристики. Люди понимали, что вступление Красной армии на территорию Западной Белоруссии — это приговор польской власти на «кресах всходних». Белорусы чувствовали себя в польском государстве людьми второго сорта, многие болезненно воспринимали привилегии поляков и ущемление своих прав. Часть респондентов характеризует поляков как заносчивых, высокомерных, настроенных по отношению к другим этническим группам враждебно:

«Для панов мы были люди второго сорта, они считали нас глупыми, поэтому общались с нами мало. Особенно предвзято относились к нам паничи. Они были всегда высокомерны и одним своим видом показывали свое превосходство над нами»[194].

«Поляки были в принципе такие же люди, как и мы, только относились к нам с большим высокомерием. Поляки считали себя «завоевателями», а белорусов, естественно, покоренными. Поведение тогдашнего поляка можно сравнить с нынешними «новыми русскими», т. е. они — самые лучшие, у них есть все и им все можно, а с простыми людьми можно не считаться, называли нас «быдлом»[195].

«Поляки были очень гордые, ставили себя выше остальных»[196].

«Образ поляка в глазах белорусского населения, конечно, был негативным. Характерны такие черты, как высокомерие, пренебрежение к белорусскому населению, гордость. Называли белорусов «хамами», в редких случаях, когда угодишь поляку, то «пане господажу». Привилегиями поляки пользовались. В Бресте на хорошую работу нельзя было устроиться, все должности занимали поляки»[197].

«При поляках лучше было жить полякам. Они оккупировали всю Белоруссию, ну, а мы считались их. рабами»[198].

«Поляков было очень много… Они получали престижную работу, могли поступать в более престижный учебные заведения. Поляки к людям своей национальности относились гораздо лучше. Хуже всего относились к белорусам. К евреям лучше, так как они были богаче. Поляки считали себя более культурной нацией, себя они называли «панове». А белорусов презрительно — «мужики», «голодранцы», «быдло»[199].

«Белорусы были загнаны, как мыши в норы… Кацапами нас называли. Поляки гнать коров не пускали около своих домов. А дорога была, нужно было гнать в Чертово, все называли так болото. И не давали, останавливали, выходили и хоть куда хочешь, хоть на самолет коров сажай. Они с белорусами никаких дел не имели. Они если бы могли, то придушили этих белорусов. Купили землю и сидели на своей земле. Зачем им кто»[200].

Для обиженных польской властью вступление Красной армии ассоциировалось с началом новой жизни, с надеждами на скорое восстановление национальных прав и установление социальной справедливости. В воспоминаниях просоветски настроенных респондентов отражено то праздничное настроение, которое охватило жителей западных областей Белоруссии во время встречи частей Красной армии. Расположение местных жителей вызывало то, что красноармейцы с сочувствием относились к белорусам, которые долго находились под властью Польши. Кроме того, советские солдаты и командиры, в отличие от польских, вступали в разговоры, вели себя демократично, что было необычно для местных жителей, привыкших к соблюдению субординации в общении с военными и представителями властей:

«Встреча Красной армии проходила с массовой торжественностью. Все мы — встречающие — считали обязательным приколоть красный платочек на костюм. Русский язык, русские манеры — пришли свои люди… Мы встречали танковые подразделения. Осматривали мощь машин, поскольку таких громадин мы никогда не видели. Командиры и солдаты были весьма общительны и разговорчивы»[201].

«Советские офицеры и солдаты ходили к нам в гости. Были многие очень доброжелательны, вежливо обращались. Haшa семья со многими подружилась… Вообще советские солдаты и офицеры рассказывали о том, что в СССР все очень хорошо, богатая жизнь, люди довольны всем»[202].

«В сентябре 1939 г. пришла Красная армия. В начале деревни построили арку. На арке — плакаты, приветствовавшие Красную армию. На встречу воинов вышла вся деревня. Люди шли с цветами, флагами, плакатами. Встречали воинов хлебом-солью. Перед армией выступал оратор (житель нашей деревни). Мы, подростки, тоже пришли встречать Красную армию… Советские солдаты, командиры и политработники культурно, доброжелательно и с пониманием относились к населению. Рассказывали о свободной жизни в СССР, о колхозном строе; сочувствовали местным жителям… Советские бойцы вели себя достойно»[203].

«В городе армию встретили с радостью. Солдат называли освободителями. Мы тоже принимали участие в этой встрече, потому что один мой брат был связан с коммунистами. Красную армию встречали с цветами, с хлебом и солью. Называли родными. Приглашали в дом, наливали в кружки молоко… На улицах были пляски, девушки танцевали с солдатами»[204].

«Ночью, мы девушки, вышивали флаги и лозунги. Вдоль всех дорог и улиц, где проходили части Красной армии, выстраивался народ с флагами и лозунгами, хлебом, фруктами и цветами, со слезами радости на глазах. На площадях городов, улицах деревень проходили митинги, собрания, слова благодарности и признательности звучали повсюду. Все военные были в форме. Они рассказывали о своей жизни. Военные очень хорошо относились к людям. Мы все ждали лучшей жизни»[205].

Наши респонденты редко рассказывают о различных происшествиях, связанных со вступлением частей Красной армии на территорию Западной Белоруссии — перестрелках, грабежах, убийствах. Но если и упоминают о некоторых случаях, то подчеркивают, что в насильственных действиях участвовали не красноармейцы, поскольку в Красной армии была жесткая дисциплина, а местные жители, которыми двигали различные мотивы (идейные соображения, бытовая месть, жажда наживы).

Многие респонденты отмечают, что внешний вид красноармейцев вызвал разочарование и недоумение: Красная армия не соответствовала представлениям жителей Западной Белоруссии об армии могучего и, главное, богатого государства. Некоторые респонденты не скрывают иронии и презрительного отношения, описывая особенности обмундирования и вооружение советских солдат. Поношенные гимнастерки, обмотки на ногах, старые винтовки, изможденный вид красноармейцев, их удивление зажиточности местных крестьян — все это порождало сомнения в процветании Советского Союза:

«Встречали /Красную армию/ с цветами, с радостью. Вспомнить можно только хорошее. Одиннадцать солдат у нас дома ночевали. У нас пару мешков муки высшего сорта, картошки хватало, сало было, так что на стол было что поставить. Они даже удивились и спросили: «Хозяин, а что завтра ты будешь кушать?». Вели себя мирно»[206].

«Пришли русские неожиданно. Их никто не ждал. Сказали, что надо солдат встречать с цветами. Я схватила астры и побежала. Солдаты были страшные, грязные, в обмотках. Не армия, а старцы. Оружие у них было со штыками. Измученные[207].

«От советских солдат пахло рыбой, они были грязные, худые и голодные. Встречались очень озлобленные, но вели себя спокойно. А советские офицеры были чисто и аккуратно одеты, вежливые и доброжелательные… С приходом Советов поняли, что это «голота»[208].

«Отец говорил, помню, так: «Освободители пришли в хэбэ костюмах, когда я при царской России носил шелковую форму!». В то время среди людей ходил стих: «Как был царь Николашка / Были штаны и рубашка / Как пришел Совет / Увидела дупа свет». Люди поняли, что особого добра в ней, в этой власти, нет. И рассчитывали только сами на себя».

«Армия была очень бедной. Солдаты просили у местных хлеб, картошку и другое. У них даже не было обуви. На ногах у солдат были обмотки и портянки. В сапогах можно было встретить только командиров. Одета армия была в рубашку-гимнастерку и шинель. Мне очень хорошо запомнились машины Красной армии, так как они работали на дровах. Для нас подростков было не понятно: как это такая печка может ехать? Из оружия у солдат была винтовка со штыком[209].

«Молодежь всей деревни собирала красные платки, покрывала — шили флаги. Это было осенью, нарвали яблок, цветов и пошли на дорогу к д. Остромичи. Молодежь была хорошо одета, даже самый бедный имел хромовые сапоги. Один хлопец взял у сбежавшего пана поляка три лошади — чтобы подарить их Красной армии. Когда мы увидели худых, оборванных, грязных солдатиков, в рваных шинелях, с обмотанными тряпками ботинками, лошадей, хромых и худющих, настроение упало сразу. Командир, забиравший лошадей у деревенского хлопца, сказал: «А что это ты — кулак, даришь нам таких лошадей? Тебя надо к белым медведям». Домой все возвращались в ужасе. Никто не хотел уже жить при Советской власти, хотели назад, к Польше»[210].

Престиж Красной армии в глазах западно-белорусского общества был в значительной степени подорван — красноармейцы в сравнении с польскими и немецкими военнослужащими явно проигрывали Настораживали внешний вид и подозрительность красноармейцев, видящих в материальном достатке местных жителей признаки принадлежности к кулакам. Даже те жители западных областей, которые были доброжелательно настроены по отношению к перспективам установления советской власти, были озадачены контрастом между заочными представлениями о могучей и непобедимой Красной армии и реальным знакомством с красноармейцами.

«Заранее все знали, что придет Красная армия, так как слушали радио. Все очень готовились. В тот день, когда они должны были приехать, сделали брамы из елки… Эти брамы поставили на въездах в село. Все думали, что будут ехать много танков. Хлопцы наши оделись в костюмы и на велосипедах поехали на дорогу. Девчата тоже принарядились, нарвали букетов. Советы приехали на трех танках. В село они не заезжали. Стали на выпасе. Из этих танков вышли солдаты, которые и на солдат не были похожи. Одеты они были очень слабенько, у одного даже ботинок на ногах не было. Польские солдаты были красивые, одеты толком, а эти и на армию не похожи. Старые люди сразу сказали, что это не солдаты, а абы что, и разошлись. А они сразу, как вылезли /из танков/ стали говорить про Союз, спрашивать, как тут живется, не ущемляли ли поляки… Походили они вокруг своих танков, а потом, показывая на хлопцев с велосипедами, спросили: «А это что, кулацкие сынки?» Им сказали, что нет, что это простые хлопцы и велосипеды тут не роскошь. Они посмотрели-посмотрели и поехали»[211].

«Польские жолнеры были всегда аккуратно одеты, во всем новом, а красные были какие-то потрепанные, расхлябанные..[212].

«Когда узнали, что эта территория отдана СССР, то поехали встречать Красную армию, не потому что считали их освободителями, а из любопытства. Что это за новая власть? Поехали на Бульново на мост, там увидели новую власть. Конечно, по сравнению с польской армией, это было земля и небо. Одежда красноармейцев была такая плохая! Пуговицы деревянные, грязные сами, на конях не уздечка, а веревки. Конечно, от такой власти ничего хорошего ждать нечего было»[213].

«Сначала встретили, то есть увидели немцев. Они с ходу заняли даже больше территории, чем было положено. Переправились через Буг и начали движение на юго-восток. Но потом вернулись. Немцев встречали с интересом: окружали танки, любовались формой, техникой. Немцы были хорошо откормлены, подтянуты, с выправкой, превосходно одеты. Детям кидали пачки конфет. Все кричали: «Русиш — гуд, польска — капут!». А Красную армию встречали уже с цветами, с музыкой. Был настоящий праздник в Бресте. Были все рады, все улыбались. Ведь пришли свои люди, свой язык. Никто тебя не обзывает. Хорошие люди. Очень разговорчивые. Веселые. Одежда русская, то есть советская армия была, конечно, не так как немецкая, были солдаты очень тощие, худые, изможденные. И когда я увидел девушку, жену, может, командира, одетую в юбку из мешковины, понял, что там, на Востоке, дела плохи»[214].

В некоторых воспоминаниях респондентов сообщается, что иногда красноармейцы в шутливой форме, иносказательно или отрыто предупреждали местных жителей о тех переменах, которые ожидают западные области Белоруссии после установления советской власти. Население Западной Белоруссии имело смутные представления о жизни в Советском Союзе. Главными источниками информации были не вполне достоверные сведения официальной польской печати и радио, а также пропагандистские материалы, распространявшиеся Коммунистической партией Западной Белоруссии (КПЗБ), но большинство жителей «кресов всходних» не были знакомы даже с ними. Ходил и неясные, противоречивые слухи о советских колхозах, эта тема вызывала наибольший интерес. С одной стороны, жизнь в Советской Союзе представлялась в настолько идеальном виде, что это походило на утопию:

«Слышно было только, что в России есть колхозы. Помню от отца еще: говорят, что земля там людская — сколько хочешь, столько и бери. Поэтому думали — скорее бы пришла Россия»[215].

«Все думали, что этот Союз — это уже рай на земле, так как там все бесплатно и совсем ничего не надо делать… думали, что там не нужно работать и землю там дают бесплатно»[216].

С другой стороны, жители Западной Белоруссии, плохо понимали, что такое обобществление и боялись потерять свою собственность. Поэтому все жадно ловили каждое слово красноармейцев, когда они рассказывали о советском строе, в первую очередь о колхозах:

«О приходе Красной армии услышали, когда она заняла станцию Дрогичин. Люди собрались и отправили туда самого представительного мужчину, чтобы он разузнал, что там происходит. Когда он туда приехал, то спросил у красноармейцев про колхозы, на что те ответили, чтобы он спросил у худой лошади, стоявшей у забора, и при этом громко смеялись. Схватившись за голову, он поехал в деревню рассказал людям этот эпизод. Народ заволновался».

«Советские войска мы встретили радостно, хотя и с небольшой опаской (все знали о коллективизации). Но все-таки это были наши соотечественники. Одеты они были слабовато. Но страх наш и опасения усилилось после того, как некоторые солдаты рассказали о том, что после них сюда придут другие отряды и начнут отбирать землю и сгонять всех в колхозы. Они советовали распродавать землю… Постепенно мы начали распродаваться… Боялся народ, очень боялся, никому не хотелось расставаться со своим добром»[217].

Когда респонденты говорят об отношении к красноармейцам и советской власти различных групп населения, чаще всего они отмечают, что негативная реакция наблюдалась у поляков. В отличие от белорусов, настроение которых можно охарактеризовать в довольно широком диапазоне — от праздничной эйфории до настороженных сомнений, поляки находились в подавленном состоянии и ожидали только одних перемен — к худшему. В воспоминаниях достаточно часто упоминается о бегстве поляков в оккупированную немцами Польшу.

Любопытно отметить, что в исследованиях польских историков по теме «советской агрессии 1939 г.» часто используются ссылки на реляции поляков, где подчеркивается особая активность еврейского населения в подготовке встреч Красной армии и агрессивных действиях против польских чиновников, служащих полиции, военных[218]. В материалах устной истории, записанных в 1998–2008 гг. в западных областях Белоруссии, нет подтверждений тому, что евреи проявляли повышенную активность и участвовали в насильственных действиях против поляков.

В изучаемых воспоминаниях затрагивается тема проведения избирательных кампаний и выборов депутатов в Верховный Совет БССР и местные советы. Для части респондентов выборы ассоциируются с праздником, запомнились тем, что в этот день продавали дефицитные товары, организовывались танцы, играла музыка:

«Выборы превращались в торжество народа. Люди были довольны, что они могут сами избирать власть. Проводились предвыборные кампании. Их проводили агитаторы. Они агитировали голосовать за блок коммунистов и беспартийных. В период выборов торговые точки работали круглосуточно. Торговали всем, кроме алкогольных напитков»[219].

«Когда были выборы, это был праздник. Привозились магазины прицепные. Были распродажи. Дешевые продукты. Звучала музыка»[220].

Другая часть респондентов критически отзывается о выборах, считая их формальными. Люди отмечали, что приходилось голосовать за коммунистов, потому что других партий уже не было. Некоторые жители западных областей Белоруссии считают, что выбирали депутатов «вслепую», не имея достаточных сведений о кандидатуре, подчиняясь указанию властей. В глазах части жителей западных областей Белоруссии избранные депутаты выглядели как люди, не заслужившие права представлять интересы всего населения.

«О, при Советах чем беднее, тем больше шансов стать депутатом. Но отца выбрали, так как уважали (депутатом сельского совета — И. Е.). А одну с хутора выбрали в Верховный Совет БССР, так у нее ни кола, ни двора. Не то, что при поляках. Там выбирали уважаемого, умного, богатого. А та — неграмотная, зато — депутатка»[221].

В целом, анализ собранных воспоминаний показывает, что для большей части жителей западных областей Белоруссии политическая сторона событий 1939–1941 гг. была менее важной, чем социально экономические вопросы. О политической жизни респонденты говорят гораздо более сдержанно и лаконично, чем о социально-экономической. Насколько можно судить, часть респондентов мало задумывалась о политике и власти, принимая их как некую данность.

Подавляющее большинство респондентов высказывает негативное мнение о политике советской власти в сфере сельского хозяйства. В 1940–1941 гг. коллективизация только в незначительной мере затронула западные области Белоруссии — тотальная коллективизация была проведена здесь уже после войны, но создание колхозов, слухи, страх лишиться своей земли и скота — все это было важной составляющей жизни западнобелорусских крестьян накануне Великой Отечественной войны

«Стали загонять всех в колхозы. Идти туда никто не хотел. Все поняли, что это за советская власть… Молотилки позабирали, коней забрали в колхоз. Колхоз был очень бедненький. Советами все были недовольны. Стала ходить поговорка: «Сначала цветочки, а потом вы узнаете, что такое Советская власть!»[222].

«При поляках было, как кто богатый тот, значится, имел землю, скотину. У середняков этого было меньше. Никому и не хотелось идти в колхоз и все это отдавать. Голоте-то, конечно, было хорошо, а другим — не очень. Колхозное становилось общим, а я как-то по себе знаю, что общее, то ничейное. А вот у кого было много земли, знаю, что заставляли дарить ее государству. Никого не интересовало, что он сам на этой земле как вол пашет. Они ж не спрашивали. Так вот никому это не нравилось, а что было делать?»[223].

«При колхозах плохо было жить. Слабо платили. Ничего не давали… Забирали плуги, бороны, повозки, лошадей — все забирали. Люди семена разные сдавали. Обогулили людей и все. И говорили: «Как только станем побогаче, так сразу все вернем». И сейчас возвращают»[224].

Увеличение налогов на единоличников, дефицит товаров, забытая в Польше проблема очередей — эти сюжеты также занимают заметное место в воспоминаниях жителей западных областей Белоруссии о периоде советизации.

«Были надежды на лучшую жизнь, однако начали и обижаться: платили не только денежные налоги, но и сдавали натуральные поставки»[225].

«Ввели налоги так, что иметь больше, чем 10 гектаров земли сделалось невыгодно… Единоличников обложили налогами. Отец должен был сдать три тонны зерна, 4 тонны картофеля, мясо, молоко, да еще три тысячи рублей. Чтобы не резать свою корову, говядину сдавали таким образом: покупали по5 человек корову и вели ее на бойню, где всем выдали справки о сдаче мяса и даже платили деньги. За один центнер зерна платили 12 рублей, на которые нельзя было купить даже кружку пива… Люди говорили, что свет не видел таких панов, как Советы. Настоящий пан накормит и заплатит, а Советы еще и кожу снимут».

«Советские люди начали скупать все подряд за польские злотые… Закрылись частные магазины. Сразу появился дефицит на все. Когда привозили мануфактуру или сапоги, с вечера выстраивалась очередь, которая ждала всю ночь до утра открытия магазина»[226].

«Трудности были, все же смена власти. Появились очереди в магазинах. С приходом советских стали и деньги советские, за них можно было купить все. Деньги были дорогие, а товары стали дешевле»[227].

«Вспоминается такой случай. Белый хлеб и белую булку мы видели очень редко. И тут вдруг привезли в государственную лавку теплый хлеб, очень мягкий, вкусный, но которого всем не хватило. И тогда создали очередь. Но зная, что всем не хватит хлеба, сильные мужики ринулись в дверь лавки, оттеснив слабых и женщин. Отцу удалось купить буханку белого хлеба, очень вкусного. По-видимому, хлеб был испечен из муки высшего сорта Краснодарского края или Саратовской области (так я на сегодняшний день думаю)»[228].

Крестьяне в меньшей степени, чем горожане, ощущали оскудение ассортимента товаров в магазинах и на рынках. Перемены в области продовольственного снабжения населения почти не затронули западнобелорусскую деревню, основанную практически на натуральном хозяйстве. Но и сельские жители были недовольны исчезновением многих привычных и необходимых товаров: тканей, обуви, сахара, различных кондитерских изделий, сладостей, которые покупали для детей.

В некоторых воспоминаниях говорится о страхе перед новой властью и репрессиях. Многие респонденты предпочитали уклоняться от обсуждения этой темы, неохотно упоминали о случаях арестов или высылки соседей. Некоторые респонденты высказывали недоумение по поводу репрессий, вспоминая, что в ходе репрессивных действий советской власти пострадали бедняки. Прямых оценок репрессий большинство респондентов предпочитало не давать, но сами рассказы о репрессированных проникнуты сочувственным отношением к пострадавшим, содержат косвенное осуждение несправедливости действий советской власти.

«Зимой 1940 г. взялись за поляков-осадников, которые проживали на хуторах. Давали на сборы один час и в 40-градусный мороз, погрузив на подводы, под конвоем везли на станцию в Волковыск, где грузили в телятники и отправляли в Сибирь. С собой разрешалось взять небольшой запас еды, а из одежды — то, что было на человеке. С маленькими детьми люди долго ждали отправления и уже в первый день начали умирать самые слабые из детей и стариков. Оставшуюся собственность этих людей, частично разворованную, свезли в сельсовет, а постройки пораспродавали и приказали в разобранном состоянии вывезти. Так советская власть мстила бывшим польским легионерам за поражение в войне, да и независимые хозяева советской власти были, как кость в горле»[229].

«Ну, что ж, было и у нас такое, и в соседних деревнях. Мы, помню, с мальчишками обсуждали это. А происходило все, насколько я знаю, так: вечером в дом приходили партийные работники с органами и доводили до сведения бумагу о выселении, давали несколько часов времени на сборы. А наутро дом был пуст. Зачем и куда их свозили, мы не знаем. Но все боялись. Наутро все знали, что случилось. Это было один раз, и забрали 5–6 семей с пожитками, но не всеми. Заставляли выселяться всех: и старых, и малых. Страшно было!»[230].

«Боялись все. Особенно мой отец, потому что он был выбран старостой в 1935 г. Старосту выбирали всей деревней на четыре года, и обычно в его обязанности входило: собирать податок (налоги) небольшой, проводить мероприятия, собрания, по праздникам вывешивать флаг. Поэтому опасения были. Помню случай, когда ночью на Волынке 2 семьи зажиточных поляков, в том числе и дети, были вывезены неизвестно куда. Поэтому опасения были у всех. Особенно боялся мой дядя Василий Лаврентьевич, так как он был самый зажиточный кулак. У него была молотилка, керад (механизм, которым при помощи лошадей приводили в действие молотилку), веялка и пару лошадей. У деда Котика Давида (отчества не помню) было 10 десятин земли, жил на хуторе и имел прекрасный сад, усадьбу, пасеку. У него был керад, молотилка, веялка, 5–6 коров, лошадь. Но так как земля была хуторская, рядом возле дома, то затрата были гораздо меньше, чем у тех, у кого земля находилась вдалеке от дома. У этого деда было все: мед, яблоки, груши, малина, клубника. Молочной продукции было много: он возил молоко продавать лошадью. У него было семеро детей. Дед землю приобрел у пана Вишневского. Он был управляющим имением Вишневского. Пан предчувствовал, что назревает война, и продал деду землю по схожей цене, а за хорошую службу часть земли подарил. И уже после начала войны были найдены документы, что в воскресенье 22 июня 1941 г. должны были приехать за дедом и сослать в Сибирь»[231].

«С приходом советской власти люди быстро почувствовали, что это за власть, то есть у кого было 10 га земли, 3–4 коровы, те люди были быстро причислены к «кулакам». Их имущество было конфисковано, а людей сослали в Сибирь. В нашей деревне было выслано в Сибирь 3 семьи»[232].

«Для людей было непонятно, почему крестьян, у которых было несколько гектаров земли, конь и корова, советская власть посчитала зажиточными и выслала в Сибирь. Признаюсь, что по мере раскулачивания отношение к советской власти все больше охладевало у крестьян»[233].

Кроме рассмотренных аспектов, в воспоминаниях жителей западных областей Белоруссии содержатся любопытные сведения о представителях власти: выдвиженцах и «восточниках» — советских и партийных работниках, присланных на работу в присоединенные области. Местные жители вспоминают о них по-разному. Во многом отношение к новым людям определял их внешний вид и поведение. Для белорусов, особенно для крестьян, одежда являлась не только признаком благосостояния, она была показателем культуры, подчеркивала привилегированность человека, свидетельствовала о его достоинствах. В этом смысле показательны воспоминания жительницы д. Стрии Кобринского района о том, что у местного учителя-поляка было 40 костюмов — такой гардероб внушал уважение, поднимал человека на недосягаемую высоту[234]. Одна респондента, рассказывая о 1930-х годах, призналась, что ее мать часто стирала чистую одежду и вывешивала сушить, чтобы соседи видели как много в семье одежды[235]. Жители западнобелорусских земель воспринимали внешний вид людей, прибывших из Советского Союза, как своего рода цивилизационный код, расшифровка которого приводила к неутешительным выводам. Представителям советской власти, одетым по местным стандартам весьма скромно, если не сказать убого, было трудно заработать авторитет в глазах местных жителей. До сих пор в западных областях Белоруссии распространен насмешливый рассказ о женах советских офицеров и партийных работников, которые носили ночные рубашки купленные здесь, как платья. Белорусы видели как торопливо и жадно «восточники» скупали местные товары, как они не могли скрыть своего удивления и зависти при виде местного изобилия — все это не способствовало укреплению авторитета советской власти, порождало предчувствие горьких разочарований и тяжелых испытаний.

«Приезжали агитаторы из Союза. Ходили они как оборванцы. Одеты были очень слабенько. Неказистые какие-то были. При Польше было очень тихо, и уважали людей. Поляки были культурными, а как пришли Советы, то вся культура кончилась. Русские были очень забитые, некультурные и темные. Ни в чем не разбирались. Все ходили и обманывали, что Бога нет. Собирали страховку. Приехали советские учителя, тоже зачуханые. Учительница в школе ходила все в одном и том же платье. С молодежью общались, так как старшие люди мало их слушали»[236].

Вспоминая о представителях новой власти, некоторые респонденты сравнивают партийных чиновников с польскими панами-помещиками, а советскую власть с польской.

«…появились две или три семьи из Восточной Беларуси. Пришли и партийные работники. А в город то вообще ехали присланные с России. Приехали, правда, весной 1940 года учителя и, как модно было говорить, совместными усилиями создали свою школу. Начали в деревне проводить собрания, хотели и колхоз сделать, но до войны так и не сделали. /Приезжие были/ простые люди, правда, те, что партийные были, что паны, а то и хлеще»[237].

Огромный урон авторитету советской власти в этот период наносило то, что карьеру начали делать те люди, которые не заслуживали уважения, злоупотребляли своими служебными полномочиями и при этом внушали страх.

«Те, кто раньше не хотели работать или те, кто пастил коров, сразу же пошли в милицию. Получив винтовку, начали раскулачивание, не забывая в свободное время пить и гулять. При Советах было распространено то, что к власти пристраивались лентяи и пьяницы»[238].

«Можно сказать, что пришла не только советская власть, но и какая-то вседозволенность. Я отлично помню, когда мою мать и отца могли запугать любые сопляки, которые ничего в этой жизни не сделали, а только были у этой власти. Вот люди и боялись. Мне не нравилось это. Многим тоже… Все стали чего-то побаиваться…».

«Партийные и советские работники, присланные в Западную Беларусь из СССР, вели себя на этой территории как большие чиновники, люди, имеющие власть. Общались они только с коммунистами, а местное население «раскулачивали» и отправляли в Сибирь. Были одеты в кожаные куртки и плащи, на ногах носили хромовые сапоги, на голове — фуражку с красной пятиконечной звездой; все партийные и советские работники имели при себе оружие-пистолет. Местное население боялось советских работников»[239].

Многие респонденты вспоминают атмосферу страха и подозрительности: боялись голосовать против предложенных на выборы кандидатур, боялись соседей, боялись доносов, боялись пошутить и рассказать анекдот.

Мы не можем понять исторический период, если не будем знать и изучать различные представления, которые бытуют о нем. Люди старшего поколения транслируют не единую универсальную, а множество своих моделей прошлого, они не взяты из учебников истории и из научных монографий. Эти модели — результат собственных наблюдений, ощущений, опыта и памяти. Такие конструкции, безусловно, не свободны от стереотипов, от влияния различных идеологий, от предубеждений и заблуждений. Они субъективны, но тем и ценны. Официальные исторические схемы нередко нивелируют то многообразие, ту сложность, которая всегда присуща событиям и процессам прошлого. Историческая наука укладывает прошлое в прокрустово ложе, отсекая «лишнее», то, что не вписывается в востребованную научную концепцию или, наоборот, искусственно раздувая не самые значимые факты истории до вселенских масштабов. Историки конструируют прошлое в угоду окружающей социополитической действительности, зачастую пренебрегая теми моделями, которые предлагают живые свидетели событий. Каждый рассказ устной истории — это индивидуальная интерпретация событий прошлого. Для историка знакомство с такой живой историей — это возможность изучить прошлое на микроуровне, увидеть по-новому причинно-следственные связи событий и их последствия.

Исторические факты порой до неузнаваемости различно отражаются в воспоминаниях очевидцев. Но таковы особенности коллективной памяти. Живые устные рассказы жителей западных областей Белоруссии обозначают ключевые моменты периода советизации 1939–1941 гг., указывают основные факторы, которые подрывали доверие к новой власти. На первый взгляд оценки событий, которые представляют наши респонденты, могут показаться поверхностными и даже примитивными. Акцентирование внимания на внешнем виде красноармейцев или «восточников» — казалось бы, на второстепенных и не принципиальных деталях — в действительности свидетельствует о наблюдательности людей, житейской мудрости, умении анализировать и правильно интерпретировать тот минимум информации, который был в распоряжении жителей «кресов всходних». Как показывает изучение материалов устной истории, наибольшее недовольство жителей западнобелорусских территорий вызывала начатая политика коллективизация и раскулачивания, негативные процессы в сфере торговли (дефицит товаров, очереди, закрытие частных магазинов и пр.), развернутая антирелигиозная пропаганда. Следует отметить, что в документах НКВД, в которых отражались антисоветские настроения западнобелорусского общества и фиксировались главные проблемы, вызывавшие критику советской власти, мы находим практически те же сюжеты[240].

Характерным для значительной части респондентов является определенное ностальгирование о жизни «за польским часом», но многие отмечают, что после вхождения Западной Белоруссии в состав БССР и СССР, жизнь в некоторых аспектах изменилась в лучшую сторону. К положительным переменам респонденты относят возможность получения бесплатного образования, придание белорусскому языку статуса государственного, избавление от социального угнетения.

Не нужно бояться истории. Прошлое неизменно. В 1939 г. произошло поворотное событие в истории белорусской государственности: установление новых границ (заметим, границ, которые, за малым исключением, обозначают контуры современной суверенной Республики Беларусь). Никакие, даже самые резкие и нелицеприятные воспоминания о способах и средствах советизации западных областей Белоруссии не могут оспорить этот факт. А вот игнорирование историками существования такого источника как устные воспоминания приводит к искажению прошлого. Жители Западной Белоруссии не были бездумными автоматами, сознанием, эмоциями и реакциями которых легко управляли власть предержащие. Изучение собранных материалов устной истории показывает, что в большинстве люди, несмотря на лояльность по отношению к советской власти, оценивали ее критически. Вместе с тем, в сумме воспоминания дают поразительный результат — адекватную оценку событий, происходящих в западных областях Белоруссии в канун Великой Отечественной войны.


С. В. Струнец
Этнические окраины многонациональных государств в кризисные периоды военно-политической нестабильности (осень 1938 — осень 1939 годов)

В результате Первой мировой войны и крушения старых европейских многонациональных империй — Германской, Австро-Венгерской и Российской — в Центральной и Восточной Европе образовался целый ряд новых полиэтнических государств — Вторая Речь Посполитая, Королевство СХС (Югославия), Румыния, Чехословакия Определение новых границ в регионе зачастую проходило на фоне многочисленных конфликтов между формировавшимися государственными образованиями. Реализовывая идею национального возрождения, политические лидеры старались максимально расширить территории своих государств, в том числе за счет исторически сложившихся этнокультурных пограничий, освобождая своих соотечественников от векового бремени чужеродных угнетателей. В результате этих причин Версальско-Рижская система международных договоров получила значительный конфликтогенный потенциал. С разной степенью интенсивности в течение всего межвоенного периода государства-соседи напоминали друг другу о необходимости ревизии прежних договоренностей. В их «диалоге» проблема статуса различных национальных меньшинств в сопредельных странах имела ключевое значение. В этот период оформился так называемый «национализм родины», направленный на граждан других стран, воспринимаемых в качестве этнокультурнородственных. «Родина» при этом считала своим правом и обязанностью следить за тем, как живут «соплеменники» за ее пределами: оказывать всякого рода помощь, поддерживать политическую активность помогать общественным организациям и пр.[241].

В этот период идея национального «освобождения-возрождения» трансформировалась в идею «освобождения-реванша». В этом отношении действиям нацистской Германии как локомотива данных процессов всегда уделялось достаточно много внимания. Однако в передел политической карты региона под такими же лозунгами включились Польша и Венгрия. Чехословацкий кризис стал своеобразной матрицей, обращаясь к которой в последующие несколько лет более сильные государства делили либо уменьшали в размерах своих слабых соседей, при фактическом самоустранении Франции и Англии. Спустя год схожий сценарий был разыгран в отношении Польши.

Несмотря на то, что операции по разделу Чехословакии в 1938 г. и Польши в 1939 г. имели целый ряд существенных различий, в процессе их проведения можно выделить целый ряд похожих, а часто и идентичных элементов.

1. Подготовительная стадия

Заользье

Уже в 1934–1935 гг. польская разведка в сотрудничестве с МИД начала работу по созданию широко разветвленной сети подпольных групп в Заользье, целью которых в будущем была бы демонстрация негативной реакции польского населения по отношению к чешской политике. Определенная работа проводилась в этот период и на территории Закарпатской Руси[242], которая в польско-венгерских отношениях считалась сферой интересов Будапешта[243]. В результате постоянно растущей польской активности чехословацкая сторона предприняла ряд превентивных мер, которые привели к стабилизации ситуации[244]. После многомесячного перерыва экспозитура Второго отдела польского Главного штаба[245] при поддержке консульского департамента МИД[246] приступила к активизации ранее сформированных и созданию новых подпольных групп на сопредельной территории ЧСР, а также на приграничной территории Польши на случай возможной диверсионной акции в регионе.

Параллельно с развертыванием диверсионной акции польское командование отдало приказ 19 сентября 1938 г. о переброске дополнительных армейских частей на юг страны, что совпало по времени с ультиматумом Англии и Франции к Чехословакии. Принятие Прагой 21 сентября этих условий привело к тому, что Польша сразу же предъявила собственные аналогичные требования в отношении территории ЧСР, населенной поляками[247].

Главную роль в последовавших событиях сыграли созданные ранее подразделения польской «Боевой организации» и ее Тешинской подгруппы, сформированные по обе стороны польско-чехословацкой границы и приведенные в состояние боевой готовности 18 сентября 1938 г. Первая задача подпольных групп, находившихся на территории ЧСР, была чисто демонстративной и не предполагала применения оружия. По мере переброски оружия через границу начался переход к следующей фазе, т. е. непосредственно к вооруженным действиям[248]. Фактически с 23 сентября с разной степенью успеха польские подпольщики начали уничтожение коммуникаций и, по мере возможностей, живой силы противника на чехословацкой территории. На 30 сентября, в момент наибольшего развития акции, в составе всех боевых групп насчитывалось 276 человек. После того, как ЧСР 1 октября 1938 г. приняла польские требования, данные подразделения были реорганизованы в 29 патрулей по 3 человека в каждом, с целью их использования в предполагаемой операции в Закарпатской Руси[249].

Одновременное мобилизацией боевых групп на территории Силезского воеводства началось формирование легиона «Заользье», полувоенного добровольческого формирования, которое должно было поддержать «спонтанные» выступления польского меньшинства в Чехословакии. 30 сентября в ожидании мобилизации, планировалось только для первого броска сформировать 14 рот численностью около 1 700 человек. Первоначальными целями легиона были подъем восстания и ведение партизанских действий на территории Заользья. Однако, в силу скоротечности событий, в активной фазе операции части легиона участия не принимали. Следует отметить тот факт, что формирование данного соединения велось фактически только на территории 4-х поветов Силезского воеводства. В тоже время, по мнению его командования, если бы не ограничения на прием добровольцев, связанные с начавшейся мобилизацией в польскую армию, даже на этой небольшой территории можно было бы завербовать как минимум 15000 человек[250].

После того как Варшава предъявила Праге свой ультиматум, в чешском Тешине начались массовые волнения поляков, было совершено нападение на полицейский участок. До вооруженных столкновений, однако, не дошло, так как чешская полиция не стала вмешиваться в происходящее. На следующий день, 22 сентября 1938 г., в Варшаве после многотысячной демонстрации, посвященной событиям в Заользье, Союз силезских повстанцев в Польше начал формирование по всей стране еще одной полувоенной организации — «Заользинского добровольческого корпуса». Количество желающих было настолько велико, что после того, как число их перевалило за 80000, дальнейший набор был остановлен. О пять таки из-за быстрого развития конфликта корпус не участвовал в каких-либо акциях на территории ЧСР и был распущен 1 октября 1938 г.

Подготовка диверсионной операции в отношении ЧСР, равно как и ее последующее освещение, сопровождалась спланированной и массивной пропагандистской кампанией, которую курировал польский МИД. Ликвидировалась любая возможность альтернативной интерпретации событий. Пресса сознательно преувеличивала масштабы происходившего в регионе, особенно «чешского террора». Катовицкая радиостанция транслировала на чешскую территорию обращения «чехов» к своим землякам с предложением сдаться. В Польше начался сбор средств в поддержку Заользинской операции. Характерной чертой этой кампании стало проведение античешских митингов. Как вспоминал один из участников такого митинга, состоявшегося в г. Катовице 19 сентября 1938 г., собравшаяся многотысячная толпа скандировала: «Бить чехов… создать добровольческий корпус. Вождь, веди нас на чехов, дальше за Ользу, долой коммунистическую Прагу, уничтожить гнездо беспокойств и провокаций в Праге и т. д.». В соответствующей тональности были составлены и проекты листовок, которые планировалось распространять на территории Заользья[251].

Спиш и Орава

6 октября 1938 г. в Жилине словацкие политические лидеры провозгласили курс на автономию Словакии в составе обновленной Чехословакии, но не пошли на провозглашение независимости. В связи с этим Варшава четко дала понять Братиславе, что в таком случае будет требовать от нее определенных территориальных уступок (чего не сделала бы в отношении независимой Словакии), а также поддержит Венгрию не только в ее претензиях на Закарпатье, но и на земли восточной и южной Словакии. Параллельно с этим в Польше начала разворачиваться пропагандистская кампания о необходимости возвращения Спиша и Оравы. Чехословацкая разведка сообщала, что польская сторона формирует так называемый «Словацкий легион», вербуя добровольцев как в Заользье, так и на территории Словакии. До его использования дело не дошло ввиду того, что польская нота была принята.

Южная Словакия

Будапешт во время мюнхенского кризиса пошел по пути координации своих действий главным образом с Берлином, и в результате первого Венского арбитража 2 ноября 1938 г. при посредничестве Германии и Италии отторгнул от Чехословакии южную часть словацких земель общей площадью 10390 км, где проживало 853 670 человек. В отношении этих территорий со стороны Будапешта был разыгран сценарий, фактически идентичный тому, который Варшава использовала в отношении Заользья.

В течение подготовительного периода в приграничных населенных пунктах начались массовые демонстрации венгерского меньшинства. Так, например, 5 октября манифестации с антигосударственными лозунгами прошли в Комарно и Новых Замках. Демонстрации должны были сопровождаться действиями венгерских диверсионных групп[252]. 12 октября 1938 г. министр иностранных дел Венгрии К. Каня информировал Варшаву о том, что на территорию Подкарпатской Руси удалось перебросить 750–800 человек. При этом в Венгрии не делали секрета из того, что после занятия чехословацких земель члены данных групп будут терроризировать тех, кто не симпатизировал венгерскому правительству.

Соответствующим образом было организовано и пропагандистское обеспечение этих акций. Подчеркивался исконно венгерский характер территорий, на которые распространялись претензии, говорилось об их предательском захвате чехами и т. п. Активно обыгрывалась идея «освобождения» от чешского ига как венгров, так и «словацких братьев», которым в будущем будут обеспечены их национальные права.

Закарпатье

Венгрия осталась не полностью удовлетворена итогами Венского арбитража. Прежде всего, это касалось территории Закарпатской Руси. Претензии Будапешта на этот регион были отклонены арбитрами. Однако венгерское руководство не оставляло попыток решить данный вопрос в свою пользу. На этом фоне с новой силой возобновились польско-венгерские контакты в дипломатической и военной сферах. Уже в начале октября 1938 г. Венгрия предложила Польше совместную военную акцию и захват Закарпатья. Варшава категорически отказалась, пообещав лишь дипломатическое содействие. В этой связи особенно важна была возможная реакция Румынии на венгерскую интервенцию против ЧСР. Варшава после безуспешных попыток добиться румынского одобрения действий Венгрии в Закарпатье, перешла к более тесному сотрудничеству с Будапештом.

19 октября 1938 г. польский Главный штаб отдал приказ относительно организации и проведения операции «Лом», предполагавшей развертывание диверсионной деятельности в регионе. 20 октября в Будапешт была выслана координирующая группа[253].

Во второй декаде октября в районе Мукачево уже действовал венгерский отряд численностью около 500 человек. На польской стороне границы был создан лагерь для участников венгерских диверсионных групп, которые в силу сложившихся обстоятельств были вынуждены перейти на польскую территорию. Действия венгерских отрядов были мало эффективными, а к началу ноября около 340 диверсантов было взято в плен чехословацкой стороной.

В ночь с 22 на 23 октября была отправлена первая польская диверсионная группа из трех человек и два проводника. В ночь с 24 на 25 выслано еще 22 диверсанта. Следующей ночью планировалось перебросить такую же группу. Таким образом, набирала обороты и польская диверсионная деятельность, нацеленная на коммуникационные линии между Закарпатьем и Словакией. Вероятно, предполагался и индивидуальный террор. Так, венгерская сторона просила поляков в рамках персональных диверсий ограничиться полицейскими, чиновниками фискальных органов и Национальной гвардии, так как среди других служащих у венгров было много сочувствующих[254]. После 5 ноября начался постепенный переход к структурной реорганизации польских диверсионных отрядов, постепенно усиливалась пропагандистская кампания. 6 ноября начальнику Главного штаба Войска Польского были представлены предложения по смене тактики ведения диверсионной работы.[255] Венгры переносили начало масштабной акции в связи с тем, что на сопредельной территории находились крупные силы чехословацкой армии.

Будапешт по-прежнему рассчитывал на совместную с Варшавой oпeрацию. В случае продолжения диверсионной работы Будапешт собирался использовать около 1500 человек, которые начали бы действовать с 12 ноября. Варшаве предлагалось задействовать около 1000 диверсантов.

На этот раз Польша так же отказала в прямой военной поддержке, но пообещала интенсифицировать диверсионные действия[256].

На территории Венгрии был сформирован добровольческий корпус численностью 1 400 человек, в составе четырех батальонов и продолжалось комплектование пятого. Части корпуса были выдвинуты к границе 11 ноября. Кроме того, в состоянии боевой готовности находились отряды группы «С», численный состав которой был увеличен до 400 человек.

10 ноября венгры начали оживленную пропагандистскую кампанию на территории Закарпатья под лозунгом «автономии Руси, свободы русинской культуры, языка и религии». В качестве инструмента были использованы мелкие патрули, которые доставляли через границу журналы и газеты на русинском языке, а также продовольствие. В ночь с 13 на 14 ноября начались действия добровольцев. В первой волне должно было быть задействовано около 500 человек, однако границу перешла только группа в 60 человек. Ее задачей было уничтожение небольших отрядов чехословацкой армии, жандармерии и полиции, а также коммуникаций между Ужгородом и Мукачево. От успеха действий этой группы зависело дальнейшее развертывание акции. Части регулярной армии планировалось использовать в случае обращения правительства автономной Закарпатской Руси, чего Будапешт ожидал в течение недели. 21 ноября части венгерской армии заняли позиции на границе, но к вечеру были возвращены к местам прежней дислокации.

Фактически под давлением Италии и, главным образом, Германии, имевшей свое видение будущего этого региона, Будапешт приостановил любые активные действия в отношении Закарпатья и предложил Варшаве последовать его примеру. 25 ноября польское командование отдало приказ о завершении операции «Лом»[257].

Тем не менее, Польша не стала отказываться от роли активного игрока. Одновременно с процессом ликвидации операции «Лом» был разработан проект новой диверсионной акции в Закарпатье. Предполагалось создать новую подпольную сеть, опираясь на местное население, а также используя для тылового и подготовительного обеспечения территории, занятые Венгрией. В задачи операции входили продолжение саботажа против чешских властей, уничтожение коммуникаций, связывавших Подкарпатскую Русь со Словакией и Румынией, расширение пропаганды, использование настроений населения в собственных целях[258].

Северо-восточные воеводства II Речи Посполитой

О подготовке СССР к «польской кампании» известно не так много. Наверняка соответствующие службы Советского Союза имели оперативные планы на случай вторжения в Польшу. Логично было бы предположить, что любая операция такого масштаба должна была сопровождаться массированной диверсионной и пропагандистской кампаниями.

Некоторые польские историки, основываясь на ряде советских и польских источников, предполагают, что на территории восточных воеводств Польши к 17 сентября 1939 г. на базе бывших организационных структур Коммунистической партии Польши (КПП), Коммунистической партии Западной Украины (КПЗУ), Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ) советские разведорганы развернули крупную шпионско-диверсионную сеть[259]. Заметим, однако, что подтверждающие эту версию документы ответственных советских органов пока не известны. Согласно же некоторым польским источникам, обстановка в регионе до 17 сентября оставалась спокойной, никаких случаев диверсий и антиправительственных выступлений местного населения отмечено не было. Так, в отчетах польской полиции по Полесскому воеводству ничего не сообщалось о деятельности советской агентуры или активизации просоветских элементов накануне войны[260]. Виленский воевода А. Марушевский так характеризовал ситуацию на территории Виленщины: «…до самого конца не было на Виленщине ни одного случая саботажа или диверсии. Национальные меньшинства вели себя лояльно». Ничего не сообщалось о подобного рода фактах и на территории Новогрудского воеводства. Активисты КПЗБ также не проявляли никакой активности даже в тех районах, где были выступления около года назад в период польской акции в Заользье. Возможно это спокойствие было мнимым и имело целью усыпить бдительность польских властей.

В тоже время накануне 17 сентября на территории СССР не была развернута пропагандистская кампания в поддержку братских украинского и белорусского народов. Советский народ был проинформирован о действиях своего государства в последний момент. Освещение последовавших далее событий происходило уже в рамках установления в регионе советской власти.

Таким образом, подготовительная фаза действий СССР носила скрытый, не демонстративный характер и, в отличие от аналогичных действий Польши и Венгрии, проходила в иных внешнеполитических условиях. К 17 сентября Советскому Союзу уже не требовалось осуществлять давление на Варшаву с целью каких-либо уступок. По всей вероятности, главной задачей была минимализация репутационных издержек, которые бы повлекли за собой ввод советских войск на территорию Польши. Возможно, что масштабная диверсионная акция не была реализована и по другим причинам. Репрессии второй половины тридцатых годов, роспуск КПП, КПЗБ и КПЗУ, существенно снизили возможности советских разведслужб на территории Польши, и организовать крупномасштабную операцию в тылу врага Москва оказалась просто не в состоянии. Вероятно, этому мог способствовать и тот факт, что решение о советско-немецком союзе было принято в последний момент, и в результате времени для развертывания операции оказалось недостаточно.

2. «Переходный период» и установление временной военной администрации

Заользье

Так как Прага приняла польские условия, вхождение польских войск в Тешинскую Силезию прошло без каких-либо серьезных эксцессов[261]. На присоединяемой территории происходили торжественные встречи частей Войска Польского местным польским населением[262]. Очевидец так описывал события этих дней на территории Заользья, где компактно проживало польское население: «Польская армия перешла границу и заняла весь регион с Тшинцем и Яблонковым. Население этих городов с нетерпением ожидало прихода польской армии. Только к полудню стало ясно, что армия прибудет во вторник. С самого раннего утра население всего региона активно готовилось к встрече. Вдоль шоссе и дороги построены многочисленные триумфальные арки. В Тшинце и Яблонькове жители с утра самостоятельно начали замазывать чешские надписи и вывески. На улицах, по которым должна была пройти армия, выстроились толпы детворы с охапками цветов, флажками национальных цветов и в народных одеждах… Надпись на триумфальной арке гласила — «Да здравствует польская армия, да здравствуют освободители»[263]. В чешском Тешине еще до прихода польской армии была организована гражданская стража, состоявшая из местных поляков, которая накануне атаковала гранатами представителей властей ЧСР. Атмосфера в городе была настолько напряженной, что чехословацкая полиция, оставив оружие, заранее покинула город[264]. Впоследствии польская сторона будет не раз прибегать к использованию вооруженных отрядов из местного населения для охраны предприятий, учреждений и т. п. Кадровым резервом для формирований такого рода являлись члены различных полувоенных общественных организаций. Фабричная стража оставалась на тех объектах, которые по различным причинам переставали охранять полиция и армия.

В Польше царила атмосфера всеобщей радости. Риторика «освобождения братьев за Ользой» продолжала звучать повсюду. Манифест Комитета борьбы за Силезию за Ользой (который фактически курировал подготовительные работы к диверсионной акции) гласил: «…граница государства совпала с границей народа. Ольза, эта исконно польская река, которая столько раз наполнялась жертвенной кровью лучших сынов этой земли, с сегодняшнего дня несет свои воды, как и издревле, снова в границах Польши. Исторический момент настал! Заользинская Силезия вернулась к своей давней роли закаленного и несгибаемого бастиона Речи Посполитой на ее западных рубежах. Трудно полностью словами выразить нашу радость, когда мы несем весть об этом всюду, где только бьются польские сердца. Слава полякам, которые своей кровью отстояли польскость этой земли. Слава им за то, что своей жертвой приблизили минуту объединения…». Одна из польских газет Заользья так резюмировала события последних дней: «Мы — граждане свободной Польши. Польское население вздохнуло с облегчением. Долголетняя борьба за права, свободу и справедливость польского народа закончилась внушительным успехом…»[265].

До введения гражданской администрации, в переходный период, вся полнота власти на занятой территории принадлежала военному командованию. Фактически распоряжения административного характера издавал делегат Силезского воеводы при командующем оперативной группой «Силезия». Одним из первых документов было распоряжение, касающееся официального языка на территории Заользинской Силезии:

«1. На территории Силезии за Ользой официальным языком всех публичных властей и публично-правовых институтов является исключительно (выделено в оригинале — С. С.) польский язык.

2. Названия улиц, площадей, парков и т. д., равно как и названия фирм, институтов, предприятий и т. д., не взирая на характер собственности, должны иметь исключительно польское звучание.

3. Исполнение данного распоряжения поручить директору полиции в Тешине».

11 октября 1938 г. декретом президента II Речи Посполитой занятые территории были объявлены интегральной частью Польши.

27 октября 1938 г. были приняты законы о распространении действия некоторых польских правовых актов на «возвращенные земли Заользинской Силезии, а также об административном делении и организации администрации, которые детализировали и уточняли механизмы управления на данной территории.

В то же время процесс установления новой власти сопровождался гонениями части чешского населения. Так, в одном из населенных пунктов региона «карательный отряд, прибывший из Польши, захватил 13 человек. Исполнение приговора было жестоким. Например, старик, который до этого себя никак не проявлял политически, был избит за то, что не хотел уезжать. Остальным голову обвязывали чехословацким флагом и избивали через него». Согласно воспоминаниям чешского генерала А. Вехерека, поляки «преследовали и терроризировали чешское население, увольняя с работы, выгоняя из домов, забирая имущество. Уничтожалось все чешское. Чешские язык и приветствия были запрещены (поздравление «Nazdar» наказывалось штрафом 4 злотых, в итоге появилось поздравление «4 злотых» ретушировались чешские надписи на надгробиях, памятник погибшим в боях за Тешин чехам в Орлове был разбит, а осколки отвезены на свалку…)».

Вопрос o мероприятиях польских властей, безусловно, требует дополнительного изучения, равно как и вопрос о ситуации, сложившейся в регионе после его занятия польской армией. Уже в сентябре 1938 г. приграничные районы начали заполняться большим количеством «туристов»: от добровольцев до обычных преступников, что беспокоило власти, так как влекло за собой различные проблемы с обеспечением правопорядка. Еще больше обстановка осложнилась после перехода поляков к активным действиям. Польский историк Э. Длугайчик отмечает: «Польские источники не упоминают о деятельности боевиков в период между принятием ультиматума и вхождением частей польской армии в конкретные районы. Это время абсолютного хаоса запомнились чехам больше всего остального. Для многих наступило время сведения личных счетов. Занятые территории Польша рассматривала как освобожденные от чешской оккупации… Были закрыты чешские школы, введено управление комиссаров. Вне закона объявлены чехословацкие политические партии и объединения, конфисковано их имущество, с работы уволены чиновники и служащие, применены массовые депортации чужеродного элемента. В Заользье направилась масса польских государственных функционеров, учителей, технического персонала предприятий, торговцев и обычных любителей легкой наживы. Для большинства местных поляков произошедшие изменения оказались полезными, однако многие так и остались гражданами второй категории, только другого государства. Поводов для радости не было и у немцев. Их также коснулись итоги повальной полонизации. Они утверждали, что из «чешского дождя попали в польскую сточную трубу»[266]. В целом же отношение к немецкому населению со стороны польских властей было лояльным. Новая администрация в этот период не реагировала да же на то, что немецкая молодежь всячески демонстрировала свои симпатии к Рейху[267].

Спиш и Орава

В отличие от пересмотра границ в районе Тешина, изменения на словацком участке не прошли спокойно. Во время работы смешанной комиссии в Чадце начался многотысячный митинг против перехода этих территорий к Польше. Ситуация была достаточно взрывоопасной и польская делегация вынуждена была покинуть город. Спустя несколько дней в районе Оравского Подзамка автобус с польской делегацией был забросан камнями и палками, два члена делегации были ранены. Благодаря вмешательству чехословацких военных удалось избежать кровопролития, и автобус уехал на территорию Польши. По поводу данного инцидента последовала польская нота протеста, работы по делимитации были приостановлены, а в ночь с 24 на 25 ноября 1938 г. главнокомандующий польской армией отдал приказ частям СОГ «Силезия» занять район Чадцы. В результате 25 ноября в течение всего дня шли полноценные боевые действия с применением артиллерии между частями польской и чехословацкой армий[268]. Вскоре в Закопане был подписан договор, который окончательно оформил новую границу на польско-словацком участке.

Южная Словакия

Накануне прихода венгров территорию покинуло около половины госслужащих, около половины чешских сельскохозяйственных колонистов и значительное количество словаков. Оставшиеся достаточно пассивно и без какого-либо сопротивления отнеслись к смене власти. Многие верили обещаниям чехословацкой стороны, что они сами и их имущество не подвергнется каким-либо противоправным действиям. В ситуации полной неопределенности многие были готовы присягнуть на верность новым властям, а некоторые даже участвовали в торжественных встречах венгерской армии.

На всей территории, отошедшей к Венгрии, отмечались помпезные встречи армии венгерским населением региона. В этот период резко активизировалась деятельность Венгерской объединенной партии. Ее члены активно участвовали в организациях массовых античешских акций протеста на юге Словакии. Затем партийные активисты всех уровней включились в процесс формирования новой администрации, в том числе в репрессии против чиновников чехословацкой администрации. Представители Венгерской объединенной партии непосредственно участвовали в акциях против невенгерского населения, указывали венгерской военной администрации лиц, якобы виновных в преступлениях против венгерского государства, фабриковали обвинения, сводили личные счеты, участвовали в грабежах и издевательствах над невенгерским населением, особенно в колониях. Иногда подобные акции приобретали такой размах, что их прекращала венгерская армия

Составной частью унификации, занятой территории стала ее «зачистка» от потенциально неблагонадежного элемента, что в первую очередь затронуло колонистов, получивших свои земельные наделы в результате аграрной реформы в двадцатые годы. Это осуществлялось различными способами, но чаще путем ареста, физических издевательств и конфискации имущества, а заканчивалось, в лучшем случае, вывозкой на границу со Словакией.

Чехословацкая сторона, осознавая массовый характер деяний, приступила к документированию подобных случаев. Сбор данных проводили, как правило, представители армии, пограничной службы и полиции во время перехода пострадавших через временную демаркационную линию. Один из потерпевших вспоминал, что 10 ноября колонию, где он проживал, заняли венгерские диверсанты, после чего при их полном попустительстве гражданское население начало грабежи. 11 ноября было объявлено, что до 18.00 колонисты чешской и моравской (так в документе — С. С.) национальности должны уехать. До этого времени предлагалось распродать часть имущества. В то же время было подчеркнуто, что тем, кто останется, жизнь гарантирована не будет. «В мой дом пришло 100 гражданских и требовали, чтобы я продал велосипед. Один из гражданских взял велосипед, бросил на пол 3 пенго и хотел уйти Я пытался сопротивляться, но один из террористов направил револьвер мне в грудь и пригрозил выстрелить. 12 ноября я на своей подводе, собрав постель и несколько связок одежды, так как можно было брать с собой только то, что можешь увести, в сопровождении 5 террористов уехал. На моей подводе ехал один гражданский, у которого был приказ, привезти мою подводу и коней обратно». В одной из деревень местные венгры мотыгами, граблями избивали учителя (судя по фамилии, чех либо словак — С. С.), который спасся бегством, при этом присутствовавшие венгерские военные только смеялись. Во время занятия деревни Мостова колонисты были избиты местными венграми при поддержке венгерских военных. Житель города Комарно вспоминал: «После прибытия в город частей венгерской армией, местные венгерские граждане хватали граждан словацкой национальности и избивали их. Я так же был избит. В венгерской полиции, куда я обратился, мне ответили, что если бы я уехал из города, меня бы никто не бил. В военной комендатуре Комарно мне дали подписать какой-то документ, где говорилось о том, что я добровольно покидаю Комарно и уезжаю в ЧСР.».

Не спаслись от венгерского «возмездия» и те, кто участвовал в торжественных встречах венгерской армии. Так, в одной из колоний 8 ноября была установлена триумфальная арка, председатель колонии прочитал приветственную речь. От имени венгерской армии один из офицеров заверил собравшихся в том, что в колонии будет сохранен порядок, и чтобы жители ничего не боялись. 10 ноября снова прибыли венгерские офицеры и группа террористов. Было объявлено о том, что жители должны распродать свое имущество до полуночи, после чего будут выселены. Утром 11 ноября прибыло около 300–400 человек из окрестных венгерских деревень и подразделение венгерской армии. Всем колонистам было приказано выехать до 13 часов 10 минут. В отчете министерства обороны ЧСР за 11 ноября содержалась информация о следующих происшествиях: 9 ноября Ян М. был схвачен венгерским патрулем и отведен к старшему офицеру, где был избит на основании показаний венгерских свидетелей о том, что он несколько дней назад вернулся из чехословацкой армии, где добровольно нес службу на границе с Венгрией… Насилию подвергся также его 11-летний сын. Ян М. был передан венгерским полицейским, которые забрали у него деньги, ударили по лицу металлическим предметом и за ноги выбросили в реку. Когда М. пытался выплыть, один из полицейских начал стрелять из револьвера… 8 ноября вечером гражданскими лицами в присутствии частей венгерской армии была ограблена словацкая колония Швегрово. У жителей отобраны деньги, скот. Имели место случаи насилия над колонистами. 9 ноября грабеж этой колонии продолжился уже с участием венгерских солдат. Несколько дней террор продолжался и в Новых Замках. Венгерская армия заняла населенный пункт 8 ноября около 14.00 и ситуация оставалась спокойной до вечера. После окончания официальных торжеств, возникли «террористические»[269] группы, которые начали погромы и грабеж чешских и словацких магазинов, домов, что вынудило бежать многих жителей. Венгерская полиция не вмешивалась в происходящее, заявляя, что не знает никаких словаков, а чехов и евреев не охраняет. Многие пострадавшие были отвезены в больницу. На следующий день венгерские власти отобрали ключи у всех владельцев магазинов и фактически без их ведома, провели опись и оценку имущества, занизив на порядок его стоимость. Затем магазины были закрыты и наложен запрет на продажу продовольствия. Некоторых торговцев арестовывали. Это длилось до 22 ноября, когда около 100 вызвали в местную полицию и задержали до двух часов ночи. Затем отпустили, приказав собраться в 6.00 и быть готовыми к выезду. 23 ноября под конвоем их всех отвели на вокзал, погрузили в товарные вагоны и вывезли в направлении Чехо-Словакии. Кроме выдворенных чехов, в составе находилось около 450 евреев из Новых Замков. Случай массового выдворения в Новых Замках не был единственным. Так в Кролевском Хлмце до 14 ноября были задержаны около 70 человек, в том числе грудные дети, которые были босые и раздетые, так как аресты производились ночью и не было возможности их должным образом одеть. Арестованные не подвергались избиениям, однако не получали пищи в течение нескольких дней. Дети плакали, но в ответ на просьбы о еде, полицейские отвечали, что это не ресторан. Ночью 14 ноября все арестованные были вывезены автобусом к границе, откуда чехословацкая армия организовала их доставку в Михайловце. В больнице этого населенного пункта уже находилось множество пострадавших, в том числе маленькие дети. Первые группы выдворенных подвергались жестким издевательствам, невзирая на возраст. Многие еле ходили имели многочисленные кровоподтеки.

Массовые аресты производились и с целью захвата заложников, после того как чехословацкая сторона заявила о том, что предпримет ответные меры в отношении венгерского населения на своей территории, если венгерские власти не остановят произвол. В районе Железовец венгерская армия с 17 ноября проводила аресты чехов и словаков в окрестных населенных пунктах. В результате операции в Железовцы было привезено около 300 человек, в том числе беременные женщины и дети. Всех арестованных заперли в зерновом складе, был выставлен конвой из 20 солдат с примкнутыми к винтовкам штыками, напротив дверей установлен пулемет. 19 ноября все задержанные были отпущены домой. Кроме многочисленных случаев насилия, чехословацкой стороной были зафиксированы и несколько убийств. В Гбелицах было без суда расстреляно три человека (по мнению венгерской стороны колонисты были убиты в результате вооруженной перестрелки, когда оказывали сопротивление венгерской армии).

Безусловно, можно ставить под сомнение некоторые сведения, приведенные в чехословацких источниках. Их авторами являлись пострадавшие от действий венгерской стороны жители южной Словакии, часть из которых в межвоенный период в силу разных причин находилась в сравнительно привилегированном положении или воспринималось таковым местными венграми. Вероятно, эти факторы в некоторой степени повлияли на содержание показаний. В то же время их количественный и территориальный охват позволяет говорить о том, что венгерский террор в отношении невенгерского населения региона носил достаточно масштабный характер.

В конце декабря венгерскую военную администрацию сменила гражданская. Начался массовый наплыв чиновников из трианонской части Венгрии. Интересен тот факт, что с самого начала у венгерской элиты существовало недоверие к венграм, ранее проживавшим в границах ЧСР. Опасения основывались на том, что, прожив почти 20 лет в рамках демократического государства и пользуясь обычными для него правами и свободами, им тяжело будет вписаться в авторитарную венгерскую политическую систему. Существовало мнение, что необходимо распустить и венгерские политические организации на этой территории, включив их в состав общевенгерских. В определенной степени эти опасения не были беспочвенны. А. Ярош, один из лидеров чехословацких венгров, заявлял, что необходимо сохранить отличие группы (бывших «чехословацких» венгров — С. С.), которая принесла новый дух и более свободные правила, которые в новой Венгрии надо сохранить и приумножить. Кроме того, при унификации венгерских законов он собирался использовать опыт чехословацкого законодательства в области социального и экономического обеспечения населения. Видимо в Будапеште далеко не во всем разделяли энтузиазм новых соотечественников, поэтому в регион и были направлены уже проверенные кадры. В этот период было восстановлено сообщение с остальной частью Венгрии. Проведена административно-территориальная реформа. В результате всего комплекса действий новых властей к середине декабря 1938 г. количество словаков на данной территории по сравнению с переписью 1930 г. значительно сократилось. Венгрия могла официально заявлять о том, что земли носят этнически венгерский характер, что соответствует переписи 1910 г.

Закарпатье

В декабре 1938 г. Венгрия вновь активизировала дипломатические и военные усилия с целью захвата Закарпатья. Напряженность на границе уже не спадала вплоть до марта 1939 г., когда Чехо-Словакия прекратила свое существование. 23 марта 1939 г. венгерская армия заняла Закарпатье и достаточно глубоко вторглась на территорию Словацкой республики[270]. Активную помощь при этом оказало местное венгерское население. Приграничные инциденты продолжались до окончательной стабилизации в середине апреля 1939 г. В Варшаве корректировка границ была воспринята положительно, более того, Будапешту было дано понять, что Польша не будет против венгерской оккупации всей территории Словакии. В тоже время Венгрия действовала по согласованию с Германией, что в свою очередь минимализировало значение увеличения польско-венгерского участка границы.

Северо-восточные воеводства II Речи Посполитой

Переход РККА советско-польской границы стал переломным событиям для развития ситуации в регионе. Это привело к полной дезориентации значительной части местной польской администрации и полиции, которые начали спешную эвакуацию. Были распущены некоторые части Войска Польского. На этом фоне наблюдался всплеск самоорганизации местного населения, прежде всего, части белорусов и евреев. Формы активности были различными, часто переплетались уголовные, политические и бытовые составляющие. В данный, «переходный», период отмечались частые нападения с целью грабежа на государственные склады, имения помещиков, осадников и др. В тоже время шел процесс организации просоветских органов временного управления. Ведущую роль в этом процессе сыграл актив бывшей КПЗБ. Именно члены этой партии стали организаторами групп, начавших устанавливать советскую власть во многих населенных пунктах региона, нападать на части Войска Польского, уничтожать представителей польского государственного аппарата, осадников, торжественно встречать Красную армию и т. д. В различной интерпретации многочисленные факты подобного рода описаны как в советской[271], так и в современной польской исторической литературе[272]. В частности, советская власть была установлена еще до прихода Красной армии в местечках Гродно, Озера, Вертилишки, Большая Берестовица, Дубно, Волпа, Индура, Скидель (Гродненский повет), Сопоцкино (Августовский повет), Зельва, Волковыск (Волковыскский повет) Янов Полесский, Городец, Антополь, Дрогичин Полесский, Мотоль (Дрогичинский повет). Кроме того подобного рода события имели место в Жабчицах, Пинске, а также были заняты железнодорожные станции Юхновичи, Молодово, фактически в районе Пинска был установлен контроль над железнодорожной магистралью Брест-Гомель, и автодорогой Брест-Пинск[273], были заняты Ивацевичи, а также другие более мелкие населенные пункты (деревни, осады, колонии).

В тоже время далеко не вся польская военная и гражданская администрация поддалась панике. Организованный отход по территории Полесского воеводства в западном направлении осуществляли части оперативной группы «Полесье», а также ряд соединений Корпуса охраны пограничья. В направлении литовской границы по территории восточных поветов Белостокского воеводства отходила оперативная группа «Волковыск». С точки зрения этих сохранивших управляемость и организованность структур польского государства различного рода демонстрация просоветских (либо шире — антипольских) настроений было преступлением, которое должно было караться по законам военного времени[274]. На Полесье командир дивизии «Кобрин» после неоднократных инструкций о решительном уничтожении диверсионных групп издал специальный приказ: «Запрещаю сжигать населенные пункты. В случае вооруженного выступления банд в населенных пунктах, их необходимо очищать и сообщать мне. Уничтожение населенных пунктов могут производить тыловые охранные отряды после моего приказа. Запрещаю самовольные экзекуции. Их производить могут только командиры маршевых групп». Вполне вероятно, что именно излишняя горячность подчиненных, заставила командира упорядочить процесс пацификации.

Гражданское руководство Гродно организовало оборону города от наступавших частей Красной армии, самое активное участие в которой приняли горожане, прежде всего поляки. Согласно их воспоминаниям в течение нескольких дней в городе происходили вооруженные столкновения между защитниками города и просоветски настроенными вооруженными группами, состоявшими в основном из евреев и белорусов. В свою очередь еврейским населением это оценивались как обыкновенный погром: «За день до того, как советские войска вошли в Гродно, рабочие освободили заключенных из местной тюрьмы. В это же время, банда поляков по инициативе судьи Микульского решила восстановить в городе “порядок". Микульский быстро собрал банду, в которую вошли полицейские, члены ОЗОН (Лагерь национального объединения — С. С.), СН[275], вооруженные винтовками и пистолетами. Банда бродила по городу, убивала, избивала, грабила, беззащитное население. Результатом погрома стали 25 жертв. Эти события привели к тому, что еврейские и белорусские рабочие стекольного завода создали отряд самообороны от банды, а также разоружали группы хулиганов, одетых в униформу польской армии».

При этом можно говорить о том, что наибольший размах вооруженное противостояние части местного непольского населения и оставшихся в регионе организованных структур польского государства, поддержанных частью местных поляков, произошли именно на территориях, по которым происходил отход частей польской армии. Здесь в течение короткого времени наблюдалась эскалация социальной мести, усиливавшаяся взаимными агрессивными действиями враждующих сторон. Взаимная жестокость стала одним из факторов, определявших жизнь людей в эти дни. Согласно польским данным, после занятия Гродно Красной армией было убито около 300 защитников города. Однако, установить насколько массовым было данное явление в действительности практически не возможно, особенно в отношении убийств. Расследования по данным происшествиям новой властью не проводились. Вследствие этого реальные факты обрастали лишними подробностями и слухами, значительно преувеличивая их реальный масштаб. Так, например, польский историк М Вежбицкий в своем исследовании о польско-белорусских отношениях в 1939–1941 гг. на территории бывших северо-восточных воеводств II Речи Посполитой на основании ряда польских источников сделал вывод о том, что наибольший размах уничтожение поляков местным непольским населением приобрело на Полесье[276]. Основным подтверждением стал рапорт эмиссара польского подполья, который на рубеже 1941/1942 гг. изучал возможность активизации конспиративной работы на территории бывших Брестского, Кобринского, Дрогиченского поветов Полесского воеводства в условиях немецкой оккупации. На основании свидетельств местных поляков, подпольщик в своем отчете указал факты массовых убийств представителей польской армии, полиции, администрации, осадников, помещиков, учителей: «Под местечком Мотоль известно место, где в общей яме свалено более 800 трупов, замученных местными крестьянами поляков. Под местечком Антополь общая могила почти 200 поляков… Под деревней Камень Кобринского повета. поляки указывают место, где закопано более 600 убитых поляков…». В своем следующем исследовании М. Вежбицкий опубликовал другой рапорт польского подполья, датированный практически тем же временем, но территориально, по всей вероятности, только частично совпадающим с предыдущим. В этом отчете говорится о том, что на Полесье «… случаев антипольских выступлений практически не было, не считая немногочисленных убийств на почве сведения личных счетов… или на почве грабежей…». В тоже время советские источники ничего не говорят о массовых убийствах поляков, хотя в них и отмечаются факты классовой мести. Так, по данным Пинского областного управления НКВД из более чем 1 000 военных и гражданских осадников в области до конца 1939 г. было убито крестьянами 4. Пожалуй, самым «кровожадным» упоминанием о событиях первых дней советской власти является информация, приведенная в докладе на первой Брестской областной партийной конференции в апреле 1940 г.:«… В Пружанском уезде в гневе народном было убито несколько десятков офицеров, жандармов и помещиков…». Как видно, разница в оценках достаточно существенная.

В результате продолжительной дискуссии, развернувшейся в Польше после издания книги Я. Т. Гросса «Соседи», в польской историографии были пересмотрены некоторые оценки, связанные с интерпретацией событий 1939–1941 гг… прежде всего, в отношении положения различных национальных групп в этот период. Польский историк К. Ясевич отмечает, что для польской историографии назрела необходимость отхода от травматического и мартирологического описания этого периода. В тоже время, находящиеся в научном обороте и широко цитируемые свидетельства и воспоминания пострадавших от советской власти польских граждан, по своему качеству и количеству никак не могут претендовать на целостное освещение событий. По мнению исследователя, практически полное отсутствие воспоминаний людей, которые не подвергались гонениям со стороны «советов» в этот период, позволяет говорить о своеобразной «черной дыре» в изучении данной проблематики[277].

Формальное руководство занятой территорией осуществлял Военный совет Белорусского фронта. Через военные советы соответствующих частей и соединений РККА ему подчинялись Временные управления городов, которые стали органами, непосредственно осуществлявшим и руководство процессами жизнедеятельности на местах. Достаточно скоро фактическое руководство этими структурами стали осуществлять направленные из восточных областей БССР партийные и советские функционеры. Организованное направление кадров в Западную Белоруссию началось с начала октября 1939 г. Одновременно, пользуясь кратковременным ослаблением пограничного режима, в регион с сопредельной территории БССР хлынула масса желающих улучшить свое материальное положение. Вероятно, масштабный вывоз товаров и материальных ценностей стал одной из причин того, что вскоре «старая» граница снова была герметично закрыта.

Новая администрация в этот период формировалась главным образом за счет присланных из СССР работников. По мере их прибытия, просоветски настроенный актив из местных использовался все реже. Зачастую моральный и профессиональный уровень прибывших работников оказывался низким. Достаточно распространенным явлением были факты пьянства, бытового разложения, воровства и т. д. Начальный период установления советской власти сопровождался ликвидацией институтов и учреждений польского государства, польской государственной символики и атрибутики, заменой государственного языка. Часто это происходило в унизительной для польского населения форме. А реакция на это части белорусского и еврейского населения, бывших граждан II Речи Посполитой, была воспринята поляками как государственная измена. Параллельно поведение многих советских служащих, прибывших из восточных областей, которые не знали местных традиций, обычаев, языков и не стремились их изучать, увеличивало дистанцию между ними и лояльно настроенными к СССР местными жителями. Часть польского населения определяла поведение «восточников» как действия колонизаторов на захваченной территории, которые ни во что не ставят автохтонное население и только варварски его эксплуатируют.

3. Реакция «побежденных» и репрессии «победителей»

Заользье

Чешское население не выказывало никакой радости по поводу смены власти. Как вспоминал один из польских военнослужащих, участник описываемых событий: «…Там, где было большинство польского населения, были улыбки, слезы и цветы… Однако в Петвальде передовые части нашего полка наткнулись на живую баррикаду из чешских женщин, которые вместе с детьми легли на дорогу. Они встали и, плача, отошли только после вмешательства чешских офицеров, которые присутствовали там… После занятия всего Заользья на территории дислокации нашего полка действовали чешские боевые группы, забрасывавшие гранатами все новоорганизованные польские учреждения. Наиболее агрессивными выступления были в Петвальде, где чешское население составляло большинство». В отчете о деятельности польской полиции также сообщается о разгоне двух чешских манифестаций в Рыхвальде.

Уже на рубеже октября и ноября 1938 г. к действиям приступила чешская подпольная организация «Силезское сопротивление». Ее члены рекрутировались преимущественно из беженцев с территорий, занятых Польшей. Организация занималась распространением листовок, диверсионно-террористическими акциями, направленными против польских национальных деятелей, атаками патрулей армии и полиции, провокациями в приграничной полосе. В декабре было зафиксировано около 20 покушений, из которых 12 в той или иной степени были направлены против известных польских деятелей. 8 раз были атакованы функционеры полиции и пограничной охраны. Польская сторона ответила усилением полицейского контингента и активизацией репрессивных акций. В феврале 1939 г. между обеими заинтересованными сторонами была достигнута договоренность о взаимном прекращении диверсионных и репрессивных действий.

Тем не менее, итогом событий осени 1938 г. в Заользье стал массовый исход чешского населения. По некоторым оценкам, добровольно либо принудительно свои дома оставили около 30 000 чехов и 5000 немцев, при общей численности населения региона 230 000 человек.

Южная Словакия

На отошедших к Венгрии территориях был отмечен ряд антивенгерских акций. 27 ноября 1938 г. в Новых Замках прошла крупная демонстрация, на которой местное население высказывало свое недовольство венгерским режимом. Полиция разогнала демонстрацию. Затем на улицах города появились антивенгерские надписи. В Чеклисе около 700 человек во время демонстрации требовали присоединения к Словакии. Полиция так же разогнала антивенгерскую демонстрацию в Шуранах. 30 участников было арестовано. 2 февраля 1938 г. в Пластовицах между молодежью и венгерскими солдатами произошло столкновение из-за исполнения словацких песен и словацкого гимна. При этом один венгерский солдат был тяжело ранен. В столкновении и исполнении словацких песен участвовала и венгерская молодежь, которая таким образом проявляла несогласие с существующим режимом.

По подсчетам некоторых словацких историков, в результате венгерской политики свои дома добровольно либо принудительно в течение периода, длившегося примерно полтора месяца, покинуло около 50 000 словаков, при общей численности населения территорий, отошедших к Венгрии, около 900 000 человек[278]. По другим данным, численность оставившего регион населения в периоде осени 1938 г. до начала 1941 г. колебалась от 10 до 13 000 человек.

Северо-восточные воеводства II Речи Посполитой

В силу довоенной специфики региона отношение к советской власти на территории западных областей БССР также приобрело этнический оттенок. По всей вероятности, значительная часть польского населения воспринимала себя и воспринималась другими национальными группами как «побежденная», хотя новая власть и старалась подчеркивать свой интернациональный характер. Объективно ломка структур национального польского государства не могла не затронуть национальные чувства местных поляков. В силу этой и ряда других причин антисоветские настроения были наиболее распространены среди польского населения региона (особенно в начальный период установления советской власти). Преимущественно этнически польский характер имело и организованное сопротивление, которое к началу 1940 г по своим масштабам не уступало подполью на территории Генерал-губернаторства, несмотря на то, что располагало при этом значительно меньшими людскими ресурсами.

В итоге большинство арестованных в результате советских репрессивных акций также составляли поляки. Однако в целом репрессии не носили этнического характера. Так, по неполным данным в 1939 г. в западных областях БССР было арестовано поляков — 5256, украинцев — 254, евреев — 661, белорусов — 2422[279]. Эта пропорция сохранялась до 22 июня 1941 г. Также этнически разнородным был и национальный состав населения, подвергшегося депортациям в 1939–1941 гг. В этот период во внутренние области СССР были насильно вывезены около 125 000 человек при общем количестве населения региона примерно 5 млн.[280]. К этому стоит добавить относительно добровольное переселение более 20 000 беженцев из центральных и западных районов Польши, направленных на работу в восточные области БССР, а также несколько тысяч проживавших в регионе немцев и лиц, имевших место постоянного проживания на территории оккупированной Германией, которые выехали в рамках советско-немецких договоренностей.

Выводы

Исследователям еще предстоит ответить на вопрос, насколько глубоко изучался в СССР опыт событий, происходивших на территории бывшей Чехословакии в 1938–1939 гг. и какие выводы были сделаны на основании этого анализа советским руководством. Тем более что само применение принципа «освобождения» в истории известно давно и широко применялось ранее. Однако нельзя не отметить тот факт, что по форме, а во многом и по содержанию, события сентября 1939 г. в бывших восточных воеводствах Польши, зеркально отражают явления, происходившие в 1938 г., на бывших чехословацких территориях, отошедших к Польше и Венгрии.

К примеру, практически идентичным является идеологическое обоснование операций. Все они построены на тезисе освобождения своих угнетаемых братьев от ига коварных оккупантов, подло захвативших исконно «наши» земли в прошлом в самый сложный для существования «нашего» государства период. Во всех случаях присутствует элемент возмездия и мобилизации лояльного «нашего» населения, проживающего на «оккупированной» врагом территории. Польская и венгерская операции четко строились на провокационной основе имитации народных волнений, которые должны были бы стать предлогом для военного вторжения. В свою очередь «польская кампания» РККА сопровождалась действиями просоветских вооруженных формирований из местного населения. При этом, безусловно, нельзя исключать возможности действия советских диверсионных отрядов в польском тылу, хотя документы, подтверждающие это, пока не введены в научный оборот

Схожим являются и такие моменты как, например, встречи «армии- освободительницы», вероятно, чаще массовые, чем торжественные. Мотивы участия в этих акциях были самыми разными: от идейных симпатий к новой власти до страха перед репрессиями с ее стороны. Еще одной характерной чертой периода безвластия становятся грабежи и сопровождавшие их убийства начального периода «оккупации/освобождения». Как правило, пострадавшие заявляют о том, что новые власти всячески этому способствовали, предоставляя местному населению «карт-бланш» на несколько дней для сведения личных счетов. В тоже время имели место случаи, когда именно приход «чужой» армии останавливал беспредел переходного периода.

Пострадавшая сторона, как только позволяла ситуация, начинала формировать комплекс документов, фиксирующий различного рода преступления своих оппонентов на отобранной территории. В будущем эти материалы в той или иной форме были использованы историками и стали частью национального исторического мифа, с характерным для данного явления образом «жертвы» своего народа. Как правило, в этом контексте образ соседей других национальностей выглядит не лучшим образом.

В данном случае события этого периода часто вплетаются в более широкий контекст, а именно ответственности того или иного государства за развязывание Второй мировой войны. Если первенство в этом вопросе безоговорочно признается за Германией, то вопрос о ее «пособниках» в каждой из стран Центральной и Восточной Европы трактуется с «национальной спецификой».

Очередными схожими элементами переходного периода были временное военное управление на занятой спорной территории, изоляция от остальной части «государства-родины», введение нового государственного языка, административная реформа, замена старой валюты новой, наплыв «проверенных» чиновников и служащих, ликвидация последствий деятельности бывших «оккупантов» на «освобожденной» территории

Отметим также, что начальный период смены власти происходил в атмосфере своеобразного взаимного «культурного шока». В совершенно иной реальности оказывались представители ранее доминирующих этнических групп, формально уступая лидерство менее статусным группам. У тех и у других формировалось различное отношение к новой власти, опять таки «шоковое» в первое время. В этих же категориях можно оценивать и состояние «оккупантов/освободителей». Несмотря на пропагандистские тезисы, учитывая реалии того времени, эти люди знали о жизни на «освобожденной» территории достаточно мало. Более показательным в этом отношении является пример событий осени 1939 г. на территории бывших восточных воеводств II Речи Посполитой. Однако в воспоминаниях чехов и словаков о событиях осени 1938 г. также встречаются упоминания о «варварстве» и более низком культурном и экономическом уровне, захвативших их поляков и венгров.

Схожими являются действия «освободителей» в сфере государственной безопасности. Спецслужбы старались максимально быстро изолировать всех тех, кто активно ранее участвовал в общественно-политической жизни на стороне «оккупантов» или получил какие-либо социальные и экономические преференции от прежних властей. Таким образом, везде репрессиям со стороны новой власти подверглись в первую очередь следующие представители противника: чиновники государственных органов, военнослужащие, активисты общественных и политических организаций, сельскохозяйственные колонисты, члены их семей. Неотъемлемой частью установления нового порядка стали массовые принудительные миграции, которые радикально изменили демографическую структуру спорных территорий.


СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЕ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В ЗАПАДНОЙ УКРАИНЕ И
ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ


В. К. Баран
Экономические преобразования в западной Украине в 1939–1941 годах

В сентябре 1939 г., в соответствии с тайными договоренностями с Германией, Красная армия вступила на территорию восточных воеводств Польши. Началось создание новых органов власти — временных управлений и крестьянских комитетов, которым подчинялись вооруженные отряды — рабочая гвардия и крестьянские дружины. Эти органы власти, рассчитанные на переходный период, находились под полным контролем военного командования и партийно-государственных чиновников, командированных в регион ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У.

В Западной Украине развернулись радикальные социально экономические преобразования. Фабрики и заводы, собственники которых покинули страну, перешли под непосредственное руководство временных управлений. На всех промышленных предприятиях вводился рабочий контроль, осуществлявшийся при помощи профсоюзов. Крестьянские комитеты взяли на учет имущество помещиков, монастырей, государственных чиновников, а в конце сентября приступили к разделу земли, скота и инвентаря, принадлежавших «классово чуждым элементам».

Под жесткий надзор временных управлений попали банки, транспорт, предприятия связи и торговли. Определенное время расчет за товары и услуги разрешалось вести в польских злотых и советских рублях. Командующий Украинского фронта командарм 1-го ранга С. Тимошенко издал приказ, в соответствии с которым злотый приравнивался к рублю. Напомним, что перед войной в соответствии с бюллетенем курсов иностранной валюты 100 польских злотых приравнивались к 99,66 советским рублям[281]. Одним словом, на присоединенных территориях был развернут масштабный процесс советизации общества.

Во всех банках региона начали работать комиссары, назначенные временными управлениями. Они проверяли ценности и текущие счета, осуществляли кредитование промышленных и других хозяйственных предприятий, обеспечивая постепенный период на советскую валюту, хотя определенное время расчеты разрешалось вести также и в злотых. Комиссары давали разрешения на выплату денег из вкладов частных лиц, но эти выплаты не могли превышать 300 рублей. По указанию политического руководства, любые операции с иностранными банками категорически запрещались.

В конце октября 1939 г. Украинское народное собрание приняло решения, соответствующие заранее намеченным в Кремле планам. Теперь советская власть могла ускорить социалистические преобразования в экономике, осуществив, фактически, полное огосударствление экономики. Уже 3 декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О национализации промышленных предприятий и учреждений на территории Западной Украины». Национализации подлежали предприятия и учреждения, предложенные СНК УССР, а именно: предприятия полиграфической промышленности — типографии, литографии, цинкографии; электростанции, гостиницы, бассейны, бани, другие коммунальные предприятия; лечебные предприятия — больницы, аптеки, курорты; учебные заведения.

Были национализированы кинотеатры, театры, музеи, стадионы, картинные галереи, общественные библиотеки; крупные торговые предприятия — рестораны, магазины, столовые, склады и т. п.; дома крупных собственников акционерных обществ, а также дома, покинутые хозяевами. Для приемки национализированных предприятий создавались комиссии, в которые входили 3–5 представителей временных управлений, соответствующих наркоматов, фабрично-заводских организаций. Комиссии проверяли финансовое состояние предприятий, вели учет денежных средств, полуфабрикатов, оборудования, инструментов, сырья, топлива и т. п.

По решению ЦК ВКП(б), национализированные предприятия перешли в ведение союзных и республиканских народных комиссариатов. Союзным наркоматам передали: сахарные, вино-водочные, табачные (сырьевые) заводы и завод по производству аппаратуры для сахарных и винзаводов во Львове — Наркомпищепрому СССР; электростанцию во Львове — Наркомэлектро СССР; мясоконсервный завод в г. Золочеве — Наркоммясомолпрому СССР; фабрику «Портландцемент» в г. Здолбунове — Наркомстройматериалов СССР; калийные месторождения — Наркомхимпрому СССР; ряд объектов — Наркомзагу СССР и др. Немало предприятий было подчинено республиканским наркоматам, в том числе 34 фабрики и завода — Наркомату легкой промышленности СССР. Приемку национализированных предприятий и организацию трестов надлежало осуществить в течение месяца[282].

По официальным данным, в западных областях Украины были национализированы 2243 крупных и средних промышленных объекта[283]. Все они стали работать на основе плановой директивной экономики и вошли в состав разных трестов и объединений. После национализации промышленности, предприятий транспорта, связи, банков, доля социалистического сектора в экономике региона достигла 62 %. Параллельно шло кооперирование мелких собственников, ремесленных и кустарных мастерских. До середины 1940 г. в западных областях УССР было создано 833 промышленных артели, в которых работали 33,5 тыс. человек. На протяжении указанного года кооперативные предприятия выпустили продукции на 11,2 млн руб., что составляло 16 % от общего объема промышленного производства[284].

В феврале 1940 г. политическое руководство СССР рассмотрело вопрос о претензиях, связанных с национализацией собственности иностранных граждан на территории западных областей Украины и Белоруссии. Такие претензии высказывали не только частные лица, но и отдельные фирмы и компании, которые понесли вследствие проведенной «экспроприации» значительные потери. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 27 февраля 1940 г. были утверждены Инструкция Наркомата юстиции СССР местным органам юстиции и ответы на ноты дипломатических представителей нескольких стран, касавшиеся национализации, — миссии Бельгии (от 9 и 24 ноября 1939 г.) и посольства Германии (от 27 ноября 1939 г.).

В этих документах говорилось, что мероприятия по конфискации помещичьих земель, национализации банков и крупной промышленности на территории Западной Украины и Западной Белоруссии утверждены решениями Народных собраний 28 и 30 октября 1939 г.: «Указанные мероприятия на территории Западной Украины и Западной Белоруссии были проведены еще до включения последних в состав СССР, причем проведены не центральными или местными органами государственной власти и государственного управления СССР, а органами власти, созданными суверенными народами Западной Украины и Западной Белоруссии».

Как указывалось в инструкции и ответах, нет никаких оснований для предъявления претензий к СССР и его органам. Тот факт, говорилось в документах, что Советский Союз теперь владеет имуществом, на которое заявлены претензии, «не возлагает на СССР никакой ответственности перед бывшими собственниками, утратившими всякое право на это имущество в силу национализации его суверенными народами Западной Украины и Западной Белоруссии в лице созданных ими органов власти, от которых это имущество, как национализированная и следовательно государственная собственность, законно перешло к СССР»[285].

В начале декабря 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о переходе на советскую валюту на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. В принятом по этому поводу постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР были намечены конкретные меры по его реализации. С 21 декабря 1939 г. Государственный банк СССР должен был вести все расчеты государственных и кооперативных предприятий и учреждений в советской валюте. Пересчет польских злотых на советские рубли осуществлялся по установленному курсу: один злотый приравнивался к одному рублю. С этого же дня продажа и покупка товаров, оказание любых услуг, в том числе кинотеатрами, театрами коммунальным хозяйством, городским и железнодорожным транспортом и т. п. осуществлялись исключительно за советские деньги.

С 21 декабря 1939 г. польские злотые были исключены из официального денежного обращения. Их не принимали ни от государственных и кооперативных предприятий и учреждений, ни от частных лиц и частных организаций. Если счета частных предприятий и лиц в банках и сберегательных кассах не превышали 300 злотых, то из этих счетов с 21 декабря 1939 г. позволялось производить выплаты в советских рублях. Если же на счетах лежало более 300 злотых, выплаты разрешалось осуществлять на сумму, не превышавшую 300 злотых. Суммы свыше 300 злотых, находившиеся на таких счетах, не выплачивались.

Как видим, власть начала переход на советскую валюту с 21 декабря, но уведомила об этом население западных областей УССР и БССР лишь 20 декабря 1939 г. Естественно, это вызвало тревогу, непонимание и недовольство людей, однако как-либо повлиять на ситуацию они не могли. Для выполнения полученных указаний Государственному банку было разрешено осуществить эмиссию в 700 млн. руб., в том числе в западных областях УССР — 400 млн руб., в западных областях БССР — 300 млн. руб. Государственный банк обязан был всячески заботиться об экономии средств и установить жесткий контроль над использованием выделенных средств. Политическое руководство СССР потребовало до 10 декабря 1939 г. завершить организацию областных контор Госбанка, а до 20 декабря того же года — создать уездные и городские отделения банка.

Все банки на территории западных областей УССР перешли под управление Государственного банка СССР. Все ценности, имущество и инвентарь национализированных банков были переданы Государственному банку. Политбюро ЦК ВКП(б), рассматривая вопрос о переходе на советскую валюту, приняло принципиальное решение: ликвидировать на присоединенных территориях часть банков. Было дано соответствующее поручение республиканскому правительству, в том числе о создании при областных конторах Госбанка ликвидационных комиссий. В них вошли представители Государственного банка, Наркомфина УССР и местных органов власти[286].

Ключевое экономическое и военное значение придавалось развитию транспорта. Осенью 1939 г. по предложению Наркомата путей сообщения СССР железнодорожная сеть Западной Украины была поделена на две дороги: Львовскую и Ковельскую (с управлениями дорог соответственно во Львове и Ковеле). Специальным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) были определены временные границы названных дорог, утверждены кандидатуры начальников дорог и политотделов: Львовской — Н. Донченко и Я. Доброславского, Ковельской — В. Курочкина и И. Бараненко. Руководство дорогами возлагалось на Наркомат путей сообщения СССР, а назначенные начальники дорог «подчинялись НКПС во всех отношениях».

Тогда же было принято решение о «перешивке» железных дорог Западной Украины и переоборудованию подвижного состава. Как известно, на территории Польши существовала железнодорожная колея шириной 1435 мм, тогда как в Советском Союзе — 1524 мм. Выполнение работ поручалось НКПС СССР, и, в определенной степени, — железнодорожным войскам Наркомата обороны СССР. Первым крупным объектом стала дорога Львов — Перемышль, на реконструкцию которой Наркомат финансов СССР выделил 3 млн руб. В самый короткий срок планировалось переоборудовать 10 тыс. товарных, 200 пассажирских вагонов и 400 паровозов.

Началось строительство двух новых железнодорожных линий: Ромаш — Пархач — Рава-Русская и Мунина — Перемышль (длиной соответственно 90 и 35 км). Наркомат путей сообщения СССР получил задание построить другую дорогу в направлении Проскуров — Красне (217 км). При этом власть стремилась всячески ускорить работы, и потому позволила Промбанку СССР финансировать строительство без утвержденных проектов и смет. Экономический совет при союзном правительстве нашел дополнительные фонды, выделенные НКПС СССР на материалы оборудование и т. п.[287]

Осенью 1939 г. было начато сооружение шоссейной дороги Новоград-Волынский — Львов (длиной 311 км), проходившей через Корец, Ровно, Дубно и Броды. Ширина земляного полотна составляла 11 м, проезжей части — 7 м. На ведение работ сразу было выделено 75 млн руб., а в 1940 г. — 120 млн. Строительство дороги осуществлял НКПС СССР, в качестве рабочей силы использовались военнопленные (по плану — 25 тыс. чел.). На стройке ощущался недостаток инженерно-технических кадров, что заставило власти временно мобилизовать 200 студентов старших курсов Московского и Харьковского автодорожных институтов[288].

Значительное внимание отводилось подъему нефтяной и угольной промышленности. Уже в конце 1939 г. все предприятия и учреждения этих отраслей перешли в ведение наркоматов нефтяной промышленности СССР и угольной промышленности СССР. На территории региона развернул деятельность комбинат «Украинская нефть» (Львов), который обеспечивал весь комплекс работ. В состав комбината входили трест по разведке и добыче нефти и газа (г. Борислав), трест по переработке нефти и газа (г. Дрогобыч), а также контора по реализации нефтепродуктов (Львов). В угольной отрасли был создан трест «Львовуглеразведка», который объединял четыре конторы, и «Львовшахтострой», который насчитывал четыре шахтоуправления (конторы и управления находились в Раве-Русской, Золочеве, Кременце и Коломые).

В регионе была направлена группа специалистов, которые возглавили указанные ведомства. Начальником комбината «Украинская нефть» был назначен В. Еременко, который до этого работал управляющим трестом «Кагановичнефть» (Баку). Руководителями трестов «Нефтедобыча» и «Нефтепереработка» стали Н. Охрименко и И. Зайцев, а управляющим конторой по реализации нефтепродуктов и газа — А. Бойков. Тресты «Львовуглеразведка» и «Львовшахтострой» возглавляли С. Верболоз и П. Ковалев. Правительство СССР выделило из резервного фонда немало средств для приобретения материалов и оборудования, организации производства и т п. [289]

В январе 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б), а через месяц — ЦК КП(б)У и СНК УССР утвердили государственный план развития народного хозяйства западных областей Украины на 1940 г. Этот план предусматривал индустриализацию региона, создание новых отраслей промышленности и реконструкцию действующих предприятий. Намечалось развитие машиностроительной, электротехнической, добывающей, легкой и других отраслей промышленности, применение передовой техники и технологий производства. Особое внимание уделялось индустриальному потенциалу Львова, где планировалось построить сеть заводов — стекольный, электроламповый, электротехнических приборов, несколько машиностроительных, а так же трикотажную фабрику и предприятия пищевой промышленности.

Всего на развитие экономики, социальной и культурной сфер региона было выделено свыше 2 млрд руб., из них на нужды промышленности — 700 млн. В 1940 г. началось сооружение теплоэлектростанций и обувной фабрики в Станиславе, завода сельхозмашин, мебельной и бумажной фабрик в Коломые. В феврале 1941 г. было завершено строительство газопровода Дашава — Киев, который поставлял в столицу республики 100 тыс. кубических метров прикарпатского газа. До весны 1941 г. была произведена реконструкция городских электростанций в Дрогобыче, Ковеле, Луцке, Львове, Ровно, Стрые, Тернополе, Чорткове, а также введен в строй ряд районных электростанций[290].

В этот период были развернуто масштабное преобразование сельского хозяйства. Оно основывалось на принципах декларации Украинского народного собрания, принятой 28 октября 1939 г. В документе провозглашалось: «В полном соответствии с единодушной волей и стремлением трудящихся Западной Украины, защищая их кровные и жизненные интересы, следуя примеру народов Советского Союза, Украинское народное собрание провозглашает на территории Западной Украины конфискацию земель помещичьих, монастырских и крупных государственных чиновников со всем их живым и мертвым инвентарем и усадебными постройками».

В декларации подчеркивалось, что «Народное собрание утверждает изъятие помещичьих земель без выкупа, через крестьянские комитеты, под руководством временных управлений, и передачу их в пользование трудовому крестьянству. Вопрос о землях «осадников» решают крестьянские комитеты»[291]. В официальных советских документах, в многочисленных статьях в газетах и журналах говорилось о том, что в условиях диктатуры пролетариата национализация земли является «шагом к социализму».

Вся земля, ее недра, воды и леса были национализированы. Землевладение помещиков, буржуазии, церкви и монастырей ликвидировалось. Какие-либо операции по купле-продаже земли запрещались, что свидетельствовало о начале коренного переустройства аграрных отношений. Осенью 1939 г. политическое руководство СССР приняло решение об организации заготовки сельскохозяйственных продуктов в западных областях Украины. Это потребовало создания разветвленной сети заготовительных структур и значительного числа подготовленных кадров. В соответствии с постановлением ЦК КП(б)У и СНК УССР, в регионе стали действовать областные управления Наркомата заготовок СССР, а также соответствующие органы при потребительских союзах: заготуправления в областях и заготконторы — в районах.

Повсюду появились приемные пункты «Заготзерна», «Заготсена», «Заготскота», «Укрзаготкож», «Укрзаготшерсти», «Укрзаготхмеля», «Укрзаготльна», «Укрптицепрома», «Союзтабаксырья» и т. п. По решению правительства УССР закупку сельскохозяйственной продукции осуществляли: зерна, муки и круп — Укоопсоюз и «Хлеботорг», молока, масла и яиц — Укоопсоюз и «Укрптищепром», скота и птицы — Укоопсоююз и «Заготскот», картофеля и овощей — Укоопсоюз, кожсырья — Укоопсоюз и «Союззаготкож», шерсти — Укоопсоюз и «Укрзаготшерсть», сена и соломы — «Укрзаготсено» и т. д.

Местные органы власти, опираясь на поддержку крестьянских комитетов, начали отведение земли под совхозы и машинно-тракторные станции. Одновременно проводился раздел земли между трудящимся крестьянством, которое получало ее в бессрочное и бесплатное пользование. В первую очередь землей наделялись безземельные крестьяне, а затем уже те, чьи наделы не достигали определенной нормы В соответствии с постановлением ЦК КП(б)У и СНК УССР от 24 марта 1941 г. предельные нормы индивидуального землепользования составляли: в Дрогобычской, Львовской, Станиславской и Тернопольской областях — 7 га на один крестьянский двор (в ряде районов — 10 га, в Жабьевском районе Станиславской области — 15 га); в Волынской и Ровенской областях, где было больше земли, пригодной для ведения хозяйства, — 10 га на крестьянский двор (в ряде районов — 15 га).

Процесс конфискации и раздела земель так называемых нетрудовых хозяйств длился до весны 1941 г. Всего в западных областях Украины было «экспроприировано» свыше 2,5 млн га земли, из них передано в пользование крестьянству — свыше 1 млн. Конфискации подлежали также инвентарь и скот, принадлежавшие «нетрудовым элементам»: часть этого инвентаря и довольно много скота перешли в пользование крестьянских хозяйств, в частности 44,9 тыс. коней, 72,9 тыс. коров, 1.9 тыс. волов и т. п. По постановлению СНК СССР от 19 марта 1940 г., крестьянские хозяйства освобождались от уплаты недоимок по государственным и местным налогам, «которые значатся за ними на основе законодательства бывшего польского государства»[292].

В центре внимания власти находились вопросы создания совхозов, машинно-тракторных станций, а также сельскохозяйственных артелей — колхозов. Совхозы и МТС возникали на базе бывших фольварков, получив землю, технику, инвентарь, скот и т. п., которые раньше принадлежали крупным собственникам. ЦК КП(б)У и СНК УССР приняли ряд постановлений, касающихся организации совхозов и МТС. В конце 1940 г. в западных областях Украины действовало уже 59 совхозов и 174 МТС. Однако особые трудности появлялись тогда, когда местные партийные и советские органы брались за создание колхозов. Крестьянство региона твердо держалось за частные хозяйства, всячески избегая вступления в навязываемые товарищества, артели и т. п.

Все же процесс коллективизации на западных землях Украины потихоньку продвигался. Его поддерживала часть сельского населения, которая связывала с социализмом надежды на лучшую жизнь. Бедняки и батраки под руководством партийных чиновников создавали инициативные группы, агитировавшие односельчан вступать в колхоз. Весной 1940 г. во всех западных областях УССР уже появились первые, относительно небольшие, артели. В конце того же года в регионе уже существовали 556 колхозов, которые объединяли 36,5 тыс. крестьянских хозяйств (около 3,5 % от их общей численности).

В первой половине 1941 г. процесс коллективизации немного ускорился. По оценке партийного руководства, «в колхозы пошел середняк». На практике сдвиги в осуществлении социалистических преобразований объяснялись, прежде всего, усилением административного нажима на крестьянство, большинство которого продолжало скептически и настороженно относиться к новым формам хозяйствования. Накануне немецкого нападения на СССР в западных областях Украины работали 2589 колхозов, которые объединяли 142,5 тыс. крестьянских хозяйств, т. е. 13 % от их общей численности.

В условиях жестокого давления со стороны государства крестьяне выживали благодаря подсобному хозяйству. Однако уже весной 1939 г. его начали существенно ограничивать; майский пленум ЦК ВКП(б) постановил провести обмер приусадебных наделов колхозников и изъять все излишки земли. Обмер проводился специальными комиссиями, созданными райкомами партии и райисполкомами для каждого сельского совета. Комиссии выявили излишки земли чуть ли не у половины колхозных дворов и в более чем в двух третях единоличных хозяйств. В июле того же года было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б), в котором был определен размер приусадебных участков рабочих, служащих, сельских учителей, агрономов и других лиц, которые проживали на селе, но не работали в колхозах. В соответствии с ним, приусадебные наделы указанных категорий составляли на одну семью не более 0,15 га, включая площадь под строениями[293].

Тяжким грузом на сельское население лег государственный налог на коней. Раньше наличие коня в хозяйстве учитывалось только при определении единого сельскохозяйственного налога. Однако летом 1938 г. Верховный Совет СССР ввел особый налог на коней единоличных хозяйств В разных группах районов СССР ставка налога устанавливалась на одного коня в сумме 275–350 и 400–500 руб. На каждого следующего коня ставка налога повышалась до 450–550 и 700–800 руб[294]. Такие финансовые мероприятия наносили ощутимый удар по неколлективизированным хозяйствам, поставив крестьян перед нелегким выбором: продолжать хозяйствовать самостоятельно, оплачивая государству непомерные налоги, или вступить в колхоз, лишившись части скота, инвентаря и т. д.

Власть прилагала большие усилия, чтобы увеличить поступления от сельского хозяйства. После начала Второй мировой войны потребности государства значительно возросли, что сказалось на аграрной политике советского руководства. В сентябре 1939 г. Верховный Совет СССР утвердил закон о сельскохозяйственном налоге, который значительно ухудшил положение крестьянства. До этого времени налог на личные хозяйства колхозников оплачивался по твердым ставкам, составлявшим от 10 до 50 руб. Теперь ставки налога дифференцировались в зависимости от уровня прибыльности хозяйства, в результате чего выплаты выросли в несколько раз, вызывая пассивное недовольство людей.

Однако система налогообложения, введенная в западных областях Украины, предусматривала известные льготы для населения. Весной 1940 г. СНК СССР постановил:

«а) Освободить от уплаты сельскохозяйственного налога колхозные дворы и единоличные хозяйства, обложенный налогом доход которых не превышает 1000 руб.

б) Освободить от обложения сельскохозяйственным налогом весь мелкий скот, который имеется в личном пользовании членов колхозов и единоличных крестьянских хозяйств.

в) Освободить от обложения налогом залежные и целинные земли в течение двух лет после их распашки, а раскорчеванные и распаханные земли и земли, на которых проведены мелиоративные работы за счет землепользователей, — в течение трех лет после использования их под посевы.

Освободить в 1940 г. все сельские хозяйства Волынской, Дрогобычской, Львовской, Ровенской, Станиславской и Тернопольской областей УССР от уплаты сбора на потребности жилищного и культурно-бытового строительства, которое проводилось на основе постановления ЦИК и СНК СССР от 23 января 1934 г.

Освободить в 1940 г. единоличные крестьянские хозяйства западных областей УССР от уплаты государственного налога на коней единоличных хозяйств, которая производится на основе Закона, принятого Верховным Советом СССР от 21 января 1938 г.»[295].

Как видим, политическое руководство СССР пошло на некоторые уступки местному крестьянству, чтобы жесткими подходами не оттолкнуть людей от социализма, а склонить к советской власти колхозников и единоличников.

В апреле 1940 г. началось очередное наступление на крестьянство. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постановление, которое изменяло порядок заготовок и закупки сельскохозяйственной продукции. Обязательные поставки колхозами зерна, риса, картофеля, овощей (капусты, свеклы, моркови, лука, огурцов, помидоров и т. п.) исчислялись исходя не из плана посева названных культур, а с каждого гектара пашни, закрепленной за колхозами. В размер пашни включались поля, огороды, сады, а также новые земли, которые только подлежали освоению «путем распахивания целины, осушения болот и выкорчевывания кустарников…»

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР повышало нормы обязательных поставок колхозами зерна и риса; вводило обязательные поставки государству сена; изменяло порядок исчисления обязательных поставок молока (теперь исчисление осуществлялось не по поголовью коров, а с каждого гектара земли, закрепленной за колхозами); вводило обязательные поставки колхозами, колхозными дворами и единоличными хозяйствами кожсырья, а с 1941 г. — обязательные поставки яиц; обязывало все без исключения колхозы выращивать коней, а с 1941 г. — поставлять их государству для нужд армии[296] Растущее давление на крестьянство в значительной степени объяснялось подготовкой к войне, в частности необходимостью создания государственных резервов и мобилизационных запасов.

В 1939–1941 гг. особенно остро встала проблема продовольственного обеспечения. Новые органы власти всячески стремились стабилизировать потребительский рынок, дезорганизованный войной. С этой целью они жестко контролировали частных торговцев, продлили время работы магазинов, поощряли создание кооперативных магазинов, в частности, в системе «Народной торговли». Перед служащими разных уровней стояли сложные задачи: преодоление дефицита, ликвидация очередей, сдерживание спекуляции, поддержка цен, определенных союзным центром, поэтому развязать жгучие проблемы оказывалось не просто.

ЦК ВКП(б) поставил требование: передать в распоряжение временных управлений или рабочих кооперативов магазины, которые были оставлены собственниками; силами народных комиссариатов торговли СССР и УССР развернуть сеть государственных магазинов в западных областях Украины.

Высшее политическое руководство установило цены на некоторые продукты и товары первой необходимости в этом регионе: на соль — 20 коп. за килограмм, на керосин — 65 коп. за литр, на спички — 3 коп. за коробку малого формата, на махорку — 50 коп. за пачку весом 50 грамм.

Уже осенью 1939 г. временные управления провели изъятие товаров у крупных собственников. Во Львове было конфисковано имущество зажиточных торговцев Вольфа, Чепеля, Городецкого, в Тернополе — Круга, Файнера, Яблонского и др. Наряду с национализацией крупных магазинов была проведена экспроприация многих мелких магазинов, что привело к значительному сокращению торговой сети. Параллельно проводился переучет изъятых товаров, переход на советскую валюту, вводились новые цены на товары и т. п., что ощутимо нарушало ритмичность торговли.

В регионе начали появляться государственные магазины, относившиеся к Наркомату торговли УССР, промышленным наркоматам, заготовительным организациям и др. В декабре 1939 г. многочисленные украинские, польские и еврейские кооперативы вошли в состав Укоопсоюза. Кроме того, торговлей занималась промышленная кооперация и кооперация инвалидов, в т. ч. разные артели, сбыто-снабженческие товарищества и т. п. Важную роль в обеспечении населения играли рынки, где торговцы оплачивали одноразовый сбор: 1 руб. с воза и 20 коп. при торговле с рук за один день.

В докладной записке, поданной секретарю ЦК КП(б)У Н. Хрущову, заместитель наркома внутренних дел УССР М. Горлинский писал. «Открытие новой торговой сети в городах, промышленных и сельских населенных пунктах проходит крайне медленно». Такое состояние дела заместитель наркома объяснил плохой организацией работы, а также «саботажем торговли» со стороны частных собственников. Он указывал, что купцы и торговцы закрывали магазины, прятали дефицитные товары, занимались спекуляцией, тем самым подрывая торговлю[297].

Состоявшийся в декабре 1939 г. переход на советскую валюту также создал ряд острых проблем. Хотя продажа товаров стала осуществляться только за рубли, надлежащей подготовительной работы проведено не было. В докладной записке Л. Берии нарком внутренних дел УССР И. Серов сообщал, что в день оглашения постановления правительства об отмене злотых «наблюдалось скопление населения около банков». Так, в Луцке собралось около 700 человек, во Львове — 600, Тернополе -500, в других городах — немногим меньше. «Участвовавший в этих сборищах контрреволюционный элемент, — писал И Серов, — пытался спровоцировать население и вел пропаганду о том, что это постановление будет отменено, так как оно является неправильным».

Такие проявления протеста были не случайными, ведь на некоторых предприятиях зарплату работникам продолжали выплачивать в злотых. Постановление о переходе на советскую валюту поставило многих людей в безвыходное положение, на какое-то время оставив их без средств существования. Особенно тяжелое положение создалось на Львовской железной дороге, где накануне рабочим и служащим выдали зарплату польскими деньгами. В докладной записке И. Серова указывалось, что НКВД УССР проинформировал украинское правительство о выявленных недостатках, а также «дал указание на места выплатить полученную зарплату с 11 декабря в советских рублях»[298]. Местные партийные и государственные органы предприняли необходимые меры, чтобы выправить ситуацию и снять социальное напряжение.

И все же главной проблемой оставался недостаток продуктов и товаров первой необходимости. На рубеже 1939–1940 гг. эта проблема приобрела наибольшую остроту, свидетельствуя об общем кризисе снабжения в СССР. Сразу после начала Второй мировой войны нарком торговли СССР А. Любимов обратился к главе союзного правительства В. Молотову с письмом, в котором поставил вопрос о введении карточной системы на продукты питания и предметы широкого потребления. Однако политическое руководство страны категорически отказывалось вести речь о свертывании «свободной торговли» и переходе к нормированному потреблению. С развязыванием советско-финской — «Зимней» — войны товарный дефицит достиг апогея и перерос в подлинный продовольственный кризис.

В связи с сокращением рыночных фондов СНК СССР установил «нормы отпуска товаров в одни руки». В 1936–1939 гг. покупатель мог приобрести сразу не более 2 кг хлеба, крупы, мяса, колбасы, сахара, 3 кг рыбы и 5 кг картофеля, а также 1 кг хозяйственного мыла, 200 штук папирос, 2–4 кг керосина. С апреля 1940 г. нормы продажи товаров стали еще более жесткими и составляли 0,05 кг чая, 0,2 кг сыра, масла, 1 л молока, 1 кг крупы, мяса, рыбы, сахара, овощей, 2 кг хлеба, 2 банки консервов, а также 0,8 кг хозяйственного мыла, 2 кг керосина и т. п. Осенью этого же года союзное правительство еще раз снизило нормы отпуска товаров, в частности хлеба, мяса, сахара, хозяйственного мыла, и ввело ограничение на продажу яиц и сметаны (выросла только норма продажи картофеля — до 5 кг)[299].

В 1939 г., учитывая растущий недостаток товаров, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о повышении цен на ткани, трикотаж, белье, стеклянную посуду. В январе 1940 г. были повышены цены на один из самых дефицитных товаров — сахар, еще через несколько месяцев — на мясо, рыбу, жиры, сыр, картофель, овощи, молочные продукты. Вместе с тем, политическое руководство СССР поддерживало неизменный уровень цен на продукты повышенного спроса — хлеб, муку, крупу, макароны, чтобы обеспечить, по крайней мере, минимальные потребности населения. Понятно, что обострение товарного дефицита неминуемо сопровождалось повышением цен на колхозных рынках, которые играли важную роль в снабжении горожан, особенно мясо-молочной продукцией, картофелем и овощами[300].

Во многих городах Советского Союза началось стихийное введение карточной системы. Политическая верхушка восстановила ведомственные распределители, но категорически запретила повсеместный переход на нормированное снабжение населения. Закрытые столовые и магазины обслуживали работников отдельных отраслей, но не распространялись на местную номенклатуру. Ведомственные буфеты и столы заказов находились непосредственно в организациях и учреждениях, обеспечивая товарами Наркомат внутренних дел, командный состав армии и флота, а также нефтепромыслы, торфоразработки, угольные шахты медные рудники, меднолитейные заводы и железнодорожный транспорт[301].

Такое же напряженное положение создалось в западных областях Украины. В декабре 1939 г. во Львове в очередях за хлебом и сахаром у некоторых магазинов стояли по 500-1500 человек. На протяжении этого месяца в Тернополе в торговой сети не было мыла, соли, спичек, зубного порошка, посуды и других хозяйственных товаров. В ряде сел Станиславской области в продаже не было соли, сахара, спичек и керосина. По данным НКВД УССР, в Сокальском и Турковском уездах Львовской области торговля этими товарами осуществлялась «с большими перебоями». Значительные трудности со снабжением населения были и в других областях региона, что вызывало недовольство людей.

Органы безопасности внимательно отслеживали всяческие проявления «негативной реакции» среди граждан. Крестьянин Кузько, который проживал в селе Згораны Любомльского уезда Волынской области, заявил «В кооперации ничего нет. Только говорят, что в Советском Союзе все есть, а уже два месяца как нам в село не привозили товаров, а раньше их было сколько угодно». Заведующий одним из кооперативов сказал покупателям: «Надо запасаться мануфактурой и одеждой, пока не поздно, так как в Советском Союзе вместо товаров и продуктов вырабатывают машины… В коммунистическую идею могут верить только сумасшедшие, в жизни она никогда проведена не будет»[302]. Такие разговоры спецслужбы считали вражескими и провокационными.

Показательно, что продовольственный кризис охватил даже Львов, хотя этому городу власть уделяла особое внимание. В декабре 1939 г. запасы муки и хлеба здесь резко уменьшились, продажа сахара, молока и масла — значительно сократились. Выявился недостаток даже таких товаров, которых раньше всегда хватало, — соли и спичек. Январь 1940 г. стал самым тяжелым для жителей города, длинные очереди выстраивались даже за хлебом. Из воспоминаний известно, что в январе Львов «в течение одной недели вообще не видел хлеба». В этих условиях львовяне горько шутили: из алфавита можно выкинуть букву «м», потому что нет молока, масла, мяса, муки, моркови, мамалыги, а оставлять эту букву ради махорки — не стоит[303].

В этот период стали резко дорожать продукты питания. Цена черного хлеба на рынке достигала 3–4 руб. за килограмм (государственная цена составляла 65 коп.). Стоимость яиц выросла в пять раз, картофеля — в семь. Цена пшеничной муки поднялась с 2,5 до 10 руб., крупы — с 2 до 10 руб. за килограмм. Значительно подорожало мясо, особенно говядина — с 4 до 24 руб., свинина — с 10 до 45 руб. за килограмм. Резко подскочили цены на мясо птицы: курица стоила 50–70, индюк — 80–90, гусь — 100–150 руб. Основным дефицитом оставался сахар, стоимость которого на рынке достигала 80 руб. за килограмм[304]. Отметим, что средняя зарплата рабочих и служащих СССР составила в 1940 г. 339, а в 1941-м — 357 руб.[305].

Тем не менее, на рынках продавалось немало промышленных товаров, изготовленных польскими и западными фирмами. На многих местных предприятиях выпускалась продукция, которая в социалистическом хозяйстве оставалась крайне дефицитной. Все эти товары имели высокое качество и привлекали многочисленных советских чиновников, которые приезжали в западные области Украины. Повсеместно практиковались служебные командировки с целью закупки вещей, которые потом становились предметом спекуляции. Особый интерес вызывали часы, ковры, пишущие машинки, а также хрусталь, антиквариат и т. п.

В январе 1940 г., обращаясь к главе СНК УССР Л. Корнийцу, заместитель наркома внутренних дел УССР М. Горлинский доложил о чиновничьих злоупотреблениях. Он писал о том, что «за последнее время все более возрастает количество представителей различных хозяйственных организаций, которые выезжают в западные области Украины». По его словам, в ряде ведомств «деловые соображения отодвинуты на задний план…», а поездки «используются в целях спекуляции и личной наживы». В докладной записке говорилось о неоднократных нарушениях, допущенных украинскими конторами «Союзутиль», «Союззаготкож», республиканскими организациями «Укрнефтестрой» и «Укрлегснаб».

Заместитель наркома внутренних дел УССР сообщал: «Так, несмотря на двадцатидневное пребывание в Западной Украине бригады Наркомтекстиля и Наркомлегпрома во главе с зам. наркома Райко, длительные командировки большого количества работников — до сих пор в этих наркоматах нет ясного представления о промышленности, ее нуждах и проч. Выезжающие туда лица большую часть времени посвятили личным закупкам и не привезли данных о промышленности, что было основной задачей их поездки». В документе указывалось «Преступное использование служебных командировок работниками Наркомлегпрома, в отличие от работников других организаций, усугубляется тем, что они товары не покупают на рынке, а берут… на предприятиях легкой промышленности по твердым ценам»[306].

В январе 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило постановление СНК СССР об организации государственной и кооперативной торговли и цены в западных областях УССР и БССР. Это постановление обязывало Наркомат торговли СССР создать на присоединенных территориях торги и тресты столовых, а Центросоюз — потребительские товарищества (областные и районные союзы, сельские и городские товарищества, рабочие кооперативы). Наркоматы торговли и пищевой промышленности СССР обязаны были открыть в наиболее крупных городах региона специализированные магазины, в том числе во Львове восемь, Станиславе — три, Дрогобыче — два, а в Луцке, Ровно и Тернополе — по одной[307].

Постановление обязывало развернуть сеть государственных аптек, пунктов для скупки и реализации вещей, открыть антикварный магазин во Львове. Ставилось задание создать систему оптовых баз Наркомторга СССР и Центросоюза, а также баз по сбыту промышленных товаров. Постановлением СНК СССР с 1 февраля 1940 г. на западные области Украины распространялись единые розничные и отпускные цены, торговые скидки и надбавки на промышленные и продовольственные товары, действовавшие в других областях УССР. При этом продажа хлебопродуктов велась по ценам первого пояса, а продажа ряда других товаров — мяса, птицы, молока, сыра, яиц — разрешалась по ценам, более низким по сравнению с едиными розничными.

Однако товарный дефицит в западных областях Украины только углублялся. В городах чувствовался острый недостаток продовольствия, в деревне — промышленных товаров. Это вызывало резкое повышение цен, дальнейшее ухудшение положения населения. Крестьяне не хотели торговать продуктами за деньги, которые быстро обесценивались, отдавая предпочтение товарообмену. Спецслужбы фиксировали «активизацию спекулятивного и контрреволюционного элемента» и докладывали в ЦК КП(б)У: «У продовольственных магазинов с вечера и даже в отдельных случаях за 2–3 дня до начала продажи продуктов собираются многочисленные очереди, доходящие до 500 человек».

Местные органы власти фактически парализовали частную торговлю. Поспешная национализация разрушила налаженную систему снабжения. Между тем, сеть государственных магазинов росла медленными темпами, которые не отвечали запросам населения. На 1 февраля 1940 г. в Луцке действовало только 66 продовольственных магазинов, тогда как ранее — 375, в Ковеле — соответственно 92 из 195, Владимире-Волынском — 22 из 134. В Тернополе насчитывалось 53 магазина из бывших 280, Чорткове — 44 из 68, Дрогобыче — 32 из 232, Самборе — 17 из 300 и т. д. Такой же была ситуация в других областях, что грозило обострением социальных проблем.

В тех государственных магазинах, которые удалось открыть, постоянно не хватало товаров. Уполномоченные Наркомата заготовок УССР запрещали закупку сельскохозяйственных продуктов частными лицами и различными учреждениями, за исключением Укоопсоюза и заготовительных организаций. Однако последние не обладали достаточным аппаратом, чтобы обеспечить надлежащую заготовку продукции. В одной из докладных записок НКВД УССР, адресованных ЦК КП(б)У, сообщалось: «На этой основе даже возникли своего рода заградительные отряды, которые задерживали в предместьях городов крестьян и торговцев, которые везли в город для продажи продукты, производили незаконную конфискацию и сдавали изъятое заготовительным организациям…»

Все товары, отобранные у частных собственников, хранились на специальных базах, но своевременно не учитывались. Часть этих товаров, как свидетельствуют документы спецслужб, «разбазаривали по довоенным ценам в большом количестве..» Например, в Ровенском торговом отделе в наличии имелись конфискованные товары на 2 млн руб., из них было незаконно продано товаров на 250 тыс. руб. Руководство Луцкого городского торготдела продало национализированных товаров на сумму 100 тыс. руб. Некоторые чиновники от торговли занимались так называемым самоснабжением, то есть разворовывали государственное имущество. Так, у директора Ровенского торготдела И. Дегтярева при обыске на квартире нашли товаров на сумму 5,7 тыс. руб. Значительные злоупотребления допустили руководитель Луцкого торготдела Либерман, заведующий одного из районных торготделов Чорный и др.

Кризис снабжения в западных областях Украины не только возмущал рядовых граждан, но и вызывал беспокойство правящей верхушки. В начале марта 1940 г. Экономсовет при СНК СССР принял решение, направленное на улучшение торговли на присоединенных территориях. Оно предусматривало увеличение товарных фондов и расширение ассортимента продукции, выделяемой для потребностей этого региона. В конце этого же месяца Политбюро ЦК ВКП(б) создало специальную комиссию, в которую входили А. Микоян, Н. Хрущев, Г. Маленков, П. Пономаренко и А. Любимов. Она изучала вопрос об обеспечении Львова и Белостока всеми необходимыми товарами, в том числе за счет других городов и областей Советского Союза.

Меры, предпринятые властью, оказали позитивное влияние на состояние торговли. Весной 1940 г. обеспечение продуктами жителей Львова ощутимо улучшилось. Выросли продажи муки, рыбы, масла, яиц и многих других товаров. В воспоминаниях львовян той поры говорилось, что в магазинах появилась даже икра, шоколад, крымские и кавказские вина.[308] На улицах города появилось множество киосков и других мелких торговых пунктов, в которых продавали пиво, табак, воду, мороженое и т. п.

С февраля 1940 г. было продлено время работы магазинов: продовольственные работали с 8 до 23 часов, промтоварные — с 11 до 19. Кафе и рестораны принимали посетителей с 9 до 24 часов. Эти меры были направлены на то, чтобы в условиях сокращения торговой сети, заметно уступающей довоенной, добиться преодоления громадных очередей. Они стали наиболее примечательной чертой нового советского быта, особенно поражая и удручая местное население.

Весной 1940 г. началось снижение рыночных цен на продукты. Уже в апреле во Львове цена муки уменьшилась до 2 руб., крупы — до 3,8, говядины — до 7, свинины — до 13 руб. за килограмм. Стоимость молока снизилась с 4 до 1,75 руб. за литр, масла — с 60 до 30 руб. за килограмм и т. п. В течение следующих месяцев рыночные цены во Львове стабилизировались, а их колебания — резкий рост или снижение — объяснялись прежде всего сезонными факторами. Весной следующего года рыночные цены на значительное число продуктов приблизились к государственным. По словам одного из львовян, «нервная атмосфера охоты за всем в очередях» прошла[309].

В апреле 1940 г. заместитель наркома внутренних дел УССР М Горлинский докладывал в Главное экономическое управление НКВД СССР: «В результате исправления допущенных торгово-заготовительными организациями ошибок и искривлений в организации торговли и заготовок, за последнее время усилился приток в города и промышленные центры сельскохозяйственных продуктов и почти не стало очередей у продуктовых магазинов». В то же время М. Горлинский писал о «некоторых перебоях» в торговле хлебом в Дрогобычской и Львовской областях, особенно в городах Бориславе и Самборе. «Крайне напряженное положение остается с завозом в западные области фондовых товаров. Направленные сюда грузы длительно задерживаются в пути по вине железной дороги».

В июне 1940 г. нарком внутренних дел УССР И. Серов информировал главу СНК УССР Л. Корнийца «Снабжение населения промышленными товарами и продуктами повседневного спроса в районах Ровенской и Волынской областей продолжает оставаться в неудовлетворительном состоянии». В сентябре нарком докладывал о «значительном ухудшении» снабжения города Тернополя, где «часто отсутствуют в продаже сахар, керосин или другие товары и продукты повседневного спроса». В октябре И. Серов снова писал о «неудовлетворительном состоянии» торговли в Ровенской области, а в ноябре — о «больших перебоях» в обеспечении хлебом жителей г. Городка Львовской области и др.

Все же можно констатировать, что весной 1940 г. в западных областях Украины состояние торговли начало улучшаться. Это в первую очередь касалось Львова, который советская власть стремилась сделать своеобразной «витриной» социалистических преобразований. В других городах кризис снабжения удалось преодолеть, а торговлю продовольственными и промышленными товарами — стабилизировать. Тем не менее, полностью разрешить острые проблемы торговли, устранить очереди, дефицит и т. п. власть не могла, поскольку они оставались неминуемым спутником планового централизованного хозяйства.

Таким образом, в течение 1939–1941 гг. в Западной Украине были проведены радикальные экономические преобразования, которые стали составной частью масштабной советизации общества. Они охватили все участки хозяйственной жизни, привели к установлению жесткого контроля государства над промышленностью, сельским хозяйством и другими отраслями. Вместе с тем был начат процесс индустриализации западных областей Украины, создания современного промышленного потенциала региона. Осуществленные преобразования носили противоречивый характер, существенно сказавшись на судьбе миллионов людей.


Е. Ю. Борисенок
Кадровая политика большевиков в западных областях Украины в 1939–1941 гг.[310]

Процессы советизации западноукраинского региона в 1939–1941 гг. активно обсуждаются в современной исторической науке. Достоверный анализ основных направлений, форм и методов советизации общественной жизни невозможен без детального рассмотрения кадрового обеспечения этих преобразований. Чтобы ответить на вопрос, кто же фактически осуществлял процесс советизации на местах, необходимо разобраться в методах рекрутирования региональной управленческой элиты.

После присоединения к Украинской ССР западноукраинских земель старый административный аппарат был сломан. На регион была распространена советская партийно-хозяйственная структура, требовавшая, в свою очередь, подбора надежных кадров для партийных и комсомольских комитетов, исполкомов, профсоюзных организаций, заводов, фабрик и т. д. Фактически, встал вопрос о формировании слоя партийно-государственных руководителей, которые смогли бы обеспечить жизнеспособность советской системы в этом регионе.

На Западной Украине процесс образования правящего аппарата шел «с нуля» (как когда-то и на Советской Украине) — ни о какой преемственности не могло быть и речи. Новый слой управленцев складывался из двух основных источников: так называемых «восточников», т. е. кадров, командированных из Большой Украины и СССР в целом (обычно в партийных документах говорилось о «присланных из восточных областей»); и «выдвиженцев», т е. выдвинутых на руководящие должности местных жителей.

Первоначально, осенью 1939 г., активно действовали армейские политработники, следившие за выборами в новые органы власти. Постепенно в работе с местным населением военнослужащих заменили прибывшие с Большой Украины чиновники, которые должны были составить «костяк» западноукраинской советской номенклатуры. Командированные начали приезжать на Западную Украину уже осенью 1939 г., после того, как 1 октября политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о создании коммунистических организаций в западноукраинских областях. Среди первых из прибывших были М. И. Дриль, назначенный 19 ноября 1939 г. секретарем оргкомитета Президиума Верховного Совета УССР по Львовской области, и Н. К. Куц — заместитель главы оргкомитета Президиума Верховного Совета УССР по Станиславской области[311]. 27 ноября 1939 г. вышло постановление ЦК КП(б)У об образовании Львовской, Дрогобычской, Волынской, Станиславской, Тернопольской и Ровенской областей, 10 августа 1940 г. — об образовании Черновицкой и Аккерманской областей (через несколько месяцев, 10 декабря, центр Аккерманской области был перенесен в Измаил, а сама область была переименована в Измаильскую)[312]. После утверждения состава бюро соответствующих обкомов КП(б)У назначения на официальные должности на Западную Украину приобрели массовый характер. Так, 20 декабря 1939 г. было принято решение политбюро ЦК КП(б)У «о подборе коммунистов для посылки на партработу в западные области Украины», в котором говорилось: «Обязать обкомы КП(б)У до 1. 1. 1940 г. отобрать из числа работников обкомов партии, начальников политотделов совхозов и их заместителей, заведующих отделами горкомов и райкомов КП(б)У и заместителей директоров МТС по политчасти 495 человек для работы секретарями райкомов партии в западных областях Украины»[313]. Затем было принято решение об отправке 1534-х административных работников, 60-ти коммунистов на работу редакторами в газеты, 265-ти человек для работы в судах и органах прокуратуры. Кроме них, в течение 1940 г. на партийно-пропагандистскую работу было направлено еще 3845 человек[314].

Чтобы представить себе масштабы кадровой мобилизации для работы на Западной Украине, обратимся к материалам областных партийных организаций. На первой Станиславской областной партконференции, состоявшейся 24–25 апреля 1940 г., первый секретарь обкома М. В. Груленко докладывал, что «партийную работу в области начинали 20–30 коммунистов, командированных ЦК КП(б)У, проводивших свою работу при повседневной и всесторонней помощи армейских комитетов, демобилизованных из рядов РККА и присланных Наркоматами, а также за счет периодически присылаемых ЦК КП(б)У партработников». К 10 декабря 1939 г. в Станиславской области работали уже 942 членов и кандидатов ВКП(б), а к 10 апреля 1940 г. парторганизация насчитывала 2486 человек. 1824 членов партии и 662 кандидата. При этом большинство командированных были украинцами по национальности. Так, в составе Станиславской парторганизации украинцев-членов ВКП(б) было 1226 чел., кандидатов — 431 чел.; русских-членов ВКП(б) — 451 чел., кандидатов — 164 чел.; белорусов-членов ВКП(б) — 15 чел., кандидатов — 2 чел.; евреев — членов ВКП(б) 103 чел., кандидатов — 54 чел.; поляков — членов ВКП(б) 1 чел., кандидатов — нет; представителей других национальностей — 28 членов ВКП(б), 11 кандидатов[315].

Столь же быстро, как и Станиславской, пополнились ряды других западноукраинских парторганизаций. К апрелю 1940 г., когда были проведены первые областные партконференции, во Львовской области работали 2751 член ВКП(б) и 1025 кандидатов, в Ровенской области — 1515 членов ВКП(б) и 598 кандидатов, в Тернопольской области — 1858 членов ВКП(б) и 654 кандидатов. К февралю 1941 г. Черновицкая областная парторганизация насчитывала 3145 членов и кандидатов в члены ВКП(б), а Измаильская — 1971 членов партии и 707 кандидатов[316].

Образовательный уровень командированных ЦК КП(б)У коммунистов не был высок: большинство могло похвастаться лишь средним или начальным образованием. Например, во Львовскую область прибыло только 350 членов ВКП(б) и 124 кандидата с высшим образованием, а также 44 члена партии и 5 кандидатов с высшим партийным образованием, тогда как со средним общим образованием — 1099 члена партии и 464 кандидата, со средним партийным — 277 членов партии и 52 кандидата, а с начальным образованием — 1302 члена партии и 437 кандидатов. В Тернопольской области с высшим образованием членов и кандидатов в члены ВКП(б) насчитывалось 125 чел., средним — 937 чел., начальным — 1612 чел. В Измаильской области работали 233 коммуниста с высшим образованием, незаконченным высшим и средним — 721, неполным средним — 600, начальным и малограмотных насчитывалось 1122, и 2 коммуниста были вообще неграмотными.

Материалы Измаильского обкома дают весьма подробную характеристику кадрового состава областной партийной организации — не только по образованию, которое получили коммунисты, но и по их партийному стажу, национальности, роду занятий, социальном у положению. Партийный стаж большинства коммунистов не был велик: 585 человек были приняты в партию в 1930–1935 гг., в 1935–1938 гг. — 157 человек, а 634 члена партии и 621 кандидат — совсем недавно, в 1939–1940 гг. Старых членов партии, стаж которых исчислялся с 1917–1921 гг, числилось 116 человек; в 1921–1925 гг. были приняты в партию 126 человек, в 1925–1930 гг. — 353 человека. По социальному положению измаильские коммунисты подразделялись на следующие группы, рабочие — 758 членов ВКП(б), 166 кандидатов; крестьяне — 739 членов партии, 299 кандидатов; служащие — 479 членов партии, 242 кандидата. По роду занятий: рабочие — 116 членов партии, 48 кандидатов; колхозники — соответственно 104 и 48; служащие — 1663 и 554; учащиеся — 1 и 4. Были к тому же «домохозяйки-иждивенцы» — 876 членов партии, 43 кандидата. Среди измаильских коммунистов украинцев было 1460, русских — 956, евреев — 172, белорусов — 27, молдаван — 24, поляков — 5, болгар — 4, представителей других национальностей — 30[317].

Схожая ситуация была и в других западноукраинских областях. По материалам Тернопольского обкома партии в области в апреле 1940 г. работали 3 члена партии с 1917 г., с 1917–1920 г. — 49 членов партии; с 1920–1925 гг. — 68 членов партии; с 1925–1930 гг. — 530 членов партии и б кандидатов; с 1930–1933 гг. — соответственно 653 и 18; с 1933–1937 гг. — 79 и 24; c 1937–1940 гг. — 573 и 671.

«Кадровая мобилизация» для западноукраинского региона коснулась не только коммунистов. Так, из направленных на работу в Черновицкую область 5000 специалистов коммунистами и кандидатами в члены партии были 3145 человек, а в Измаильской области из 3404 человек — 1971 член партии и 707 коммунистов. Командированные использовались как на партийной и советской, так и хозяйственной работе. В частности, в той же Измаильской области на партийную работу были направлены 324 чел., на работу в советских учреждениях — 226 чел., на комсомольскую работу — 44 чел., на хозяйственно-кооперативную — 460 чел., в области сельского хозяйства использовались 392 чел., по линии партийного просвещения и культучреждений — 976 чел., в органах суда, прокуратуры и оборонных учреждений — 691 чел., в медицинских учреждениях — 291 чел..

В Тернопольской области в советской администрации работали 1326 чел., в партийных органах — 493 чел., комсомоле — 131 чел., на транспорте — 202 чел., в промышленности — 39 чел., в сельском хозяйстве — 84 чел., на предприятиях связи — 59 чел., в строительстве — 46 чел., промкооперации — 2 чел., в торговле и общепите — 136 чел., в народном образовании — 86 чел., медицине — 8 чел., в области печати — 43 чел, других областях — еще 19 чел.

Большинство из прибывших на Западную Украину коммунистов до этого трудились на низовой партийной работе. В Дрогобычской области их численность достигала 70 %. Около 35 % сотрудников партийного аппарата этой области вообще впервые пришли на партийную работу. Секретарь Тернопольского обкома Н. М Крамар признавал, что в области «большое число товарищей являются выдвиженцами…которые до приезда в нашу область занимали меньшие посты. Поэтому на нас возлагается большая обязанность по воспитанию этих кадров. Мы обязаны помогать людям в работе. Так, например, в Велико-Борковском районе все три секретаря являются выдвиженцами. Первый секретарь умеет работать, знает работу, но у него 2-й и 3-й секретари, люди недостаточно опытные, их надо учить, воспитывать…Это относится и к другим районам»[318].

Таким образом, подбор кадров для западноукраинских областей шел путем назначения на вакантные должности более-менее подходящих кандидатов из других регионов. Конечно, к назначению на руководящие посты областного уровня подошли достаточно ответственно. Однако остальные «назначенцы» отнюдь не всегда обладали должной квалификацией, что не вызывает удивления, учитывая многочисленные «чистки» и репрессии 1930-х годов, на несшие ощутимый урон руководству республики. В результате на Западную Украину приехали коммунисты, в большинстве случаев относительно недавно принятые в партию, имевшие за плечами в основном среднее или начальное образование, не обладавшие достаточным опытом для работы в новой должности. При отборе особое внимание уделялось социальному и национальному статусу кандидата: желательно, чтобы они были рабочими или крестьянами по социальному происхождению и украинцами по национальности.

Следует признать, что нередко на Западную Украину попадали люди не только малоопытные, но и далеко не лучшие по своим деловым качествам. Об этом нередко говорилось на различных партийных форумах, проходивших в западноукраинских областях. Например, на заседании областного партийного актива в Черновцах, состоявшимся 1 марта 1941 г., некто Чумак, рассказывая о проблемах лесной промышленности, сделал следующие выводы: «Относительно кадров. Я согласен с предыдущими товарищами, которые выступали. Это и по линии облпарткома и ведомственных организаций… людей присылали не работоспособных для того, чтобы избавиться от них на прежней работе. Разве это не издевательство».

Попадались также работники, откровенно не подходящие не только по деловым, но и по моральным качествам. Например, секретарь Станиславского горкома партии Лазуренко на заседании областного партийного актива 11 января 1941 г. привел следующие примеры недостаточно тщательного подбора кадров для Западной Украины: «Рыбаков — два раза судился, прибыл из Одессы. Розенберг — здесь его выдвинули зав. отделом снабжения и сбыта, оказался жуликом, сейчас его арестовали за уголовные преступления. Емыкин — судился за хулиганство». Заместитель заведующего отделом кадров Станиславского обкома Абрамушкин сказал прямо: «…инженер-электрик Чиркин, по всей вероятности своей партийной организации так надоел, и хотели от него избавиться взяли его и прислали».

Учитывая особенности прибывшего из восточных областей «пополнения», местные партийные начальники пристальное внимание уделяли случаям нарушения партийной дисциплины и революционной законности. О случаях ненадлежащего поведения и о принятых мерах сообщалось в назидание остальным партийцам. В архивных документах нередко встречаются описания недопустимого для коммуниста поведения. Например, первый секретарь Дрогобычского обкома Я. М. Ткач на конференции в марте 1940 г. раскритиковал работу Жидачевского райкома, отметив, что «отдельные коммунисты, будучи вне партийного влияния, начали заниматься склоками, клеветой, проявлять недисциплинированность, притуплять классовую бдительность и разлагаться в быту»[319]. Самыми типичными были случаи незаконного присвоения государственного имущества, незаконные реквизиции и пьянство. Например, в Дрогобычской области «член партии Мищенко, работник бумажной фабрики, бесконтрольно распоряжался государственной собственностью, раздавал ее кому хотел, грубо нарушая революционную законность. Инструктор райпарткома тов. Никитченко при выселении осадников присвоил себе машину, велосипед и вернул их только тогда, когда его предупредили, что он получит партвзыскание». К слову, делом Мищенко занималась прокуратура.

Во Львовской области бывший первый секретарь Дудиловского райкома Мосиевич, уполномоченный наркомзаг Ивлев и заведующий райторготделом Мазур «приехали в г. Львов, напились в ресторане и начали скандалить. При этом Мазур открыл стрельбу и тяжело ранил прохожего гражданина. Мазур арестован, из партии исключен, бывший второй секретарь этого РПК Шевченко дошел до того, что обменялся с ксендзом часами». Бывший секретарь Винниковского райкома Кравцов также «морально разлагался, часто устраивал пьянки в своем кабинете. Однажды, когда Кравцов делал доклад о дне Парижской коммуны, к присутствующему там прокурору подошел рабочий и сказал — «доклад он делает хорошо, а вот что он ходит к нашим женщинам — это плохо».

По всем подобным случаям, попавшим в поле зрения райкома или обкома, принимались решительные меры. В материалах западноукраинских парторганизаций содержится множество примеров. Так, в Ровенской области бывший председатель Деражненского райисполкома Кононов «за бездеятельность и бытовое разложение, за дискредитацию партии и органов советской власти» был снят с работы. Был снят с работы и исключен из партии зав. райторготделом Тучинского района Трофименко.

В Станиславской области были привлечены к судебной ответственности и исключены из партии бывший председатель одного из временных управлений Бендяк, а также товарищи Крюк, Козачинский и Степаненко, производившие «обыски без санкции прокурора на квартире купца Оренштейна»[320]. Был исключен из партии и приговорен к тюремному заключению инструктор Рогатинского райкома Шаламов: «напившись допьяна в селе Даниличи, он обезоружил сторожа детдома, сделал там обыск, поставил местных граждан Вер и Стахур к стенке, угрожал им расстрелом». Был исключен из партии заместитель начальника Коршевского райотдела милиции Молчанов за систематические пьянки и «распущенную половую жизнь».

В Измаильской области бюро обкома приняло меры в отношении пятерых человек: «Кривченко А. Д. - инспектора Татарбунарского райгосстраха, члена ВКП(б) с 1932 г., исключен из партии за вымогательство денег у местных торговцев путем запугивания их органами НКВД; Синайский Г. С. - инженер Облавтотранспорта, кандидат в члены ВКП(б) с 1940 г., исключен из партии за жульничество, выразившееся в мошеннической покупке у немца мебели и других вещей; Конопко В. А. - инструктор обкома комсомола, кандидат в члены ВКП(б) с 1940 г., исключен из партии за нарушение Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 г.; Перевейнос С А. - начальник дистанции пути станции Аккерман, кандидат в члены ВКП(б) с 1938 г., исключен из партии за бытовое разложение и неискренность перед партией. По Болградскому району исключен из партии Бражников В. за хулиганство и осужден народным судом к 5-ти годам тюремного заключения».

Подобное пристальное внимание к поведению коммунистов было санкционировано решением ноябрьского пленума ЦК КП(б)У 1940 г., который обязал обкомы и райкомы КП(б)У западных областей УССР «лиц, виновных в искривлении директив партии и правительства и тех, кто нарушает законы советской власти, а также тех, кто грубо обращается с местным населением и своим непристойным поведением дискредитирует партийные и советские органы привлекать к суровой партийной, а в случае необходимости и к судебной ответственности, а работников, не умеющих или не желающих вести решительную борьбу с нарушителями законов советской власти, своевольных, виновных в грубом обхождении с населением и тех, кто разложился в морально-бытовом отношении, снимать с работы и заменять другими»[321].

После пленума борьба с порочащими советскую власть явлениями велась весьма активно. Например, в Станиславской области на пленуме обкома 19–20 апреля 1941 г. было отмечено, что в 1940 г. обком КП(б)У «за различные антипартийные действия исключил из партии 25 человек. За три с половиной месяца 1941 г. — также 25 человек, из которых 16 человек привлечены к судебной ответственности и осуждены за такие преступления, как нарушение революционной законности, хулиганство, хищение социалистической собственности, нарушение Указов Президиума Верховного Совета СССР и др. Кроме того, за нарушение партийной и государственной дисциплины наложено 104 партийных взыскания и 27 человек сняты с работы»[322].

Обилие свидетельств о «недостойном поведении» ответственных работников, командированных в Западную Украину, свидетельствует о сложной ситуации, сложившейся в среде советской управленческой элиты к концу 1930-х годов. Действительно, на Большой Украине местные власти отнюдь не всегда хотели расставаться с теми, кто успел зарекомендовать себя с лучшей стороны, и поэтому зачастую отбор производился «по остаточному принципу». В то же время сам факт многочисленных упоминаний в партийных документах того времени случаев «антипартийных действий» со стороны чиновников, указывает на попытку украинского партийного руководства вести решительную борьбу с нарушителями правовых и моральных норм. Это было тем более необходимо, что за приехавшими на Западную Украину «восточниками» местные жители наблюдали с особым интересом: по ним судили о Советском Союзе в целом. К тому «восточники» играли важную роль в западноукраинской советской номенклатуре: именно они занимались подбором кандидатов для работы в советских и хозяйственных учреждениях из числа местного населения. Естественно, прибывшие из Большой Украины работники были «расставлены» в аппарате таким образом, чтобы в полной мере осуществлять контроль над деятельностью «выдвиженцев», заниматься их воспитанием в большевистском духе.

Критерием отбора наиболее перспективных местных кадров был отнюдь не уровень образования или квалификации (хотя и тут были исключения[323]), а социальная и национальная принадлежность. Вообще «выдвиженчество» оказалось далеко не простым делом, поскольку занимавшиеся этой ответственной работой товарищи не были местными уроженцами, недостаточно ориентировались в окружающей обстановке и зачастую, составляя для себя представление о той или иной кандидатуре, не учитывали всех необходимых нюансов. Особые трудности возникали при выдвижении кандидатур в местные советы: население проявляло очевидное желание повлиять на результат выборов в низовые органы власти, в отличие от выборов депутатов от западноукраинских областей в Верховный Совет СССР и Верховный Совет УССР.

Чтобы представить трудности, с которым пришлось столкнуться партийным властям, приведем некоторые факты из жизни Дрогобычской партийной организации. Обсуждая на пленуме обкома 13–14 ноября 1940 г. вопрос о политико-массовой работе с населением в связи с выборами в местные советы депутатов, секретарь обкома по кадрам Марсин признал, что вопрос подбора и выдвижения кандидатур оказался весьма сложным. «Здесь, товарищи, мы набили исключительно много горшков»[324], - заявил Марсин. По его словам, немало кандидатур не удалось «провести» или из-за неподготовленности ответственного по выборам партийного работника, или из-за недостаточного знания самого кандидата. Например, «в Лавочнянском районе подобрали кандидатуру, и надо сказать, не плохую, но послали проводить такого человека, который завалил и потом райкому партии пришлось исправлять». В Судово-Вишнянском районе в районный Совет депутатов трудящихся выдвинули кандидатуру тов. Баранова, а на собрании крестьян эта кандидатура была отведена «по мотивам того, что он ездил в Москву и потому, что он активный.» В Добромильском районе выдвинули кандидатуру тов. Калита, на собрании же крестьяне отклонили эту кандидатуру, «потому что этот человек раньше работал у помещика и доносил ему о настроениях остальных батраков». Кандидатуру же Арлотова крестьяне на собрании также отвели по той причине, что «он баллотировался в польский сейм». По Меденичскому району «отведена кандидатура потому, что этот человек не принимает участия в общественной работе». По Высоцковскому району «выдвинули человека, который неизвестно куда девался, а потом выяснилось, что он бежал за границу». «Райкомы не изучают людей, не создают крепкого актива из числа проверенных людей», — сделал вывод секретарь обкома.

Несмотря на встретившиеся трудности, масштабы «выдвиженчества» были довольно заметными. Например, в Волынской области к апрелю 1940 г. на руководящую работу из местного населения были выдвинуты 5643 человека (из них 4371 украинцев): на должность председателей сельсовета — 855 чел., заместителей и секретарей — 1556 чел., руководителей колхозов — 26 чел., заместителей председателей райисполкомов — 3 чел., секретарей, заместителей и председателей городских советов — 27 чел., на руководящую кооперативную и торговую работу — 1589 чел., директоров заводов — 29 чел., зав. больниц и амбулаторий — 23 чел., директоров школ — 330 чел. В Дрогобычской области к марту 1940 г. были подобраны на руководящую работу из местного актива 2660 чел. (из них председателей сельсоветов — 787 чел.). Во Львовской области из числа местных кадров на руководящую работу к апрелю 1940 г. были выдвинуты 6882 чел. (из них украинцев — 4909 чел.). В Ровенской области к апрелю 1940 г. на работу в органы советской власти были привлечены из состава местных активистов на работу заместителями председателей районных исполнительных комитетов 22 чел., заведующими отделами — 94 чел., членами сельсоветов — 8219 чел. Особо подчеркивалось, что «среди членов сельсоветов основной национальности — украинцев 7050 чел. Кроме того русских 51 чел., поляков 480 чел., евреев 274 чел., белорусов 44 и других 320 чел.».

В апреле 1940 г. на областной партконференции руководство Станиславской области доложило о выдвижении кадров на руководящую советскую и хозяйственную работу из местного населения: «всего 5050 чел., из них: председателей горсоветов — 7 чел., заместителей председателя горсоветов и райисполкомов — 45 чел., заведующих отделам и горсоветов и райисполкомов — 169 чел., заведующих сектором облисполкома — 57 чел., председателей сельсоветов — 718 чел., заместителей председателей сельсоветов — 643 чел., председателей колхозов -24 чел., руководителей торговых и кооперативных предприятий — 1630 чел. директоровзаводов и предприятий — 131 чел., заместителей директоров заводов и предприятий — 46 чел., директоров и заместителей фабрик — 23 чел., профсоюзных работников — 113 чел., работников прокуратуры и суда 10 чел., других руководящих работников — 1421 чел»[325]. В Тернопольской области к весне 1940 г. было выдвинуто 4125 человек, «из них председателей сельсоветов 845 чел., заместителей председателей сельсоветов 826 чел., секретарями сельсоветов 826 чел., заместителями председателей райисполкомов 14 чел. В торговый аппарат 122 чел., зав. отделами райисполкомов 122 чел., инструкторами райисполкомов 42 чел., директорами предприятий 156 чел., на различную районную руководящую работу 385 чел. Кроме того выдвинуто председателями колхозов 43 чел., председателями сельских потребительских товариществ 607 чел. и в заготовительный аппарат 118 чел.».

В Черновицкой области к февралю 1941 г. рапортовали о выдвижении 13853 чел. («на советскую работу — 2564 чел., торгово-кооперативную и финансовую — 6800 чел., культурно-просветительскую, педагогическую и медицинскую — 2691 чел., промышленные кадры — 969 чел., в органы юстиции -3153 чел.»). При этом из 2410 председателей, секретарей и членов сельсоветов украинцев было 69,6 %, молдаван — 8 %, русских — 8,5 %. В Измаильской области к февралю 1941 г. на советскую, хозяйственную и кооперативную работу было выдвинуто 2075 чел. (в областные, районные, сельские советские учреждения и организации — 617 чел., на хозяйственно- кооперативную работу — 892 чел., на педагогическую и в органы наркомздрава — 81 чел., на сельскохозяйственную — 402 чел.).

Таким образом, местные уроженцы выдвигались на работу в сельских и городских советах, торговых и хозяйственных организациях, а также в райисполкомах, но на уровне заместителя председателя. При этом особое внимание, судя по имеющейся статистике, уделялось выдвижению представителей «коренной национальности»: они, безусловно, преобладают среди «выдвиженцев». По-видимому, это было целенаправленной политикой, рассчитанной на повышение процента украинцев в государственном аппарате. Например, в Магеровском районе Львовской области райком партии, рассматривая вопрос «о расширении работы райсоюза и кооперативной торговли», в одном из пунктов решения записал: «Предложить ускорить укомплектование аппарата райсоюза главным образом за счет украинцев и евреев». Об этом доложил первый секретарь обкома Л. С. Ткач, рассматривавший на областной партийной конференции в апреле 1940 г. недостатки работы Магеровского райкома. Впрочем, судя по всему, предпочтительное отношение к выдвижению украинцев было делом обычным. Скорее всего, состав руководящих работников этого региона должен был отражать национальную структуру населения региона; а поскольку все восточнославянское население считалось украинским, то украинцы и должны были доминировать среди выдвиженцев.

Полякам же уделялось значительно меньше внимания при выдвижении на вакантные должности в советской и хозяйственной структурах. Любопытно, что в стенограмме Станиславской областной партконференции они причислены к «подозрительным элементам». Секретарь обкома Мищенко прямо заявил: «Мы, товарищи, имели такие организации, как Птицепром, Яйцепром и другие заготовительные организации, которые в составе аппарата имеется 75–80 % польского населения. Это в то время когда в нашей области насчитывается 75–80 % украинского населения. Конечно, мы не можем выбросить совсем польское население и не привлекать его к работе, но мы не можем терпеть такого положения, когда в перечисленных мною выше организациях, а это относится и к торгующим организациям, когда там привелирует (так в тексте — Е. Б.) в аппарате польское население. Если уж на работу принимается по национальности поляк, то надо внимательно изучить, ибо то, что вскрыли органы НКВД нам говорит о том, что в этих организациях в основном аппарате укомплектован из польского населения».

Впрочем, следует признать: партийными властями была запланирована пропагандистская работа среди польского населения, хотя ее объем явно нуждался в корректировке. Утвердив 16 марта 1940 г. решение об издании в западноукраинских областях газет, Оргбюро ЦК ВКП(б) предусмотрело, в том числе, издание газеты «Czerwony Sztandar» тиражом в 30 тыс. экз. Однако литературы на польском языке не хватало. Желая усилить пропагандистскую работу среди польского населения, 8 августа 1940 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение издать на польском языке двухтомник В. И. Ленина (50000 экз.), произведения И. В. Сталина «Вопросы ленинизма» (50 000 экз.) и «Марксизм и национально-колониальный вопрос» ('20 000 экз.), биографию Сталина (50 000 экз.) и политический словарь (50 000 экз.)[326]. Это партийное решение было должным образом расценено на местах. Руководитель львовских коммунистов Л. С. Грищук уже в конце августа обратил на это внимание областного актива. «Я хочу довести до сведений партийного актива, что по решению ЦК КП(б)У для того, чтобы усилить работу среди местного населения увеличен тираж польской газеты «Червоний штандар» (так в тексте — Е. Б.) до 50 тыс. экз, — заявил Грищук. — Кроме того, газета будет выпускаться на 6-ти страницах. По решению ЦК ВКП(б) до 1 ноября будут выпущены «Вопросы ленинизма» на польском языке, 3-х томник Ленина, учение Маркса, биография тов. Сталина и другие политические книжки на польском языке. Кроме того по решению ЦК ВКП(б) в г. Львове будет издаваться трижды в месяц журнал на польском языке и дважды в месяц журнал на украинском языке. Каждый товарищ должен помнить, что если есть такое решение ЦК ВКП(б), разумеется, что нам требуется коренным образом изменить свое отношение к польскому населению»[327].

Если пропагандистской литературой польское население было обеспечено, то других ее видов хватало далеко не всегда. Секретарь Бирчанского райкома партии Николаенко на пленуме обкома Дрогобычской области 11–12 января 1941 г. сетовал на трудности, возникшие при проведении коллективизации. «Мы в районе имеем 14 сел, в которых преобладающее количество населения — это польское население. 7 сел имеют 100 % польского населения и 7 сел — преобладающее количество польского населения, — говорил Николаенко. — Большинство с этого населения, правда, украинский язык понимают кое-как, но читают очень слабо, а мы не имеем ни одного экземпляра Устава сельскохозяйственной артели на польском языке и это тормозит нашу работу».

Политика «выдвижения», т. е., фактически, включение представителей местного населения в региональную управленческую элиту, должна была способствовать сокращению разрыва между управленцами и основной массой населения и пропагандировать украинскую государственность в советской форме: недаром на ноябрьском пленуме ЦК КП(б)У 1940 г. прозвучал призыв шире выдвигать местное население на руководящие посты. «Партийные организации западных областей обязаны усилить выдвижение на советскую, хозяйственную и кооперативную работу проверенных товарищей из местного населения», — говорилось в резолюции пленума.

Требование «усилить выдвижение» было не случайным: местные уроженцы зачастую или не умели, или не хотели работать. Так, на пленуме Тернопольского обкома в мае 1941 г. была озвучена весьма неприятная статистика. В области наблюдалась большая текучесть кадров: «если взять председателей сельсоветов из 937 чел. в 1940 г. заменено 512 чел., в 1941 г. заменено уже 28 чел… По потребсистеме из 525 председателей селькооперации снято 243 чел., а в 1941 г. уже заменено 152 чел. По облторгу из 1176 чел. уволено 364 чел.». Неудивительно, что в данной ситуации партийным властям оставалось только призывать более тщательно следить за отбором кадров, смелее выдвигать наиболее надежных из них и, в то же время, оказывать пристальное внимание их воспитанию. Например, в резолюции партактива Волынской области (май 1940 г.), говорилось об «обязанности каждого коммуниста-руководителя следить за работой выдвинутых товарищей, заботиться об их идеологическом росте, помогать им овладевать искусством большевистского руководства».

Таким образом, работа над созданием «крепкого актива из проверенных людей» велась в западноукраинских областях весьма интенсивно, хотя не всегда столь успешно, как того хотел и партийные власти. Образцовыми считались случаи активной работы бывших бедняков в новых органах власти, на посту руководителей предприятий и колхозов. В отчетных докладах областных парторганизаций обязательно содержались сведения о бывших батраках и рабочих, успешно работавших теперь на благо советской власти. Например, на первой партконференции Тернопольской области И. Д. Компанец рассказывал о том, что в «Тернополе директором лакокрасочного завода работает бывший рабочий Минчанский, со своей работой справляется. В Ново-Сельском районе председателем сельсовета села Кошчяки работает тов. Дидкун Степан — бедняк. Не обращая внимания на анонимные письма с угрозами, он активно работает, принял активное участие в организации колхоза. Хорошо работает председатель Лисичанского сельсовета тов. Рогач, активно борется с врагами, выявляя националистов. В Борщевском районе заведующим заготконторы райпотребсоюза работает тов. Продан, который добился выполнения мясозакупок на 131 %, молокозакупок на 100 %, кожи на 114 %. Во время выборов тов. Продан активно работал агитатором».

На первой Львовской областной партконференции Л. С. Грищук также отметил работу нескольких выдвиженцев: бывшего развозчика пива Кармазина, который стал заместителем председателя Львовского городского совета и был выбран депутатом Верховного Совета УССР, крестьянина-бедняка Рихву, ставшего председателем сельсовета, депутатом Верховного Совета УССР, а также бывшей батрачки Перепелицы — депутата Верховного Совета СССР.

Предметом особой гордости для партийных властей было участие населения в борьбе с «контрреволюционными элементами». Например, глава Дрогобычского обкома Я М. Ткач на областной партконференции не преминул доложить, что в селе Яворы Высоцковского района председатель сельсовета Туркевич «вместе с группой бедняков задержал четырех вооруженных шпионов во главе с польским генералом. В селе Матково этого же района с помощью местных крестьян и инструктора РПК тов. Джапомаги органы НКВД задержали трех польских офицеров»[328]. Начальник погранвойск НКВД Петров докладывал на Львовской областной партийной конференции 23–24 апреля 1940 г., что «за период с 15 октября по сегодняшний день при помощи местного населения и самим местным населением задержано 698 чел. нарушителей». Так, «14-летний подросток с хутора Ушки-Стоянский (так в тексте — Е. Б.) задержал 3-х очень важных нарушителей. Он премирован велосипедом и 200 рублями. Трое жителей села Вороново: 55-ти летний мужчина и братья Курило задержали важного человека; житель города, Розенберг, который сейчас работает в кооперативе, помог в задержании 37 человек. Павлинец сам задержал 18 человек. Житель Руппо — сторож — 7 раз задерживал нарушителей границы и два раза уведомлял нас о появлении нарушителей»[329]. Впрочем, подобных примеров в материалах западноукраинских обкомов сохранилось немного.

Одним из важнейших сторон процесса становления на Западной Украине новой управленческой элиты являются взаимоотношения прибывших из восточных областей работников с местным населением. На бытовом уровне эти две стороны «приглядывались» друг к другу. Тесным взаимоотношениям на данном этапе трудно было сложиться, поскольку большая часть «восточников» была занята на ответственной партийной и советской работе и, следовательно, отношения между ними и широкими слоями населения фактически обуславливались рамками дихотомии «элита — массы». Местное население неизбежно проявляло повышенное внимание к поведению приехавших из Большой Украины управленцев, а случаи «морального разложения» коммунистов отрицательно сказывались на общем имидже советской власти. Один из коммунистов в Тернопольской области уже в августе 1940 г. с сожалением констатировал: «Попробуйте проехать по какой-нибудь деревне или селу и у вас что-нибудь случится с машиной. Разве население поможет вам так, как оно помогало с первых дней нашего пребывания здесь. Нет. Раньше бывало, только услышат гудок машины, сейчас же бегут люди со всех сторон села, здороваются, снимают шапки, а сейчас ничего подобного. Что же вы думаете, что крестьянство и рабочий класс не уважают советскую власть. Нет. Ничего подобного, уважают, а это только потому, что большую антисоветскую работу ведет классовый враг».

Общий язык с местным населением удавалось найти далеко не всегда. Воспитанные советской властью товарищи с удивлением обнаруживали, что внушенные им представления о Западной Украине не всегда соответствовали действительности. Так, командир взвода разведки 274-го тяжелого корпусного артиллерийского полка П. Горелик вспоминал «Я думал, что еду в какую-то глушь, — Польша представлялась мне страной на обочине Европы, а Западная Украина — захолустьем Польши. Но Львов оказался городом европейским. Мы знали свои провинциальные города, с пустыми полками магазинов и очередями, идеологически поддутым энтузиазмом и серыми однообразными лозунгами, вроде «5» в «4», навевавшими скуку на каждом перекрестке. Львов же, несмотря на военное положение, выглядел веселым и преуспевающим. Изобилие товаров и улыбок, несмолкаемость «шума городского» — все это поразило нас в те дни раннего бабьего лета»[330]. Особенно поражали не только людные улицы («улицы были полны с утра до поздней ночи»), но и магазинные прилавки/ Как вспоминал Горелик, «на прилегавших к центру улочках, в маленьких лавчонках, ломившихся от мануфактуры, обуви, парфюмерии и косметики, наши солдаты и командиры сметали все подряд… Полки мгновенно пустели но вскоре наполнялись снова… На толкучем рынке за оперным театром продавалось все».

Таким образом, налаживанию взаимных контактов мешало не отсутствие знания украинского языка прибывших с востока украинских кадров, как об этом пишут в украинские историки[331], а несоответствие полученных представлений о Западной Украине реальности. Львов заставил П. Горелика усомниться в «нашей пропаганде, твердившей, на Западной Украине коренная нация — украинцы, а поляки их угнетатели. Какие поляки, спрашивал я себя, поляки — крестьяне, поляки — рабочие, поляки — учителя и врачи?»[332] Украинский язык Горелик, бывший курсант Одесского артиллерийского училища, знал, и как раз «знание украинского языка помогало понять польский». Правда, даже с украинским языком, вернее, с литературой на этом языке, иногда возникали проблемы. Политработники 72-й стрелковой дивизии, расположенной в г. Болехов, с удивлением отмечали, как на одном из собраний «учитель Лимак в своем выступлении сказал, что украинская часть учительства плохо знает украинский язык, он сказал, что когда он (Лимак — Е. Б.) прочел брошюру М. Бажана, так увидел, что литературного украинского языка не знает» и даже попросил для учителей «создать сеть кратковременных курсов для изучения украинского языка».

Взаимопониманию мешали не только стереотипные представления о жизни в капиталистической Польше, не только культурные различия, но и чисто бытовые трудности, с которыми пришлось столкнуться «восточникам», в том числе, и пресловутый «квартирный вопрос». Очень часто на партийных форумах звучали жалобы на отсутствие нормального жилья для приехавших из восточных областей работников. Причем это касалось как партийных функционеров, так и других категорий командированных. В Гусятинском районе Тернопольской области четверо партийных работников написали в ЦК КП(б)У, что они «совершенно не имеют квартир… райком партии никаких мер не принял, только ответил, что квартир нет…» Такое же положение было и в Катербургском районе, там работники также написали коллективное заявление, что «им не созданы условия для работы, не обеспечили квартирами».

В Тернопольской области на заседании областного партактива 23 мая 1940 г. некий товарищ Кисломед обращал внимание на то, что «у нас в г. Тарнополе положение с жилфондом очень тяжелое… Мы сейчас, буквально, задыхаемся, не можем предоставить работникам даже комнату, чтобы человек жил в нормальных условиях. Железнодорожный узел, по решению НКПС расширяется, а мы прибывающих железнодорожников с семьями не можем обеспечить жильем…. Вопрос этот может быть разрешен лишь в том случае, если хоть немного подбросят средств, чтобы имеющиеся в городе полуразрушенные дома восстановить».

Плохая обеспеченность жильем прибывших на работу на Западную Украину товарищей приводила к появлению претензий к местному населению: конечно, тем его представителям, которые находились в несравнимо лучших условиях. Весьма показательны в данном отношении жалобы военнослужащих Львовской области. На областном партийном активе в августе 1940 г. летчик Ушкаров негодовал: «Многие из нашего командного состава нуждаются в квартирах… Надо учесть, что наш командный состав больше двух лет не был в семье…У нас ксендзы занимают по 7 комнат. Я уже просил членов правительства, чтобы использовать это. Если нет у нас законов в Советском Союзе, то для наших областей можно его здесь применить. Духовенство, какие-то научные работники занимают по 7 комнат, а наши же летчики, командиры живут по несколько месяцев на сырой земле в лагерях».

В Тернопольской области возмущение одного из представителей партийного актива вызвало решение прокуратуры возвратить жилье бывшему собственнику. «Одному нашему командиру был выписан ордер на квартиру, — рассказывал некто Слижевский. — Он эту квартиру занял. Там раньше жил какой-то офицер или жандарм, который удрал. Оказывается, что, набравшись смелости, этот жандарм приезжает обратно, просит командира квартиру освободить, приносит ему бумажку о том, что он должен квартиру освободить, как незаконно занятую. Эта бумажка подписана прокурором. Спрашивается — кто дороже — командир или жандарм. (С места: дороже всего закон.) Не надо так ставить вопрос, чтобы семьи командного состава вывозить в села за 3–4 км. Надо сделать все, чтобы командир, все что может, отдал на воспитание кадров, но для этого надо ему создать условия».

Оказавшиеся в непривычных условиях, командированные партработники и специалисты далеко не всегда оказались способными наладить тесный повседневный, не касающийся работы, контакте местным населением. В той же Дрогобычской области в марте 1940 г. на партконференции в одном из выступлений (некоего Попова) с горечью прозвучало: «Несколько слов о взаимоотношениях с местным населением. В этом отношении недостаток выражается в том, что отдельные коммунисты чуждаются местных граждан, образовывают искусственную грацию (так в тексте — Е. Б.). Есть факты, которые свидетельствуют о вышесказанном. Ведь где бы Вы ни были — в театре, в клубе вы всегда можете наблюдать, когда наши товарищи стараются разговаривать только с товарищами, приехавшими с восточных областей, с местным же населением вовсе не желают разговаривать»[333].

В сложившейся ситуации важное значение в установлении контактов с местным населением приобретали собрания и митинги, повсеместно проводившиеся на Западной Украине. Конечно, зачастую партийные работники подходили к пропагандистской работе в соответствии с усвоенными в Советском Союзе шаблонами, не учитывая местных особенностей, в частности, религиозности местного населения. Например, в Дрогобычской области «партприкрепленный Перегорода в селе, после того, как закончилась служба в церкви, решил удержать крестьян и провести собрание по организации колхоза. Вынес патефон, поместив его около выхода из церкви, и только закончилась служба, заиграл патефон. Какие, думаете, были последствия? Чуть крестьяне не убили его».

Иногда налаживанию контактов мешала излишняя откровенность. Во Львовской области секретарь райкома комсомола Донченко, который был отпущен домой за своей женой, «зашел до хлебного торговца и купил у него четыре буханки. Когда торговец у него спросил, зачем ему сразу четыре буханки, тот ответил: «Я получил от жены письмо, в котором она пишет, что там хлеба нет, а если и дают, то не больше 300 граммов на семью — вот я и везу ей хлеба».

Впрочем, были случаи откровенности и иного рода. В Дрогобычской области в Судово-Вишнянском районе в селе Дмитровичах проводилось собрание крестьян, на котором райкомовское начальство докладывало о результатах работы областного совещания передовиков сельского хозяйства. Анатолию Голикову, пропагандисту райкома партии, на этом собрании задали вопрос: «А что будут кулаков принимать в колхозы?» На это Голиков ответил, что «в соответствии с Уставом, их в колхоз принимать не будут». Последовал новый вопрос: «А что с кулаками будут делать?» Голиков ответил: «У нас в восточных областях, для тех, кто не хотели идти в колхоз, мы нашли место. Вот тов. Злидник был в Москве и видел канал Москва-Волга, а кто его выкопал? Кулаки. Мы еще найдем и другой канал копать для тех, кто будет идти против колхоза. У нас в СССР в Сибири лесов много, и их рубить будут те, кто активно будут выступать против колхозов, третья же часть получила по 25 грамм, а знаете, что такое 25 грамм? Это пуля»[334].

Довольно точная оценка пропагандистской работе была дана на Дрогобычской областной партийной конференция 27–28 марта 1940 г.: «…очень часто наши работники подходят к разъяснению вопроса с меркой восточных областей, не учитывая того, что эти товарищи — рабочие, крестьяне, интеллигенция многого не знают того, что нам известно…Ослабление нашей политической работы среди населения может использовать всякого рода националистические элементы против советской власти. Нужно учесть, что среди рабочих, крестьян, интеллигенции немало врагов, которые, используя это, могут агитировать против установленных законов советской власти (последняя фраза в документе подчеркнута и на полях поставлен знак вопроса — Е. Б.)…Мы допускаем в своей работе ряд ошибок, а потому и получается, что какой-то ксендз имеет большое влияние на народ, нежели мы».

Конечно, не все пропагандисты допускали такого рода ошибки, но подобных случаев было не мало. Чтобы избежать их повторения, просчеты в пропагандистской работе подробно разбирались на партийных форумах. В целях повышения эффективности пропаганды, на Западной Украине в ряды пропагандистов и агитаторов привлекались местные активисты. Например, докладывая о достижениях Львовской парторганизации на ее первой партконференции, Л. С. Грищук привел следующие цифры: «Уже в октябре 1939 г. было 14 847 агитаторов, подобранных из числа лучших рабочих, крестьян и интеллигенции. А в марте этого года (в период подготовки к выборам в Верховный Совет СССР и Верховный Совет УССР, которые состоялись 24 марта 1940 г. — Е. Б.) в области работало 25 330 агитаторов, объединенных в 1041 агитколлектив». В Станиславской области во время подготовки к выборам 20 100 агитаторов были из местного населения. В Волынской области в период подготовки к выборам работали 13 747 агитаторов, а в Дрогобычской области в активную работу по подготовке и проведению выборов было вовлечено 32 676 человек (агитаторы, доверенные лица, члены выборных комиссии и т. д.)[335]

Итак, одним из направлений советизации Западной Украины было создание управленческой элиты, составной частью которой должны были стать местные «выдвиженцы». Политика «выдвижения» призвана была создать среди местного населения, прежде всего украинцев, слой новых «служилых людей», лояльных верховной власти и безупречных исполнителей, что было особенно важно в условиях функционирования советской властной структуры, когда выработка наиболее важных решений оставалась прерогативой верховной власти, а полномочия местного начальства ограничивались экономико-хозяйственными функциями. Видимо, в то же время подобная политика должна была сократить разрыв между элитой и массой, обеспечивая видимость открытости механизма рекрутирования местных уроженцев в советскую номенклатуру. При этом следует учитывать, что население в своем общении с властью сталкивалось, прежде всего, с местным, а не с высшим начальством. Строгие принципы отбора кандидатов, своеобразное распределение позиций во вновь образующейся на Западной Украине структуре власти между «пришлыми» и «местными», должно было обеспечить управляемость местной управленческой средой, не допуская появления каких-либо групп в рамках единой номенклатурной элиты.

Определенную часть населения удавалось привлечь на свою сторону. Находились среди местного населения даже сторонники поимки шпионов и нарушителей границы. Однако бывали и явные просчеты в пропагандистской работе, связанные как с незнанием местных особенностей, так и недостаточной подготовленностью присланных из восточных областей работников, что сказывалось на имидже советской власти. Несмотря на все допущенные ошибки, начало политике рекрутирования местного населения в советскую номенклатуру было положено, хотя говорить о завершенности процесса, конечно, не приходится.


О. В. Петровская
Деятельность Красной армии среди населения Западной Белоруссии в 1939–1941 годах

Участие Красной армии в событиях, происходивших в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в историографии традиционно сводится к освободительному походу и решению военно-стратегических задач[336]. Проблемы взаимодействия ее с местным населением чаще ограничиваются встречей, первыми взаимными впечатлениями и выборами в Народное собрание 22 октября 1939 г. Вместе с тем в 1939 г. на территории Западной Белоруссии и Западной Украины армия использовалась как инструмент не столько военной, сколько политической борьбы. Влияние ее на организацию жизни и быт местного населения не стало кратковременным, а приобрело постоянный характер. По мере увеличения численности армейских подразделений и расширения оборонных задач появлялись новые плоскости взаимодействия военных и жителей Западной Белоруссии.

В настоящей работе из всего комплекса проблем, объединяющих взаимоотношения армии и населения в Западной Белоруссии в 1939–1941 гг., в качестве объекта исследования выбраны два блока. 1) агитационно-пропагандистская деятельность военнослужащих, влияние армии на формирование новых характеристик социальной, трудовой активности и быта местных жителей; 2) взаимодействие армии и населения в ходе выполнения организационно-управленческих функций Рабоче-крестьянской красной армии (РККА), связанных с установлением органов новой власти и поддержанием порядка на присоединенных территориях.

Особенности агитационно-пропагандистской деятельности Красной армии определялись идеологической подоплекой похода, предпринятого осенью 1939 г., армейскими ресурсами, а также этническими, социальными и интеллектуальными параметрами населения Западной Белоруссии

В исторической литературе утвердилось мнение, что пропагандистская кампания готовилась заранее[337]. Основными аргументами, выдвигаемыми в поддержку этого тезиса, являются создание за 12 дней до похода в Политуправлении (ПУ) Белорусского фронта (БФ) отделов по работе среди населения, увеличение на 60 % тиража газеты Белорусского особого военного округа (с 80 тысяч до 130 тысяч экземпляров), организация новых газет, рассчитанных на местное население.

Однако столь краткую подготовку едва ли можно причислить к факторам успеха пропагандистской кампании. Тем более, что адекватных представлений как о гражданском населении, так и о и противнике у политорганов РККА не было. Во время похода выяснилось, что военнослужащие польской армии, для которых были доступны советские военные газеты и журналы, оказались осведомлены о Красной армии значительно лучше. Если каждый капитан Войска Польского читал «Красную звезду», то в СССР даже Политуправление округа не имело изданий польского генштаба[338]. Не было в Красной армии и достаточных материалов о Польше, жизни и обычаях ее населения. Задача изучения системы пропаганды противника впервые была поставлена перед военными советами и политуправлениями фронтов главой ПУ РККА З. Л. Мехлисом именно во время польской кампании[339]. Механизм практического осуществления пропагандистских акций складывался уже во время похода. Запоздалое начало подготовки к пропагандистским действиям привело к тому, что в первое время политорганы испытывали острый недостаток в литературе об СССР, которую можно было бы раздать населению Не было плакатов, лозунгов, не хватало даже портретов вождей[340].

Тем не менее, в сентябре 1939 г. на население Западной Белоруссии была обрушена вся мощь армейской пропаганды, центральное место в которой занимала печать. Организация новых газет, специально рассчитанных на местное население, началась на Больших учебных сборах (БУС). Приказом наркома обороны от 9 сентября ПУ БФ «обязывалось организовать в поезде-типографии» издание фронтовых газет «Красноармейская, правда» на русском языке (тираж 100 тыс. экз.), «Белорусская звезда» на белорусском языке (30 тыс.), «Голос солдата» на польском языке (15 тыс.). Новые газеты как на русском, так и белорусском языках должны были создать в походных типографиях и армейские группы[341]. О значении, которое придавало политическое руководство Страны Советов печати для населения в иерархии армейских задач, свидетельствует Приказ № 01 Военного Совета (ВС) Белорусского фронта (БФ) от 16 сентября 1939 г., где создание типографий с целью «поставить газету» было обозначено как «второе дело» политорганов после организации Временных управлений на занятой территории[342]. Выполнение указаний реализовывалось по мере развертывания фронта и формирования новых соединений. В частности, 16 сентября 1939 г. вышел первый номер «Красноармейской правды», 17 сентября — газеты 11-й армии «Знамя советов» (редактор Мельянцев), а 19 сентября — газеты 10-й армии «За советскую родину» (редактор Ревунов). Способы и эффективность организации печати Белорусского фронта варьировались в зависимости от армейских групп. Например, редакция газеты «Знамя советов» 11-й армии сумела в течение четырех дней оборудовать походную типографию на 10 автомашинах, а все номера газеты 4-й армии «Часовой родины» (редактор Фадеев) печатались в походе исключительно в местных стационарных типографиях[343].

В целом в действующих частях Белорусского фронта выпускалось 48 дивизионных и бригадных газет, 8 армейских, 3 фронтовых, не считая тысяч боевых листков, миллионов экземпляров листовок. В частности, типографии БФ в ходе кампании выпустили 13 листовок и брошюр тиражом 6 млн 610 тыс. экземпляров исключительно для местного населения[344].

В итоге именно с помощью армейской печати удавалось восполнить пробелы в агитационных материалах. Несмотря на то, что ежедневно из Минска отправлялось свыше 100 тысяч экземпляров московских и белорусских газет, в условиях информационного вакуума и радикальных общественных изменений жители Западной Белоруссии испытывали недостаток печатной продукции[345]. К тому же армейские газеты оказались более оперативным информатором, печатая обширные сводки ТАСС, поскольку центральные газеты запаздывали на 4–5 дней[346].

Освободительно-объединительная парадигма похода детерминировала ведение печатной пропаганды на языке местного населения. Таким языком, по мнению партийного руководства, однозначно был признан белорусский язык По сценарию, «человек с ружьем» должен был дать белорусскому крестьянину газету с речами И. В. Сталина, стихами Я. Купалы и Я. Коласа на его родном языке.

Листовка «Браты Беларуси» за подписью командующего БФ М. П. Ковалева, выпущенная тиражом 1 млн экземпляров и сброшенная в день перехода границы Красной армией, апеллировала к тому, что поляки «не признают Вашего языка, насильственно ополячивают белорусов, закрыли все белорусские школы, этим самым лишили Ваших детей права учиться на своем родном языке»[347]. По национальному признаку (солдаты-белорусы и офицеры-поляки) советская пропаганда стремилась разложить и польскую армию. Белорусы, по сути, оказались единственной этнической группой, на которую ориентировалась советская агитация. Не случайно, например, крестьяне деревни Бородин говорили полякам: «Освобождение должно быть только для белорусов»[348].

В соответствии с таким подходом на белорусском языке было сформировано 6 новых дивизионных, 4 армейских и 1 фронтовая газета («Беларуская звязда»). Первой, из армейских газет 18 сентября стала выходить «Звязда» 11-й армии, а последней, 2 октября — «Вольная праца» 10-й армии. Тираж армейских газет на белорусском языке был определен в 15 тыс. экземпляров.

Белорусскоязычные газеты были полностью ориентированы на местное население и издавались исключительно в пропагандистских целях. Они публиковали материалы о Восточной Белоруссии, Красной армии, советских вождях, национальной политике в СССР, истории борьбы белорусского народа с польскими панами и т. д. Распространялись брошюры художественного и исторического содержания: «Шлях да першанства», «Анастасія Міцкевіч», «Ільноцарабільщік», «Афанасій Хомчанка», «Майстры саціялістычнага земляробства», «Заходняя Беларусь» «У цісках польскіх паноў», «Совецкая Беларусь». На белорусском языке печатались и агитационные лозунги.

От издания этих листовок, брошюр и газет ожидался большой политический эффект. Однако, как выяснилось, многие белорусы, особенно молодежь, читать на белорусском языке не умели, поскольку более 70 % населения, идентифицируемого как белорусы, были неграмотными. В среде местного населения газеты и книги на белорусском языке и во время похода, и позже популярностью не пользовались. Например, из-за незнания населением белорусского языка за 20 дней ноября 1939 г. по Кобринскому уезду осталось нереализованными 76 тыс. из 102 тыс. присланных газет, а по Брестскому -55 тыс. из 212 тыс. Из Домачевского РК КП(б) в октябре 1940 г шли жалобы на то, что облпотребсоюз засылает «неходовые товары, как-то белорусскую литературу…». А в отчете ПУ БФ даже было заявлено, что «белорусы впервые услышали и заговорили на своем языке». Данную ситуацию политработники объясняли насильственной полонизацией и преодолевали путем громкого чтения газет населению. Для этой цели среди бойцов специально подбирались чтецы, которые вслух зачитывали доклады, газеты, рассказы.

Пропаганда на польском языке, на фоне системы белорусскоязычной агитации, выглядела невыразительно. Правда, была сформирована фронтовая газета «Glos Zolnierza» («Голос солдата», ред. Казимирский).

Причем в ночь с 16 на 17 сентября она уже имела готовый выпуск, который был разбросай самолетами над территорией, занятой польскими войсками. Однако до 21 октября было выпущено всего 11 номеров газеты, сравнительно небольшим тиражом. 165 тыс. экземпляров. Такие количественные параметры соответствовали скорее уровню не фронтовой, а бригадной газеты. К тому же в газете «Glos Żolnierza» было много ошибок, над которыми смеялись поляки Причины слабости печатной пропаганды на польском языке заключались, прежде всего, в дефиците кадров. Политорганы, убежденные в том, что «польские народы отравлены национализмом» сразу же ощутили острый дефицит людей, владеющих польским языком. В частях Красной армии их практически не было. Все военнослужащие-члены ВКП(б), имеющие национальности зарубежных государств, были взяты на учет еще в 1938 г. Присутствие многих из них в армии в условиях надвигающейся войны было нежелательным. Кроме того, советское руководство не искало поддержки польского населения. Поляки были отнесены к разряду врагов. Так, Приказ № 01 ВС БФ еще ставил задачу помощи освобождения трудящихся от эксплуататоров в целом. Но уже Приказ № 05, датированный тем же 16 сентября, конкретизировал национальную принадлежность поработителей — польские помещики и капиталисты. Проведенный С. И. Репко контент-анализ текстов 11 листовок, изданных в период наступления (17–24 сентября 1939 г.) показал, что среди 50 призывов наиболее часто использовались темы, призванные дискредитировать правительство Польши (22 %). На втором месте находились материалы, целью которых являлось возбуждение антипольских настроений и чувства уязвленного национального достоинства (10 %), обвинявшие поляков в национальном притеснении белорусов и в том, что «поляки эксплуатируют вас»[349].

Первые 6 номеров газеты «Glos Żolnierza» распространялись в большей степени среди пленных, в значительно меньшей — среди местного населения. На польском языке были опубликованы речь Молотова от 17 сентября, приказ командующего войсками Белорусского фронта от 19 сентября, три листовки, передовая «Правды» за 30 сентября и договоры с Германией и Эстонией. Эта пропагандистская продукция также в основном была нацелена на солдат польской армии и достаточно успешно выполняла свою задачу. В частности, советские пограничники доносили: «Отмечается большой интерес со стороны военнопленных к нашей печати»[350]. Следовательно, несмотря на лозунги национального равноправия, польскоязычная пресса была нацелена лишь на дезорганизацию и разоружение польской армии. В целом польские струны в советской пропаганде до лета 1940 г. затрагивались крайне редко.

Поскольку поход и последовавшие избирательные кампании проходили под лозунгами освобождения братьев-белорусов, национальные особенности районов не принимались во внимание. Наличие польского населения на территории Западной Белоруссии не вписывалось в сценарий освобождения, утверждалось, что все этнические польские территории остались за пределами СССР. 21 октября 1939 г. выпуск газеты «Glos Żolmerza» был прекращен, но военные участвовали в формировании базы советской печати на занятых территориях. В Белостоке были поставлены под контроль 14 типографий, изъята бумага и 26 сентября 1939 г. вышел первый номер газеты «Wyzwolony Białystok». Так как переводчиков, которым можно было бы доверять, не нашли, все статьи, за исключением одной, опубликовали на белорусском языке. Как сообщалось в докладной записке председателя правления союза советских писателей Лынькова 15 декабря 1939 г., «Польская газета «Вызволёны Бялысток» — это только дублировка русской газеты и самостоятельного материала не помещает, польского сектора в Белгизе нет». Несмотря на то, что тираж этой областной газеты составлял 25 тыс. экземпляров, из-за недостатка мощностей типографий выпускалось только 10–12 тыс. экземпляров. В отношении органов печатной информации последовательно проводился курс на белорусизацию. С 1 декабря 1939 г. газетой Белостокской области был утвержден «Свободный труд» на белорусском языке[351].

Однако в польскоязычных районах возникли особенные трудности с белорусским языком. Впоследствии из-за отсутствия кадров со знанием польского и белорусского языков, а также абсолютного неприятия польским населением белорусского языка Ломжинскому, Граевскому, Лапскому, Августовскому райкомам было разрешено издание местных гражданских газет на русском языке. Истинная потребность в прессе на польском языке выяснилась позже, когда с середины 1940 г. изменилась политика в отношении поляков в СССР Весной 1940 г. Белостокскому обкому ВКП(б)Б было разрешено из общего тиража 20 тыс. экземпляров газеты «Свободный труд» 5 тыс. печатать на польском языке. Возникла необходимость увеличения на 10 000 экземпляров тиража созданной осенью 1940 г. республиканской газеты «Sztandar Wolności» («Знамя свободы»), так как он не удовлетворял запросы подписчиков. При этом из 37000 подписчиков только 1 200 проживали в Восточной Белоруссии, остальные — в западных областях Белостокской (15 807), Барановической (6 743), Брестской (5 000), Вилейской (6 749), Пинской (1 640). В итоге ЦК КП(б)Б с 20 сентября 1940 г. вынужден был утвердить тираж этой газеты в 60 тыс. экземпляров при выпуске 312 экземпляров в год.

Нельзя согласиться с мнением польского исследователя М. Гнатовского в том, что советская власть специально искала поддержки еврейского населения. Практика РККА свидетельствует об обратном. Ни на языке евреев, ни на языке литовцев пропаганда силами армии не велась. Хотя до прихода РККА только в Белостоке выходили две смешанных газеты на еврейском и польском языках, до 1941 г. в Западной Белоруссии не было ни еврейской ежедневной газеты (только еженедельная), ни своего литературного журнала, а республиканская газета «Октябрь» из-за недостаточного тиража рассылалась лишь в учреждения, хотя значительная часть еврейского населения не знала русского и белорусского языков.

Вместе с тем видимость национального равноправия в ходе освободительного похода поддерживалась: в соответствии с предписаниями на митингах пели интернационал на четырех языках: русском, белорусском, польском и идиш. И выступающих подбирали по такому же языковому принципу. Ежедневно из Минска в Западную Белоруссию отправлялось свыше 110 тыс. экземпляров московских и минских газет на четырех языках. Подобный подход должен был олицетворять дружбу народов и решение в СССР национального вопроса.

Ориентацию армейской пропаганды на белорусское крестьянство доказывает и другая ее особенность: агитаторами выступали не только политработники, но и масса военнослужащих, не имевших ни опыта, ни специальной подготовки. При этом основным звеном пропагандистской деятельности был признан «красноармеец-колхозник», который, по словам первого секретаря ЦК КПБ(Б) П. К Пономаренко не лез в «высокую политику, не понятную для местного населения»[352], следовательно, был более близок к той группе населения, которая должна была составить социальную базу нового режима.

Пропагандистские задачи «освободительного похода» соответствовали уровню образования, мировоззрению и настроению значительной части красноармейцев. Еще на этапе БУС было произведено «изъятие» лиц, открыто выражавших антисоветские и антиколхозные настроения, религиозные убеждения, сомнения в правильности советской внешней политики.

С мест доносили: «Агитаторами выступают все бойцы и командиры. Своими знаниями поражают и военнопленных и буржуазию». Действительно, уровень грамотности красноармейцев позволял превратить РККА в массовый агитационный коллектив. Призывники 1918–1919 гг. рождения по Полесской области имели 100 %-ную грамотность, по Смоленской — 98 %-ную. Если в 1938 г. в войсках БОВО лица с высшим образованием составляли б %, то в 1939 г. — уже 39,9 %, а со средним и неполным средним — 50 %. Полковые школы младших командиров БОВО в 1940 г. укомплектовали лицами со средним или незаконченным средним образованием, что явилось предметом особой гордости, так как в царской армии даже офицеры были в основном с незаконченным средним образованием.

Примитивная, не рассчитанная на дискуссию, однообразная, оптимистическая агитация, построенная на двух тезисах (тяжелая и мрачная жизнь в Польше и светлое будущее в СССР), вполне отвечала духу момента и чрезвычайно высоким темпам смены событий в сентябре 1939 г. П. К. Пономаренко вспоминал: «Был такой период начальный, когда мы пришли туда, в Западную Белоруссию, и каждый красноармеец казался профессором, его жадно слушали и рабочие, и крестьяне, и интеллигенция, потому что на первоначальном этапе неважно было, как он рассказывает, что он рассказывает — важно, что это советский человек, и он говорит новое. Он рассказывал, там прислушивались». На первых порах народ ходил на митинги тысячами, сколько бы митингов не проводили. Повышенное внимание жителей Западной Белоруссии к свидетельствам военнослужащих поднимало их самооценку и укрепляло присущий им «комплекс социалистического превосходства»[353].

Поскольку лейтмотивом похода стала идея воссоединения белорусов, представительство этой этнической группы с целью облегчения процесса объединения и ведения пропаганды на белорусском языке в частях Белорусского фронта расширялось. Однако агитация приезжих в Западную Белоруссию велась в большей степени на русском языке, который был определен в качестве языка дружбы, добрососедства[354], а также общения в армии. В связи с этим, на территории с польским населением существовал языковый барьер, хотя во всех городах, как свидетельствовали участники похода, население хорошо говорило по-русски.

Агитационные лозунги попадали на благоприятную почву в лице голодных и неграмотных крестьян, готовых идти за каждым, кто обещал им хлеба и земли, и еврейской бедноты. Они отвечали настроениям и других групп населения, уже ощутившего порох войны. Следует учитывать и то, что устная пропаганда подкреплялась материальными аргументами: технической мощью советских вооруженных сил, землей, которая с подачи Красной армии переходила в руки крестьян и реальными перспективами перераспределения других видов собственности.

Белорусские крестьяне, не верившие в правдивость деклараций о конфискации помещичьей земли, по многу раз переспрашивали у проходивших мимо солдат. Но красноармейцы имели директиву и толковали ее одинаково «без всяких подходов и выкрутас». П. К. Пономаренко позже на партконференции БОВО, делясь впечатлениями о походе, рассказывал как красноармеец, отставший от части, вел беседу с крестьянами, вышедшими на дорогу:

«— Вы чего тут стоите? — Крестьяне прижались. — А земля у кого?

— У пана

— Вам что не нужно земли?

— Как не нужно? Очень нужна.

— А это дело ваше, хотите берите, если нужно, не нужно — так и скажите. Мы в 1919 году (сам 1920 г. рождения) разбили белогвардейцев, мы на дороге не стояли, мы сразу стали землю делить, с тех пор и пошло. Мы землю забрали, панов разбили, разгромили, остатки их выкорчевали».

Применявшаяся РККА технология политических манипуляций была проста. Проинструктированные бойцы Красной армии давали четкие ответы на вечные мучительные вопросы — «что делать?» и «кто виноват?». Пропаганда умалчивала правду. Красноармейцы, как убеждал П. К. Пономаренко, не должны были призывать к созданию колхозов, отталкивать мелкобуржуазный элемент, говорить, об уничтожении частных торговцев и т. д. Агитаторы и пропагандисты демонстрировали не факты, а свои убеждения. Большинству солдат эта роль была по душе. Они говорили много, но не всегда то, что требовалось. В связи с этим ПУ БФ ближе к концу военных действий выпустило листовку, призывающую бойцов к бдительности, сохранению военной тайны и пресечению болтливости. Формировалась атмосфера подозрительности. Не приветствовались прямые индивидуальные контакты с местными жителями. Основной формой устной агитации в Западной Белоруссии стали митинги, на которых дружно принимались письма и приветствия товарищу Сталину, выражалось единодушное желание установить советскую власть на территории Западной Белоруссии.

Кроме того, по целому ряду вопросов красноармейцы дать ответов не могли. При массовом желании самопожертвования, мистической вере в мудрость Сталина и правительства частая смена парадигм и предшествующие идеологические установки о задачах социалистических миролюбивых армий, не обеспечивали нужного понимания освободительной миссии бойцами Красной армии, которые жаловались: «Нутром понимаем, что поступаем справедливо, но объяснить теоретически не можем». Задача разъяснения необходимости целей вторжения на польскую территорию в условиях отставания тылов и запоздалого поступления свежей информации легла на политруков, которые проводили мобилизующие митинги и многочисленные беседы. Несмотря на то, что политработников хватало не везде, как, например, в 27-й стрелковой дивизии, с точки зрения количественного насыщения советской армии кадрами данного рода вопрос в основном был решен. Если в 1938 г. БОВО не имел 50 % положенного по штату политсостава, то в 1939 г. через окружные курсы подготовили 2 000 политруков и преодолели дефицит. В сентябре, когда потребовалось очень большое количество политработников, пополнение стали готовить на 10-дневных курсах. Однако в условиях недостатка кадров в политработники часто попадали случайные люди. Иногда присланные политработники отказывались работать и служить в армии. На месте выяснялось, что пропагандисты никогда ранее пропагандой не занимались и не могут работать не только с командирами, но с бойцами. Низкий теоретический уровень комиссаров подчеркивался на партконференции БОВО в мае 1940 г. Командование жаловалось, что политруки, призванные из запаса, не хотят учиться военному делу и присутствовать на строевых занятиях, многие не справляются с работой. Военкоматы записывали политруками призывников, исходя только из их принадлежности к коммунистической партии. В итоге политруки отказывались проводить политинформации «Я никогда в жизни на собраниях не выступал, боюсь, ничего не получится».

Встречались и противоположные случаи, когда люди с высоким общественным статусом и большим опытом работы испытывали разочарование, оказавшись на должностях политработников в Западной Белоруссии. «Приехали, ни квартир, ни большой работы»; «Я был секретарем президиума облисполкома, приехал — ничего нет»; или «Я пять лет работал редактором — мог бы и дальше работать».

В итоге к квалификации армейских политработников было много претензий. На вопросы красноармейцев после окончания военных действий о том, когда их отпустят домой, политруки отвечали: «Я за правительство решать не буду». А по поводу передачи Вильно Литве: «Так надо. Наше правительство знает, что делать». Старший политрук Мартынов в 574-м полку 121-й стрелковой дивизии четыре дня проводил беседы исключительно по борьбе с крысами («ни корки не оставлять»). Красноармеец Егоров зимой 1940 г. писал из г. Видзе, что политруки стараются «отделаться двумя-тремя нестоящими фразами». По его мнению, это объяснялось их слабым политическим и общеобразовательным уровнем: «Надо бы им проходить не менее, чем двухгодичные курсы… Сейчас армия уже не та, как пять лет назад… прибыло новое пополнение. Много не только со средним образованием, но и высшим. Политруки могут превратиться просто в посмешище».

11 апреля 1940 г. призванные из запаса 7 сентября 1939 г. красноармейцы Николаев и Михайлов в письме в ЦК ВКП(б) среди «ненормальностей» их военной службы называли малограмотность комиссара Слесарева, позволявшего себе такие выражения как «наши отношения с Германией не только ухудшаются, но и улучшаются», «Финляндия находится северо-западнее Минска», «тов. Молотов получил образование в политехническом музее». Их удивляла подобная кадровая политика, так как в части было много грамотных инженеров, техников, руководящих работников. В силу очевидной необходимости специальной подготовки политработников в армии в феврале 1940 г. было принято решение о постоянно действующих курсах усовершенствования для политсостава запаса БОВО получил разнарядку направить на курсы с 1 марта 1940 г. 400 человек.

Вместе с тем, населению Западной Белоруссии недостатки политической подготовки личного состава РККА станут заметны позднее — в пропагандистских кампаниях 1940 г. Дело в том, что опыт агитационной деятельности во время марша способствовал активному использованию военнослужащих во всех довоенных предвыборных кампаниях на территории Западной Белоруссии: в Народное собрание Западной Белоруссии (22 октября 1939 г.), в Верховные Советы СССР и БССР (24 марта 1940 г.), в местные советы (15 декабря 1940 г.).

В известном постановлении бюро ЦК ВКП(б) от 1 октября 1939 г., утвердившем сценарий выборов в Народное собрание Западной Белоруссии, ответственность за их проведение возлагалась на Временные управления областей, городов, уездов (п. б). Но не меньшую роль в организации избирательной кампании играли партийные органы, представители НКВД и офицеры Красной армии. Армия включилась в эту предвыборную кампанию сразу после получения директивы ПУ РККА № 0273 за подписью Л. З. Мехлиса от 5 октября 1939 г. с инструкциями действий в частях и среди населения. Так, откомандированная из 10-й армии в г. Васильково бригада, уже 5 октября провела митинг для рабочих и интеллигенции из 950 человек, 7октября — для трудящихся из 1 000 человек, 8 октября — для крестьян из 4 000 человек.

Сами военнослужащие активного избирательного права на территории Западной Белоруссии не получили, но из 208 депутатов, выдвинутых в Верховные Советы СССР и БССР, 17 были представителями РККА. Основной задачей военных являлась работа среди населения в районах сосредоточения армейских частей. В обязанности политорганов РККА вменялось «бросить все партийные и комсомольские силы на обслуживание избирательной кампании в отведенных и закрепленных политорганами за каждой частью зонах». 10-я армия, например, в период предвыборной кампании в Народное собрание обслуживала Граевский, Ломжинский, Белостокский, Вельский уезды Белостокской области. 4 я армия только в помощь ВУ Брест-Литовска выделила 250 человек.

По официальным данным политуправления БФ в помощь временным управлениям для организации выборов было направлено около 10 000 политработников, бойцов и командиров. В частности. 10-я армия выделила для предвыборной кампании в Народное собрание 2 210 человек, 4-я армия — I 469, 3-я армия — 3 044, 11-я армия — более 1 600. В работе с населением были задействованы все армейские подразделения и категории военнослужащих. Так, в каждой части 10-й армии вели работу с населением по 20–30 человек. Среди активистов этой армии 304 принадлежали к политсоставу, 632 — к среднему и начальствующему составу, 560 — к младшему командному составу, а большинство — 714 человек — являлись простыми красноармейцами. Аналогичным был состав организаторов выборов из 4-й стрелковой дивизии (конно-механизированной группы), выделившей для работы с населением 565 человек: 71 политработник, 121 средний командир, 113 младших командиров, 260 красноармейцев.

Кандидаты для агитационной кампании подбирались не по служебному положению, а по идеологической лояльности. В 10-й армии основную их массу составляли коммунисты — 1 403 человека — и комсомольцы — 643. Беспартийных же среди участников предвыборной кампании было всего 155 человек. По сути, в предвыборной кампании участвовал весь партийный и комсомольский актив РККА в Западной Белоруссии. Удельный вес военных среди обслуживающих предвыборную кампанию был велик. Например, из 400 агитаторов, работавших в Молодеченском уезде, числилось 250 коммунистов и комсомольцев, выделенных РККА»[355]. Помимо официально назначенных в агитации участвовал и тысяч и бойцов с рассказами и беседами о зажиточной и культурной жизни народов СССР. В результате на практике от одной 10-й армии было задействовано в организации выборов не менее 5 тысяч человек.

Большая часть военнослужащих выступала в качестве агитаторов. Так, в 11-й армии 938 человек работали агитаторами, а 672 военнослужащих — председателями и членами избирательных комиссий. В 10-й армии лишь 60 человек работали председателями окружных комиссий и около 200 человек в руководстве участковых комиссий. Только по 4-й армии 60 % всех обслуживающих избирательную кампанию принадлежали к руководству избирательными комиссиями. В одном Пружанском уезде на 100 избирательных участках председателями были военнослужащие. Всего в Западной Белоруссии осенью 1939 г. действовало 929 избирательных округов и 6 109 избирательных участков.

Агитация была интенсивной и повсеместной: на работе, в местах отдыха, в магазинах, поле, дома и т. д. Основной формой работы военнослужащих с населением являлись митинги, на которых выступления бойцов и командиров РККА, освободивших Западную Белоруссию, встречали овациями. Кроме того, П. К. Пономаренко нацеливал агитаторов, чтобы они по нескольку раз побывали на квартирах избирателей «с таким расчетом, чтобы охватить всех избирателей голосованием»[356]. Представители 4-й стрелковой дивизии, например, провели 329 митингов, 426 докладов, 1 698 бесед, 13 собраний женщин, 62 собрания молодежи, 5698 индивидуальных обходов домов и квартир. Поскольку довоенные списки населения из-за перемещения людей, притока беженцев потеряли актуальность, солдаты Красной армии занимались анкетированием и составлением перечней избирателей.

Армейские агитаторы проходили предварительную подготовку на трехдневных семинарах, где получали разъяснения о Конституции СССР, национальной политике советской власти, международному положению СССР, политическому и экономическому положению Польши, сущности выборов в Народное собрание. Для них силами фронтовой печати были выпущены две памятки, одна из которых вышла 17 октября тиражом 10 тысяч экземпляров. Армейская печать публиковала образцы работы лучших агитаторов.

Зачаточное состояние новой, социалистической печати в Западной Белоруссии повышало значение ориентированной на местное население армейской прессы, в том числе на белорусском языке, в предвыборной кампании. Как указывал 12 октября 1939 г. П. К. Пономаренко, «армейская печать и вновь созданные газеты сейчас главное внимание должны посвятить вопросам избирательной кампании, агитации за кандидатов»[357]. В газетах публиковались сведения о кандидатах в Народное собрание, призывы крестьянских комитетов, пропагандировались лозунги избирательной кампании. Выборам в Народное собрание были посвящены и последние 6 номеров фронтовой газеты «Glos Żolnierza». Активной популяризацией лозунгов предвыборной кампании занимались газеты 10-й армии «За советскую родину» и «Вольная праца». Обеспечивая информационный предвыборный штурм, с самолетов разбрасывали листовки. Одна только 22-я танковая бригада раздала жителям Западной Белоруссии 600 экземпляров Конституции СССР и 300 брошюр с докладом Сталина на XVIII съезде ВКП(б).

В агитацию включились армейские клубы, обеспеченные бумагой, карандашами, плакатами, портретами, библиотеками.

Печатным формам пропаганды отводилась ведущая роль и в дальнейшем. Для поддержки кампании по выборам депутатов в Верховные Советы СССР и БССР от западных областей ЦК КП(б)Б запросил у ЦК ВКП(б) 30 января 1940 г. 110 тонн печатной, 80 тонн газетной, 33 тонны литографической, 15 тонн альбомной, 15 тонн писчей бумаги[358].

Функции РККА по обеспечению предвыборных кампаний не ограничивались агитационной деятельностью. Армейскими силами обеспечивался порядок во время выборов, когда части приводились в полную боевую готовность, организовывалось повсеместное патрулирование. Военные занимались и организацией торговли в местных лавках и формированием крестьянских «красных обозов» с продуктами, привлекая избирателей к участию в голосовании труднодоступными продуктами.

Формы организации населения западной Белоруссии под воздействием РККА приобретали мобилизационный характер. Политруки учили работать местных активистов «по-военному». Агитаторы добивались, чтобы выборы проходили организовано. Во многих городах избиратели шли голосовать колоннами по 700–800 человек, с песнями, лозунгами, портретами, с духовым оркестром[359]. Армия давала населению алгоритм правильного поведения Позитивно настроенное население легко принимало новые паттерны: «Надо встретить Красную армию хорошим порядком. У них в стране любят порядок»[360]. Лояльными гражданами считались все те, кто без сомнений надлежаще выполнял указы новой власти. Быстро стало понятно, что инициатива не приветствуется.

Поскольку явка избирателей на выборы считалась индикатором отношения населения к режиму, огромное количество сил и средств тратилось на достижение 100 % результата выборов, который ничего не решал, а был скорее пропагандистским элементом. Нежелание участвовать в выборах открыто выражали лишь приграничные районы с польским населением. В частности, на выборах депутатов в Верховные Советы СССР и БССР в Сопоцкинском районе на Новиковском избирательном участке было зафиксировано 50 % избирателей, на Старобогатырском — 47 %; в Годутишковском районе — 37,3 % на Тверицком и 28,3 % — на Пивоварском участках[361].

Другим доказательством лояльности к новому режиму было раннее завершение голосования. К открытию избирательных участков с одобрения властей собирались очереди по 100–150 человек. По сообщению начальника Политуправления Белорусского фронта Иванова, в день выборов депутатов в Народное собрание по Полесской области к 12 часам дня проголосовало 40 % избирателей, по Брестской — 41 %, по Бресту — 60 %, по Белостоку — 43 %, по Гродно — 43,8 %. В то же время низкий процент явки избирателей был отмечен в Ломжинском и Граевском уездах с польским населением: только 25 % к 14 часам. По мнению Ч. Гжеляка к 14 часам выборы, по сути, были завершены.

По оценкам партийного и военного руководства каждые последующие выборы оказывались для них труднее предыдущих. Об этом свидетельствует и перенос сроков выборов в Верховные Советы СССР и БССР с 25 февраля на 24 марта, а в местные советы — с 26 мая на 15 декабря 1940 г.

Со временем усложнялись задачи пропаганды. Многие жители Западной Белоруссии были разочарованы социально-экономической ситуацией, напуганы выселениями и арестами: «Собрания и митинги с одними и теми же звучными словами, возвышенными обещаниями стали докучать». Прибывшие с востока руководители отмечали, что крестьяне перестали интересоваться нашими беседами, так как знали уже не меньше. В Белостоке в марте 1940 г. «некоторые митинги проходили вяло, без подъема, при малочисленном количестве избирателей», 10 марта 1940 г. сорвалось собрание встречи избирателей с кандидатом на 67-м избирательном участке. В деревнях Ляховичи и Люцины Годутишковского района жители покинули собрание как только кандидат в депутаты Верховного Совета начал свое выступление, а в день выборов не участвовали в голосовании. С мест сообщали, что крестьяне слушать речей не хотят, а требуют мануфактуры, сахару и других продуктов. Местное население быстро подметило особенности советской пропаганды, говорили: «В «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды». Рассказы о том, как хорошо жить в СССР неизбежно вызывали вопрос: «А когда же все это будет у нас?» В связи с этим появился новый тезис о том, что счастливую жизнь надо заработать: разгромить врагов, подтянуть живот, терпеть лишения, строить социализм. Активность военнослужащих в избирательной кампании местные жители объясняли по-своему. Так, в деревне Вансош говорили, что Красная армия ездит и собирает голоса, так как Англия и Франция предложили ей немедленно уйти с польской территории. Если не наберет голосов, то и уйдет, а тех, кто голосовал за советскую власть, будут вешать.

Очевидно, что РККА не выступала единственной агитационно-пропагандистской силой в Западной Белоруссии, но ее роль повышалась постоянным дефицитом кадров партработников соответствующих направлений. Так, в период выборов в Верховные Советы в Западной Белоруссии было еще только 2,5 тысяч и коммунистов. ЦК КП(б)Б в апреле 1940 г. констатировал, что отделы кадров и пропаганды ЦК проявили медлительность и не приняли «всех необходимых мер по подбору кадров для Западной Белоруссии». В итоге оказались не направлены на работу в западные области 25 заведующих отделами пропаганды и агитации, 25 заведующих парткабинетами. 273 пропагандиста. В июле 1940 г. ЦК КП(б)Б принял постановление отправить из восточных областей для работы в пограничных районах еще 250 человек, в числе которых 75 пропагандистов и 75 инструкторов обкомов.

Агитаторы из местного населения, хотя и отличались стремлением работать, но не пользовались доверием. Агитационная деятельность для многих белорусов и евреев, обучавшихся на 7-10-дневных курсах, могла стать трамплином в карьере, поэтому только по Белостокской области в период выборов в Верховные Советы было привлечено 17 тысяч агитаторов из местного населения. Однако многие агитаторы только числились на бумаге. Уровень грамотности жителей Западной Белоруссии был низким. В одной из докладных записок по Барановической области говорилось, что большая часть кадров политпросветработников имеют образование 3–4 класса, слишком молодые (17–18 лет) и «по культурно-политическому уровню не отличаются от уборщиков, работающих в тех же учреждениях». Считалось, что среди местных агитаторов появилось много «чуждых элементов»: бывшие старосты, офицеры, помещики, кулаки и т. д. Например, в Дуниловическом районе Вилейской области из 300 агитаторов райкомом было утверждено только 39 человек.

В силу такого положения спрос на военные кадры оставался высоким. Например, при выборах в местные советы в декабре 1940 г. по Жировецкому участку работало 25 активистов из местных и 25 — из военных[362]. Агитаторов, которые ходили по хуторам, продолжали называть по-военному «политруками» не только потому, что военнослужащие расквартированных частей были активно задействованы во всех значимых пропагандистских кампаниях, но и из-за тогдашней моды на военную форму: гимнастерку, ремень, галифе.[363].

Однако повсеместно начал подниматься вопрос о неподготовленности и приезжих агитаторов, не знающих местной ситуации. Агитация в целом носила однобокий характер: характеристика Конституции, внешней политики, социалистического строительства. Партийное руководство отмечало ее поверхностность и неконкретность. «Никто с характером польских партий не знакомится. Историю, экономику, законы Польши не изучает». - сетовал П. К. Пономаренко, который критиковал агитаторов, убежденных в том, что имеющихся у них знаний за глаза хватит для народа, отставшего на 20 лет. По мнению первого секретаря ЦК КП(б)Б, глубокой агитации не было ни у военных, ни у райкомовцев. Политрук Апреликов, например, во время занятий с избирателями, проживающими в Белостоке, задал вопрос: «Какую бы вы хотели власть — немецкую или советскую?». А собравшиеся стали активно его обсуждать. Вопрос о некомпетентности агитаторов в феврале 1940 г. поднимала даже «Правда». А вслед за ней и местная пресса.

Тем не менее, несмотря на подобные трудности, по оценке военного руководства, выборы проходили успешно. Во многом благодаря и другим формам пропаганды, которые использовались в Западной Белоруссии.

Для более эффективного воздействия на население личный состав Красной армии, в соответствии со специальными предписаниями, использовал показ кинофильмов, радио, патефоны, концерты армейской художественной самодеятельности, разучивание советских песен, и т. д. БФ имел два оборудованных динамиками автобуса, которые усиливали звук речи выступавших на митингах[364]. Во всех частях были радиоприемники и кинопередвижки, использовавшиеся для работы с населением в предвыборной кампании. Так, офицеры соединений 11-й армии в пунктах постоянной дислокации до 17 октября организовали около 200 киносеансов, которые посетили около 3 500 крестьян. 5-я стрелковая дивизия 3-й армии с 17 сентября по 8 октября 1939 г. дала 18 сеансов кинокартин для 12 300 человек населения, а 24-я кавалерийская дивизия — 71 сеанс для 24 106 жителей. Очевидно, что кинопередвижки и патефоны для усиления настроения праздника вывозились и в дни выборов.

Интерес населения к советским фильмам не угасал. В кинотеатрах были аншлаги. В условиях острого жилищного кризиса из-за нехватки помещений для армейских домов культуры кинофильмы показывали прямо на улице, под открытым небом, в поле, в лесу, на площадях. Демонстрировались фильмы «Ленин в Октябре», «Возвращение Максима», «Великое Зарево», «Шел солдат с фронта», «Щорс», «Трактористы», «Друзья из табора», «На границе», «Балтийцы», «Волочаевские дни» и др.

Эти доступные формы армейской агитации вели к политизации населения, повышали его социальную активность. Житель Вильно, портной Литунский, говорил танкистам в октябре 1939 г.: «Без вас мы жили как в тюрьме, ни газет не читали, ни кино не видели. А вы все рассказываете правду, читаете нам газеты, и даже мы имеем возможность посмотреть кино».

Правда, кинобазы не справлялись со своевременным снабжением кинофильмами частей. Фильмов было мало, а технических неисправностей оборудования очень много. В этом часто винили не внушающих доверия местных киномехаников. Жалобы на кинообслуживание были и в самих армейских частях, поскольку кино было излюбленным видом отдыха и развлечений советских солдат.

На территории Западной Белоруссии широко практиковались воспроизведение граммофонных записей массовых советских песен, к которым местное население проявляло очень большой интерес. В Белостоке, например, 4 000 человек, слушая такой концерт, пять раз подряд просили завести песню «Если завтра война» и каждый раз аплодировали. В Жирмунах бойцов, певших за ужином «Катюшу», слушало все местечко. В Вороново в разучивании песен с красноармейцами 20-й моторизированной бригады участвовало 500 человек. 5-я стрелковая дивизия 3-й армии с 17 сентября по 8 октября дала для местного населения 63 концерта граммофонной записи, которые прослушали 8 000 человек. Тексты песен записывали, а политорганы сожалели, что у них не было заготовлено распечаток слов и нот для того, чтобы удовлетворить спрос населения.

Характер советских песен вызывал доверие к новому строю, утверждал веру в светлое будущее. Не случайно, согласно директивам, бойцы обязаны были петь песни во всех возможных местах: в пути в столовую, на конюшню, на прогулке. Настоятель церкви М. Зноско свидетельствует: «С первых же дней вступления в Брест Красной армии бодро зазвучали на улицах города песни «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов», «Выходила на берег Катюша», «Страна моя, Москва моя…»[365]. Еврейский беженец с немецкой территории вспоминает свой первый день в Белостоке 1 января 1940 г. так. «На всех столбах развевались красные флаги и висели портреты улыбающегося Сталина. Из громкоговорителей без перерыва раздавались радостные и оптимистичные советские песни. Ободренный увиденным, я пришел к выводу, что лучше голодать и спать на полу здесь, чем жить там, в напряжении, страхе и опасности[366].

Зрелищные виды агитации применялись в дополнение к основным кинофильмы, концерты, песни, танцы, как правило, завершали политические митинги, собрания, беседы. Такой механизм оказался очень действенным для организации населения. Перед любым концертом политрук обязательно произносил речь. Ведущая роль и в этих видах агитации была закреплена за простым солдатом. П К. Пономаренко указывал: «Необходимо обслуживать ежедневно избирателей концертами, кино и театром. Наш лучший агитатор — здесь является красноармеец-колхозник».

Помимо ансамбля красноармейской песни и пляски БОВО действовала и армейская художественная самодеятельность. Некоторые коллективы были подготовлены заранее в мирной обстановке, другие — сформировались уже в походе. В отличие от географических карт, музыкальные инструменты были во всех подразделениях. Каждая рота, по крайней мере, была обеспечена гармошкой. Дом культуры 25-й танковой бригады имел неаполитанский оркестр, танцевальный коллектив и драмкружок. В 708-м полку 115-й стрелковой дивизии функционировал ансамбль красноармейской песни и пляски, включающий хор из 45 человек под руководством младшего лейтенанта Коптелова и группа плясунов под руководством младшего командира Нацкого, до призыва являвшегося артистом большого театра. Отдельный саперный батальон этой дивизии обслуживал своим хором и струнным оркестром 10 окружающих селений. Причем струнные инструменты были взяты у местного населения.

В Брест-Литовске армейскую художественную самодеятельность увидели более 15 тысяч человек на 35 избирательных участках. Одна только 22-я танковая бригада своими силами в период избирательной кампании дала 4 концерта.

Выступления красноармейцев имели ошеломляющий успех и носили интерактивный характер. В художественную самодеятельность втягивалось и местное население. В местечке Граево, например, силами местных жителей был проведен концерт гармонистов, певцов, плясунов. Совместные песни и пляски были особенно популярными у молодежи.

Обилие песен и танцев стало убедительным доказательством того, что жить действительно стало веселее. Эту новую окраску быта связывали с Красной армией: «Немцы несли с собой бомбы, пожары, смерть, а большевики принесли радость, веселье, счастье». Песенно-танцевальное выражение эмоций расценивалось как наглядное проявление удовлетворенностью жизнью. «Я увидела счастье большевистское!» — говорила старушка Сара Шмурлевич. Вторил ей 65-летний крестьянин Страхов: «Нас сделали темными, лишили всякой культуры, работай на пана — вот и вся твоя жизнь. Спасибо красным командирам и красноармейцам за счастье». Глядя на задорные песни и танцы красноармейцев, крестьяне заявляли «Нам хочется жить также счастливо, как и вы». Утверждался тезис о том, что так петь и танцевать может только человек свободного творческого труда. Успехи армейского самодеятельного искусства расценивались как позитивная черта советской системы: «Вот это народ, вот это сила, вот это армия!». Они были также доказательством пропагандируемой высокой культуры советского общества.

Вместе с тем член Военного совета фронта Смокачев сетовал: «Мало затейников в частях. А затейник в условиях особенно походной жизни, очень важное дело» По сообщению ПУ БФ многие части самодеятельности не имели и не могли ничего показать. Осознание политического значения армейской самодеятельности являлось стимулом для ее дальнейшего развития в подразделениях Красной армии. Весной 1940 г. в 43-х соединениях БОВО участниками художественной самодеятельности были уже 17 000 комсомольцев. Художественная самодеятельность стала и механизмом социальной активизации масс, средством формирования советской культуры в Западной Белоруссии. В частности, в Олимпиаде художественной самодеятельности в Белостокской области, проходившем весной 1940 г., участвовало 3000 человек. В репертуаре этого областного смотра было 117 советских и 87 народных песен. Участников местной художественной самодеятельности вместе с красноармейцами отправляли на избирательные участки формировать оптимистичный образ советского будущего.

Миссия Красной армии была сопряжена и с утверждением на территории Западной Белоруссии новых социалистических праздников. В спускаемых сверху достаточно однообразных сценариях вовлечения народа в массовые гуляния большое значение придавалось демонстрации силы РККА. С воодушевлением армия и народ встречали главный советский праздник 7 ноября 1939 г., когда на военных парадах Красная армия продемонстрировала всю свою мощь. Были организованы митинги с массовым участием местного населения: в Поставах в них участвовало 10000 человек, в Молодечно — 7000, Куренце — 10000, Вилейке — 25000, Браславе — 8 000, Видзе — 8 000. На площадях устанавливалось радио, демонстрировались фильмы, выступала армейская самодеятельность. Но были и районы, например, Августовский уезд, где праздник прошел как «обыкновенный рабочий день»[367]. Кроме того, военнослужащие продемонстрировали жителям Западной Белоруссии и новые негативные элементы советского быта: склонность к застольям и обильным возлияниям. Первый советский праздник отмечали с особым разгулом, пьянками и стрельбой. Например, в ночь с 6 на 7 ноября 1939 г. три комсомольца из 52-й стрелковой дивизии наняли извозчика и велели ему отвезти их в притон, где забрали у проститутки 100 рублей. В 164-й стрелковой дивизии с 7 сентября по 20 ноября 1939 г. было зафиксировано 80 случаев пьянок, 4 — хулиганства и 166 — самовольных отлучек.

С особым вниманием проводились кампании, приуроченные 22-й и 23-й годовщинам РККА и ВМФ, праздновавшихся 23 февраля. Основной целью празднования было провозглашено укрепление связи армии с широкими массами трудящихся и мобилизация их на оборонный труд. Западнобелорусские газеты превозносили преимущества Красной армии в военном искусстве и организации, славили «железного маршала» Ворошилова, бойцов и командиров за освобождение Западной Белоруссии из под гнета польских панов, публиковали воспоминания о радостной встрече красноармейцев в сентябре 1939 г. Согласно разработанному в ЦК компартии Белоруссии сценарию празднование XXII годовщины РККА предполагало многочисленные фотовыставки, доклады политработников и командиров, проведение встреч с участниками освободительного похода. Военнослужащие, широко ангажированные на митингах и собраниях, подходили к мероприятиям очень ответственно. Например, лекция o советской армии для молодежи в школе длилась с 11 до 18 часов, дети измучились, а родители испугались, решив, что это акция по высылке.

Формировались новые традиции: 11 июля 1940 г. отметили освобождение Белоруссии от белопольской оккупации[368]. Борьба с белополяками в 1920 г. («В пущах Полесья» Я. Коласа) стала и темой нового советского театрального искусства, сменившего «кафе шантаны, клоунов, жонглеров». В эпицентре внимания армия оказалась и во время еще одного нового праздника — воссоединения белорусского народа — 17 сентября 1940 г.

Помимо пропагандистских задач РККА выполняла на занятых территориях организационные и управленческие функции. Поскольку польское государство еще до похода было признано несуществующим, стояла задача полностью изменить административную и правовую систему на занимаемых Красной армией территориях. Приказ № 01 ВС БФ гласил, что все мероприятия «должны проводиться от имени армии, так как до создания новой власти единственной властью в западных областях должны быть армия и ее органы, действующие совместно с органами Наркомвнудела»[369]. На деле до официального включения Западной Белоруссии в состав СССР законодательная, исполнительная и судебная власть на занятой территории имела военный характер. Органы НКВД пока оставались в тени. Вместе с тем, оккупационных структур власти формально создано не было. Для того чтобы подтвердить характер освобождения сразу же стали формироваться органы самоуправления. До проведения в январе 1940 г. районирования и установления структур постоянных органов власти на занятой Красной армией территории Западной Белоруссии действовали Временные управления (ВУ), объединявшие, в соответствии с приказом М. П. Ковалева от 19 сентября 1939 г. административную, политическую и военную власть[370]. Обязанность их формирования и включения своих представителей в их состав была возложена на командование частями и политорганы. Временные управления в городах появлялись через несколько часов после их занятия частями РККА. При оставлении городов в них обязательно сохранялся гарнизон. На военных была возложена обязанность патрулирования городов и охраны зданий.

3 октября 1939 г. Военный совет БФ утвердил состав областных (воеводских) ВУ. Они состояли из 4-х человек (два представителя армии, один от НКВД, один от временного управления областного города) под председательством представителя политорганов.[371] Следует учитывать, что в составе воинских частей находились прикомандированные в спешном порядке специально для организации управления группы партийных и советских работников[372]. Не случайно польский историк А. Судол назвал такую систему власти партийно-военным аппаратом.

Помимо этого процесс формирования структур исполнительной власти и правопорядка сопровождался выдвижением местного населения, выражавшего желание сотрудничать с новой властью. В сельской местности, проходя через деревню, политруки собирали собрание, на котором под контролем военнослужащих избирался крестьянский комитет. Последний получал от жителей задание, разделить помещичью землю и скот (с предупреждением «не резать»), создать деревенскую милицию, позаботиться о бедных, наладить работу школ и медицинских пунктов и т. д. По сути, Красная армия инициировала сельскохозяйственную реформу. Несмотря на то, что формально решение о национализации в западных областях БССР было утверждено Народным собранием, реально она началась сразу с приходом Красной армии. Крестьянские комитеты, согласно приказу № 01 ВС БФ, создавались в первую очередь «для захвата помещичьих и монастырских земель, крупных государственных чиновников и передачи захваченных земель бедноте и середнякам».

Контроль над деятельностью новых органов исполнительной власти, подбор и корректировка их состава были возложены на работников политуправления армий и фронта. Они же организовывали совещания Крестьянских комитетов. В Волковыске, например, такое совещание проводил сам командующий Белорусским фронтом М. П. Ковалев.

Поскольку польских полицейских арестовывали независимо от их отношения к новой военной власти, «для борьбы с бандитскими шайками» и помощи в охране железнодорожных станций, мостов, городов население призвали в вооруженные отряды Рабочей гвардии и крестьянской милиции.

Отсутствие у военных опыта, быстрые темпы продвижения передовых частей, незнание местной обстановки обусловили замедленность действий по формированию органов власти, неспособность решить многие проблемы. П. К Пономаренко писал И. В. Сталину 25 сентября: «Так как первые эшелоны войск действовали рейдовым порядком и нигде не задерживались, а старые эшелоны также движутся не широким фронтом, а по магистралям, поэтому есть громадное количество сел и деревень, где красноармейцы и политработники еще не побывали». Командарм 1 го ранга Г. И. Кулик, координировавший в сентябре 1939 г. действия Украинского и Белорусского фронтов, сообщал, что «наши люди, выделенные для организаций власти на местах, сильно отстают от темпов продвижения, и часто в больших городах власть организовывалась через 1–2 суток после прихода войск». Были местности, куда Красная армия в первый месяц так и не дошла. Процесс создания временных органов власти в Западной Белоруссии закончился только к декабрю.

Военные не всегда были компетентны в тех вопросах, которые выходили за рамки инструкции. Во многих случаях в затруднении оказывалось и командование. Например, политуправление пребывало в растерянности после того, как ВУ Белостока обязало капиталистов неработающих предприятий платить рабочим 100 % заработную плату. Не было единодушия в решениях и действиях между членами Военного совета, например, Пономаренко и Сусайковым. В неразберихе и хаосе, при плохом учете людей, появлялись и самозванцы. Так, некий Савушкин В., 1917 г. рождения, 16 сентября 1939 г. отстал от части, стал заведующим коммунальным отделом, потом председателем горсовета, оказался жуликом и награбил много вещей.

Однако более всего осложняла процесс формирования новых органов власти реакция местного населения. В одних случаях оно проявляло чрезмерную активность. В частности, было много примеров, когда отряды Рабочей гвардии и Крестьянские комитеты создавались еще до прихода Красной армии. В местечках Городок и Олехновичи подобное самопровозглашенное правление назвали ревкомом. Бесконтрольно возникшие крестьянские комитеты политрукам приходилось распускать и переформировывать после разъяснения.

В других случаях, вновь созданные органы власти плохо понимали задачи своей деятельности. В одном из политдонесений говорилось, что слабым местом являются деревни и села, «крестьянские комитеты делают все на свой страх и риск с оглядкой, медленно, боязливо и зачастую неправильно». Из частей 10-й армии сообщалось, что «Временные управления с работой не справляются, во многих районах, кроме людей из политуправления, никого нет». В донесении НКВД от 24 сентября 1939 г. подчеркивалось, что «в местечках и селах Западной Белоруссии крайне медленно идет работа по созданию органов власти». Не установлена советская власть в местечках Раково и Радошковичи: «Крестьяне ничего не делают… Население просит быстрее помочь им создать советскую власть». Молодежь местечка Ленино писала в приветствии пограничникам «Приходите к нам, научите нас, как устраивать жизнь». Формирование полноценных органов власти тормозил дефицит местных кадров, при подборе которых основными критериями было отсутствие собственности, тюремное заключение в прошлом (использовались материалы польской дефензивы), принадлежность к белорусской национальности и т. д.

В целом документы доказывают стремление к взаимодействию с Красной армией местного населения, которое проявлялось в ремонте разрушенных мостов и дорог, вылавливании «белопольских бандитов», наведении общественного порядка, разделе земли и охране помещичьих имений, предоставлении транспорта для перевозки военных грузов, уходе за ранеными и т. д. Пользовалась поддержкой населения и Рабочая гвардия. Например, в Белостоке, в первый день, в нее вступили 397 человек, в Кобрине за несколько дней — 120 человек. 400 человек насчитывалось на 1 октября 1939 г. в Рабочей гвардии Пинска. В Бресте в ее состав входило 120 человек, а в каждом из волостных центров — по 30–40 человек.

Однако на сотрудничество часто шли не те этнические и социальные группы, на которые рассчитывало армейское руководство. Так, в Рабочую гвардию Белостока записывались одни евреи, поэтому пришлось искусственно регулировать ее национальный состав. Стремление евреев в органы власти и правопорядка были заметны и в других местах. В местечке Ивенец 29 ноября 1939 г во время драки на базаре народа с Рабочей гвардией, пытавшейся запретить продажу самогонки, имели место «выкрики против еврейской национальности». Член Коммунистической партии Западной Белоруссии (КПЗБ), житель деревни Чемеры Слонимского района писал в Томск своему брату в июле 1940 г.: «Представь, что в городе, в учреждениях, ни одного не увидишь белоруса. Нет не думай, что я антисемит, но это сущая правда». Крестьянин деревни Васильевичи Пореченского сельского совета удивлялся: «Почему вы крестьяне выдвигаете жидов… жиды везде у власти».

Социальная активность евреев не соответствовала задачам советской национальной политики, которая с политических и пропагандистских позиций однозначно фаворизировала белорусов. Для партийных функционеров было характерно традиционное пренебрежительное отношение к евреям. Настроения бытового антисемитизма не были чужды и РККА. Товарищеские суды нередко разбирали дела по таким оскорблениям как «еврейская шкура», «жид», которые считались проявлением «старого национального презрения», характерного для царской армии, когда Россия была «тюрьмой народов». В рапортах обязательно указывалась национальность, если лицо, совершившее неблаговидный поступок, было евреем (или поляком). Например, в политдонесении 3-й армии накануне похода говорилось, что на фоне общего здорового настроения солдат, скучный и пассивный красноармеец Фрыдляндер, еврей, жалуется на головную боль и просит перевести его в штаб части из строевой роты из-за трусости. Приходилось учитывать и особенности межнациональных отношений в Западной Белоруссии, для которых были характерны проявления открытого антисемитизма. Польская антисемитская пропаганда преподносила еврея противоречиво: с одной стороны как богатея, пиявку и паразита на теле польского крестьянина труженика и рабочего, с другой — как союзника коммунистов и приверженца марксистской идеологии. 25 сентября 1939 г. в Белостоке поляками были убиты 2 еврея с криками «Бей жидов, не допускай их к власти». На митингах политруки столкнулись с высказываниями «Если евреи будут говорить на своем языке, мы все уйдем с собрания» и т. д.

Энтузиазм, с которым приветствовали евреи Красную армию, активность в подготовке и проведении выборов в Народное собрание, отталкивали от советской власти представителей других этнических групп. Во время выборов в Народное собрание в ультимативной форме требовали, чтобы евреев у власти не было. В местечке Цехановец при выступлении местного еврея присутствовавшие 1 500 поляков покинули митинг. На избирательном участке в Белостоке во время выступления еврея все засвистели и стали расходиться. Жители деревни Медники возмущались: «Кто это выдвинул в депутаты Народного собрания еврея Левина — мы за него голосовать не будем». Председатель второго избирательного участка Гродно говорил: «Я не антисемит, но только неудобно избирать еврейку в Народное собрание». На бюллетенях многие писали: «Голосую за присоединение к СССР, но без евреев». Подобные призывы звучали и на выборах в местные советы: «Рабочие паровозники и вагонники не будем голосовать за евреев!». Антисемитизм местного населения усиливался по мере возрастания недовольства внутренней политикой советской власти.

Вместе с тем евреи оказались лучше, чем белорусы подготовлены к тому, чтобы заменить поляков в органах управления и правопорядка. Знание нескольких языков позволяло их использовать в газетах, в агитационной работе, в здравоохранении и, конечно, в торговле. Не случайно народный песенный фольклор тех лет отразил национальную политику таким образом: «Гоп мои гречаники, все евреи — начальники, белорусов — в колхоз, а поляков — на вывоз». Однако все же число представителей еврейского населения в эшелонах власти не соответствовало их политической активности и численности, оно, как правило, не превышало их довоенного удельного веса в общей численности населения[373]. Так, например, по Барановичской области среди 56 кандидатов, избранных в Верховные советы БССР и СССР, евреев было лишь 4 человека, а белорусов 43. В местных органах власти в этой области, по итогам выборов 15 декабря 1940 г., оказалось 76,7 % белорусов, 7,8 % евреев, 9,8 % русских, 2,8 % поляков. Среди кандидатов в депутаты в местные советы по белостокской области евреи составляли 11,6 %. Эти данные еще раз подтверждают курс на фаворизацию белорусского населения за счет других этнических групп.

Ни на какие контакты не шла Красная армия с духовенством, хотя со стороны последнего было много попыток наладить отношения, выказать благожелательность к советской власти. Священнослужители предлагали свои услуги по агитации и молились за советскую власть, сокращали из-за митингов богослужение. В Дворце поп накануне выборов в местные советы написал воззвание к верующим: «Граждане параферяне призываю Вас отдать голос за блок коммунистов и беспартийных, тот, кто будет голосовать против выставленных кандидатов, будет голосовать против советской власти, против бога». В деревне Рожайчицы Каменецкого района на собрании крестьян по выдвижению кандидатов в депутаты поп Васильев произносил лозунги «Да здравствует советская власть», «Да здравствуют исторические выборы», «Да взовьется красное знамя над всей землей». В местечке Ивенец священник выразил желание стать депутатом Народного собрания и вывесил над церковью красный флаг, заявив: «Свобода так свобода, она должна быть и над церковью». В Радошковичах жена ксендза спрашивала разрешение повесить красный флаг на польский костел, а в деревне Страдичи поп хотел провести торжественную мессу в честь годовщины Октябрьской революции.

В Барановичах священник читал «Правду» крестьянам на базарной площади и радовался освобождению «словян словянами»[374]. В деревне Орехово Жабчицкого района Пинской области местный священник просил молодежь петь в церкви «Катюшу». С установлением новой власти отказались от сана священнослужители в Бресте и Кобрине, поп Дончик деревни Язвинки Лунинецкого района, поп Триденский, псаломщик Наумов и раввин Бурштейн Телеханского района, поп Горсутович Гайновского района, мулла Багоникской магометанской мечети Муха и его помощник Олейкович Соколовского района.

Однако служителей церкви однозначно причислили к скрытым, маскирующимся врагам. Их обвиняли в распускании антисоветских слухов, подстрекательстве кулаков к террористическим актам, обработке населения против выдвинутых кандидатов в депутаты. Контрреволюционной деятельностью духовенства объясняли все действия населения, направленные на сохранение религиозных обрядов и церквей. При этом никакой разницы в отношении к католическим, православным, иудейским священниками не было. Подчеркивалось их единство. И костелы, и церкви, и синагоги объявлялись «рассадниками самой беспардонной, грязной клеветы о Советском Союзе».

Компартии не нужен был идеологический конкурент, но, признавая, что «религиозный фанатизм чрезвычайно крепко еще действует на трудящихся Западной Белоруссии» и стараясь привлечь население на свою сторону ВКП(б) в 1939–1940 гг. провозгласила на присоединенных территориях мягкую антирелигиозную политику. К основным ее методам были отнесены антирелигиозные кружки, просвещение, элиминация религии в школах и т. д. Религиозные чувства верующих оскорблять не рекомендовалось.

Тем не менее, в лице Красной армии на территорию Западной Белоруссии пришло поколение с твердыми атеистическими убеждениями, что вызвало много трений с местным населением: «Разве можно было бы поверить нам, советским гражданам, воспитывающимся 20 лет нашей партией, советской властью, в тех случаях, когда в дни Пасхи польские крестьяне, да и трудящиеся Белостока, и не трудящиеся, вынуждены были стоять по полтора часа на коленях, когда ксендз пел молитву!».

В итоге антирелигиозная агитация сразу же приобрела агрессивный характер. О том, что Бога нет, сообщалось в речах любого докладчика. Красноармейцы были впереди и в утверждении новых обрядов — «красных свадеб» (гражданских браков)[375].

Большое недоверие у красноармейцев было к костелам, которые использовали для обороны польские офицеры. Так, в Вильно из костела 19 сентября стреляли по демонстрации, в Пинском костеле 21 и 22 сентября вели огонь по вступившим частям РККА и выбрасывали листовки. Пинский школьник сохранил следующие воспоминания об этих событиях: «Как только русские вошли в город, прежде чем передохнули, прежде чем осмотрелись, где какая улица, прежде чем поели и прежде чем затянулись махоркой, быстро установили на площади пушку, привезли боеприпасы и начали стрелять по костелу. Стреляли из нее беспорядочно. Если попадали, из башни поднимались клубы темной пыли, временами вспыхивал язык пламени. Вокруг площади в глубоких воротах укрывались люди, которые смотрели на эту бомбардировку мрачно, но с интересом. По пустой площади ходил пьяный артиллерист и кричал: Видите, мы стреляем по вашему Богу! А он ничего, тихо сидит! Боится или как?».

С приходом РККА батюшек стали называть попами[376]. Было зафиксировано много насмешек красноармейцев над иконами, которые в СССР «уж давно сожгли в печке». Вызывало раздражение жителей и пожелание красноармейцев как можно скорее превратить костелы в клубы или гаражи. Подобную агитацию, признанную позже политическим руководством «не соответствующей задачам дня», вели в 139-й стрелковой дивизии 3-й армии: «У нас давно церквей нет, и у вас не будет, вместо церкви будет клуб». В листовке 4-й стрелковой дивизии содержался призыв к захвату церковных земель. 28 ноября 1940 г. красноармейцы воинской части № 9604 сожгли придорожный крест. Ксендз В. Крассовский с верующими вытащили остатки, отнесли в костел и написали коллективную жалобу в прокуратуру. В целом религия была одной из наиболее болезненных проблем в отношениях населения с новой властью. Ксендзы относились к группе наиболее уважаемых людей в Западной Белоруссии, их стремились избрать в органы власти, правление колхозов. В день выборов в Народное собрание жители требовали сохранения религии в школе.

Вместе с тем имели место и обратные, хотя и менее многочисленные, примеры проявлений религиозности советских людей. Еще в период БУС брали на заметку красноармейцев с нательными крестиками, были случаи отказа от присяги по религиозным убеждениям. В Западной Белоруссии встречались военнослужащие, которые надевали крест на шею и шли в костел. Даже инструктор Поставского РК КП(б)Б Вилейской области ходил в церковь и принимал «активное участие в религиозной свадьбе».

При осмыслении деятельности РККА в Западной Белоруссии один из наиболее сложных вопросов — роль армии в побуждении населения к насилию. Бесспорно, что после пересечения РККА границы с Польшей началась волна убийств, грабежей, нападений на офицеров, представителей польской администрации, помещиков, осадников, духовенства, беженцев.

Польские исследователи В. Слежиньский и М. Вержбицкий, полагают, что командиры Красной армии целенаправленно провоцировали классовые и национальные конфликты, побуждая белорусов и евреев к восстановлению справедливости собственными силами. По их мнению, советская власть закрывала глаза на грабежи убийства, создавая образ стихийной революции. Насилие же рассматривалось как ее неотъемлемый элемент. Кроме того, подобная политика провокации социальных конфликтов позволяла выявить настроения масс, облегчала процесс установление власти.

Вряд ли можно согласиться с таким суждением, поскольку прямых установок у военнослужащих на побуждение к насилию не было, более того, декларировалась охрана порядка. Местное население, получившее в межвоенный период богатый опыт вооруженной борьбы, весьма активно занялось сведением счетов, не дожидаясь прихода Красной армии. Активисты из местных жителей, одержимые чувством мести, включились в физическое уничтожение помещиков[377]. Причем белорусы оказались более агрессивными, чем украинцы. В частности, число убитых землевладельцев на северо-восточных крессах Второй Речи Посполитой было почти в три раза больше, чем на юго-восточных: украинцы убили 23 человека, а белорусы — 62. В местечке Щерсы, например, местный комитет расстрелял б человек шпионов и буржуазии[378].

Физическую расправу крестьяне рассматривали как личное дело, а Красную армию — только как вспомогательную силу. Так, крестьяне пограничной деревни Ляхи говорили: «Теперь расправимся с помещиками. Спасибо за помощь». В ряде боевых дружин были отмечены и уголовные элементы. Специально исследовавший вопрос о судьбе землевладельцев в 1939–1941 гг. К. Ясевич пришел к выводу, что польский «помещик» или «пан» существовал только как пропагандистское понятие. Никакой специальной политики советской власти в отношении землевладельцев не было. Судьба помещика зависела от разных, часто случайных, факторов с типичным для советской системы беспорядком. Согласно воспоминаниям поляков, приход Красной армии встречали с облегчением, потому что она спасала от анархии и произвола

Стремление к насилию жителей Западной Белоруссии даже пугало новую власть. П. К. Пономаренко сообщал Сталину о чрезмерной активности вышедших из подполья членов КПЗБ, заявлявших, что «представители Красной армии либеральничают с хозяйчиками», требуют больше репрессий. Политуправление 3-й армии сообщало, что «большинство помещичьих имений Едекой волости было разгромлено крестьянами». Последние выкапывали фруктовые деревья, спускали плотины для ловли рыбы. В политдонесениях 10-й армии отмечалось, что идет массовая стихийная вырубка леса, разграбление помещичьего имущества, «осадчих (осадников. — О. П.) пачками расстреливают», а на «разъяснения не трогать кулаков-крестьян бедняки и середняки не обращают внимания». До прихода Красной армии местными жителями из 30 деревень было разобрано многочисленное имущество в крепости Осовец. По приходу политорганы тщетно пытались изъять у них хотя бы оружие и боеприпасы.

Однако следует учитывать и то, что в армейской пропаганде превалировали лозунги борьбы, политорганы при выдвижении местных кадров, отдавали предпочтение решительным личностям. Так, в Поставах вместо предложенного населением врача выдвинули крестьянина, который в документах польской полиции числился как «местный Чапаев, способный поднять крестьян на восстание против помещиков». В Глубоком на танк подняли 76-летнюю женщину, которая заявила: «Теперь вместе с вами будем уничтожать поработителей». Как отмечалось в материалах Первой брестской областной партконференции, созданная из «передовых рабочих и крестьян» рабочая гвардия была брошена на «вылавливание скрывающихся в лесах и других местах белопольских бандитов: офицеров, помещиков, жандармов и крупных чиновников польского государства. Было выявлено несколько сот этих белопольских бандитов. Значительную часть рабочегвардейцы убивали на месте». Именно помощь Красной армии в «освободительных действиях», в «борьбе с враждебными элементами», в «установлении революционного порядка» стала позже главным критерием при приеме жителей западной Белоруссии в коммунистическую партию и комсомол, при выдвижении депутатов в органы власти, оформлении на курсы агитаторов.

Под влиянием классовой антипольской пропаганды самосуд учиняли и военнослужащие. Руководствуясь обычаями военного времени, люди действовали в полной убежденности в своей правоте. Расстрелы производились в присутствии членов военного трибунала, прокуроров без установления личностей и протоколов допросов. Начальник политуправления БФ в директиве от 24 сентября 1939 г. признал, что «наблюдались случаи саморасправ, не разбираясь тщательно, что это за люди». Причем «ненависть к врагам народа, к польским панам и их прислужникам нарастала <…> по мере того, как банды озверелой шляхты… пытались совершать террористические акты». После занятия Гродно, сопровождавшегося тяжелыми боями, военнослужащие 4-й стрелковой дивизии, конвоировавшие группу военнопленных, устроили допрос с целью выявления офицеров. Не найдя таковых, стали отводить по 3–4 человека за бугор и расстреляли 26 человек. Получило известность дело убийства помещика Болеславского красноармейцем Семченко около местечка Видзь. В другом случае были замешаны комиссар Рыжик и помощник начальника штаба Минин, которые после безуспешных поисков оружия в поместье предложили рабочим имения расстрелять хозяина. Но те только ранили помещика, а красноармейцы добили. Действия военных часто были обусловлены обстановкой угрозы нападения со стороны лесных отрядов и непредсказуемостью ситуации. Так, отставшие младший командир взвода и красноармеец пристрелили арендатора сада за то, что он отказался обменять им лошадей. Политрук 19-го кавалерийского полка задержал несколько беженцев, безосновательно принял их за бандитов и шестерых расстрелял. Секретарь бюро ВЛКСМ лично застрелил двух человек: надзирателя тюрьмы и помещика.

Как выяснилось позже, такой подход теоретически противоречил советской революционной законности. В ноябре началась волна расследований и привлечения виновных к ответственности. По официальной версии советское право начало действовать на территории Западной Белоруссии только с 2 ноября 1939 г., то есть с момента формального включения в состав БССР. Действия органов прокуратуры следует признать существенным аргументом против тезиса Б. Кьяри о том, что «советские власти не вмешивались в стихийные акты насилия и убийств, которые начались после ликвидации польской государственной власти в этнически разделенном обществе». Было возбуждено много уголовных дел по случаям саморасправ[379]. Обвиняемыми являлись как военнослужащие, так и жители Западной Белоруссии. Например, согласно воспоминаниям жительницы деревни Тышковичи, по иску престарелого отца сурово осудили молодых людей, замучивших его сына («пана») во время установления советской власти[380].

Причем военная прокуратура и Военный совет фронта трактовали насилие военнослужащих гораздо менее либерально, чем гражданские суды. Особенно жестко обходилось советское правосудие с мародерами. Их приговаривали к разным срокам лишения свободы и высшей мере наказания. Так, был расстрелян молдаванин, красноармеец Фролук из 6-го кавалерийского корпуса, который выдал себя за представителя НКВД, организовал расстрел 15 человек (в большинстве беженцев), забрал деньги (1400 злотых) с вещами и скрылся.

Однако, во-первых, число подтвержденных документально обвинений относительно невелико, во-вторых, тяжесть наказания зависела от морального облика и классовой принадлежности жертвы. Например, работник штаба 4-й армии Бродовский изнасиловал во время военных действий девушку. Когда встал вопрос о его наказании, секретарь парторганизации встал на его защиту, так как девушка оказалась «из чуждой среды». Прокурор Малоритского района Брестской области Зуб требовал применения к крестьянину Коверда С. В., убившему коменданта польской полиции, высшей меры наказания, что крайне «изумило присутствующих на процессе крестьян», но областной суд вынес оправдательный приговор и указал на отсутствие в деле данных о социальном положении обвиняемых и потерпевших, которое затрудняет ориентацию. Более того, обком партии своим решением снял с работы райпрокурора, отметив, что такая практика «может вызвать неправильное толкование советских законов и правосудия».

Иначе говоря, теория революционной законности в понимании советских юристов вступила в противоречие с мнением высшего партийного руководства. Показательным является пример о действиях членов Военного совета 6-й армии Киевского особого военного округа Голикова и Захарова, которые 20 сентября 1939 г. в течение 24-х часов приняли постановление о расстреле главарей захваченной банды. В их число вошли 9 человек, личности которых не были установлены, поскольку документов при них не было. Прокурор 6-й армии и начальник политуправления РККА Л. З. Мехлис настаивали на снятии с должности и привлечении к ответственности этих членов Военного совета. Однако И. В. Сталин на письме Л. З. Мехлиса написал: «Предлагаю ограничиться выговором в приказе, где разъяснить ошибки виновных (в поступках обвиняемых не вижу злой воли, а есть лишь ошибки, непонимание)». В итоге было много случаев, когда наказания оказывались символическими.

Несмотря на отдельные примеры неблаговидного поведения военнослужащих, в целом РККА на территории Западной Белоруссии успешно выполняла функции поддержания порядка. Красная армия обеспечивала населению определенную безопасность, поскольку в условиях военных действий, массовых перемещений, беженства, отсутствия стабильной власти и органов правопорядка резко возрос бандитизм. Каждый день приходили сообщения о грабежах, налетах, погромах. Вооруженные «польские банды» не только нападали на подразделения Красной армии, но и грабили местное население.

Непосредственную угрозу социальной безопасности составляло всеобщее вооружение населения, явившееся одним из следствий похода. В руки местных жителей попадало как польское вооружение, так и боеприпасы, брошенные в походе красноармейцами. На Первой белостокской партконференции жаловались: «Нет такого кулака, богатого поляка, человека религиозного культа, у которого нет спрятанного оружия». Заместитель начальника НКВД по Белостокской области Бельченко доносил, что у населения Белостокской области сохранилось большое количество оружия, оставленного польской армией (не только винтовки, но даже орудия) и «враждебно настроенная часть населения оружие упорно скрывает». «Вылазок контрреволюционных элементов» ждали не только к выборам, но и к каждому новому советскому празднику. РККА в этих условиях была залогом стабильности и необратимости процессов смены власти. Так, женщины Радуни в день выборов в Народное собрание пришли на избирательный участок и потребовали, чтобы Красная армия не уходила из местечка.

Потребность в защите Красной армией возросла у населения в 1940 г., кода усилилось противодействие советской власти, связанное с ростом налогообложения и повинностей. Бедняки оказались между двух огней.

С одной стороны — опасность расправы со стороны польского подполья, угрожавшего убийством активистам в случае подозрения в помощи органам НКВД. С другой — репрессии со стороны советской власти. Так, по словам жителя Высоко-Мазовецка поляк находился «между двух огней, которые в любую минуту могут человека обречь на смерть. Если я буду помогать органам НКВД и об этом узнают поляки, то они меня убьют, а если я пойду за поляками, которые ведут работу против советской власти, то советская власть меня арестует и накажет, как преступника». 17 сентября 1940 г. житель Белостокской области заявлял: «Сейчас в Чижевский район пришли части Красной армии, теперь я не боюсь, что меня могут убить, теперь я могу жить и работать спокойно, приход частей Красной армии оживил меня в моральном отношении, я боялся повстанцев, которые производят террористическую деятельность над активистами советской власти, и всеми теми, кто помогает советской власти»[381].

Вооруженное подполье активизировалось в 1941 г., с нарастанием среди населения предчувствия войны. С одной стороны, стекались слухи о приготовлениях немцев из соседнего Генерал-губернаторства, с другой — расширялись действия советского руководства по организации обороны. Как воспоминает житель Пинщины И. П Данилов, в 1941 г. даже по второстепенной железной дороге Гомель-Брест двигались бесконечные эшелоны с солдатами и боевой техникой на запад. Особенно много их скапливалось на станции Жабинка, где сходились дороги Гомель-Брест и Москва-Брест и это укрепляло мысль, что война вот-вот начнется[382]. В этих условиях активизировалась и деятельность военных. В частности, 3-й отдел 6-го кавалерийского корпуса Западного особого военного округа (ЗапОВО)[383] раскрыл и арестовал шестерых членов польской повстанческой организации, работавших на Ломжинском лесозаводе, которые ставили цель поднять с началом войны восстание и восстановить польское государство»[384].

Подразделения Красной армии вместе с органами НКВД участвовали в акциях «изъятия» врагов советской власти и их депортации, которые отличались нетипичной для советского порядка степенью организованности.

Влияние армии в организации управления западными областями БССР прослеживается и после установления постоянных органов советской власти. Еще в партийной директиве от 1 октября 1939 г. предписывалось специально «демобилизовать из рядов Красной армии, действующей на украинском и белорусском фронтах, <…> в распоряжение Белорусской партийной организации 800 коммунистов и 400 комсомольцев для использования на партийной, комсомольской и другой работе». Многие оставались в Западной Белоруссии после увольнения в запас по собственному желанию, как, например, отслуживший в комендантском отряде Бреста М. Н. Павловский, возглавивший позже отдел снабжения топливом брестского горисполкома[385]. Из демобилизованных формировались и местные кадры НКВД. Жен командного и политического состава, имеющих педагогическое образование, активно привлекали к работе в школах.

О причастности военнослужащих к структурам власти, установленной в Западной Белоруссии, говорит их численность на областных партконференциях. Так, в работе Белостокской облпартконференции принимали участие 135 военнослужащих (38 % всех депутатов), Пинской — 80 ('29,2 %), Вилейской — 61 (24,2 %). В Барановичский горсовет в декабре 1940 г. среди 98 депутатов было избрано 5 военных.

Причем армия в глазах населения оставалась наиболее влиятельной и уважаемой группой лиц, прибывших с востока. Красноармейцы и командиры в глазах крестьян, во-первых, выглядели освободителями, во-вторых, инициаторами перераспределения собственности, в-третьих, они представляли реальную вооруженную силу, способную защитить мирных жителей. Сказывались также культ и героизация Красной армии в советской пропаганде. «Вітайце байцоў i любімых герояў, / Адважных пілотаў i смелых танкістаў!» — призывали ведущие белорусские поэты. В числе новых белорусских улиц городов и поселков Западной Белоруссии, сменивших польские названия, обязательно появлялась «Красноармейская».

В то же время многих партруководителей по ряду причин местные жители не жаловали. Так, в Волковысском районе начальник исполкома отнимал у крестьян трофейных лошадей, которых им дали части Красной армии и Временное управление. Против кандидатуры И. П. Тура — первого секретаря Барановического обкома — в ходе выборов в Верховные советы только в Ивенецком районе области проголосовало 2 463 человека. Но больше всего боялись и ненавидели в Западной Белоруссии представителей НКВД. Широкие полномочия этой организации, а также аресты, которые начались через месяц после прихода Красной армии и продолжались вплоть до начала Великой Отечественной войны, позволяли жителям говорить о диктатуре НКВД.

Широкое воздействие армии на местное население было обусловлено как ростом вооруженных сил в Западной Белоруссии, так и реорганизацией местного быта, который стал носить мобилизационный характер. В частях БФ в сентябре 1939 г. по разным данным насчитывалось от 200 802 до 378 610 солдат и командиров. До конца 1939 г. их число в Западной Белоруссии увеличивалось. В начале 1940 г. ряд подразделений был отправлен на финский фронт, но с середины 1940 г. в связи с приготовлением к войне, численность войск, которая многократно превысила количество бывших польских вооруженных сил, вновь стала расти. Летом 1940 г в Западной Белоруссии размещались две армии. 10-я с дислокацией в Белостоке и 4-я — в Кобрине. Позже в Гродно переместился штаб 3-й армии. В их составе в ноябре 1940 г. насчитывалось четыре стрелковых корпуса, восемь стрелковых и моторизированных дивизий, 3 смешанных авиадивизии, многочисленные подразделения кавалерийских, танковых, артиллерийских, железнодорожных и пр. войск. Расширявшееся присутствие военных было заметно по обострявшемуся в городах жилищному вопросу, необходимости строительства новых казарм для солдат. Частым явлением стал самовольный захват военнослужащими помещений госучреждений и жилых домов, конфликты из-за квартир с представителями НКВД (в которых чаще побеждали военные). Широкое расквартирование войск повышало

спрос на продукцию сельского хозяйства и, следовательно, улучшало материальное благополучие белорусских крестьян[386].

В сложной международной обстановке на протяжении 1940–1941 гг. военным вместе с жителями Западной Белоруссии предстояло решить целый комплекс проблем, связанных с обороноспособностью края, республики и страны. Уже на предвыборных собраниях была поставлена задача превратить край в «неприступную крепость». На IV Пленуме ЦК КПБ(б)Б (26 марта 1941 г.) П. К. Пономаренко призывал: «Мы должны быть готовы к войне во всем многообразии ее форм, техники и во всей силе оружия». Он отчетливо понимал, что Белоруссия будет районом «примыкающим, а может быть принимающим первые удары». Следовательно, необходимо было подготовить территорию к военным действиям, создать ресурсы для армии.

В оборонительные работы включился не только личный состав Красной армии, но и местное население. Контакты военнослужащих с жителями Западной Белоруссии активизировались с февраля 1940 г., когда к трудовой повинности по вывозке леса добавилась повинность по подвозу грузов и строительству военных объектов: железных дорог и воинских площадок при них, аэродромных полей, ветеринарных лечебниц особого назначения, жилья для военнослужащих, подземных убежищ, стрельбищ, танкодромов, складов и т. д.[387] С 15 октября по 1 декабря 1940 г. Брестская область дополнительно обязана была выделить в распоряжение Западного особого военного округа для выполнения оборонительных работ 5 000 рабочих и 500 подвод, а Белостокая — 12 400 рабочих и 1 300 подвод. С 10 марта по 30 апреля и с 25 мая по 20 июня 1941 г. по Белостокской области было мобилизовано 9 600 рабочих и 9 480 подвод с возчиками, по Брестской — 990 и 760 соответственно.

Очевидно, что крестьяне не особенно радушно встретили новую трудовую повинность, которую к том у же надо было выполнять со своим транспортом. Поэтому руководители военных подразделений прибегали к испытанным методам воздействия. Так, командир саперного стройбата Либкин, угрожая арестом за невыполнение приказа, потребовал собрать подводы и выехать к назначенному часу целому району[388]. На строительстве аэродромов белорусские крестьяне встретились с советскими заключенными, привезенными на стройку из восточных областей СССР и узнали о масштабах советских концлагерей[389]. Условия работы на строительстве оборонных объектов были крайне тяжелыми. Присланные комсомольцы жаловались, что командование ЗапОВО не обеспечивает их обувью, спецодеждой, питанием, жильем, плохо организует работу, задерживает заработную плату и т. д.[390]

Несмотря на массовую мобилизацию населения Западной Белоруссии П. К. Пономаренко писал И.В.Сталину, что оборонные работы идут медленно[391].

Особое внимание уделялось оборудованию и охране новой границы. Было предписано к 1 мая 1940 г. выселить жителей с 800-метровой приграничной полосы. Весной 1940 г. на границе начались интенсивные строительные работы, на которые были отпущены большие средства. К октябрю 1940 г. как доносил начальник пограничных войск БССР, «на участке протяжением более 1 000 км полностью закончено инженерно-техническое оборудование государственной границы». Однако П. К. Пономаренко, недовольный установлением простых сооружений вдоль границы, добивался разработки генерального плана системы укрепления погранполосы, создания искусственных препятствий и вспомогательных сооружений по глубине и фронту.

Армия была значимым фактором милитаризации Западной Белоруссии, которая включала не только собственно военные приготовления, но и трансформацию политической системы, а также общественного сознания с учетом военных интересов. От населения требовали «усиления большевистской бдительности», бригады содействия из местного населения использовались в охране государственной границы. Так, «21 августа 1940 г. на участке 10-й заставы Августовского пограничного отряда в 4 км от линии границы пионервожатый местного пионерского дома Спирович К К., заметив в лесу неизвестного, с помощью пионеров Севастьянова, Сидоренко и Никифорова задержали его». 7 октября 1940 г. житель дер. Грусели Лядик Иосиф обнаружил нарушителя в своем огороде, запер его в сарае и сообщил на заставу. Колхозник деревни Чисти Мильчанские передал пограничникам 150 нарушителей, а жители деревни Клиники Брестской области Якобчук Т. Л. и Сорока А. И. имели в 1940 г. 45 задержаний контрабанды на сумму 55 тыс рублей»[392].

Угроза безопасности СССР требовала формирования человека нового типа, физически здорового, ангажированного в потребности обороны Родины. В конце января 1940 г. ЦК Компартии Белоруссии постановил организовать в западных областях областные и районные комитеты по делам физкультуры, спортзалы в школах, спортивные клубы[393]. Главной задачей физкультурных организаций считалась подготовка бойцов Красной армии. Очевидно, что главное внимание уделялось молодежи. В зимние каникулы 1941 г. среди школьников, несмотря на мороз, доходивший до минус 17-ти градусов, военные провели военно-тактическую игру «На штурм»[394].

Вместе с тем, основной задачей была массовость участия населения в военно-спортивных организациях и мероприятиях, которая демонстрировала поддержку государства и его силу. Как и по всей стране, в Западной Белоруссии стали появляться военизированные общественные организации: Осоавиахим, общества Красного креста и Красного полумесяца, организации местной ПВО и т. д. Потребность расширения их рядов за счет местного населения объяснялась потребностям и Красной армии и предстоящей войны. К членству в организациях, спортивным маршам, кроссам, забегам, сдаче разнообразных нормативов на получение значков привлекалась не только молодежь, но все остальные группы городского и сельского населения, вплоть до домохозяек[395]. Всего в лыжных гонках и маршах, посвященных годовщине Красной армии в феврале 1940 г. приняли участие более 120 тыс. человек[396]. Но своего пика военно-спортивные мероприятия достигли зимой 1941 г. Только в Брестской области до конца февраля 1941 г. в пеших и лыжных походах участвовало 34 тыс. человек[397]. 16 февраля 1941 г. из Бреста в Минск двинулась колонна мотоциклистов с лыжниками на буксире, которые посвятили свой военизированный пробег 23-й годовщине РККА и XVIII партконференции ВКП(Б)[398].

Важной задачей военных с весны 1940 г. стала организация призыва в Красную армию местного населения, проходившая по отработанной схеме пробуждения патриотизма: с беседами, митингами, собраниями, концертами, кинофильмами, буфетами и т. д. Провозглашалось единство армии и советского народа. Белорусам была предоставлена почетная возможность включиться в ряды Красной армии и непосредственно участвовать в обороне страны. Однако военкоматы действовали с осторожностью. В духе времени подготовка к призыву проводилась в обстановке строгой секретности, предписывалось «приказов на призыв не издавать и не опубликовывать, никого об этом кроме РВК и ГВК в известность не ставить, а также не издавать никаких объявлений впредь до получения особой директивы на призыв Военного совета округа»[399]. С целью «недопущения в Красную армию политически неблагонадежных лиц» специально выделялись комсомольцы и коммунисты. Этническая принадлежность и морально-политические качества при отборе играли не меньшую роль, чем состояние здоровья и уровень грамотности. Еще весной 1940 г. со всей бдительностью, дабы «не попала сволочь», была произведена приписка к РККА солдат бывшей польской армии. С 1 августа по 5 сентября на учет были взяты жители Западной Белоруссии 1917–1921 гг. рождения. Но в кадровый состав РККА предполагалось зачислить лишь лиц родившихся в 1920 и 1921 гг., знающих русский язык и годных к службе. Остальных призывников намечалось оставить в резерве. Призыв проходил в сентябре-октябре 1940 г. Большая часть молодежи откликнулась на него с энтузиазмом. Из Лидского района Барановичской области доносили: «Имеется большой патриотический подъем». Многие отказывались от предоставленных льгот. На призывные пункты шли организованно с лозунгами, песнями, с музыкой. Патриотические чувства отражало и народное творчество: «А як грымне гром / 3 новай ciлай / Пойдзем дружна у бой з Варашылавым»[400]. Отбор был жестким. Более 70 % призванных в ряды РККА, например, по Барановичской области, составляли крестьяне-белорусы. Соответственно, грамотность их была низкой (47 % малограмотных и неграмотных среди призванных), несмотря на усиленную работу по обучению молодежи[401]. В то же время отказывались от службы в армии баптисты и представители других конфессий, антисоветски настроенные поляки. Польский историк А. Главацкий, который расценивает призыв в армию как форму репрессий (с чем согласиться нельзя), справедливо полагает, что он все же значительно ослабил движение сопротивления поляков.[402]

Таким образом, РККА явилась действенной силой советизации Западной Белоруссии в 1939–1941 гг. Ее важнейшая, успешно реализованная функция заключалась в агитационно-пропагандистской деятельности, носившей всеобъемлющий характер. В ходе самого похода и последовавших кампаний по выборам в Народное собрание, а также ораны власти разных уровней, в которых военнослужащие принимали самое активное участие, шел поиск содержательных ключей, апробировались формы и методы пропаганды, направленной на обоснование правомерности действий Советского Союза в отношении Польши и инкорпорации занятых территорий.

Ведущую роль в пропаганде среди населения Западной Белоруссии во время освободительного похода играла армейская печать. Несмотря на кризис с бумажной продукцией в стране, Белорусский фронт не ощутил ее недостатка. В дальнейшем акцент армейской пропаганды переместился на устные, звуковые и зрелищные формы агитации. Военные агитаторы, помимо избирательных кампаний, были ангажированы в целом ряде мероприятий, направленных на утверждение новой идеологии, привлечение населения к военно-спортивным обществам, помощи военным и службе в рядах РККА.

При поддержке представителей армии на территории Западной Белоруссии формировались органы советской власти и правопорядка, происходила мобилизация населения на решение хозяйственных, оборонных, политических задач, осуществлялась охрана порядка и обеспечивалась безопасность населения. Части Красной армии успешно использовались для борьбы с вооруженным подпольем.

Агитационная и организационная деятельность, повседневные контакты с военнослужащими в условиях военной угрозы и расширения оборонных задач, способствовали преобразованию быта населения Западной Белоруссии, который приобретал мобилизационный, военный характер. Военнослужащие являли новые ценности и паттерны поведения, на которые ориентировались местные жители, стремившиеся приспособиться к происходящим изменениям.

Влияние РККА на жизнедеятельность населения Западной Белоруссии оставалось существенным вплоть до лета 1941 г. Данному обстоятельству способствовали кадровая и организационная слабость советского и партийного аппарата управления, задачи оборонного строительства, вытекающие из надвигающейся войны, превращение Западной Белоруссии в пограничную с Германией территорию.


С. А. Пивоварчик
Система обеспечения оборонного строительства рабочей силой в западных областях БССР (1939–1941)

В результате политических и военных действий советских властей в 1939–1940 гг. государственная граница СССР была отодвинута на запад. Согласно секретному протоколу сферы влияния между Германией и СССР проходили приблизительно по рекам Нарев, Висла, Сан. На практике это вылилось в то, что большая часть северо-восточных территорий II Речи Посполитой вошла в состав СССР как новая административная единица Белоруссии — Белостокская область. В стратегическом плане это обстоятельство имело позитивное значение для Советского Союза, так как позволяло снизить угрозу ряду важнейших промышленных и административных центров страны, выиграть пространство и время для отражения агрессии и ответного удара. Но вместе с тем перенос границы вызвал немало осложнений, связанных с необходимостью перестройки всей группировки войск первого стратегического эшелона, прочного укрепления новых границ, тактико-технического оборудования приобретенных территорий, переработки всех оперативных планов.

Одной