Александр Клинге - Кто выиграл Вторую мировую войну?

Кто выиграл Вторую мировую войну?   (скачать) - Александр Клинге

Александр Клинге
Кто выиграл Вторую мировую войну?

© Клинге А., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017


Предисловие
О дурацких вопросах

Кто выиграл Вторую мировую войну?

Дурацкий вопрос.

Всем понято, что мы. Не Гитлер же!

Но кто такие эти «мы»?

И вот тут ответы могут быть самые разные. Конечно же, самый точный и правильный из них – Антигитлеровская коалиция, в состав которой входили десятки государств. А самыми главными из них были Советский Союз, Соединенные Штаты Америки и Великобритания – так называемая «Большая тройка». Вот так, все вместе, мы и раздавили самое страшное зло в истории человечества.

Ответ этот очень хорош. Проблема только в том, что он перестал устраивать многих уже вскоре после того, как отгремели залпы победных салютов. Каждая сторона стала тянуть одеяло на себя, утверждая, что именно и только она всерьез боролась с Гитлером, а остальные – так, рядом постояли. Более того, эти, которые рядом постояли, еще и существенно помогли Гитлеру развязать войну. «Мы» предъявляли «им» политику «умиротворения», Мюнхенский сговор, полное нежелание вести какие-либо серьезные переговоры летом 1939 года и «странную войну». «Они» в долгу не оставались, предъявляя нам секретное военное сотрудничество с немцами в годы Веймарской республики и пресловутые секретные протоколы к пакту Молотова – Риббентропа.

Наверное, в годы начавшейся «холодной войны» – глобального противостояния двух блоков – иначе и быть не могло. В результате по обе стороны «железного занавеса» были написаны две совершенно разные истории войны. А правильнее сказать, даже не истории, а легенды.

Но прошло время, «железный занавес» рухнул, и вместе с потоками шоколадных батончиков в ярких упаковках и подержанных иномарок на пространство бывшего Советского Союза хлынули созданные на Западе легенды. И началась битва между двумя образами – образом великой страны и армии, сломивших хребет фашистскому зверю, и образом восточной деспотии, которая продержалась только благодаря помощи союзников, а победила только благодаря ошибкам немцев.

А что думает народ? Наши сограждане на редкость единодушны. По данным проведенного в 2010 году Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) опроса, 91 % полагает, что решающий вклад в победу антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне внес именно СССР. В то же время нельзя не отметить, что среди старших возрастов доля ответивших именно так выше, а среди молодежи, наоборот, меньше. Интересные тенденции показывают также регулярные опросы, проводимые «Левада-центром». Так, на вопрос, смог бы Советский Союз победить в одиночку или нет, в 2001 году положительно отвечал 71 % опрошенных, в 2010 году – только 57 %. В 2005 году 28 % опрошенных считали, что пакт Молотова – Риббентропа развязал руки Гитлеру, позволив начать войну, к 2010 году эта цифра выросла до 33 %.

Получается, что образ Советского Союза как главного борца с гитлеровской Германией потихоньку тускнеет. Стоит ли говорить, что в США ситуация противоположная: уверенность в том, что именно западные союзники внесли решающий вклад, нисколько не уменьшается. Симптоматично, что советский исторический сериал о Великой Отечественной получил в свое время на Западе название «Неизвестная война». Там по-прежнему считают, что Эль-Аламейн был гораздо важнее Сталинграда, а массированные бомбардировки подорвали мощь Третьего рейха в большей мере, чем сотни перемолотых на Восточном фронте дивизий.

Самое интересное, что в России в последние годы все чаще и громче звучат голоса, призывающие нас «сказать правду и осознать свое второстепенное место в мировой истории того времени» – именно так завершается один популярный в Интернете текст, посвященный сравнению вклада разных стран в победу над нацизмом. Так кто же прав? Неужели нам и правда надо отойти на задний план?

Разобраться в этом вопросе по-настоящему сложно. Во-первых, потому, что Победа действительно была одержана совместными усилиями и разделить их очень непросто. Во-вторых, история не знает сослагательного наклонения, и очень трудно судить о том, как бы выглядела ситуация на советско-германском фронте без ленд-лиза – или о том, что бы ожидало США, если бы СССР проиграл войну осенью 1941 года. В-третьих, потому, что вклад союзников в общее дело был очень разным. Как приводить к общему знаменателю уничтоженные самоходные орудия и потопленные субмарины, поставленную нефть и пролитую кровь?

И тем не менее мы попытаемся ответить на этот вопрос. Попытаемся потому, что на смену легендам должны когда-нибудь прийти трезвые и объективные оценки. Потому что для того, чтобы строить будущее, нам надо понять наше прошлое – понять без лишнего самовосхваления, но и без самобичевания на ровном месте.

Для того чтобы ответить на главный вопрос, нам придется затронуть еще ряд тем. В частности, проблему ответственности за развязывание Второй мировой войны, а также вопрос о том, с каким противником в действительности воевали советские войска. Поговорить и о ленд-лизе, и о пресловутом Втором фронте. Ну и, наконец, оценить итоги войны. Потому что, как известно, выиграть войну – это одно, а выиграть мир – совсем другое.


Глава 1
Кто (больше) виноват?

В советское время непререкаемой истиной считался тезис о том, что руководство СССР совершенно не виновато в начале Второй мировой войны. Более того, оно старалось всеми силами ее предотвратить. Но империалистические державы не хотели идти на союз с социалистическим государством. Совсем наоборот, они хотели натравить Гитлера на Советский Союз.

Разумеется, на Западе точка зрения была абсолютно иной. О политике «умиротворения» там говорили мало и неохотно, зато пакт о ненападении 1939 года склоняли на все лады. Дескать, именно подписав договор с Гитлером («сделку с дьяволом»), Сталин развязал нацистам руки и позволил начать Вторую мировую войну.

Чтобы понять, как все обстояло в действительности, нужно «отмотать пленку назад» и вернуться во времена Первой мировой войны, а точнее, в 1917 год. Именно в этом году Россия фактически не смогла продолжать участвовать в общеевропейской бойне.

Надо сказать, что усталость от войны к этому моменту накопилась во всех воюющих державах без исключения. Люди не понимали, ради чего они должны терпеть лишения, становиться калеками и погибать. Было непонятно, почему война – вопреки всем обещаниям политиков и генералов – тянется так долго и конца ее до сих пор не видно. Во Франции солдаты отказывались идти в атаку; в Германии внутри страны поднималась волна стачек на заводах. Австро-Венгрия вообще балансировала на грани краха и распада. Но именно Россия оказалась самым слабым звеном – ее экономика попросту не выдержала огромного напряжения военных лет.

После развала Советского Союза стало модно вспоминать о «России, которую мы потеряли», и говорить о том, что в нашем тогдашнем поражении виноваты большевики. Впрочем, легенды о том, что «мы бы их по стенке размазали, если бы нас под руку не толкали», характерны для всех проигравших. В той же Германии многие годы после Первой мировой войны пользовалась бешеной популярностью легенда об «ударе кинжалом в спину» – дескать, наша армия была не сломлена, и только предатели-социалисты в тылу нанесли ей смертельную рану. Россия здесь не исключение. В реальности нужно помнить о том, что большевики в начале 1917 года были сравнительно небольшой группой и оказать решающее воздействие на настроения миллионов людей на фронте и в тылу никак не могли.

В феврале 1917 года свергают царя, и вставшее во главе страны Временное правительство пытается стабилизировать ситуацию. Однако под давлением союзников новые власти решают продолжать войну. Это вызвало разочарование и возмущение у множества людей как на фронте, так и в тылу. Отказ выйти из войны становится одной из важнейших причин того, что Временное правительство так и не сумело взять ситуацию в стране под контроль. Политический и экономический кризис стремительно углублялся. Армия утратила практически всякую боеспособность. В этой ситуации, когда большевики взяли власть в октябре 1917 года, практически никто не вступился за свергнутых «временных».

Новое правительство во главе с Лениным прекрасно понимало, до какой степени люди устали от войны. Большевикам было очевидно, что, если они попробуют продолжать войну, их очень скоро постигнет та же участь, что и свергнутое ими Временное правительство. Этого, естественно, никто не хотел. Одним из первых документов советской эпохи становится «Декрет о мире», в котором новая власть призвала все воюющие стороны немедленно начать переговоры о мире без аннексий и контрибуций.

Германское руководство, естественно, с радостью приступило к переговорам о мире. Проходили они непросто и закончились в марте 1918 года подписанием печально известного Брестского мира. Его условия были очень тяжелыми для России, терявшей огромные территории. Даже Ленин, выступавший за подписание договора, назвал его «похабным».

Впрочем, расчет Ленина был прост. Он не рассматривал Брестский мир как долговременную конструкцию. Большевики полагали, что революция в России и общая усталость от войны вызовут волну революций по всей Европе, в результате которой все ранее заключенные соглашения станут историей. Забегая вперед, нужно сказать, что в общем и целом этот расчет оправдался. Брестский мир действительно не просуществовал и года, и уже в ноябре Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет аннулировал его.

Связано это было с поражением Германии и произошедшей в ней революцией. Легенда о том, что первое стало следствием второго, давно развенчана. Германское верховное командование уже в начале осени признало, что война проиграна и необходимо заключать мир. Германская армия все еще стояла на вражеской земле, но была не способна ни к наступательным действиям, ни к длительному сопротивлению превосходящим силам противника. Это был конец, и уполномоченные по заключению перемирия были направлены еще до того, как страну охватила Ноябрьская революция.

11 ноября было подписано Компьенское перемирие, а в начале следующего года в Париже открылись заседания мирной конференции. Немцев и их союзников туда не допустили. Победители решили сначала согласовать условия мирного договора между собой, а затем в ультимативном порядке предъявить их побежденным. Надо сказать, что этот подход шокировал немцев. В Германии искренне рассчитывали, что революция и свержение монархии стали своеобразным «искуплением грехов» и новая власть не понесет ответственности за преступления старой элиты. Однако все оказалось не так. Победителям, в первую очередь французам, было все равно, кто стоит у руля в Германии; их задача заключалась в том, чтобы наказать зачинщиков войны и не допустить развязывания новой. Поэтому предъявленные германской стороне в конце весны 1919 года условия мира оказались весьма жесткими. Помимо потери целого ряда территорий на севере, западе и востоке, Германия должна была выплачивать огромные репарации, ограничить размер своих вооруженных сил, сделав их чисто символическими, и признать свою единоличную вину за развязывание войны. В общем, платить и каяться.

Воздействие этих процессов на немецкое общество той эпохи сложно переоценить. Пожалуй, если все немцы в 1920-е годы были в чем-то едины, то в ненависти к Версальскому мирному договору. Причем больше всего немцев возмущала не содержательная сторона документа, не конкретные условия, а именно их нарочито унизительный для побежденных характер. Эта ненависть подсознательно переносилась и на «нелюбимую» республику, вынужденную подписать этот мир. Ноябрьская революция в массовом сознании тесно переплеталась с поражением в войне. Этой ненавистью активно пользовались противники республики всех мастей, в числе которых был и Гитлер. В определенном смысле можно сказать, что Версальский договор в том виде, в котором он появился на свет, стал одной из важнейших предпосылок дальнейшего прихода Гитлера к власти.

Представителей России тоже не пригласили в Париж. Отчасти это было понятно – вставал вопрос, а кого, собственно говоря, считать представителем России? В стране начиналась Гражданская война, и ни белые, ни красные не могли претендовать на то, чтобы говорить от имени всего народа. К тому же с конца 1917 года полным ходом шла иностранная интервенция. Страны Антанты – Великобритания, Франция, Япония, США – отправили свои контингенты в Россию, чтобы защищать свои интересы. Эти интересы в значительной степени совпадали с интересами Белого движения. Не случайно Уинстон Черчилль в книге «Мировой кризис» написал: «Было бы ошибочно думать, что в течение всего этого года мы сражались на фронтах за дело враждебных большевикам русских. Напротив того, русские белогвардейцы сражались за наше дело».

Хотя масштабы прямой интервенции, а также объем материальной помощи, оказанной белым, были довольно скромными и не сыграли решающей роли в Гражданской войне, сам факт вмешательства Антанты задал тон последующим отношениям большевистского руководства с Западом. С тех пор главной угрозой в Москве считали новую интервенцию, «крестовый поход» объединенных капиталистических держав против молодого советского государства. Тем более что недостатка в голосах, призывавших к такому походу, в тогдашней Европе не было. Соответственно и основная цель советской дипломатии заключалась в том, чтобы не допустить складывания единого империалистического фронта и новой интервенции. В качестве главного противника и возможного организатора «крестового похода» рассматривалась в первую очередь Великобритания.

Таким образом, и Россия, и Германия по результатам Первой мировой войны оказались в стане проигравших. Они были фактически исключены из новой системы международных отношений, где правили бал Париж и Лондон. Русских и немцев называли «париями Версаля». Естественно, это стало мощным стимулом к тому, чтобы объединить свои усилия. Укрепление отношений двух стран позволяло обеим выйти из внешнеполитической изоляции, усилить свои позиции на мировой арене.

Помимо этого, в начале 1920-х годов была масса сугубо практических соображений, толкавших стороны к сотрудничеству. Германские военные считали, что помощь России совершенно необходима в борьбе против общего врага – Польши. Польское государство в результате Версальского мира получило обширные территории с немецким населением, а в результате советско-польской войны 1920–1921 годов – большие куски украинских и белорусских земель. Таким образом, и в Берлине, и в Москве Польшу считали одним из главных врагов. А общий враг – лучший стимул для дружбы.

Лучший, но не единственный. Еще одним важным фактором стали экономические соображения. И Россия, и Германия были фактически отрезаны победителями от мировой торговли. Между тем обе страны отчаянно нуждались в возобновлении внешнеэкономических связей. Восстановление российско-германской торговли позволяло решить эту проблему.

Конечно, у власти в России стояли красные, грозившие зажечь во всем мире революционный пожар. В Германии это многих смущало. Однако как раз представители консервативной военной и бюрократической элиты Веймарской республики (так стали неофициально называть новую Германию) не видели в этом ничего страшного. Они принимали в расчет сугубо практические соображения. Кто бы ни стоял у власти в России, Москва является в данный момент ценным союзников. А уж о том, чтобы не допустить новой революции у нас, мы уж как-нибудь сами позаботимся. Идеологические разногласия играли – и будут играть – в отношениях двух стран скорее подчиненную роль.

В апреле 1922 года был подписан знаменитый Рапалльский договор, новость о котором прогремела по всей Европе как удар грома. Две «парии Версаля» сговорились под самым носом у победителей – на Генуэзской конференции, устроенной ради того, чтобы обсудить экономические проблемы Европы, а заодно получить побольше денег с немцев и русских. Да еще и на каких условиях сговорились – полный отказ от взаимных претензий, восстановление дипломатических и экономических отношений без всяких предварительных условий! В Лондоне и Париже пришли в ярость. К слову сказать, многие германские политики, в том числе и министр иностранных дел Вальтер Ратенау, предвидели эту реакцию и потому очень скептически относились к сближению с Россией. Однако лучшего варианта у Веймарской республики в той ситуации просто не было.

Тогда же, в начале 1920-х годов, стартовало строго секретное тогда и широко известное ныне секретное сотрудничество между Красной Армией и рейх-свером. Как и российско-германские отношения в целом, оно было взаимовыгодны. Немцы получали возможность испытывать новые виды вооружений (авиацию, танки, химическое оружие), запрещенные для них согласно Версальскому договору, и обучать обращению с ними своих солдат. Советская сторона получала доступ к германским техническим и военным достижениям, а также обучала своих военнослужащих работе с новой техникой под руководством лучших солдат мира.

В 1990-е годы это сотрудничество попадет под мощный огонь критики в российской публицистике. Дескать, советское руководство твердило о миролюбии, а само в обход Версальского договора помогало немцам вооружаться! Выпустили даже книгу под громким названием «Фашистский меч ковался в СССР». Взглянет человек на обложку – и все понятно: вот кто, оказывается, вооружал Гитлера! Сами, значит, в своих бедах целиком виноваты!

Эпоха национального самобичевания, слава богу, пока миновала, и можно взглянуть на вещи трезво. Во-первых, ни в Германии, ни в Советском Союзе начала двадцатых годов не могли предвидеть, что Гитлер придет к власти и германская армия станет его инструментом. Для обеих сторон, как уже сказано выше, сотрудничество было взаимовыгодным. В частности, СССР не только получал военные знания и технологии, но и укреплял дружественные отношения с одной из ведущих европейских стран, тем самым вбивая клин в возможный единый антисоветский фронт империалистических держав. Надо сказать, что в течение всех 1920-х годов продолжалась «борьба за Германию» между странами Антанты и Советским Союзом. Каждая из сторон стремилась на случай будущего конфликта перетянуть немцев на свою сторону. Надо сказать, что германские дипломаты, которыми в те годы руководил умный и реалистично мыслящий политик Густав Штреземанн, умело использовали все выгоды этой ситуации, лавируя между Западом и Востоком. Втянуть в какую-либо антисоветскую коалицию немцы себя не давали и даже при вступлении в Лигу Наций особо оговорили, что не собираются принимать участие в коллективных санкциях, направленных против Советского Союза.

Во-вторых, советское руководство никоим образом не должно было учитывать в своей деятельности Версальский договор. То, что немцы его нарушали, было проблемой стран, разработавших и подписавших это соглашение, а не Советского Союза. Быть святее папы римского являлось бы со стороны большевиков непростительной глупостью. Потому что сотрудничество с немцами приносило очень высокие дивиденды. В первой половине 1920-х годов германская сторона организовала на советской территории строительство авиационного и химического заводов, модернизировала наши производственные мощности по выпуску боеприпасов. Хотя больших объемов производства добиться по ряду причин не удалось, все эти объекты в дальнейшем, уже став полностью советскими, сыграли огромную роль в становлении отечественного военно-промышленного комплекса.

С середины 1920-х годов началось активное сотрудничество в сфере военного обучения. В Липецке открывается летное училище, в Казани – танковая школа, в Саратовской области – химический объект «Томка». Нужно подчеркнуть, что строительство велось в первую очередь на немецкие деньги. С этими учебными заведениями связано огромное количество мифов. Утверждается, что едва ли не вся военная элита Третьего рейха (включая, например, Гейнца Гудериана) проходила здесь обучение. Это, конечно же, сказки – в Липецкой школе было подготовлено менее 300 немецких летчиков и летчиков-наблюдателей, в Казанской – и вовсе жалкие крохи, около 30 танкистов, среди которых никогда не было Гудериана. Стоит ли упоминать о том, что в начале 30-х годов, после прекращения сотрудничества, все эти объекты, выстроенные на немецкие деньги и оснащенные немецкой техникой, превратились в советские «кузницы кадров»?

Таким образом, как справедливо замечает Игорь Пыхалов, правильнее было бы говорить о том, что «советский меч ковался в Германии». В любом случае военное сотрудничество РККА и рейхсвера никак не повлияло на приход к власти Гитлера и последующее развязывание им мировой войны.

Однако у обличителей «преступного сталинского руководства» имеется в рукаве еще один козырь. Это тезис, который формулируется примерно так: «Запретив германским коммунистам сотрудничать с социал-демократами, советские руководители тем самым не позволили создать единый фронт, который остановил бы Гитлера». Перед мысленным взором читателя сразу пробегают картины – социал-демократы умоляют коммунистов о союзе, те плачут, но не могут согласиться, поскольку затылок им холодят стволы винтовок сталинских палачей. В реальности все выглядело совершенно иначе.

Отношения между двумя германскими левыми партиями – КПГ и СДПГ – носили очень сложный характер. Надо сказать, что среди политических сил Веймарской республики именно социал-демократы были едва ли самыми враждебными Советскому Союзу. В большевиках они видели еретиков, опасных и безответственных радикалов, которые своим террором и подрывной деятельностью только компрометируют вполне респектабельную социал-демократическую идею. Соответственно и к компартии, которую (отчасти вполне справедливо) считали «рукой Москвы», относились негативно. Кроме того, обе партии конкурировали за одну и ту же группу избирателей – городской рабочий класс, – что явно не улучшало их отношений. Поэтому раздор между коммунистами и социал-демократами объясняется не только и не столько вмешательством Сталина и Коминтерна, сколько сугубо внутренними причинами.

Но представим себе, что партии преодолели свои разногласия и договорились о сотрудничестве. Что в таком случае произойдет? Во-первых, возникает серьезная угроза раскола СДПГ и сужения ее электоральной базы. Благодаря своему дистанцированию от радикалов немецкие социал-демократы смогли привлечь в свои ряды множество людей с умеренными взглядами, для которых союз с коммунистами был совершенно неприемлем. Однако это были еще цветочки; заключив союз с КПГ, лидерам социал-демократии пришлось бы полностью отказаться от сотрудничества с партиями буржуазного центра, которому они придавали большое значение.

В свою очередь, и среди коммунистов и их избирателей было немало тех, кто воспринимал социал-демократов как «системную» партию и возражал против союза с ними. Стоит напомнить, что после прихода Гитлера к власти многие избиратели и даже члены КПГ перешли под его знамена. Их называли «бифштексами» – «снаружи коричневые, внутри красные». Объясняется это не близким родством коммунизма и нацизма (как любили утверждать на Западе в годы «холодной войны» и позднее), а тем, что обе партии мобилизовали протестный, антисистемный электорат, которому было все равно, за кого голосовать, лишь бы они выступали за радикальные изменения существующей системы. Союз с социал-демократами наверняка заставил бы часть этого электората отвернуться от коммунистов.

Но допустим даже, что ни одна из двух партий не понесла бы от такого союза никаких потерь и все избиратели дружным строем отправились бы вслед за своими вождями. Тем самым мы уже входим в область практически невероятного, но давайте доведем наш мысленный эксперимент до полного завершения. Для этого нам потребуются лишь небольшие знания арифметики.

Угроза прихода нацистов к власти стала актуальной в 1930 году, когда на парламентских выборах они неожиданно даже для самих себя набрали 18,3 % голосов и получили 107 мандатов. КПГ на этих выборах получила 13,1 % голосов, СДПГ – 24,5 %. Вместе они, таким образом, не набирали и 40 % голосов избирателей. До абсолютного большинства не хватало еще очень многого.

Следующие выборы состоялись в июле 1932 года. На них НСДАП добилась оглушительного успеха, став самой сильной партией страны – 37,4 % голосов! КПГ смогла немного увеличить ряды своих сторонников – до 14,6 %. СДПГ, наоборот, проиграла – 21,6 %. Сказалась репутация «системной» партии. Если сложить результаты, получится 35,2 % – меньше, чем у НСДАП.

Политический кризис углублялся, и в ноябре того же года были проведены новые выборы. На них нацисты понесли некоторые потери – доля их электората снизилась до 33,1 % – однако сохранили за собой положение сильнейшей партии. КПГ получила 16,9 % голосов, СДПГ – 20,4 %, вместе – 37,3 %.

Какова итоговая картина? Даже при самом благоприятном раскладе доля двух левых партий вместе взятых в германском парламенте колебалась в рамках 35–40 %. До абсолютного большинства оставался еще долгий путь. К тому же весьма вероятно, что формирование «левого блока» не затруднило, а облегчило бы Гитлеру приход к власти. Как известно, назначение нацистского фюрера главой правительства лоббировали группировки консервативной политической элиты и большого бизнеса, напуганные «красной угрозой».

Теперь зададим обратный вопрос – какую роль в приходе Гитлера к власти сыграли будущие западные союзники по антигитлеровской коалиции? Есть люди, считающие, что эта роль была абсолютной. Например, Гвидо Джакомо Препарата написал целую книгу под названием «Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх». Правда, не найдя для своей теории достаточного количества доказательств, синьор Препарата широко применяет аргументы из арсенала теории заговора, сомнительные факты и натянутые выводы. С тем же успехом можно доказывать, что Гитлер был плодом древней магии жрецов Амона. Поэтому вернемся к более серьезным исследованиям.

В советское время всячески подчеркивалась роль в успехе национал-социалистов крупного капитала, финансировавшего Гитлера. Действительно, пожертвования в фонд НСДАП со стороны большого бизнеса были существенными. После выборов 1930 года субсидии со стороны крупной промышленности начинают широкой рекой течь в кассу партии. Флик, Шредер, Тиссен, Шахт – вот далеко не полный список магнатов, которые начинают вкладывать деньги в Гитлера. С этого момента отношения между НСДАП и большим бизнесом начинают развиваться, так сказать, по восходящей спирали – чем большие субсидии получают нацисты, тем легче им вести предвыборную борьбу и привлекать голоса избирателей; чем больше людей привлечет под свои знамена партия, тем более привлекательным «объектом инвестиций» она становится в глазах предпринимателей. Еще с января 1930 года по инициативе Кирдорфа, который распоряжался фондами Союза горнорудных и стальных предпринимателей, так называемым «Рурским сокровищем», в пользу гитлеровской партии начали отчисляться по 5 пфеннигов с каждой проданной тонны угля. В год это составляло 6 миллионов марок. Рейнско-вестфальская промышленная группа перечислила в кассу НСДАП за 1931–1932 годы не менее миллиона марок.

Весной 1932 года сторонники Гитлера из числа «капитанов экономики» объединяются в рамках так называемого «кружка Кеплера» (позднее он станет известен под именем «общества друзей Гиммлера»). Цель создания кружка – не только финансирование нацистской партии, но и контроль над ее экономической программой. Гитлер, впрочем, был совсем не против пойти навстречу пожеланиям своих спонсоров, о чем вполне недвусмысленно заявил на первом же заседании кружка.

Кроме того, немецкие промышленники оказывали и политическое давление на президента Гинденбурга. Особенно важную роль сыграла петиция, поступившая 19 ноября в канцелярию президента и подписанная такими ключевыми фигурами немецкой экономики, как Тиссен, Шредер, Шахт, директор «Коммерцбанк» Рейнхарт, монополист калийного производства Ростерг, председатель союза юнкеров «Ландбунд» Калькрейт и многие другие. Петиция содержала требование передать «крупнейшей группе национального движения руководящее участие в правительстве».

Часть крупных корпораций, поддерживавших Гитлера, в той или иной степени принадлежала иностранным, в первую очередь американским, компаниям. Можно ли на этом основании утверждать, что «США финансировали приход нацистов к власти»? С очень большими оговорками. Во-первых, лидирующую роль играли все-таки капитаны немецкой экономики. Во-вторых, следует проводить границу между бизнесом частных корпораций и государственной политикой.

Означает ли это, что западные державы ни в малейшей степени не виноваты в приходе нацистов к власти? Сложный вопрос. С одной стороны, прямой поддержки от англичан, французов или американцев Гитлер не получал. С другой – именно детище Антанты, Версальский мирный договор, создал те рамочные условия, в которых оказался возможен оглушительный успех НСДАП. Возмущение унизительными условиями мира, недоверие к республиканским институтам, усталость от экономической нестабильности – эти плоды Версаля способствовали оглушительному успеху Гитлера у немецкого избирателя. В то же время нужно оговориться, что Версальский мир сам по себе еще не делал неизбежным приход нацистов к власти. Гитлер занял пост канцлера благодаря сочетанию большого количества самых различных факторов.

Итак, в январе 1933-го началась история Третьего рейха. Первые годы нового режима стали временем оглушительных внешнеполитических успехов. К весне 1939 года Гитлеру удалось воссоздать сильную армию, а под его контролем находилась территория большая, чем у германского кайзера в 1914 году. Как же получилось, что побежденная, скованная множеством ограничений страна смогла за короткий срок превратиться в могучего противника? И, если уж на то пошло, кто это допустил?

В советское время на эти вопросы давался простой ответ: западные державы. Часто можно было прочесть, что советская держава с момента прихода Гитлера к власти порвала с Германией всяческие отношения и неустанно работала над созданием системы коллективной безопасности, которая смогла бы сохранить мир в Европе. Эта работа не увенчалась успехом – целиком и полностью по вине западных держав, которые проводили политику «умиротворения». Цель этой политики была проста – натравить Гитлера на СССР и уничтожить его руками социалистическое государство. Но советское руководство не сдавалось и продолжало упорно призывать страны Западной Европы к сотрудничеству. Только оказавшись в безвыходной ситуации, Сталин вынужден был подписать пакт с Гитлером, который позволил ему избежать вступления во Вторую мировую войну.

Противопоставить этой картине равную по убедительности западная историческая наука не смогла. Действительно, обнаружить какую-либо ответственность СССР за аншлюс Австрии или ввод немецких войск в Чехию невозможно даже при большом желании. Поэтому наши бывшие союзники делали основную ставку на осуждение пакта Молотова – Риббентропа. В созданной ими картине получалось, что до заключения этого пакта Третий рейх был не слишком опасен, и только злополучный договор толкнул его на войну. С особым пристрастием смаковались подробности секретных протоколов, которые расценивались как раздел Восточной Европы двумя диктаторами, один из которых ничем не лучше другого. Попробуем же разобраться, где здесь правда, а где вымысел. Для этого нам придется рассмотреть несколько сюжетов.

Первый из них – это планы Гитлера. Какова была его реальная внешнеполитическая программа? Ответить на этот вопрос не так-то просто. Дело в том, что Гитлер не оставил дневников, практически не писал писем и меморандумов. В разговорах с различными людьми, в том числе с ближайшими сподвижниками, он мог говорить совершенно разные, порой прямо противоположные вещи. Определенное представление о планах Гитлера могут дать его произведения («Моя борьба» и вторая, оставшаяся при его жизни неопубликованной, книга), немногочисленные документы и выступления перед избранной аудиторией.

Анализируя эти тексты, можно сделать несколько выводов. Во-первых, главной целью германской политики Гитлер считал захват «жизненного пространства» на востоке Европы. Во-вторых, он считал неизбежной войну за европейскую гегемонию. Конфликт между славянами и германцами, по его мнению, был неотвратим. Этот конфликт, считал Гитлер, нельзя откладывать в долгий ящик, но к нему необходимо тщательно подготовиться. Лидер нацистов был умелым тактиком и был способен проводить достаточно гибкую политику. Каждый шаг на пути к своей цели он сочетал с уверениями в неизменном миролюбии рейха. Гитлер мог менять свои планы, сообразуясь с реальными обстоятельствами, и умело использовать противоречия между потенциальными противниками Германии. Несмотря на все тактические маневры, он никогда не упускал из виду главной цели. Поэтому можно сказать, что начать европейскую войну в подходящей ситуации он собирался с момента своего прихода к власти.

Однако перед нами стоит более важный вопрос – как получилось так, что ему удалось реализовать свои планы по подготовке к войне? И не просто реализовать, а весьма успешно? В какой мере этому способствовали (или, по крайней мере, не препятствовали) зарубежные державы?

Начнем с советской внешней политики. Скажем сразу: картина полного и принципиального разрыва Советского Союза с Германией сразу же после прихода Гитлера к власти не соответствует действительности. Разумеется, назначение канцлером главного врага коммунистов оказало большое влияние на отношения двух стран. Однако и политические, и экономические контакты продолжались. Советские дипломаты какое-то время надеялись, что с приходом Гитлера к власти советско-германские отношения существенным образом не изменятся. На XVII съезде ВКП(б) в январе 1934 года Сталин заявил: «Мы далеки от того, чтобы восторгаться фашистским режимом в Германии. Но дело здесь не в фашизме, хотя бы потому, что фашизм в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной».

Нацисты на первых порах поддерживали эти иллюзии. Разумеется, говорить о принципиальности советского подхода в данном случае не приходится, но принципиальность в дипломатии – качество весьма редкое в принципе. Демонстративно порвать с Германией значило бы, полагали в Москве, толкнуть страну в объятия западных держав. То есть сделать более вероятной ту самую широкую коалицию империалистических стран, которой так опасались советские руководители. Свидетельством появления такой коалиции стал так называемый «Пакт четырех» (официальное название – «Пакт согласия и сотрудничества»), подписанный в Риме 15 июля 1933 года представителями Англии, Франции, Италии и Германии. Он предусматривал сотрудничество четырех держав в вопросах европейской политики. Несмотря на то что пакт так и не был ратифицирован и не вступил в силу, он получил вполне однозначную оценку советской стороны: «Сговор английского и французского правительств с германским и итальянским фашизмом, уже тогда не скрывавшим своих агрессивных намерений. Вместе с тем этот пакт с фашистскими государствами означал отказ от политики укрепления единого фронта миролюбивых держав против агрессивных государств».

В такой ситуации рвать отношения с Германией значило играть на руку противникам СССР в Европе. Поэтому большинство шагов, направленных на ослабление отношений между двумя державами, сделали сами немцы. Гитлер делал все большую ставку на создание Третьему рейху образа «европейского бастиона против большевизма», который он в дальнейшем умело использовал на переговорах с западными державами. В то же время периодически переговоры об улучшении отношений возобновлялись. Их инициаторами с германской стороны являлись в первую очередь один из ближайших сподвижников Гитлера, уполномоченный по выполнению Четырехлетнего плана рейхсмаршал Геринг и президент Рейхсбанка Шахт. Оба они считали экономическое сотрудничество с СССР необходимым для решения проблем германской промышленности, связанных с ускоренным перевооружением. Однако Гитлер каждый раз ставил крест на этих планах. А после 1936 года уже и советская сторона перешла в режим жесткой конфронтации. Этому способствовало подписание договора с Францией, а также начало Гражданской войны в Испании, где советские и германские военнослужащие впервые после 1918 года встретились на поле боя.

Имело ли советское руководство возможность помешать усилению Германии в 1930-е годы? Необходимо, в первую очередь, констатировать, что для борьбы с Третьим рейхом в одиночку у СССР отсутствовали как возможности, так и легитимные основания. Усиление гитлеровской Германии происходило мирным путем, хотя и с нарушением Версальского договора, однако с полного согласия держав, этот договор подписавших. Советский Союз, который не являлся гарантом Версальского мира, не имел никаких законных оснований жестко реагировать на восстановление в Германии всеобщей воинской повинности или аншлюс Австрии. Более того, такая реакция была бы расценена как агрессия. Поэтому единственное, что оставалось, – это попытки организовать систему коллективной безопасности, которая не позволила бы Третьему рейху выйти за определенные рамки.

С 1933 по 1939 год советская дипломатия выступила с целым рядом инициатив на этом направлении. Так, в феврале 1933 года на рассмотрение Конференции по сокращению и ограничению вооружений в Женеве была внесена декларация об определении агрессии, которая позволяла уточнить значение этого понятия. Соответствующий документ был подписан целым рядом государств, однако в их числе не оказалось ни одной великой европейской державы.

В следующем, 1934 году народный комиссар иностранных дел СССР Максим Литвинов выступил с идеей региональных пактов, которые должны были быть созданы в наиболее проблемных с точки зрения конфликтов регионах планеты, в том числе в Восточной Европе. Советский Союз как раз вступил в Лигу Наций, что определенным образом повысило его возможности на международной арене. Однако из идеи Литвинова ничего не вышло. Тем не менее определенный успех наметился на другом направлении – переговорах с Францией о заключении двустороннего соглашения. Несмотря на то что главный сторонник сближения с Советским Союзом – министр иностранных дел Луи Барту – был убит в октябре 1934 года, его преемники довели начатое дело до конца. 2 мая 1935 года советско-французский договор о взаимопомощи был подписан. 16 мая за ним последовал советско-чехословацкий договор. Эти договоры стали серьезным успехом советской дипломатии. Правда, имелись и настораживающие моменты. Так, с ратификацией соглашения французы тянули неприлично долго – до конца февраля 1936 года. Уклонилось французское правительство и от обсуждения более конкретных военных обязательств сторон.

Однако на этом успехи закончились. Предложения СССР по созыву международной конференции для рассмотрения «практических мер против развития агрессии и опасности новой мировой бойни» были в марте 1938 года отклонены Великобританией. К этому моменту недоверие между Советским Союзом с одной стороны и западными державами с другой стремительно росло. В Лондоне и Париже со сложными чувствами наблюдали за «большим террором» в СССР, в частности, за чистками командного состава. Многие полагали, что эти репрессии настолько ослабили РККА, что Советский Союз на некоторое время потерял всякую ценность в качестве военного союзника. Кроме того, деятельность Коминтерна не способствовала укреплению доверия к СССР со стороны западных политиков. Как можно полагаться на союзника, который спит и видит, как бы организовать в твоей стране революцию?

В свою очередь, и у советского руководства хватало поводов для недоверия к своим западным партнерам. Раз за разом они спускали Гитлеру с рук самые грубые нарушения Версальского договора. Поневоле возникал вопрос – в чем причина столь лояльного отношения к еще недавно ненавистным немцам? Ответ – в рамках тех представлений, которые существовали у советских политиков, – напрашивался сам собой.

Уже в первый год после своего прихода к власти Гитлер предпринял шаги, которые должны были вызвать тревогу в европейских столицах. Осенью 1933 года германская делегация покинула Женевскую конференцию, а сама Германия вышла из Лиги Наций. Обоснование было простым – страна не может участвовать в работе организации, которая отказывает ей в равноправии. Имелось в виду, разумеется, равноправие в военной сфере. В марте 1935 года Гитлер торжественно объявил о возвращении к всеобщей воинской повинности. Одновременно официально создавались военно-воздушные силы – люфтваффе. Фактически Германия в одностороннем порядке аннулировала военные ограничения, наложенные на нее Версальским мирным договором.

Из Парижа, Лондона и Рима в Берлин полетели ноты протеста. Однако прошедшая вскоре конференция трех держав в Стрезе завершилась, по сути, ничем. Британские политики не только отказались принимать какие-либо меры в отношении Германии, но и подписали в июне 1935 года морское соглашение с Гитлером. В соответствии с ним, предельный тоннаж германского военно-морского флота устанавливался в 35 % от британского. Немцам разрешалось строить подводные лодки (еще один вид оружия, запрещенный Версальским договором).

Договор этот был крайне выгоден Третьему рейху в двух отношениях. Во-первых, тоннаж германского флота на тот момент был гораздо меньше обозначенного 35-процентного предела. Во-вторых – и это, пожалуй, было еще важнее – один из главных гарантов Версальского договора фактически признавал отмену военных статей последнего. Гитлер какое-то время даже надеялся на то, что это соглашение является лишь прологом к настоящему союзу с Лондоном. Однако этим надеждам не суждено было сбыться.

Следующий шаг был еще смелее. В соответствии с Версальским договором, германская территория западнее Рейна – так называемая Рейнская зона – была демилитаризованной. Там было запрещено размещать какие-либо военные части. Однако 16 марта 1936 года германские батальоны в торжественной обстановке пересекли Рейн и отправились к новым местам расквартирования. Немецкие истребители приземлились на аэродромах, расположенных на левом берегу великой европейской реки. Этот шаг был нарушением не только Версальского, но и Локарнского договора, подписанного в 1925 году всеми великими державами Европы и Бельгией. Обоснование, предъявленное Гитлером остолбеневшей Европе, было весьма шатким. Дескать, советско-французский договор сам по себе нарушает Локарнское соглашение, и Германия просто вынуждена реагировать, чтобы обеспечить свою безопасность. Насколько хрупкой была подобная аргументация, прекрасно понимали и в Берлине. Поэтому ряд военных и государственных деятелей возражали против «Рейнской авантюры», считая ее ничем не оправданным риском. Сам Гитлер понимал всю степень риска и отдал приказ немедленно отвести войска, если французы примут контрмеры.

Однако французы не шелохнулись. Разумеется, они заявили протест, но никаких решительных действий предпринято не было. В Париже не хотели действовать без поддержки из Лондона. А англичане не видели в произошедшем особого повода для беспокойства. «В конце концов, немцы просто зашли в свой собственный задний дворик», – заметил один из британских дипломатов, лорд Лотиан. Гитлер мог выдохнуть с облегчением. Его авторитет как внутри Германии, так и во всей Европе значительно вырос. Французы же в глазах многих политиков, особенно в малых странах Европы, предстали слабаками, неспособными защитить свои собственные интересы.

В том же 1936 году началась Гражданская война в Испании. Официальной позицией европейских государств стало невмешательство в этот внутренний конфликт. В сентябре 1936 года был создан Международный комитет по соблюдению политики невмешательства в испанские дела. Было принято решение о введении эмбарго на поставки оружия обеим воюющим сторонам. Однако и Италия, и Германия с самого начала нарушали это эмбарго, активно помогая мятежникам во главе с Франсиско Франко. В Лондоне и Париже на это смотрели сквозь пальцы. В Советском Союзе, который начал оказывать помощь законному республиканскому правительству, это расценили однозначно – как поддержку франкистов.

Своего пика политика «умиротворения», однако, достигла в 1938 году. В начале года состоялось присоединение Австрии – так называемый «аншлюс». С формальной стороны оно было вполне добровольным. Под давлением Гитлера австрийский канцлер Курт фон Шушниг согласился сначала допустить нацистов в свое правительство, а затем и вовсе уступить им власть. Новый канцлер, Зейс-Инкварт, немедленно обратился в Берлин за «помощью». 12 марта германские войска пересекли австрийскую границу. На следующий день Австрия стала провинцией Третьего рейха.

Ни Великобритания, ни Франция не посчитали нужным вмешаться в происходящее, несмотря на то, что по сути имел место акт неприкрытой агрессии. Кроме того, аншлюс Австрии был напрямую запрещен Версальским договором. Однако об этом документе, когда-то легшем в основу новой системы международных отношений, теперь уже старались не вспоминать. Негативно отреагировал британский премьер-министр Невилл Чемберлен и на предложение Москвы созвать конференцию для обсуждения дальнейших мер против германской агрессии.

После присоединения Австрии Гитлер счел, что пришла пора действовать. Несмотря на то что армия еще находилась в процессе формирования, фюрер был готов пойти даже на риск войны. В мае 1938 года с его подачи разразился кризис в отношениях с Чехословакией по так называемому Судетскому вопросу. Западные районы Чехословакии – так называемую Судетскую область – компактно населяли немцы, лидеры которых уже длительное время требовали автономии. По указке из Берлина они резко увеличили свою активность, что привело к серьезным конфликтам и дало Гитлеру возможность выступить в роли «защитника угнетаемых братьев». Однако чехи не были готовы уступать. Английский и французский послы также заявили, что нападение Германии на Чехословакию будет означать европейскую войну.

Гитлер заявил о том, что не планирует воевать, однако на деле военные приготовления продолжались. Острота кризиса сохранялась. Западные союзники оказывали на президента Чехословакии Эдварда Бенеша давление, вынуждая его к уступчивости. Однако никакие уступки со стороны Праги не удовлетворяли Гитлера. Его цель заключалась в том, чтобы нанести Чехословакии решающее – военное или дипломатическое – поражение.

Эту точку зрения разделяли далеко не все в Берлине. В военных и бюрократических кругах политику фюрера многие считали безответственным риском, в результате которого Германию вновь постигнет катастрофа. Заговорщики, желавшие устранить Гитлера, активизировались. Однако им была нужна поддержка иностранных держав. В августе 1938 года в Лондон прибыл генерал Эвальд фон Клейст, впоследствии один из главных «танковых полководцев» вермахта. Встретившись с Черчиллем, он умолял его повлиять на британскую политику: если позиция Лондона в чехословацком вопросе будет жесткой, заговорщики смогут сместить Гитлера. Однако Чемберлен, которому Черчилль передал слова генерала, попросту проигнорировал их.

15 сентября Чемберлен впервые в своей жизни сел в самолет и отправился в Германию. В Берхтесгадене он встретился с Гитлером, который заявил о своей позиции: он не хочет войны, но готов воевать, если Чехословакия не передаст рейху территории с немецким населением. Чемберлен пообещал проконсультироваться с французами, получив в ответ обещание не предпринимать ничего до получения известий из Лондона.

На спешно созванном английской стороной совещании с французским премьер-министром Даладье и министром иностранных дел Боннэ было решено оказать нажим на Чехословакию. 19 сентября в Прагу было отправлено письмо, в котором от Бенеша требовали уступить германским запросам. Если же чехи не послушают «доброго совета», то англичане и французы могут лишь умыть руки. «Английский и французский посланники 21 сентября в два часа ночи снова посетили президента и заявили, что в случае, если мы отклоним предложения их правительств, мы возьмем на себя риск вызвать войну. Французское правительство при таких обстоятельствах не могло бы вступить в войну, его помощь была бы недейственной. Принятие англо-французских предложений является единственным средством воспрепятствовать непосредственному нападению Германии. Если мы будем настаивать на своем первоначальном ответе, Чемберлен не сможет поехать к Гитлеру и Англия не сможет взять на себя ответственность. Ввиду этого ультимативного вмешательства, оказавшись в полном одиночестве, чехословацкое правительство, очевидно, будет вынуждено подчиниться непреодолимому давлению», – описывал ситуацию чехословацкий министр иностранных дел. В итоге Прага согласилась передать Германии территории, на которых большинство населения захочет оказаться в составе рейха.

Однако это решение уже не устраивало Гитлера, который решил играть ва-банк и повысил ставки. 23 сентября шокированный Чемберлен услышал из его уст о том, что Германия требует права немедленно оккупировать Судетскую область без всякого плебисцита. Это было уже слишком. Французские власти объявили частичную мобилизацию и пообещали в случае начала войны прийти чехам на помощь. В Лондоне было объявлено о мобилизации флота. Казалось, гитлеровской агрессии наконец-то будет дан достойный отпор.

27 сентября Гитлер отправил Чемберлену письмо, в котором согласился продолжить переговоры по решению Судетского вопроса. 28 сентября Муссолини по инициативе Англии выступил с предложением созвать международную конференцию, которое было с облегчением воспринято как в Париже, так и в Берлине. Конференция четырех держав состоялась 29–30 сентября. Чехословацкие представители не были допущены на нее – фактически им предложили дожидаться, пока решится судьба их страны, за закрытыми дверями.

Итогом конференции стало печально известное Мюнхенское соглашение, получившее в отечественной литературе название «Мюнхенского сговора». Фактически в него вошли все предъявленные Германией требования. Третий рейх получал право оккупировать Судетскую область, оккупация должна была начаться уже 1 октября. Взамен Чехословакия получала лишь гарантии своих новых границ со стороны четырех держав – участниц соглашения.

На следующий день Гитлер и Чемберлен подписали британско-германскую декларацию, в которой заявляли о намерении никогда не воевать друг с другом и решать все проблемы методом консультаций. «Я привез мир для целого поколения», – заявил Чемберлен ликующей толпе, спускаясь в Лондоне по трапу самолета. Очень скоро стало ясно, насколько глубоким было это заблуждение.

Но чем объяснить политику «умиротворения»? Почему Лондон и Париж раз за разом уступали Гитлеру, усиливая его позицию и ослабляя свою? В поисках ответа на этот вопрос пролито немало чернил. Попробуем и мы поискать его.

В первую очередь нужно принять во внимание, что в истории у любого сложного явления или процесса, как правило, существует не одна, а множество причин. На примере политики «умиротворения» это видно особенно четко. Однако прежде чем перечислять упомянутые причины, нужно сказать об еще одной важной вещи.

Очень часто о действиях той или иной исторической личности судят с позиций послезнания. То есть оценивают принятые решения, уже зная, что за этими решениями последует и каков будет результат. Однако соль заключается в том, что сам персонаж, принимающий решение, этих последствий еще не знает. Для него они в будущем, порой далеком. Он располагает иной информацией, нежели мы. И если мы попробуем понять, какая информация у него имелась, то часто оказывается, что ситуация начинает выглядеть совершенно иным образом. Особенно важно это учитывать, если мы пытаемся понять мотивы политиков прошлого.

Так вот, с точки зрения европейских политиков середины 1930-х годов, никаких существенных различий между Гитлером и его предшественниками во внешней политике не было. Действительно, лозунг пересмотра Версальского договора выдвинул отнюдь не Гитлер – его несли, как знамя, все немецкие канцлеры и министры иностранных дел. Добиваться равноправия в вооружениях на Женевской конференции начал опять же не Гитлер. И даже совершить аншлюс он пытался не первым – еще в 1931 году была сделана попытка сформировать Таможенный союз, который сделал бы Австрию экономическим придатком Германии. Тогда, правда, решительное сопротивление Франции разрушило все планы Берлина.

Однако в середине 1930-х годов, повторюсь, политика Гитлера представлялась скорее преемственностью, чем разрывом с политикой конца 1920-х – начала 1930-х годов. Никто не знал, что главной его целью было развязывание войны. Разумеется, кое-что было описано в «Майн кампф», но европейские политики прекрасно знали, что предвыборные обещания – это одно, а реальная политика – совсем другое. Гитлер представлялся им талантливым популистом, который, однако, в действительности твердо стоит ногами на земле и ставит перед собой ограниченные задачи. Тактическое мастерство германского лидера, казалось, подтверждало их предположения – внешне он выглядел упертым догматиком, готовым идти напролом ради осуществления утопии.

Следующей важной причиной политики «умиротворения» были распространенные в обществе пацифистские настроения. И в Англии, и в Германии еще слишком памятна была травма времен Первой мировой войны, миллионы погибших в кровавой и бессмысленной бойне. Война казалась слишком страшной для того, чтобы начинать ее из-за какого-то ввода немецких войск в их же собственную Рейнскую область. О том, что это является для Гитлера лишь этапом на пути к масштабной войне, никто не знал, да и не мог знать в точности. Сторонниками сохранения мира выступали и бизнес-круги, заинтересованные в международной торговле, в том числе с Германией.

Нежелание народов сражаться объяснялось еще и тем, что с точки зрения принципов, провозглашенных при создании новой системы международных отношений, претензии Гитлера не выглядели явной агрессией. К примеру, воссоздание вооруженных сил. Разве страна не имеет права обладать армией, которая позволит ей защищать свои границы? Разве это справедливо, лишать крупную европейскую державу авиации, которая является одним из главных родов войск? Или аншлюс Австрии. В Версальском договоре его запретили далеко не случайно – после распада Австро-Венгерской империи подавляющее большинство австрийских немцев рвалось в состав единой Германии. В итоге могла сложиться абсурдная ситуация, когда проигравшая войну страна в итоге значительно увеличивала свою территорию. С этой точки зрения все было понятно, но как же тогда быть с правом наций на самоопределение? Конечно, к 1938 году количество сторонников объединения с рейхом в Австрии поубавилось, но фюрера все равно встречали цветами, а никакого вооруженного сопротивления немцам оказано не было! Ну а то, что евреев заставили мыть тротуары… не воевать же из-за этого, право слово!

Даже претензии в адрес Чехословакии с этой точки зрения не выглядели откровенной агрессией. В конце концов, Гитлер требовал только территории, населенные немцами. А проблемы в отношениях с Прагой у судетских немцев появились далеко не вчера, и чешское правительство могло бы уже давно их решить. Сторонники такой трактовки не знали и не могли знать, чего в действительности хочет Гитлер – просто собрать всех немцев в одном государстве и на этом успокоиться или захватить власть над всей Европой. Первая задача казалась со стороны более вероятной, да и Гитлер своими действиями всячески старался укрепить у европейской общественности уверенность в том, что еще чуть-чуть – и он успокоится, как в свое время Бисмарк. А людям свойственно верить в лучшее.

Еще одной важной причиной «умиротворения» стал мировой экономический кризис. Правителям европейских стран хватало внутренних проблем. У них не было денег на то, чтобы включаться в гонку вооружений с Германией. В Великобритании, например, на увеличение военного бюджета пошли только в 1936 году, а реальное перевооружение началось двумя годами позднее. Ситуация во Франции выглядела не лучше. Кроме того, парижскую политическую элиту сотрясали постоянные правительственные кризисы, министерская чехарда, из-за чего Франция иногда оказывалась просто неспособна оперативно реагировать на происходящее на международной арене.

Тем не менее французы были готовы к решительным действиям. К чему они были не готовы – это действовать без поддержки Британии. В альянсе двух стран Франция постепенно все больше играла роль младшего партнера. Одной из причин этого служил опыт Рурского кризиса 1923 года, когда, введя войска в Рурскую область вопреки рекомендациям из Лондона, французы не только не смогли добиться своих целей, но и оказались на волосок от серьезного внешнеполитического провала.

А в Лондоне, в свою очередь, не спешили поддерживать союзника. Британские политики вернулись к традиционной стратегии «баланса сил», в соответствии с которой европейские континентальные державы должны были уравновешивать друг друга. С этой точки зрения усиление Германии совсем не выглядело трагедией. Опять же, необходим был противовес наращивающему свою мощь Советскому Союзу. Идея о том, что против «красной угрозы» нужен надежный бастион, владела умами многих европейских политиков. Соглашение с Гитлером они откровенно предпочитали союзу со Сталиным и, если бы два диктатора сцепились друг с другом, вздохнули бы с облегчением.

Короче говоря, политика «умиротворения» была результатом причудливой смеси самых различных мотивов. Ее основной целью не было натравить Гитлера на Советский Союз (хотя, повторюсь, такая идея присутствовала в умах многих европейских политиков). И все же наше понимание мотивов западных лидеров не отменяет одного простого факта: именно политики в Лондоне и Париже сделали возможным усиление Третьего рейха. Именно в их силах было преградить путь усилению Германии и остановить Гитлера до того, как он стал слишком опасен. Своевременно сделано этого не было. А потом, в 1939 году, было уже поздно.

Действительно, большинство историков соглашается с тем, что именно Мюнхенское соглашение стало той «точкой невозврата», после которой Вторая мировая война стала неизбежной. Гитлер твердо взял курс на вооруженный конфликт. Он не собирался больше лавировать, идти на компромиссы и терять время. Его навязчивой идеей стало начать неизбежную войну, пока сам он еще находится в расцвете физических и умственных сил.

Для Гитлера Мюнхенское соглашение стало блестящей победой. Не только на международной арене – фактически успех Гитлера раздавил оппозицию в военной среде, заставив ее надолго забыть о своих планах. С этого момента фюрер окончательно исполнился уверенности в своем превосходстве над британскими и французскими лидерами. «Жалкие червяки» – так он назовет их немного позднее.

Но еще сильнее был эффект, произведенный Мюнхенским соглашением на советское руководство. Ставя свои подписи под печально известным документом, Чемберлен и Даладье нанесли смертельный удар не только Чехословакии. Они нанесли смертельный удар советской политике «коллективной безопасности». Анализируя происходящее в Мюнхене, советское руководство могло сделать – и сделало – два основных вывода. Первый: с Советским Союзом никто не собирается считаться всерьез. Его не хотят видеть одной из великих держав Европы и относиться как к равному. Его интересы никто не собирается принимать во внимание. Второй: договоренности с Парижем и Лондоном не стоят той бумаги, на которой написаны. Западные политики откажутся от них при необходимости под первым же подвернувшимся предлогом, если вообще дадут себе труд изобретать предлог. Даже своим ближайшим союзникам в Восточной Европе, Чехословакией, французы легко пожертвовали ради собственного спокойствия. Что уж говорить о Советском Союзе? «Мюнхен и многое другое убедили Советское правительство, что ни Англия, ни Франция не станут сражаться, пока на них не нападут, и что даже в этом случае от них будет мало проку», – написал впоследствии Уинстон Черчилль, который не испытывал особых симпатий ни к Сталину, ни к Советскому Союзу.

Согласно представлениям советского руководства о закономерностях развития международных отношений, новая мировая война была неизбежна. Именно поэтому в конце 1938 года Сталин оказался в своей оценке происходящего ближе к истине, чем кто бы то ни было из западных политиков. После Мюнхена вопрос о том, начнется ли война, уже не стоял. Вопрос заключался в том, когда и как она начнется. И советское руководство было полно решимости сделать все возможное для того, чтобы занять к началу конфликта как можно более выгодную для себя позицию.

Именно так начался путь, который в дальнейшем привел к подписанию пакта Молотова – Риббентропа. Рассматривать это соглашение в отрыве от Мюнхенского сговора нельзя, как нельзя рассматривать крону дерева в отрыве от его корней.

Однако до августа 1939 года произошло еще много событий. Пакт Молотова – Риббентропа еще не был предрешен со всей определенностью. Еще были возможны варианты. В итоге все шансы на создание мощного антигерманского блока оказались упущены.

В декабре 1938 года состоялось подписание франко-германского соглашения, гарантировавшего неприкосновенность существующих границ. Многим казалось, что мир для целого поколения – и вправду не пустые слова. Однако уже вскоре после подписания Мюнхенского соглашения, в конце октября 1938 года, германская сторона предложила польскому руководству начать переговоры по спорным вопросам. В частности, речь шла о двух проблемах. Первой был статус Данцига, германского города, который после Первой мировой войны перешел под контроль Лиги Наций. Польша являлась главной сторонницей сохранения этого статуса, немцы, напротив, стремились присоединить его к рейху. Второй проблемой являлся так называемый «польский коридор» – протянувшаяся с юга на север полоска польской территории, дававшая стране выход к Балтийскому морю. Эта полоска разрезала территорию Германии на две части, отсекая Восточную Пруссию от остального рейха. В Берлине требовали права провести по этой полосе экстерриториальные железную и автомобильную дороги, которые связали бы между собой две половинки Третьего рейха.

Требования были сравнительно умеренные – в первую очередь чтобы не вызывать преждевременную тревогу в других европейских столицах. Как показал чехословацкий кризис, в случае уступок противоположной стороны ровным счетом ничто не мешало Гитлеру впоследствии их увеличить. Однако даже эти небольшие требования были неприемлемы для поляков. Польское руководство явно переоценивало силу своего государства, собираясь и дальше проводить независимую политику и не становиться сателлитом ни одной из великих держав. Выполнение германских требований представлялось польским политикам несовместимым с государственным суверенитетом их страны.

На протяжении всех зимних месяцев продолжались переговоры. В начале 1939 года гитлеровские эмиссары фактически предложили полякам сотрудничество в борьбе против Советского Союза, обещая поделиться в случае успеха частью добычи. Насколько всерьез говорили немцы? Известно, что Гитлер, в отличие от многих германских военных и дипломатов, не питал какой-то особой ненависти к Польше и был вполне способен пойти на временный компромисс с ней. Как бы то ни было, поляки снова отказались – они готовы были обсуждать равноправное партнерство, но не опускаться до положения сателлита. Сегодня некоторые польские историки открыто сожалеют о том, что в 1939 году в Варшаве не пошли на союз с Гитлером…

Тем временем в Европе одно событие следовало за другим. 15 марта 1939 года части вермахта вошли в Прагу. Формально Гитлеру вновь удалось решить проблему мирным путем: подстрекаемые им словаки объявили о своей независимости, а президент Гаха под его напором заявил, что вверяет судьбу оставшейся части страны в руки германского фюрера. Чешские земли были превращены в «протекторат Богемия и Моравия».

Реакция западноевропейских стран, согласно Мюнхенскому соглашению выступивших в роли гарантов границ Чехословакии, оказалась на первых порах довольно вялой. Выступая в парламенте, Чемберлен заявил, что «словацкий парламент объявил Словакию самостоятельной. Эта декларация кладет конец внутреннему распаду государства, границы которого мы намеревались гарантировать, и правительство Его Величества не может поэтому считать себя связанным этим обязательством». Воевать из-за агонизировавшего чехословацкого государства по-прежнему никто не собирался. Более того – через некоторое время нацисты даже получили из Лондона чехословацкий золотой запас, который был заблаговременно отправлен туда чехами после Мюнхена.

Однако кое-что все же поменялось. Если прежнюю германскую экспансию еще можно было подвести под формулу «реализация права немецкой нации на самоопределение», то мартовская история не лезла ни в какие ворота. Поэтому Чемберлен, не прекращая попыток достичь взаимопонимания с Берлином, одновременно решил указать немцам на границы, которые им не следует пересекать. 31 марта, выступая в парламенте, Чемберлен заявил: «В случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах. Оно дало польскому правительству заверение в этом. Я могу добавить, что французское правительство уполномочило меня разъяснить, что оно занимает по этому вопросу ту же позицию, что и правительство Его Величества».

Хочу подчеркнуть одну важную вещь: предоставление гарантий Польше не являлось, как это часто утверждается, свидетельством полного отказа от политики «умиротворения». Попытки договориться с Гитлером продолжались и дальше. Однако политическая элита и общественное мнение европейских стран были не готовы к новым уступкам, которые означали бы полную капитуляцию перед Гитлером. Поэтому к господствовавшему ранее «прянику» было решено добавить какой-никакой «кнут».

Реакция Гитлера оказалась жесткой. Как раз в конце марта поляки сказали окончательное «нет» немецким требованиям по поводу Данцига и экстерриториальных коммуникаций. В апреле германское правительство объявило о разрыве германо-польского пакта о ненападении, заключенного в январе 1934 года. Заодно Гитлер аннулировал и военно-морское соглашение с Британией 1935 года, хотя особого практического смысла в этом не было – немецкий флот был еще довольно далек от установленных лимитов. Однако с этого момента германская дипломатия начала работу над нагнетанием обстановки в Европе.

Многочисленные документы свидетельствуют, что уже тогда, весной 1939 года, Гитлер принял окончательное решение начать войну из-за польского вопроса. В апреле он утвердил план «Вайс», который послужил основой для будущей кампании. Начало войны было намечено на конец августа.

Встает вопрос о том, могло ли это решение измениться. Представляется, что единственно возможным вариантом такого развития событий были бы добровольные и весьма значительные уступки со стороны Польши. Но даже они не предотвратили, а лишь отсрочили бы начало боевых действий, и то сравнительно ненадолго. Гитлер полагал, что война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем больше шансов на победу есть у Германии.

Что же делали в это время советские дипломаты? В Москве искали возможности выйти из изоляции и не допустить соглашения западных держав с Гитлером за счет Советского Союза. Для этого было решено пойти двумя путями: с одной стороны, продолжать попытки создания системы «коллективной безопасности», с другой – попробовать улучшить отношения с Третьим рейхом.

Собственно говоря, после горького урока Мюнхенского сговора особого смысла в переговорах с Парижем и Лондоном для советской дипломатии не было. Тем не менее снова ставить все на одну карту имело еще меньше смысла и было попросту опасно. Наличие сразу нескольких открытых возможностей существенно повышало шансы на успех.

Уже в конце 1938 года состоялись первые контакты между советскими и германскими дипломатами. Стороны присматривались друг к другу, прощупывали почву. На одном из берлинских приемов Гитлер неожиданно долго и дружелюбно разговаривал с советским представителем. В свою очередь, в своей произнесенной в марте 1939 года речи о международном положении Сталин неожиданно сдержанно высказался по поводу Третьего рейха, обрушившись в то же время с жесткой критикой на Британию и Францию. Одновременно весной 1939 года обсуждались возможности улучшения экономических отношений, в чем обе стороны были заинтересованы. Однако в целом и в Москве, и в Берлине заняли по отношению друг к другу осторожную и выжидательную позицию.

После захвата Чехии и британских гарантий Польше советское руководство решило, что настал момент попытаться реанимировать уже находившуюся в состоянии клинической смерти политику «коллективной безопасности». 17 апреля советское руководство предложило Парижу и Лондону заключить договор о взаимопомощи. При этом из Москвы прозвучали предельно конкретные предложения:

«1. Англия, Франция, СССР заключают между собой соглашение сроком на 5–10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

2. Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств.

3. Англия, Франция и СССР обязуются в кратчайший срок обсудить и установить размеры и формы военной помощи, оказываемой каждым из этих государств во исполнение § 1 и 2.

4. Английское правительство разъясняет, что обещанная им Польше помощь имеет в виду агрессию исключительно со стороны Германии.

5. Существующий между Польшей и Румынией договор объявляется действующим при всякой агрессии против Польши и Румынии, либо же вовсе отменяется как направленный против СССР.

6. Англия, Франция и СССР обязуются после открытия военных действий не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия.

7. Соответственное соглашение подписывается одновременно с конвенцией, имеющей быть выработанной в силу § 3.

8. Признать необходимым для Англии, Франции и СССР вступить совместно в переговоры с Турцией об особом соглашении о взаимной помощи».

Собственно говоря, единственным приемлемым для советского руководства вариантом соглашения было именно такое, предельно конкретное, которое не оставляло бы английским и французским политикам никакого пространства для того, чтобы увильнуть от исполнения своих обязательств. В противном случае игра попросту не стоила свеч. Расплывчатые декларации были не нужны никому в Москве – они не стоили бумаги и чернил, которые пришлось бы затратить на их подписание.

Однако ни в Париже, ни, в первую очередь, в Лондоне этого не понимали. А если и понимали, то упорно продолжали следовать собственным курсом. Для Чемберлена Советский Союз был бронепоездом, стоящим на глубоко запасном пути. Союз с Москвой представлялся ему наихудшим вариантом.

История трехсторонних переговоров весны-лета 1939 года многократно описана в литературе. Советские историки неизменно делали акцент на том, как англичане и французы каждый раз затягивали с ответом на советские ноты, давали расплывчатые и нечеткие ответы. Сейчас иногда приходится слышать, что в Москве требовали от своих несостоявшихся союзников слишком многого. Однако оценка реальной ситуации позволяет сделать вывод о том, что именно такие, жесткие и конкретные условия были единственно приемлемыми для советского руководства.

Так и не договорившись о подписании политического соглашения, стороны летом 1939 года решили приступить к обсуждению военной конвенции. Тучи на европейском горизонте тем временем все сгущались. Попытки договориться с Гитлером о компромиссе, предпринимаемые англичанами, не приводили к положительному результату. Тем не менее британская сторона не упустила ни единого шанса доказать советскому руководству, что не принимает ведущиеся переговоры всерьез.

Хватило уже того, что французская и британская делегации отправились в Советский Союз на тихоходном корабле. Разительный контраст с полетами Чемберлена к Гитлеру в сентябре прошлого года! Многообещающим был и состав участников: ни одного военного деятеля первого ранга – что было бы логичным при подписании столь серьезного соглашения – западные союзники в Москву не отправили. Нарком обороны маршал Ворошилов был поставлен в дурацкую ситуацию, вынужденный вести переговоры с иностранными военными рангом намного ниже себя. И если бы у этих военных хотя бы имелись полномочия! Уже в Москве выяснилось, что французская делегация имела право вести переговоры, но не подписывать какие-либо соглашения. Однако англичане и тут смогли отличиться, вообще не сумев продемонстрировать какие-либо письменные соглашения.

Зато у них имелись инструкции от своего правительства вести переговоры как можно медленнее. «Британское правительство не желает быть втянутым в какое бы то ни было определенное обязательство, которое могло бы связать нам руки при любых обстоятельствах. Поэтому в отношении военного соглашения следует стремиться к тому, чтобы ограничиваться сколь возможно более общими формулировками», – гласили указания.

Советская сторона, конечно, не знала содержания этих инструкций. Но анализировать события в Москве умели, тем более что факты были по-настоящему кричащими. Собственно говоря, к тому моменту советское руководство также уже не горело желанием иметь дело со столь ненадежными партнерами. Военные переговоры велись в августе 1939 года не в последнюю очередь для того, чтобы иметь козырь при общении с немцами. Тем не менее советская сторона сделала союзникам вполне серьезные предложения, назвав конкретное количество людей и техники, которое Москва готова отправить на фронт для ведения боевых действий. Это оказало большое впечатление на англичан и французов. Однако советское руководство задало прямой и неудобный вопрос – каким образом Красная Армия, не имея общей границы с гитлеровской Германией, сможет выполнить свои обязательства? Адресат был избран верно – отношения Советского Союза с Польшей, через которую пролегала кратчайшая дорога на Берлин, были хуже некуда, а англичане и французы, как считалось, имеют на Варшаву определенное влияние.

Однако поляки уперлись. Переоценивая собственные силы и считая Россию куда худшим врагом, чем Германию, тогдашний польский лидер, маршал Рыдз-Смиглы, заявил: «Независимо от последствий, ни одного дюйма польской территории никогда не будет разрешено занять русским войскам». «Для нас это принципиальный вопрос: у нас нет военного договора с СССР; мы не хотим его иметь… Мы не допустим, что в какой-либо форме можно обсуждать использование части нашей территории иностранными войсками», – вторил ему министр иностранных дел Юзеф Бек.

Переговоры зашли в тупик. Советская делегация настаивала на том, что вопрос о Польше носит принципиальный характер. Англичане и французы ничего не могли поделать (даже если хотели) с неуступчивой Варшавой. А тем временем с огромной скоростью разворачивались советско-германские переговоры, которые должны были увенчаться, пожалуй, самым знаменитым дипломатическим соглашением XX века.


Давайте рассмотрим ситуацию, в которой оказалось советское руководство. Европейская война была не за горами. Германия явно собиралась напасть на Польшу – однако нельзя было исключать и такого варианта, при котором Мюнхен повторился бы и Польское государство постигла бы судьба чехословацкого. Кто был бы следующей целью германской агрессии? Весьма вероятно, что ею бы оказался Советский Союз. Другие великие европейские державы в лучшем случае заняли бы нейтральную позицию, предоставив немцам и русским убивать друг друга сколько влезет, а в худшем… призрак коллективной интервенции капиталистических держав оживал снова.

И словно этого было мало – война бушевала и на Дальнем Востоке. Конфликт на реке Халхин-Гол перерос в ожесточенное сражение с использованием крупных сил авиации и танков. Конечно, на тот момент он еще оставался локальным. Однако в августе еще нельзя было в точности предсказать, не выльется ли это приграничное сражение в большую войну с Японией. В Токио давно точили зубы на советский Дальний Восток, и война на два фронта становилась реальной угрозой.

В Париже и Лондоне советским руководителям предлагали подписать ничего не значащую бумажку, взять на себя конкретные обязательства тамошние политики были явно не готовы. В отличие от них, германская сторона была явно настроена заключить серьезное соглашение, которое позволило бы Советскому Союзу не только избежать войны, но и серьезно улучшить свои стратегические позиции.

Какие варианты действий были в этой ситуации у советского руководства?

Вариант первый: упорно добиваться подписания соглашения с Францией и Великобританией. В этом случае весьма велика была вероятность, что после начала войны Советский Союз останется один на один с вермахтом, в то время как британские и французские солдаты будут успешно отсиживаться за линией Мажино и играть с немецкими солдатами в футбол на нейтральной территории. Последующее развитие событий показало, что такой сценарий был более чем реален. Интересам СССР он не соответствовал ни в малейшей степени.

Вариант второй: не подписывать ни с кем никаких соглашений. Это решение, во-первых, обрекало Советский Союз на внешнеполитическую изоляцию. Сталинское руководство тем самым поставило бы себя в положение пассивного наблюдателя за происходящим в Европе. Немедленного вовлечения в войну, скорее всего, удалось бы избежать. Однако дамокловым мечом нависла бы угроза над СССР. Основания для таких опасений действительно были.

И, наконец, третий вариант: подписать союз с немцами и остаться в стороне от европейской войны. Более того, получить карт-бланш на территориально-политические изменения в Восточной Европе. Выигрыш был огромен: Советский Союз оказывался по сути в положении «третьего радующегося», наблюдающего за схваткой между своими противниками. Разумеется, было понятно, что избежать вовлечения в войну, скорее всего, не удастся. Однако это произошло бы позднее и, весьма вероятно, в куда более благоприятных условиях.

Разумеется, у этого третьего варианта были и свои минусы. Во-первых, нужно было как-то объяснить «сделку с дьяволом» собственному населению. Во-вторых, то же самое нужно было объяснить друзьям СССР по всему миру, привыкшим видеть в советском государстве главного борца против Гитлера. Избежать моральных потерь было невозможно. Однако, как гласит известная поговорка, «лучше тебя будут судить двенадцать, чем понесут четверо». Летом 1939 года советское руководство находилось в ситуации, когда идеального варианта действий просто не существовало. Нужно было чем-то поступиться. И Сталин в этой ситуации сделал непростой, но в высшей степени реалистичный выбор.

Долгие годы в советской исторической литературе наблюдалась интересная тенденция: о самом пакте говорили много и часто, однако существование секретных протоколов к нему всячески замалчивалось. До сих пор в нашей стране есть люди, которые сомневаются в их подлинности. Другая распространенная точка зрения – «пакт был правильным решением, но протоколы мы подписали зря». При этом содержание секретных протоколов по умолчанию рассматривается как нечто недостойное советской державы, что-то такое, чего следует стыдиться. В современной (и не только западной) историографии по этому поводу широко распространен тезис о «разделе Восточной Европы между двумя диктаторами», или «четвертом разделе Польши». Посмотрим, насколько справедливы эти упреки.

Думаю, здесь имеет смысл привести текст секретного дополнительного протокола полностью. Он звучит следующим образом:

«При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Висла и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае оба правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете».

О чем говорит нам этот документ? Фактически мы имеем перед собой договор, касающийся раздела сфер влияния в пограничных с Советским Союзом регионах. Подчеркну – не территорий, а именно сфер влияния. Это значило, что Германия, каких бы успехов она ни добилась в войне с той же Польшей, не должна была переходить определенную нарисованную на карте черту. Дальше простиралась зона советских интересов, и вермахту там делать было нечего. Тем самым создавалась своеобразная «подушка безопасности» вдоль западных границ СССР. Последующее отодвигание этих границ на запад было продиктовано более поздними событиями. Секретные протоколы создавали необходимый фундамент для этих территориальных приращений, но не делали их неизбежными.

Разумеется, с точки зрения идеальной морали, даже такая сделка с Гитлером может показаться предосудительной. Проблема заключается в том, что в реальных международных отношениях идеальная мораль в те времена (да и сейчас) была в основном орудием пропаганды. Советские историки, провозглашая, что наша страна руководствовалась исключительно высокоморальными соображениями, тем самым бросали капиталистическим противникам упрек в грязном эгоизме. Забавно, что современные критики тогдашней политики Сталина полностью опровергают выводы своих предшественников, но в то же время заимствуют у них высокую планку, которую предъявляют советской дипломатии. Причем применяют ее весьма избирательно. Соединенные Штаты, считают они, имеют право на защиту собственных национальных интересов и «реальную политику». Российская империя тоже имела. А вот Сталин почему-то не имеет. Он должен был практиковать непротивление злу насилием и бояться пролить слезинку хоть одного ребенка.

Если бы документ, подобный пакту Молотова – Риббентропа, подписал какой-нибудь российский дипломат имперской эпохи, его чествовали бы по сегодняшний день как величайшего государственного деятеля и ставили памятники на площадях российских городов. Однако вместо этого в адрес советских руководителей звучит ставший уже стандартным набор обвинений в недальновидности, двуличии и аморальности.

Впрочем, не будем развивать дальше эту тему. Вместо этого подведем итоги и ответим на основные вопросы, заданные в начале этой главы.

Есть ли вина каких-либо иностранных держав в том, что Гитлер пришел к власти? Да, есть косвенная вина англичан и французов, которые Версальским договором создали в Германии исключительно благоприятные условия для процветания движений, подобных национал-социализму.

Кто виноват в том, что Гитлер смог за шесть лет усилиться до такого уровня, что сумел развязать длительную и кровопролитную мировую войну? Здесь мы имеем дело уже с однозначной ответственностью Великобритании и Франции, правящие круги которых проводили политику «умиротворения», позволяя Третьему рейху беспрепятственно нарушать Версальский договор и наращивать свои силы вместо того, чтобы своевременно остановить Гитлера.

Здесь возникает вопрос: а имели ли англичане и французы такую возможность? Да, имели. Несмотря на все проблемы с финансированием армии и перевооружением, объединенные силы Франции и Великобритании (к которым можно прибавить и армии их восточноевропейских союзников вроде Чехословакии) обладали вплоть до 1938 года включительно подавляющим превосходством над только еще формирующимся вермахтом. Нужны были только воля и желание применить эти силы, но вот их-то как раз и не хватало.

В какой момент Вторая мировая война стала неизбежной? Какую роль сыграл в этом пакт Молотова – Риббентропа? «Точка невозврата», по мнению большинства профессиональных исследователей, была пройдена осенью 1938 года, в момент заключения Мюнхенского соглашения. Именно после него Гитлер взял окончательный и бесповоротный курс на развязывание войны. Мюнхенский сговор, таким образом, стал ключевым событием на пути к мировому конфликту. Советско-германский пакт о ненападении лишь определил облик этого конфликта.

В итоге мы получаем, что в вопросе об ответственности за развязывание Гитлером Второй мировой войны «всухую» выигрывают (возможно, правильнее будет сказать, проигрывают) западные державы. У советского руководства не было объективной возможности предотвратить развязывание Гитлером Второй мировой войны.


Глава 2
Был ли Сталин союзником Гитлера?

Ну хорошо, Англия и Франция упустили шанс остановить Гитлера на ранней стадии, проводя гибельную политику «умиротворения» – соглашаются многие историки и публицисты. Но Советский Союз взял свое после начала войны, став фактическим союзником Гитлера!

Тезис о «фактическом союзнике» кочует из книги в книгу, из телепередачи в телепередачу. Иногда его заменяют на «невоюющего союзника», что по большому счету сути не меняет. Впрочем, некоторые особо рьяные «обличители сталинизма» отбрасывают всякие условности, напрямую говоря о «союзе между Сталиным и Гитлером».

В какой степени эти утверждения соответствуют действительности? Чтобы ответить на данный вопрос, нам придется погрузиться в историю советско-германских отношений 1939–1941 годов. Однако сперва следует выяснить, что же, собственно говоря, подразумевает термин «союзник» как таковой?

Толковый словарь русского языка Ожегова дает следующее толкование: «1. Тот, кто находится в союзе, в тесном единении с кем-нибудь. 2. Государство, заключившее военный союз с кем-нибудь». Второе толкование явно отпадает – никакого формального военного союза с Третьим рейхом у СССР не было. Остается неформальный союз – к слову сказать, этот термин все тот же словарь Ожегова трактует как «объединение, соглашение для каких-н. совместных целей». Можно ли говорить о таком «объединении» применительно к отношениям Советского Союза и Германии?

Первым примером «советско-германского союза» часто считаются действия против Польши. Как известно, 1 сентября вермахт начал вторжение на польскую территорию. 17 сентября с востока советско-польскую границу пересекли части Красной Армии. К концу месяца бои на территории Польши в основном закончились – естественно, полным и абсолютным поражением польской армии.

Вступление советских войск на территорию Польши еще до того, как последняя капитулировала, впоследствии стало поводом говорить, что поляки были разгромлены совместными усилиями советских и германских войск. Противники этой версии приводят данные о том, что на момент начала советской операции даже государственное руководство Польши уже считало войну проигранной – в тот же день, 17 сентября, оно бежало из страны. Их оппоненты, в свою очередь, утверждают, что бегство польского правительства как раз и было обусловлено вмешательством Красной Армии. Что, впрочем, не отменяет того факта, что поближе к румынской границе польские министры перебрались еще за четыре дня до упомянутых событий.

Как бы то ни было, кампания вермахта против Польши с самого начала развивалась исключительно успешно. Обладая численным и техническим превосходством, германские дивизии в клочья рвали польскую оборону. К середине сентября польская армия уже фактически проиграла войну – факт, который невозможно отрицать. Ситуацию еще могло бы спасти экстренное наступление французских войск на Западном фронте, но они бездействовали. Предоставленное своей собственной участи, польское командование уже к концу второй недели войны не имело никаких шансов стабилизировать фронт и организовать сколько-нибудь эффективную оборону. Все разговоры о «польском контрнаступлении в середине сентября» – не более чем байки из серии «мы бы им дали, если бы они нас догнали».

Наступая на поляков, немцы торопили советское руководство с выступлением. Дело было вовсе не в том, что Гитлер боялся не справиться без советской помощи. Просто, оттянув часть польских войск на восток, Красная Армия позволила бы вермахту сэкономить время, кровь своих солдат и боеприпасы – ничего из перечисленного у немцев не было в избытке. Уже 3 сентября Риббентроп через посла в Москве Шуленбурга недвусмысленно пригласил Красную Армию присоединиться к разгрому Польши.

Однако советское руководство медлило, выжидая, как будут складываться события. Лишь в середине сентября, убедившись в том, что западные союзники не спешат прийти на помощь польскому государству и дни его сочтены, в Москве решили занять «бесхозные» территории. Официальное объявление по этому поводу гласило:

«События, вызванные польско-германской войной, показали внутреннюю несостоятельность и явную недееспособность польского государства. Польские правящие круги обанкротились. Все это произошло за самый короткий срок.

Прошло каких-нибудь две недели, а Польша уже потеряла все свои промышленные очаги, потеряла большую часть крупных городов и культурных центров. Нет больше и Варшавы как столицы польского государства. Никто не знает о местопребывании польского правительства. Население Польши брошено его незадачливыми руководителями на произвол судьбы. Польское государство и его правительство фактически перестали существовать. В силу такого положения заключенные между Советским Союзом и Польшей договора прекратили свое действие.

В Польше создалось положение, требующее со стороны Советского правительства особой заботы в отношении безопасности своего государства. Польша стала удобным полем для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Советское правительство до последнего времени оставалось нейтральным. Но оно в силу указанных обстоятельств не может больше нейтрально относиться к создавшемуся положению.

От Советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше и раньше находившихся на положении бесправных наций, а теперь и вовсе брошенных на волю случая. Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу.

Ввиду всего этого правительство СССР вручило сегодня утром ноту польскому послу в Москве, в которой заявило, что Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Советское правительство заявило также в этой ноте, что одновременно оно намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

В первых числах сентября, когда проводился частичный призыв в Красную армию на Украине, в Белоруссии и еще в четырех военных округах, положение в Польше было неясным и этот призыв проводился как мера предосторожности. Никто не мог думать, что польское государство обнаружит такое бессилие и такой быстрый развал, какой теперь уже имеет место во всей Польше. Поскольку, однако, этот развал налицо, а польские деятели полностью обанкротились и не способны изменить положение в Польше, наша Красная армия, получив крупное пополнение по последнему призыву запасных, должна с честью выполнить поставленную перед ней почетную задачу».

Столкновения с подразделениями польской армии в ходе «освободительного похода Красной Армии» носили не слишком серьезный характер. О том, что советское руководство не слишком поторопилось с вводом войск, свидетельствовал тот факт, что на некоторых участках части вермахта уже успели пересечь установленную Пактом Молотова – Риббентропа разграничительную линию и их пришлось отводить назад.

Можно ли, таким образом, утверждать, что Красная Армия оказала поддержку вермахту в войне против Польши? Строго говоря, в конце сентября 1939 года и советские, и германские войска сражались с одним и тем же противником. Однако никакого вклада в гибель польского государства как такового Советский Союз вводом своих войск не внес. Судьба Польши на тот момент уже была решена.

Ряд отечественных авторов справедливо указывает на то, что для особой любви к Польше у советского руководства оснований не было. Уинстон Черчилль сравнивал эту восточноевропейскую страну с «гиеной», известный американский журналист Уильям Ширер – с «пороховым заводом, которым управляют сумасшедшие». В 1921 году польское государство в результате войны отторгло у Советской России территории, подавляющее большинство населения которых составляли украинцы и белорусы. По отношению к представителям других национальностей в польском государстве проводилась достаточно жестокая дискриминационная политика. Не скрывали польские политики и своей враждебности к Советскому Союзу, а также дальнейших территориальных притязаний. Польша на протяжении 1920–1930-х гг. была одним из наиболее враждебно настроенных по отношению к СССР государств Европы, и жалеть о его исчезновении с географической карты у обитателей Кремля не было ни малейшего основания.

Но мы сейчас не о Польше. Дело в том, что полное поражение польской армии делало вступление Красной Армии на польскую территорию неизбежным, практически автоматическим. В ситуации, когда стало ясно, что Германия хочет и может в кратчайшие сроки ликвидировать существующее польское государство, какой должна была быть реакция Советского Союза? Отказаться от только что подписанного протокола и уступить немцам всю Польшу? Воссоздать на причитающихся СССР территориях враждебное себе польское государство? И то, и другое свидетельствовало бы не о высокой морали, а об остром помешательстве советского руководства.

Собственно, даже Черчилль, безгранично далекий от любых симпатий к Советскому Союзу, заявил 1 октября: «Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть…»

Других эпизодов «боевого братства» русских и немцев в первые два года Второй мировой войны невозможно обнаружить при всем желании. Советские войска не входили с востока в Норвегию, краснозвездные самолеты не бомбили Францию, Черноморский флот не отгонял британские корабли от Крита. Более того – на протяжении этих лет нередки были «пограничные инциденты» и столкновения между вооруженными силами двух государств. Утверждения о «союзе двух диктаторов» базируются на политическом и экономическом сотрудничестве двух стран, с которым мы сейчас и попробуем разобраться.

Начнем с дипломатии. После начала Второй мировой войны обе стороны были естественным образом заинтересованы в том, чтобы не портить отношения друг с другом. 28 сентября 1939 года был подписан Договор о дружбе и границе. Многие публицисты, как флагом, размахивают названием этого договора – дескать, вот, дружба у нас была с Гитлером! Их оппоненты робко возражают – в русском варианте «граница» в заголовке поставлена вперед «дружбы». В реальности этот спор не имеет значения – речь идет об установившейся дипломатической формулировке, которая является синонимом словосочетания «хорошие отношения». Это совершенно не то же самое, что понимается под словом «дружба», когда речь идет об отношениях между людьми.

Согласно этому документу, границы сфер влияния в Европе менялись: Литва оказывалась в советской сфере влияния, а территории с польским населением, находившиеся восточнее прежней разграничительной линии, передавались Третьему рейху. Новая граница должна была пройти почти в точности по «линии Керзона» – линии, рекомендованной британским политиком в качестве восточной границы Польши еще в 1920 году. Решение, которое нельзя не признать мудрым – территории с компактно проживавшим польским населением были бы для Советского Союза весьма сомнительным приобретением со всех точек зрения. Ни о какой «дружбе» в данном случае речь не шла. В пакте содержалось обязательство проводить консультации по вопросам, представлявшим общий интерес. Это тоже вряд ли можно считать признаком союза двух стран. Скорее речь идет о том, что два сильных противника стремились держать друг друга под контролем.

В «Системной истории международных отношений», изданной коллективом авторов под руководством профессора Богатурова и позиционируемой в качестве учебника по истории международных отношений XX века, соответствующая глава носит название «Окончательное оформление германо-советского союза». В частности, там говорится о том, что «союз между Москвой и Берлином был оформлен полномасштабным межгосударственным договором». Естественно, никаких доказательств того, что речь идет именно о союзе, авторы не приводят. А жаль – может быть, и англо-германский договор 1935 года можно было бы назвать «окончательным оформлением англо-нацистского союза»?

Но вернемся к осени 1939 года. В течение следующих месяцев советское руководство пристально следило за развитием ситуации на Западе. Казалось, что прогнозы оправдываются – после разгрома Польши война приняла характер ярко выраженной позиционной борьбы. Правда, в отличие от Первой мировой, не было ни многодневных артиллерийских обстрелов, сметающих все с лица земли, ни массовых пехотных атак на подготовленные позиции, ни сотен тысяч убитых. Война выглядела довольно странно – редкие перестрелки, игра в футбол на нейтральной полосе… Ее так и окрестили – «Странная война». Все выглядело так, словно немцы, французы и англичане и не собирались воевать друг с другом, а сели в окопы по какому-то странному недоразумению. Явное нежелание западных союзников вести какие-либо активные боевые действия заставляло задуматься о том, не собираются ли они продолжить политику умиротворения и заключить мир с немцами при первой благоприятной возможности? Советскому руководству необходимо было быть готовым и к такому развитию событий. В тогдашней ситуации сговор основных капиталистических держав за счет СССР выглядел отнюдь не фантастикой, а реальной угрозой. Именно поэтому руководство в Москве было совершенно не заинтересовано в том, чтобы Вторая мировая война закончилась, так и не успев толком начаться.

В первую очередь следовало укрепить свои позиции в Восточной Европе. В октябре 1939 года советская дипломатия навязала трем прибалтийским республикам – Эстонии, Латвии и Литве – военные соглашения, согласно которым на территории этих государств были размещены советские военные базы. Это автоматически делало невозможным контроль какой-либо другой великой державы над этими странами. Нужно сказать, что опасения советского руководства по поводу возможного перехода прибалтийских государств под контроль Германии были основаны на вполне реальных фактах.

Одновременно Финляндии были предъявлены территориальные требования, которые в Хельсинки отклонили. Началась уже давно переставшая быть «незнаменитой» Зимняя война, в результате которой граница на Карельском перешейке оказалась далеко отодвинута от Ленинграда. К слову сказать, хотя официально немцы соблюдали в этой войне строгий нейтралитет, в действительности Третий рейх оказывал финнам определенную помощь.

Можно долго спорить о том, насколько оправданными с моральной и стратегической точек зрения были эти действия советского руководства. Однако к нашему вопросу – о союзе между СССР и Третьим рейхом – это прямого отношения не имеет. А признаки таких союзных отношений в действиях Кремля обнаружить крайне сложно. Скорее наоборот – целью внешнеполитических акций становились те государства, в которых германское влияние было наибольшим.

Во время Зимней войны Третий рейх оказывал скрытую, но достаточно масштабную помощь Финляндии. Гитлер совершенно справедливо рассчитывал, что война толкнет «северного соседа» Москвы в объятия Германии. В чем он глубоко ошибался – так это в оценке боеспособности Красной Армии. Неудача первого штурма линии Маннергейма привела немцев (и не только их) к выводу о том, что Советский Союз – колосс на глиняных ногах, а репрессии против командного состава радикально ослабили вооруженные силы русских.

Лето 1940 года принесло вермахту ошеломляющие победы в Европе. Франция, которая в Первую мировую сражалась больше четырех лет, «от звонка до звонка», оказалась выведена из строя за шесть недель боевых действий. Многие были шокированы этими успехами Третьего рейха. Среди этих многих было и советское руководство. Расчеты на затяжную войну на Западе, которая позволит спокойно выполнять стоящие перед страной задачи, не оправдались. Не случайно именно в 1940 году, после немецких побед, принимается серия лихорадочных мер как внутри страны, так и на международной арене, направленных на ускорение подготовки к возможной войне. Прибалтийские республики становятся частью Советского Союза, попутно решается «зависший» с 1918 года Бессарабский вопрос, проводится фактическая мобилизация экономики, вводится жесточайшая дисциплина на предприятиях. Страна готовилась к столкновению.

Об этом свидетельствует и визит народного комиссара иностранных дел Молотова в Берлин, состоявшийся в ноябре 1940 года. Впервые с августа 1939 года переговоры проходили на столь высоком уровне. Предметом обсуждения были, по большому счету, отношения двух государств в новых условиях – после разгрома Франции и установления безраздельного доминирования Германии в Западной и Центральной Европе.

И Гитлер, и Сталин стремились в первую очередь прощупать позиции друг друга. Известно, что уже летом 1940 года, сразу после разгрома Франции, фюрер отдал приказ о подготовке плана войны против Советского Союза. Осенью 1940 года его разработка уже шла полным ходом. Однако для подготовки еще нужно было время, кроме того, немецкие военные собирались сполна использовать фактор внезапности.

Визиту Молотова в германскую столицу предшествовали достаточно оживленные переговоры, состоявшиеся в начале осени 1940 года. Обе стороны волновал вопрос о том, как будут дальше складываться их отношения. Здесь нужно еще раз подчеркнуть, что ни Гитлер, ни Сталин не доверяли друг другу. Рассказ о «простачке Сталине, поверившем Гитлеру», – не более чем байка. В ходе этих переговоров были поставлены достаточно острые вопросы – в частности, о высадке германских войск в Финляндии, которая в соответствии с предшествующими соглашениями находилась в сфере интересов СССР. Советское руководство волновал также вопрос о балканских странах; в Москве вовсе не собирались пассивно наблюдать за тем, как государства юго-восточной Европы одно за другим становятся германскими сателлитами.

Германская сторона вынуждена была объясняться. По поводу ситуации в Румынии Иоахим фон Риббентроп писал своему коллеге: «Гарантия, данная нами Румынии, возникла исключительно вследствие необходимости предохранить эту с точки зрения снабжения Германии нефтью и зерном особо важную область Румынии против всяких помех от войны, саботажа и т. д. как изнутри, так и в виде покушений извне… В конце августа под влиянием агитации английских агентов, общеизвестных нарушителей спокойствия на Балканах, отношения между Румынией и Венгрией настолько обострились, что непосредственно предстояло возникновение войны и даже уже происходили столкновения в воздухе. Было ясно, что мир на Балканах может быть спасен только путем быстрейшего дипломатического вмешательства. Времени для каких-либо переговоров и консультаций не оставалось. В военном отношении положение вещей зашло уже слишком далеко… Также и германская военная миссия с принадлежащими к ней учебными формациями германской армии, посланная на днях по просьбе румын в их страну и снова давшая врагам повод строить прозрачные комбинации, имеет целью, кроме обучения румынской армии, в то же время обеспечить германские интересы, обусловленные тесным переплетением германского хозяйства с хозяйствами этих областей». Такой ответ, понятное дело, советское руководство не устраивал. Тогда из Берлина последовало приглашение Молотову прибыть в Берлин для личных переговоров.

Советская сторона ответила согласием. Из материалов, подготовленных для визита Молотова в Берлин, следовало, что руководство в Кремле собирается запросить достаточно высокую цену за свой доброжелательный нейтралитет. В частности, речь шла о том, чтобы Финляндия и Болгария были признаны безоговорочно относящимися к сфере интересов СССР; без консультаций с советским руководством не должны были предприниматься никакие шаги в отношении Румынии, Венгрии, Турции и Ирана. Помимо всего прочего, эти требования были своеобразным «пробным шаром» – по реакции на них германской стороны можно было бы судить о дальнейших планах Гитлера.

Гитлер и Риббентроп развернули перед приехавшим в Берлин Молотовым завораживающие перспективы: Советский Союз приглашали примкнуть к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии и вступить в войну против Англии. Британская империя стоит на пороге поражения; самое время стряхнуть с ветки созревший плод и направить свою экспансию в сторону Индийского океана и Персидского залива.

Однако Молотов не только не слишком заинтересовался этой красивой картинкой, но и начал задавать весьма неприятные для своих немецких собеседников вопросы. Что немецкие войска делают в Румынии, у советских границ? Как Третий рейх посмотрит на то, чтобы Болгария вошла в орбиту советского влияния? И, наконец, если Британия разгромлена, то чьи это бомбы падают сегодня ночью на Берлин?

В отчете, составленном по итогам переговоров, говорится:

«Гитлер не видит, чтобы Финляндия могла причинить большое беспокойство Советскому Союзу. Что касается войск, то после того как они пройдут, их больше не будет в Финляндии. Он повторяет, что они сейчас говорят о теоретической проблеме, в то время как начинает разрушаться огромная империя в 40 млн квадратных километров. Когда она разрушится, то останется, как он выражается, «конкурсная масса», и она сможет удовлетворить всех, кто имеет потребность в свободном выходе к океану. При этом дело обстоит так, что собственник этой «массы» будет разбит германским оружием.

Эта «масса» управляется маленькой группой людей в 45 млн человек, и он, Гитлер, преисполнен решимости ликвидировать эту группу владельцев. США тоже сейчас не делают ничего другого, как попытки урвать отдельные куски от этой распадающейся «массы». Он хочет сконцентрироваться на уничтожении сердца этой «массы». Поэтому Германии несимпатична война в Греции, т. к. она отвлекает силы от центра. Уничтожение островов приведет к падению всей Британской империи. Мысль, что из Канады (к слову сказать, он ничего против Канады не имеет) можно будет продолжать войну, является утопией.

Все эти вопросы должны явиться предметом обсуждений в ближайшее время. Он думает, что все государства, которые могут быть заинтересованы в этом, должны отложить свои мелкие конфликты для того, чтобы решить этот гигантский вопрос. Этими государствами являются: Германия, Франция, Италия, Россия и Япония.

Молотов говорит, что СССР интересуют эти вопросы. В этом отношении он может сказать меньше, чем рейхсканцлер, т. к. естественно, что меньше был занят этими общими вопросами, чем Гитлер. Советский Союз может участвовать в широких акциях вместе с другими государствами: Германией, Италией и Японией, и Молотов готов приступить к обсуждению этих вопросов, однако то, что уже согласовано, решено и не требует разъяснений, должно проводиться…

Великое азиатское пространство нужно разделить на восточноазиатское и центральноазиатское. Последнее распространяется на юг, обеспечивая выход в открытый океан, и рассматривается Германией как сфера интересов России…

Молотов говорит, что Гитлер коснулся больших вопросов, которые имеют не только европейское значение. Он хочет остановиться прежде на более близких к Европе делах. Речь идет о Турции. Отмечая, что СССР является черноморской державой, вернее сказать, главной черноморской державой, он считает, что Германское правительство поймет значение, которое имеет этот вопрос для Советского Союза. Попутно же он в этой связи должен коснуться еще одного спорного пункта. Речь идет о Румынии и связанных с этим вопросах. Что касается Румынии, то здесь Советское правительство выразило свое неудовольствие тем, что без консультации с ним Германия и Италия гарантировали неприкосновенность румынской территории. Он считает, что эти гарантии были направлены против интересов Советского Союза…

В связи с поставленным Молотовым вопросом Гитлер считает нужным отметить два момента:

1. Румыния сама обратилась с просьбой о гарантии, т. к. в противном случае она не могла уступить части своей территории без войны.

2. Италия и Германия дали гарантии, т. к. этого требовала необходимость обеспечения нефтяных источников и так как Румыния обратилась с просьбой об охране месторождений нефти. Для этого были необходимы воздушные силы и некоторые наземные войска, т. к. приходилось считаться с возможностью высадки английских войск. Однако, как только окончится война, германские войска покинут Румынию.

В отношении Болгарии Гитлер считает, что нужно узнать, желает ли Болгария иметь эти гарантии от Советского Союза и каково будет к этому отношение Италии, т. к. она наиболее заинтересована в этом вопросе. В отношении Проливов – Россия должна получить безопасность в Черном море. Он желал бы лично встретиться со Сталиным, т. к. это значительно облегчило бы ведение переговоров, он надеется, что Молотов все ему, Сталину, передаст.

Молотов с удовлетворением отмечает последнее и говорит, что с удовольствием передаст об этом Сталину. Мы хотим одного: гарантировать себя от нападения через Проливы. Этот вопрос СССР может решать с Турцией. Гарантии Болгарии помогли бы его надежнее решать. Он добавляет, что СССР считает необходимым позаботиться о том, чтобы в будущем на Советский Союз не могли напасть через Проливы, как это делала не раз Англия. Он думает, что этот вопрос можно будет решать путем договоренности с Турцией».

Народный комиссар иностранных дел внимательно наблюдал за реакцией Гитлера и Риббентропа. Стараясь ни в коей мере не идти на конфликт, он в то же время четко обозначил интересы Советского Союза. Вовсе не перспектива омыть сапоги в Индийском океане, а позиции страны в европейской политике волновали Кремль. Неуступчивость германской стороны позволяла сделать вывод о том, что Берлин претендует на безраздельную гегемонию в Европе и не собирается считаться с интересами СССР.

Лидеры Третьего рейха, в свою очередь, смогли сделать выводы: отвлечь Советский Союз от европейской политики, а тем более столкнуть его с Британией не получится. В лице Москвы Берлин имеет весьма неудобного партнера по переговорам. Даже отправленное чуть позже из Москвы предложение более подробно рассмотреть перспективу участия СССР в Тройственном пакте, призванное несколько разрядить атмосферу в отношениях между двумя странами, было оставлено без ответа. В декабре Гитлер утвердил знаменитый план «Барбаросса» – план войны против Советского Союза.

Результаты визита Молотова в Берлин со всей определенностью демонстрируют, что ни о каком союзе двух государств речи идти не могло. Стороны относились друг к другу с плохо скрываемыми подозрениями и явно рассматривали отношения как «игру с нулевой суммой», где выигрыш одного равен проигрышу другого. Столкновение интересов – в частности, на Балканах и в Финляндии – стало очевидным. Разумеется, советское руководство не проявляло особой доброжелательности и по отношению к Великобритании, но были ли какие-нибудь реальные основания для подобной доброжелательности? Это потом Англия стала партнером по антигитлеровской коалиции, а пока что она была точно такой же империалистической державой, во главе правительства которой к тому же стоял «враг коммунизма номер один» – Уинстон Черчилль.

Первая половина 1941 года была наполнена, по сути, интенсивной подготовкой к войне, проводившейся с обеих сторон. Ни о каком союзе в этот период речь уже не шла. Сохраняя видимость дружественных отношений, и советское, и германское руководства готовились к схватке, которая с точки зрения обеих сторон была неизбежной.

Отдельную главу образуют советско-германские экономические отношения. Как известно, они отличались достаточно высокой степенью интенсивности. СССР поставлял Третьему рейху крайне необходимое последнему сырье, получая взамен в первую очередь продукцию германского машиностроения, в том числе военную технику. В связи с этим возник устойчивый миф о том, что Германия смогла продолжать свою агрессию только благодаря помощи Советского Союза. «Советский Союз включился в интенсивный экономический обмен с Германией, поставляя ей продовольствие и стратегические материалы – нефть, хлопок, хром, другие цветные металлы, платину и иное сырье, получая взамен антрацит, стальной прокат, машины, оборудование и готовые изделия. При такой структуре торговли поставки из СССР во многом сводили на нет эффективность экономической блокады, введенной против Германии атлантическими странами с началом войны», – пишут, не моргнув глазом, авторы «Системной истории международных отношений». Попробуем понять, как обстояли дела в действительности.

В первую очередь нам необходимо ответить на два вопроса. Во-первых, играли ли поставки из СССР решающую роль в снабжении Германии необходимыми для ведения войны товарами? Во-вторых, можно ли считать факт торговли с Третьим рейхом доказательством союза с Гитлером?

Невозможно оспаривать тот факт, что после подписания пакта Молотова – Риббентропа экономические отношения между двумя странами значительно интенсифицировались. Также трудно отрицать, что с началом военных действий целый ряд стран прекратил торговлю с Германией. Возникли определенные сложности с импортом стратегического сырья. К началу войны Третий рейх был государством, экономика которого в значительной степени зависела от внешней торговли. Поставленной Гитлером в свое время цели добиться автаркии не удалось достичь даже в первом приближении. «Из-за англо-французской блокады Германия остро нуждалась в импорте из СССР сырья и продовольственных товаров. Для Германии это был не столько экономический, сколько политический вопрос ее взаимоотношений с Советским Союзом. В торговых переговорах с СССР Германия оказалась в худшем положении, как бы в роли просителя», – писал известный исследователь международных отношений XX века В. Я. Сиполс.

Уже 6 сентября 1939 года статс-секретарь министерства иностранных дел Германии Э. фон Вайцзеккер предложил советскому полпреду в Берлине А. А. Шкварцеву начать переговоры о расширении торговых отношений между двумя странами. В конце сентября состоялся обмен нотами о развитии экономических отношений и товарооборота. В начале октября в Москву прибыла представительная делегация в составе более чем 30 человек, которую возгласил особый уполномоченный германского правительства К. Риттер. Немцы заявили о готовности закупать в СССР лес, нефть, продовольственные товары и цветные металлы на общую сумму более 1 млрд немецких марок в год. Народный комиссар внешней торговли А. И. Микоян, впрочем, отнесся к этим перспективам осторожно, заявив, что будет исходить из максимального объема поставок в прошлые годы (470 млн марок). Естественно, Микояном двигало отнюдь не бескорыстное желание перекрыть немцам кислород во имя поражения нацизма. Советская сторона, как и в остальных вопросах, действовала исходя из трезвых расчетов. Во-первых, поставки не должны были наносить ущерб самой советской экономике; лозунг царских времен «недоедим, но вывезем» был давно сдан в архив. Во-вторых, в обмен на сырье советская сторона планировала получить действительно необходимые ей товары, в первую очередь промышленное оборудование для военных предприятий. Возможности Третьего рейха поставлять эти дефицитные товары были весьма ограничены.

Именно поэтому успешно начатые переговоры затянулись. Германской стороне было сложно смириться с тем, что Советскому Союзу, в отличие от стран юго-восточной Европы, не удастся сбыть первую попавшуюся продукцию и что за сырье придется расплачиваться действительно ценными вещами. В итоге лишь 11 февраля 1940 года экономическое соглашение было наконец-то подписано в Москве.

Хочется отметить здесь одну особенность: немцы, конечно, были в не самых выгодных условиях. Более того – они временами выглядели откровенно просящей стороной. То есть потребность в поставках из Советского Союза была, и довольно значительная. Однако в то же время они не стремились заключить договор любой ценой. Никакой коллапс в результате затягивания переговоров не происходил.

Но вернемся к соглашению 11 февраля. Оно было подписано сроком на один год на сумму 430 млн марок. При этом советская сторона должна была произвести поставки на эту сумму в течение 12 месяцев, а германская сторона – в течение 15, до мая 1941 года. Объясняется это тем, что германские поставки включали в себя готовую продукцию с длительным циклом изготовления (в первую очередь промышленное оборудование). Как пишет В. Я. Сиполс, «в соглашении предусматривалось, что СССР будет поставлять в Германию кормовое зерно (ячмень, овес), нефть, хлопок, фосфаты, железную руду, хромовую руду, марганцевую руду, цветные металлы и другие товары. Германия обязалась поставить СССР недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов» (10 тыс. т) и оборудование, необходимое для завершения его постройки; образцы корабельной артиллерии, мин, торпед, перископов; образцы последних моделей самолетов; образцы артиллерии, танков, средств связи; образцы более 300 видов станков и машин: экскаваторов, буровых установок, электромоторов, компрессоров, насосов, паровых турбин, нефтяного оборудования и т. д.».

Мы сейчас не будем затрагивать вопрос о том, кому было выгоднее это соглашение. Читателям, которые хотят найти на него ответ, могу в очередной раз порекомендовать работы И. Пыхалова, где он подробно освещает эту тему. Нам в рамках нашей задачи важнее оценить, были ли поставки из СССР той жизненно важной артерией, которая позволяла Гитлеру продолжать войну.

Первая цифра, о которой нужно сказать: в 1940 году поставки из СССР составили (в стоимостном выражении) лишь 7,6 % от общей суммы германского импорта, в 1941 году – 6,3 %. В германском списке важнейших стран-импортеров СССР занимал лишь пятое место – после Италии, Дании, Румынии и Голландии.

Казалось бы, цифры вполне убедительные. Однако тут же возникает следующий вопрос: может быть, поставки из СССР были не столь велики в рейхсмарках, но абсолютно незаменимы? В. Я. Сиполс приводит данные о составе советского импорта в Германию: «С декабря 1939 г. по конец мая 1941 г. Германия импортировала из СССР нефтепродуктов 1 млн т на 95 млн германских марок, зерна (в основном кормовое) – 1,6 млн т на 250 млн марок, хлопка – 111 тыс. т на 100 млн марок, жмыха – 36 тыс. т на 6,4 млн марок, льна – 10 тыс. т на 14,7 млн марок, лесоматериалов – на 41,3 млн марок, никеля – 1,8 тыс. т на 8,1 млн марок, марганцевой руды – 185 тыс. т на 7,6 млн марок, хромовой руды – 23 тыс. т на 2 млн марок, фосфатов – 214 тыс. т на 6 млн марок».

Как видим, основными статьями были нефть и нефтепродукты, сельскохозяйственная продукция, лесоматериалы и металлы. Чтобы понять, насколько важную роль играли советские поставки, необходимо сравнить их с общим импортом (или потреблением) соответствующих ресурсов в Третьем рейхе.

Обычно внимание авторов приковано к нефти, которую называют «кровью войны». Не случайно она во всех перечислениях упоминается в первую очередь (хотя в стоимостном выражении, как легко можно увидеть, находилась далеко не на первом месте). Итак, годовое производство нефти в Германии, оккупированных и подконтрольных ей странах, по данным В. Я. Сиполса, составляло около 10 млн тонн, производство синтетического горючего – около 4 млн тонн. Советские поставки за это время составили около 0,66 млн тонн – менее 5 %. Не слишком впечатляющая цифра.

По другим данным, в 1940 году Германия импортировала чуть более 2 млн тонн нефти, собственное производство достигло 1,5 млн, производство синтетического горючего – 3,35 млн тонн. В чем причина разночтений? Возможно, В. Я. Сиполс подсчитывает производство нефти в Венгрии, Италии и Румынии. В частности, Румыния добывала в год около 5 млн тонн нефти, из которых более 3 млн шло на экспорт. Из них в Германию – менее половины, около 1,5 млн тонн. Таким образом, советские поставки все равно составляли менее 10 % от общего количества нефти, нефтепродуктов и синтетического горючего, полученного Третьим рейхом в 1940 году. Сказать, что для Германии эти поставки были малозначительными, нельзя – но приписывать им решающее значение тоже не приходится.

Что касается металлов – второй важной статьи советского импорта, – то общий объем поставок составил чуть больше 200 тысяч тонн руды. Для сравнения – импорт из Швеции составлял ежегодно около 10 млн тонн. Говорить о какой-то решающей роли советских поставок также не приходится.

Третья составляющая – сельскохозяйственная продукция. Стоит обратить внимание на то, что Германия импортировала в основном кормовое зерно для нужд животноводства. По сути, советские поставки позволяли поддерживать высокий уровень жизни гражданского населения Третьего рейха, не оказывая серьезного влияния на способность (или неспособность) страны вести войну.

Подведем промежуточный итог: советский импорт в Германию, конечно, был подспорьем для немецкой экономики. Однако о его решающей роли в способности Третьего рейха продолжать войну говорить не приходится. В противном случае после 22 июня 1941 года германская военная машина рухнула бы гораздо быстрее, чем это произошло в действительности.

Теперь перейдем ко второму вопросу: возможно, уже сам факт торговли с нацистами делал СССР союзником Третьего рейха? Тогда в «союзники Гитлера» придется дописать большинство государств мира. В том числе, к примеру, Великобританию.

В 1930-е годы британские власти не только занимались политическим умиротворением; большой популярностью пользовалось умиротворение экономическое. Эта линия, к слову сказать, продолжалась даже после того, как на дипломатической сцене появились первые признаки сворачивания Лондоном прогерманской политики. Все запросы Третьего рейха в экономической области немедленно удовлетворялись. С санкции британских финансистов Германия полностью прекратила в 1934 году выплату иностранных долгов и процентов по ним, что существенно облегчило экономическое положение страны. Интересы британских деловых кругов были очевидны – Англия являлась ключевым внешнеторговым партнером Третьего рейха. Почти весь никель, половина шерсти, треть меди – такова была доля Британской империи в германском импорте в середине 1930-х годов. Отметим, что речь идет о стратегическом сырье, необходимом для подготовки к войне. Объемы советско-германской торговли кажутся тонким ручейком по сравнению с этим могучим потоком, который к тому же постоянно рос.

Помимо этого, британский бизнес напрямую помогал Третьему рейху реализовывать свою программу вооружений. Фирма «Виккерс» внесла большой вклад в строительство подводного флота. «Роллс-Ройс» поставлял новейшие авиационные моторы и продавал лицензии на их производство. Фирмы, владельцами которых были британские предприниматели, исправно работали на вермахт…

Но это все было до войны! – предвижу обоснованное возражение. Действительно, после вступления Британии в войну торговля естественным образом прекратилась. Что ж, обратимся к тем европейским странам, которые в войну не вступили. В качестве примера можно взять Швецию – образчик просвещенного и демократического государства, который ассоциируется у современного читателя с миролюбием, гуманностью и «шведским социализмом».

На протяжении всей Второй мировой войны Швеция являлась основным поставщиком железной руды для Третьего рейха. В одном лишь 1939 году поставки составили более 10 млн тонн. При этом необходимо обратить внимание на высокое качество шведской руды, которая содержала до 60 % чистого железа. С 1940 по 1944 год шведские компании отгрузили немцам еще 45 миллионов тонн. Помимо сырья, Швеция снабжала Третий рейх и промышленной продукцией. Так, 10 % шарикоподшипников, используемых в германском машиностроении, было получено из Швеции. Не будет преувеличением сказать, что, в отличие от Советского Союза, Швеция была критически важным для ведения войны торговым партнером рейха.

Впрочем, и здесь можно возразить – в конце концов, шведы были со всех сторон окружены территориями, в той или иной степени подконтрольными Германии, и в случае отказа от сотрудничества их судьба была бы незавидной. Что ж, это имеет под собой реальную основу – планы оккупации Швеции в Берлине действительно разрабатывались. Тем не менее самого факта тесного экономического сотрудничества это никак не отменяет. В экономическом плане германо-шведские отношения были куда ближе к понятию «союз», чем советско-германские.

Наконец, обратимся к Соединенным Штатам – одной из ведущих держав антигитлеровской коалиции, за которой закрепился почетный титул «арсенала демократии». Еще в 1980-е годы Чарльз Хайем опубликовал книгу «Торговля с врагом», в которой рассказал о том, как в годы Второй мировой войны Соединенные Штаты Америки продолжали экономически поддерживать Третий рейх. В предисловии к своей книге Хайем пишет:

«7 декабря 1941 года Япония напала на Перл-Харбор. После этого дня национального позора американские финансово-промышленные круги, казалось бы, должны были приложить все свои усилия для осуществления главной цели – борьбы с врагом. Американскую общественность заверяли, что с началом войны представители большого бизнеса и правительство прервали все деловые контакты с врагом. Это было необходимо для поддержания морального духа миллионов американцев: тех, кто сражался с оружием в руках, и тех, кто остался дома, ожидая их возвращения.

Однако приходится с горечью констатировать, что во время Второй мировой войны ряд крупных финансистов и промышленников, а также отдельные ответственные лица в правительстве предпочли собственную выгоду интересам государства: наращивая военный потенциал США, они одновременно помогали укреплять военную машину нацистской Германии».

Далее Хайем приводит множество примеров сотрудничества американских деловых кругов с Третьим рейхом в самых различных областях – поставки горючего, обмен технологиями, производство военной продукции на расположенных в Германии заводах американских корпораций…

«В начале 1942 года Карл Линдеманн, представитель рокфеллеровского концерна «Стандард ойл» в Берлине, провел несколько срочных совещаний с двумя директорами американской корпорации «Интернэшнл телефон энд телеграф» (ИТТ): Вальтером Шелленбергом, возглавлявшим нацистскую политическую контрразведку (СД), и бароном Куртом фон Шрёдером, являвшимся одновременно членом совета директоров БМР и главой нацистского банка «Штейн» в Кёльне. В марте Герхард Вестрик – глава филиала ИТТ в нацистской Германии – вылетел в Мадрид. Ему было поручено встретиться с главой американской корпорации ИТТ Состенесом Беном и сообщить о решениях, принятых на берлинских совещаниях.

Встреча состоялась за ленчем в одном из роскошных номеров мадридского отеля «Риц». Нет, не об изысканных блюдах испанской кухни шла речь за столом. Двух собеседников – высокого, с острыми чертами лица Бена и хромоногого Вестрика – интересовали совсем другие вопросы: каким образом можно укрепить связи ИТТ с гестапо, как усовершенствовать всю нацистскую систему телефонной и телеграфной связи, как модернизировать систему внутренней связи самолетов, военных кораблей и подводных лодок.

Состенес Бен и Герхард Вестрик рассуждали об улучшении работы электрических буев, систем сигнализации, радиолокационных станций, взрывателей к артиллерийским снарядам, а также о самолетах «фокке-вульф» – тех самых, которые несли смерть тысячам американских солдат.

После Перл-Харбора главные командования сухопутных войск, военно-воздушных сил и военно-морского флота фашистской Германии заключили с ИТТ контракты, предусматривающие производство коммутаторов, телефонных аппаратов, систем воздушной разведки и оповещения, радиолокационного оборудования и взрывателей для артиллерийских снарядов в количестве 30 тыс. штук в месяц. Эту цифру предполагалось увеличить к 1944 году до 50 тыс. Кроме того, ИТТ поставляла готовые изделия для сборки ракетных снарядов, которыми немцы бомбили Лондон, селеновые выпрямители и высокочастотное радиооборудование, аппаратуру для обеспечения военной связи.

Благодаря услугам ИТТ немецкие военно-воздушные силы получили возможность уничтожать американские и британские войска, а немецкая армия – наносить удары по силам союзников в Африке, Италии, Франции и затем в самой Германии. Самолеты, варварски разрушающие английские города, совершающие налеты на корабли союзников в открытом море, несли смертельный груз, заботливо укомплектованный ИТТ… Без стараний ИТТ и ее филиалов фашистской Германии не удалось бы поддерживать связь со странами Латинской Америки как раз в то время, когда главнокомандующий германским военно-морским флотом адмирал Редер перешел к практическому осуществлению своих опасных и далеко идущих планов основательно закрепиться южнее зоны Панамского канала».

И таких историй в книге множество. Хайема не раз критиковали за вольное обращение с фактами, однако целиком и полностью опровергнуть его выводы не удалось никому. Мы еще вернемся к материалам его книги в следующей главе.

А пока остается подвести итог и констатировать: ни о каком союзе в строгом смысле слова между СССР и Третьим рейхом не могло быть и речи. Если же делать понятие «союз» более широким, то в союзники Гитлера попадет огромное число стран – как нейтральных, так и государств антигитлеровской коалиции. На самом деле речь шла, разумеется, не о союзе, а о трезвых деловых отношениях, о реальной политике, которую во все времена проводили все страны. И выделять Советский Союз в особую категорию нет никаких оснований.

«Советский Союз никогда не был настоящим союзником Третьего рейха, – говорится в послевоенном исследовании, выпущенном под эгидой вооруженных сил США. – Истинного военного союза между Германией и Советским Союзом никогда не существовало ни по форме, ни по духу».

Можно спорить по поводу того, насколько моральной была та политика, которую проводил Сталин в 1939–1941 годах. Однако нужно принимать во внимание, что для человека, несущего реальную ответственность за страну, все выглядит гораздо сложнее, чем для моралиста, никакой ответственностью не обремененного и лишенного необходимости нести ответственность за свои шаги. Советское руководство проводило на рубеже 1930–1940-х годов ту политику, которая в наибольшей степени отвечала интересам и советского государства, и населения СССР. Она была направлена на то, чтобы как можно дольше оставаться в стороне от войны, а если уж схватка неизбежна, то как можно лучше к ней подготовиться. И вряд ли кто-нибудь имеет право упрекать в этом советских лидеров той эпохи.


Глава 3
Против кого мы воевали?

Каждый раз, когда заходит речь о Великой Отечественной войне, неизбежно начинается сравнение военных усилий и результатов Советского Союза и Германии. Третий рейх выставил столько-то дивизий, а СССР – столько-то. В Германии было произведено такое-то количество танков и самолетов, а в СССР – такое-то. Вермахт потерял столько-то человек, а Красная Армия – столько-то… Казалось бы, все верно. Однако дьявол, как всегда, кроется в деталях.

Возьмем Сталинградскую битву. Общеизвестно, что в ходе своего самого знаменитого наступления Красная Армия нанесла удар по флангам уткнувшейся в город на Волге группировки противника, где находились румынские, венгерские и итальянские войска. Быстро прорвав оборону этих гораздо менее боеспособных, чем дивизии вермахта, подразделений, советские войска сомкнули клещи в тылу группировки Паулюса.

Столь слабые фланги считали одним из главных роковых просчетов германского командования. Иные теоретики высказывают даже мысль о том, что Гитлер, дескать, не должен был доверять столь ответственный участок ненадежным союзникам. При этом как-то обходится естественным образом возникающий вопрос о том, кому в таком случае германское верховное командование должно было доверить эти фланги? От хорошей ли жизни немцы прикрыли свои фланги не элитными частями вермахта, а итальянцами и румынами? Смог бы Паулюс вообще добраться до Сталинграда, если бы в распоряжении вермахта не оказалось пусть ненадежных, но союзников?

Второй любопытный сюжет. Известно, что во Второй мировой войне Третий рейх смог мобилизовать в вооруженные силы наибольший среди всех воюющих держав процент мужского населения. Этот процент был даже больше, чем в Советском Союзе, где объявление «все ушли на фронт» было не пустой фразой, а у станков стояли женщины и дети. Почему? Как и за счет чего Гитлеру удалось отправить на фронт практически всех германских мужчин, способных держать оружие?

В поисках ответа на эти вопросы мы сталкиваемся в конечном итоге с упрямым фактом – Третий рейх вел войну против СССР отнюдь не в одиночку. При любом сопоставлении усилий воюющих сторон необходимо учитывать тот факт, что гитлеровская Германия воевала вместе с многочисленными союзниками. Этих союзников принято оценивать пренебрежительно – ну что это за горстка малых стран Восточной Европы, у которых, в сущности, нет толком ни армии, ни промышленности? Какие из них вояки? Попробуем разобраться, насколько справедлива эта оценка.

В боевых действиях на Восточном фронте в качестве союзников Третьего рейха принимали участие шесть европейских государств: Финляндия, Словакия, Румыния, Венгрия, Хорватия, Италия. Все они, кроме двух последних, направили основные свои силы на Восточный фронт. Что представляли собой эти силы?

Начнем с Финляндии. Армия этого, в сущности, небольшого государства продемонстрировала свои высокие боевые качества в годы Зимней войны. Боеспособность финских подразделений не вызывает сомнений, пожалуй, ни у одного историка. К началу «Войны-продолжения» (так в Финляндии называют участие своей страны в Великой Отечественной войне) финские вооруженные силы насчитывали около 470 тысяч человек, располагавших тремя с половиной тысячами артиллерийских орудий и минометов, 86 танками и штурмовыми орудиями, более чем тремя сотнями боевых самолетов. В глаза бросается незначительное количество бронетехники, однако особенности театра военных действий (сложный рельеф местности, густые леса, небольшое количество дорог) делали этот недостаток не столь значительным. На 22 июня 1941 года у восточных границ страны были развернуты две армии – Юго-Восточная в составе 6 дивизий и одной бригады и Карельская в составе 5 дивизий и 3 бригад. Предприняв активные наступательные действия, финские войска летом 1941 года смогли добиться значительных успехов и сковать крупные силы советских войск. Например, в 1943 году в составе Карельского фронта находились четыре общевойсковые армии, воздушная армия, ряд соединений фронтового подчинения. Еще одна армия противостояла финнам на Карельском перешейке. Безвозвратные потери финских вооруженных сил за 1941–1944 годы составляли почти 60 тысяч человек погибшими и пропавшими без вести. Советская сторона, увы, понесла более серьезный урон. Безвозвратные потери одного только Карельского фронта в 1941–1944 годах составили 110 тысяч солдат и офицеров.

Особую роль сыграла финская армия в блокаде Ленинграда. Вопреки расхожему мифу, Маннергейм не стал «спасителем города» – совсем наоборот. Финские дивизии не «остановились, выйдя на старую границу», – они были остановлены советскими войсками, оборонявшими Карельский укрепрайон. На протяжении трех лет они замыкали кольцо блокады с севера, препятствуя сообщению окруженного города с «Большой землей».

Определенное значение для Германии имели и финские ресурсы, в частности, никель, добывавшийся на рудниках в Петсамо.

Второй по значимости можно считать румынскую армию, которая считалась многими лучшей в Восточной Европе. Как и финны, румыны сражались исключительно на Восточном фронте. В июне 1941 года румынские вооруженные силы насчитывали 703 тысячи солдат и офицеров, почти 8 тысяч орудий и минометов, более 200 единиц бронетехники, почти 700 боевых самолетов. Две румынские армии с самого начала участвовали в боевых действиях на южном участке советско-германского фронта. Хотя румынские солдаты были обучены хуже, чем немецкие, а значительная часть техники и вооружения была устаревшей, нельзя недооценивать румынскую армию как серьезную силу.

Мемуары немецких военачальников пестрят пренебрежительными отзывами о румынских солдатах. К примеру, Эрих фон Манштейн в своих «Утерянных победах» писал:

Что касается румынской армии, то она, несомненно, имела существенные слабости. Правда, румынский солдат, в большинстве происходящий из крестьян, сам по себе непритязателен, вынослив и смел. Однако низкий уровень общего образования только в очень ограниченном объеме не позволял подготовить из него инициативного одиночного бойца, не говоря уже о младшем командире. В тех случаях, когда предпосылки к этому имелись, как, например, у представителей немецкого меньшинства, национальные предрассудки румын являлись препятствием к продвижению по службе солдат-немцев. Устарелые порядки, как, например, наличие телесных наказаний, тоже не могли способствовать повышению боеспособности войск. Они вели к тому, что солдаты немецкой национальности всяческими путями пытались попасть в германские вооруженные силы, а так как прием их туда был запрещен, то в войска СС.

Решающим недостатком, определявшим непрочность внутреннего строения румынских войск, было отсутствие унтер-офицерского корпуса в нашем понимании этого слова… Немаловажное значение имело далее то, что значительная часть офицеров, в особенности высшего и среднего звена, не соответствовала требованиям. Прежде всего не было тесной связи между офицером и солдатом, которая у нас была само собой разумеющимся делом. Что касается заботы офицеров о солдатах, то здесь явно недоставало «прусской школы».

Боевая подготовка из-за отсутствия опыта ведения войн не соответствовала требованиям современной войны. Это вело к неоправданно высоким потерям, которые в свою очередь отрицательно сказывались на моральном состоянии войск. Управление войсками, находившееся с 1918 г. под французским влиянием, оставалось на уровне идей Первой мировой войны.

Вооружение было частично устаревшим, а частично недостаточным. Это относилось в первую очередь к противотанковым орудиям, так что нельзя было рассчитывать, что румынские части выдержат атаки советских танков…

Сюда же относится еще один момент, ограничивавший возможность использования румынских войск в войне на востоке, – это большое уважение, которое питали румыны к русским…

Несмотря на все перечисленные недостатки и ограничения, румынские войска, насколько позволяли их возможности, выполняли свой долг. Прежде всего, они с готовностью подчинялись немецкому командованию. Они не руководствовались соображениями престижа, как другие наши союзники, когда вопросы нужно было решать по-деловому. Несомненно, решающее значение в этом имело влияние маршала Антонеску, который поступал, как подобает солдату.

Необходимо, однако, учитывать, что для немецких военачальников вообще была очень характерна позиция «Один я стою умный в белом пальто». Причем не только по отношению к союзникам, но и к собственным коллегам. Если была возможность свалить на кого-нибудь вину за поражение – ею незамедлительно пользовались. Поэтому после Второй мировой сначала по страницам генеральских мемуаров, а потом и западной историографии пошел гулять образ румынского недотепы, который только путался под ногами у вермахта, мешая воевать с русскими. В Советском Союзе же тему боеспособности румынских войск обходили стороной – как-никак речь шла о союзнике по Варшавскому договору.

Между тем фельдмаршал Паулюс после войны отзывался о румынских войсках следующим образом: «Боевой дух и боевые качества, которые демонстрировали румынские части, находившиеся в составе моей армии, заслуживают высокой оценки. При поддержке тяжелого вооружения немецкого образца и благодаря уверенному руководству со стороны их офицеров, эти подразделения сражались прекрасно и демонстрировали большое упорство в выполнении порученных им задач».

Румынские войска сражались на Восточном фронте с 1941 по 1944 год. Они сыграли значительную роль в ряде наступательных операций, к примеру, в окружении советских войск у Изюма в мае 1942 года. В Сталинградской битве принимало участие более 200 тысяч румынских солдат и офицеров – как уже говорилось выше, если бы не румыны, вермахту попросту нечем было бы прикрыть растянутые фланги. Потери румынской армии также оказались весьма значительными, превысив в этом самом знаменитом сражении Второй мировой войны 150 тысяч человек. Общие же потери румынской армии на Восточном фронте составили за годы войны более 625 тысяч солдат и офицеров.

Однако действия вооруженных сил были не самым большим вкладом Румынии в военные усилия Третьего рейха. Огромную роль играла румынская нефть – критически важное для Германии сырье. Еще до войны румынская нефтяная промышленность, в соответствии с заключенными соглашениями, фактически оказалась под контролем немецкого союзника. В 1941 году объем поставок нефти в Германию составил более 2 млн тонн, в 1943 году – более 2,5 млн тонн. Здесь учтены только непосредственные поставки; всего в 1943 году добыча составила более 5 млн тонн нефти, из которых более 3 млн было отправлено на экспорт (естественно, в страны Оси). Можно без особого преувеличения сказать, что практически вся эта нефть «воевала» против Советского Союза. Поставки из Румынии покрывали до четверти потребностей Третьего рейха в этом стратегическом сырье. Гитлер неоднократно называл поставки румынской нефти жизненно важными для Германии. В 1942 году он, например, сказал: «Если бы не удалось во время вторжения русских в Румынию заставить их ограничиться одной лишь Бессарабией и они забрали тогда себе румынские нефтяные месторождения, то самое позднее этой весной они бы задушили нас». Разумеется, здесь содержится известное преувеличение, однако нельзя недооценивать значение Румынии как поставщика «черного золота».

Определенное значение имела и румынская промышленность, находившаяся по большей части под контролем немецких финансово-промышленных группировок. Металлургические, машиностроительные, военные предприятия работали на войну против СССР. Румыния являлась также поставщиком сельскохозяйственной продукции.

Третьим относительно крупным государством Восточной Европы, сосредоточившим свои ресурсы для борьбы против Советского Союза, стала Венгрия. Отметим, что она стала и наиболее верным союзником Третьего рейха, продолжив сопротивление вплоть до весны 1945 года. К началу Великой Отечественной войны венгерская армия насчитывала 216 тысяч человек личного состава, 1500 артиллерийских орудий и минометов, более 100 единиц бронетехники и более 250 боевых самолетов. В отличие от финнов и румын, венгры поначалу довольно сдержанно относились к отправке своих подразделений на Восточный фронт. В войну венгры вступили 27 июня 1941 года, после того, как советская авиация (или не советская – эта история до конца не выяснена до сих пор) нанесла удар по городу Кошице. Венгерская Карпатская группа войск действовала первоначально в составе 17-й армии вермахта.

Однако затем масштаб участия Венгрии в боевых действиях на Восточном фронте начал увеличиваться. В апреле 1942 года 2-я венгерская армия (считавшаяся наиболее боеспособной из трех имевшихся у Венгрии армий) численностью более 200 тысяч солдат и офицеров вошла в состав группы армий «Юг». Через несколько месяцев она оказалась почти полностью уничтоженной в ходе Сталинградской битвы. Пик участия Венгрии в боях на Восточном фронте пришелся на 1944 год, когда война пришла на территорию страны. Общие потери вооруженных сил Венгрии во Второй мировой войне оцениваются приблизительно в 300 тысяч человек. Венгерские войска считались более боеспособными, чем румынские.

Большую роль для Третьего рейха играл венгерский экономический потенциал. Во-первых, на территории Венгрии находились нефтяные месторождения. Хотя добыча нефти была меньше, чем в Румынии (экспорт в Германию составил в 1943 году 0,5 млн тонн), она также имела стратегически важное значение для Германии. Большое значение имела также добыча бокситов. Кроме того, промышленность Венгрии находилась на достаточно высоком для государства Восточной Европы уровне. В частности, в годы Второй мировой войны здесь производились такие сложные образцы вооружения, как боевые самолеты (в частности, «Мессершмидт-210»), танки и самоходные орудия.

Финляндия, Венгрия и Румыния составляли тройку германских союзников, отправивших наибольшее количество солдат на Восточный фронт. Летом 1941 года в боевых действиях против СССР принимали участие 37 дивизий этих трех стран, 900 тысяч солдат и офицеров, 5200 орудий и минометов, 260 танков и штурмовых орудий, 980 боевых самолетов. Эти силы заметно увеличивали потенциал вермахта, даже если не всегда находились на качественно равном уровне с ним.

Нельзя не упомянуть и еще трех союзников гитлеровской Германии, также отправивших свои контингенты на Восточный фронт. Это – Италия, Словакия и Хорватия. Несмотря на то что их участие в боевых действиях на Востоке было скорее ограниченным, совершенно списывать его со счетов нельзя. Словаки отправили на Восточный фронт 2 дивизии, хорваты – 2 дивизии и отдельный полк. Наиболее весомым был военный вклад итальянцев.

Уже летом 1941 года на Восточный фронт прибыли три дивизии, объединенные в корпус под командованием генерала Мессе. Когда в январе 1942 года Гитлер потребовал от союзников принять более масштабное участие в войне против Советского Союза, итальянцы резко увеличили свой контингент. 8-я итальянская армия состояла из трех армейских корпусов, в которых насчитывалось в общей сложности 10 дивизий. Итальянцы вместе с румынами и венграми принимали самое активное участие в летнем наступлении вермахта на южном фланге Восточного фронта. К осени 1942 года общая численность итальянского контингента составляла около 230 тысяч человек. «Невероятные приключения итальянцев в России», впрочем, окончились плачевно: к январю 1943 года 8-я армия оказалась полностью разгромлена, 25 тысяч ее солдат было убито, 30 тысяч получили ранения, 60 тысяч попали в плен. Оставшиеся были отправлены обратно в Италию, военное положение которой стремительно ухудшалось.

«Ну и какая польза была от всех этих неумех?» – может подумать читатель. На самом деле союзники Германии вносили достаточно большой вклад в боевые действия на Восточном фронте. В переломном 1942 году на Восточном фронте сражались 24 румынские, 10 венгерских и 10 итальянских дивизий – почти четверть всех сил, развернутых южнее Ленинграда. Если добавить к этому финские войска, то доля союзников оказывалась еще больше.

Назвать эту массу сил бесполезной не поворачивается язык. На относительно спокойных участках фронта войска союзников Третьего рейха действовали вполне успешно. То, что они не выдерживали серьезного наступления советских войск, говорит не об их никчемности, а о качественном и техническом превосходстве Красной Армии, являвшейся достойным противником вермахта. Более того – если бы этих войск не оказалось на Восточном фронте, неизвестно, смогли бы немцы вообще организовать наступление летом 1942 года и дойти до Сталинграда. В ходе войны потери венгров, румын и итальянцев составили 15 % от числа общих потерь на Восточном фронте.

Однако мы перечислили еще не всех союзников Германии. Отдельного упоминания заслуживают те, которые формально не воевали против СССР, но вносили определенный вклад в военные усилия Третьего рейха.

Широко известно, что испанский диктатор Франко в конце 1940 года отказался вступить в войну, чем немало позлил Гитлера. Менее известен тот факт, что эта злость была непродолжительной. В конечном счете нейтральная Испания оказалась Третьему рейху даже выгоднее, чем Испания воюющая. Пиренейский полуостров оказался тем самым окном во внешний мир, через который Германия могла получать дефицитные ресурсы, остро необходимые ей для продолжения войны.

Сперва нужно сказать о чисто испанских ресурсах. Еще в годы гражданской войны немцы активно организовывали экономическое освоение Пиренейского полуострова. В первую очередь их интересовали редкие, но стратегически важные металлы. В дальнейшем Испания превратилась для Третьего рейха в ключевого поставщика вольфрама. Вольфрам – это танковая броня; когда в 1944 году Германия в результате потери Франции оказалась отрезанной от испанского вольфрама, это не замедлило сказаться спустя буквально несколько месяцев на качестве брони немецких тяжелых танков. Несмотря на свою толщину, она трескалась от попаданий снарядов, которые в ином случае не смогли бы ее пробить.

Кроме того, через формально нейтральную Испанию немцы получали сырье из тех государств, от которых они были отрезаны морской блокадой. Великобритания и США предпринимали определенные усилия для того, чтобы перекрыть этот канал, но они не увенчались окончательным успехом вплоть до 1944 года. Более того, порой складывалась ситуация, когда нефть с американского континента попадала через Испанию в Третий рейх. Предоставим слово все тому же Хайему:

«15 июля 1941 года военная разведка США сообщала, что концерн «Стандард ойл» наладил транспортировку нефти из Арубы (Аруба входит в состав Малых Антильских островов в Вест-Индии) на Канарские острова. В донесении, в частности, говорилось:

«Примерно 20 % этих поставок предназначаются для фашистской Германии, причем команды шести судов из тех, которые осуществляют перевозки по этому маршруту, набраны преимущественно из нацистов. Нашему агенту удалось выяснить, что немецкие подводные лодки, постоянно курсирующие в районе Канарских островов, подходят туда именно с целью заправки. Этот же агент обратил внимание на следующее: до сих пор ни один из танкеров концерна «Стандард ойл» не был торпедирован ВМС Германии, в то время как суда других американских компаний, действовавших на иных маршрутах, постигла такая участь».

22 июля 1941 года состоялось совещание представителей министерства финансов США с заместителем госсекретаря Дином Ачесоном по вопросу о поставках нефти в Танжер американскими компаниями, в том числе и концерном «Стандард ойл». Во время войны открытый порт Танжер служил перевалочным пунктом самых разнообразных товаров, предназначавшихся для нацистской Германии. Никаких позитивных решений на совещании принято не было. Обсуждался среди прочих вопрос о берлинской собственности концерна «Стандард ойл», но никто не решился выдвинуть требование о ее ликвидации.

28 октября госсекретарь Корделл Хэлл направил запрос Эдварду Фолею, исполнявшему обязанности министра финансов в отсутствие Моргентау. Хэлл просил разъяснить, может ли компания «Стандард ойл оф Нью-Джерси» через свои филиалы в различных латиноамериканских государствах продавать и транспортировать нефть и нефтепродукты, а также заключать иного рода сделки с лицами, внесенными в «черный список» нацистских приспешников. Далее Хэлл интересовался, может ли бразильский филиал концерна поставлять через Арубу горючее для финансируемой нацистами авиакомпании «Кондор». Фолей ответил, что подобные сделки подпадают под президентский приказ № 8389, даже если они предусмотрены ранее заключенным контрактом, и не могут осуществляться без специального разрешения министра финансов. Иными словами, торговать с нацистами и их пособниками не грех, если на это есть разрешение министра финансов. Такая установка осталась в силе и после вступления США в войну. Как министерство финансов, так и госдепартамент продолжали санкционировать торговлю с врагом концерна «Стандард ойл» и других американских компаний в течение всей войны».

Кроме того, не лишним будем вспомнить «Голубую дивизию» численностью около 19 тысяч человек, сражавшуюся под Ленинградом. Сформированная в июне 1941 года, она участвовала в боевых действиях на Восточном фронте вплоть до глубокой осени 1943 года. За все время существования дивизии через ее ряды прошло около 50 тысяч испанцев.

Перечисляя союзников Третьего рейха, нельзя не упомянуть Японию. Читатель вправе удивиться – японцы вообще не принимали участие в войне против СССР, а объем их поставок в гитлеровскую Германию составил за годы войны чуть более 100 тысяч тонн сырья. Однако, даже не вступая в прямое противоборство с Советским Союзом, Япония оттягивала на себя крупные силы Красной Армии. У дальневосточных границ СССР была сосредоточена мощная группировка – Квантунская армия, численность которой превосходила 700 тысяч человек. Несмотря на заключенный в апреле 1941 года договор о нейтралитете, угроза японского нападения оставалась весьма актуальной, особенно в первые два года войны. Поэтому на восточных границах приходилось держать группировку, размер которой в критическом 1942 году значительно превышал миллион солдат и офицеров! Помощь вермахту со стороны Квантунской армии была, таким образом, бескровной, но весьма ощутимой.

На этом закончим с союзниками и перейдем к следующей категории – к противникам Германии. К тем, которые были оккупированы вермахтом в первой половине войны. Таких стран в Европе оказалось немало: Польша, Дания, Норвегия, Голландия, Бельгия, Франция, Югославия, Греция… Сюда же можно добавить и Чехию, оккупированную весной 1939 года. Под контролем Третьего рейха находилась практически вся Западная и Центральная Европа! К июню 1941 года Германия в той или иной форме контролировала территорию в 3 миллиона квадратных километров, на которой проживало около 290 миллионов человек.

Сегодня время от времени приходится читать, что Гитлер создал в годы Второй мировой войны свой «Евросоюз». Строго говоря, это не так. Германский фюрер, во-первых, считал необязательным делать какие-либо уступки побежденным (не говоря уже о равноправии!), во-вторых, так и не смог выдать никакой вразумительной концепции послевоенного устройства Европы. На все просьбы своих союзников внести ясность в этот животрепещущий вопрос Гитлер отвечал уклончиво, в стиле «вот когда победим – тогда и поговорим». Тем не менее это не мешало немцам поставить себе на службу ресурсы оккупированных стран. Вольно или невольно последние изо всех сил помогали Третьему рейху вести войну.

Если обобщать, эта помощь была трех видов:

– граждане оккупированных стран служили добровольцами на фронте.

– граждане оккупированных стран работали в Германии.

– экономика оккупированных стран работала на Германию.

Начнем с добровольцев. Хотя о них написано больше всего книг, их вклад – по сравнению с двумя другими категориями – был на самом деле минимальным. Однако недооценивать его тоже не стоит. Добровольцы со всей Европы собирались, в первую очередь, подразделениями Ваффен-СС (в вермахт брали, как правило, только германских граждан). Всего за годы войны в рядах Ваффен-СС успело побывать более полумиллиона иностранцев. Примерно треть из них составляли «фольксдойче» – представители немецких общин за пределами Германии. Остальные по большей части были как раз гражданами побежденных и оккупированных стран.

Расцвет «иностранных легионов СС» пришелся на период после 1941 года, когда по всей Европе начали вербовать желающих принять участие в «крестовом походе против большевизма». Отправлялись добровольцы, соответственно, в первую очередь на Восточный фронт. Идея о том, что коммунизм является главной угрозой европейской культуре и цивилизации, была широко распространена в предвоенной Европе. Поэтому призывы немцев упали на благодатную почву даже там, где в них видели в первую очередь жестоких оккупантов.

В первую очередь в СС старались брать «расово близких» представителей народов германской языковой группы. Однако по мере того, как война приближалась к закономерному финалу, требования к кандидатам становились все более мягкими. В конце войны в Ваффен-СС брали практически всех изъявивших желание повоевать за дело фюрера. Среди любителей военной истории даже ходит байка про еврейский батальон СС – далекая от правды, она, тем не менее, весьма метко подмечает ту неразборчивость, которой отличались вербовщики «белокурых бестий» в конце войны.

Всего в ходе Второй мировой были сформированы 22 «иностранные» дивизии СС. Наиболее известной из них является, пожалуй, дивизия СС «Викинг» (впоследствии 5-я танковая дивизия СС). Она была сформирована еще в 1940 году из добровольцев, завербованных в скандинавских странах, Голландии и Бельгии. В течение всей войны дивизия воевала на Восточном фронте – сначала на Украине и на Кавказе, в конце войны в Польше и Венгрии. Помимо этой дивизии, скандинавские, голландские и бельгийские добровольцы сражались и в рядах других дивизий СС – 11-й «Нордланд», 23-й «Недерланд», 27-й «Лангемарк», 28-й «Валлония»… Французы, желавшие повоевать с большевизмом, вступали в «Легион французских волонтеров», который к концу войны стал 33-й гренадерской дивизией СС «Шарлемань».

Всего в рядах СС в годы войны проходили службу 50 тысяч голландцев, 38 тысяч бельгийцев, 11 тысяч датчан, 8 тысяч французов, 6 тысяч норвежцев. Подавляющее большинство из них сражалось именно на Восточном фронте.

Расскажем о некоторых из этих подразделений. Скандинавские добровольцы, как уже было сказано выше, сражались в основном в рамках моторизованной дивизии СС «Викинг». Приказ о ее формировании был отдан Гитлером в сентябре 1940 года. Комплектоваться дивизия, помимо скандинавских добровольцев, должна была за счет голландцев и фламандцев. В войне против СССР «Викинг» принимал участие с первого дня в составе 1-й танковой группы Клейста. Пройдя через всю Украину, «викинги» вышли осенью к Азовскому морю. Дивизия участвовала и в летнем наступлении 1942 года, выйдя в конечном итоге в район Майкопа. Повоевав на Кавказе, «викинги» были переброшены на помощь своим товарищам по оружию, окруженным в Сталинграде. Зима 1942–1943 годов прошла в тяжелых боях на Дону, после чего дивизии было позволено немного отдохнуть; заодно из ее состава выделили основу панцергренадерской дивизии СС «Нордланд» – еще одного добровольческого формирования.

Отдых оказался недолгим: дивизия был переброшена в район Харькова для участия в операции «Цитадель», а потом вела упорные оборонительные бои на Донце. Осенью дивизия, ожесточенно огрызаясь, отошла на Днепр. Здесь она в начале 1944 года попала в так называемый Черкасский (Корсунь-Шевченковский) котел, из которого смогли вырваться лишь около 4 тысяч человек без тяжелого вооружения (на 1 января численность дивизии составляла 15 тысяч солдат и офицеров). Спешно пополненная, она вынуждена была принять участие в мартовских боях за Ковель, прежде чем получила заслуженный отдых. С лета 1944 года «викинги» сражались в Польше и Венгрии, неся огромные потери, после чего успешно сдались американцам в Баварии.

Как видим, дивизия «Викинг» принимала участие во многих крупных сражениях на Восточном фронте, и назвать ее роль второстепенной никак нельзя. Это было одно из наиболее боеспособных соединений гитлеровской Германии. Хотя дивизия в значительной степени состояла из немцев, внушительный контингент иностранных добровольцев в ее рядах сохранялся до самого конца войны. По данным Ю. Нерсесова, к июлю 1942 года в войска СС вступили уже в общей сложности 4833 датских и 4460 норвежских добровольцев, и в дальнейшем эти цифры только росли.

Что заставляло людей из оккупированных гитлеровцами стран добровольно идти на службу в СС, рисковать жизнью на Восточном фронте, вместо того чтобы спокойно пересидеть войну дома? Безусловно, большую роль играло стремление повысить свой социальный статус – человек, прошедший службу в рядах СС, мог рассчитывать в Европе «нового порядка» на серьезные привилегии. Однако нельзя сбрасывать со счетов и распространенные в Европе образы России как огромного варварского государства, несущего угрозу цивилизации. Этот образ сформировался задолго до XX века. После 1917 года к этому добавился также охвативший многих ужас перед «большевистской угрозой». Поэтому призывы нацистских вербовщиков падали на почву, которую вспахивали и удобряли десятилетиями, если не веками.

Еще одно замечание. Кажется, что в масштабах Второй мировой войны, где счет шел на миллионы, 10 тысяч человек – это капля в море. На самом деле это очень много. Много, если учитывать, что и Дания, и Норвегия – малые страны с небольшим населением. Много, если принять во внимание, что это добровольцы, отправившиеся на «чужую» для них войну.

Не менее известна, чем «Викинг», 11-я добровольческая панцергренадерская дивизия СС «Нордланд». Она была сформирована в 1943 году на основе добровольческого корпуса «Данмарк» и добровольческого легиона «Норвегия», а также панцергренадерского полка «Нордланд», взятого из состава дивизии «Викинг» (об этом уже говорилось выше). Численность дивизии превысила к концу года 12 тысяч человек: тогда же она была переброшена в полосу группы армий «Север», под Ленинград. После начала советской операции по окончательному снятию блокады Ленинграда дивизия отступила к Нарве, где ей удалось закрепиться на оборонительных рубежах. Свои позиции в Эстонии «Нордланд» удерживал до лета 1944 года. Осенью дивизия с тяжелыми оборонительными боями отходила на юго-запад, в Курляндию. Несколько месяцев продолжались тяжелые бои с огромными потерями с обеих сторон. В январе 1945 года «Нордланд» была эвакуирована морем из Курляндского котла и несколько недель спустя приняла участие в неудачном наступлении в Померании. К концу войны в состав дивизии влились, помимо других подкреплений, и британские легионеры. В последние недели и дни войны дивизия, уменьшившаяся до полутора тысяч солдат, ожесточенно сражалась под Берлином, где и была разгромлена. Удачно сдаться в плен американцам, как это сделали «викинги», 11-й дивизии было не суждено.

В целом, как пишет Ю. Нерсесов, «через все проберлинские вооруженные формирования прошло почти 100 тысяч граждан скандинавских стран, подавляющее большинство которых добросовестно служило «новому порядку». Как минимум каждый пятый (15 тысяч датчан и норвежцев, свыше тысячи шведов и около 5 тысяч скандинавских фольксдойче) отважно дрался с Красной Армией на огромном пространстве от Гангута до Берлина, и не менее 4 тысяч погибло». Скорее всего, в реальности число погибших было выше – слишком уж большие потери несли добровольческие дивизии, участвовавшие в самых ожесточенных сражениях на Восточном фронте, особенно на завершающем этапе войны.

Голландских и бельгийских добровольцев, желавших послужить под немецким командованием, было еще больше, чем скандинавских. За первый год Великой Отечественной войны на Восточный фронт прибыло около тринадцати с половиной тысяч голландцев и четырех с половиной тысяч фламандцев. Пожалуй, сложно назвать участок фронта, на котором они бы не появлялись. Несмотря на то что формирование бельгийских и голландских дивизий особенно бурно развивалось в последние месяцы войны, добровольцы и до этого вносили посильный вклад в успехи вермахта в составе отдельных полков и бригад. По данным Нерсесова, к началу 1944 года только в сухопутных войсках Германии несли службу почти 30 тысяч бельгийцев и голландцев, более 20 тысяч французов и почти 9 тысяч скандинавов.

В отечественной публицистике встречаются достаточно интересные цифры, касающиеся действий «иностранцев» в рядах германской армии. Так, одна из статей цитирует доктора исторических наук генерала М. А. Гареева, который приводит следующие данные:

«За время Второй мировой войны погибло двадцать тысяч членов французского Сопротивления. А против нас сражалось двести тысяч французов. Мы также взяли в плен шестьдесят тысяч поляков. За Гитлера против СССР сражалось два миллиона европейских добровольцев».

Генерал Гареев – не очень надежный источник, и в число добровольцев он, судя по всему, включил вооруженные силы сателлитов Германии. Также широко распространены цифры, взятые из документа о количестве пленных различной национальности, взятых Красной Армией на Восточном фронте в годы войны: «…чехи и словаки – 69 977, поляки – 60 280, (…) французы – 23 136, (…) голландцы – 4 729, бельгийцы – 2 010, люксембуржцы – 1652, датчане – 457».

Откуда в германской армии оказалось почти 130 тысяч чехов, словаков и поляков? По одним данным, часть из них могла быть «фольксдойче», проживавшими в соответствующих странах. По другим – речь могла идти о так называемых «хиви», добровольных помощниках, которые сопровождали части вермахта и служили в тыловых подразделениях.

Иногда приводятся следующие цифры: во фронтовых подразделениях, тыловых частях, разного рода полицейских и военизированных формированиях в ходе войны служило в общей сложности около миллиона граждан оккупированных стран. Миллион – это уже очень серьезная цифра. Конечно, большинство из них были заняты тем, что обеспечивали порядок на оккупированных территориях, – однако это тоже была прямая, и очень существенная, помощь германской армии, которой в противном случае пришлось бы заниматься такими вещами самостоятельно. По некоторым подсчетам, число воевавших на стороне Гитлера значительно превышало количество партизан и подпольщиков, боровшихся с немцами во Франции, Норвегии и других оккупированных странах.

В любом случае, как уже говорилось выше, непосредственное участие в боевых действиях – это далеко не самая большая помощь, которую оккупированные страны оказывали Третьему рейху. Куда ценнее и масштабнее было участие иностранных рабочих в германской экономике. Уже после первых побед импорт рабочей силы стал весьма важным направлением. Сначала осуществлялась добровольная вербовка – в разоренной кризисом и войной Европе оплачиваемое рабочее место, пусть даже за рубежом, выглядело весьма привлекательно. К примеру, только во Франции и Италии в это время насчитывалось более миллиона безработных, многие из которых были готовы ехать не то что в Германию, а к черту на кулички, лишь бы обрести стабильный источник доходов.

Когда потребности стали значительно превосходить число добровольцев, был введен принудительный набор. Всего за годы войны на территорию Германии было отправлено около 7 миллионов иностранных рабочих. К этому добавлялись еще и военнопленные, вместе с которыми общая численность возрастает примерно до 10 миллионов. В своей статье, посвященной данному вопросу, немецкий исследователь Ульрих Герберт приводит такие цифры: в 1944 году на территории Третьего рейха работало 7,6 миллиона иностранцев, которые составляли около четверти занятых в экономике Германии.

Что означают эти цифры? Каждый иностранный рабочий на немецком заводе – это не просто увеличение военного производства. Это возможность заменить и отправить на фронт немецкого рабочего. Образно говоря, хотя французы и бельгийцы, стоявшие у станка, сами на фронте не воевали, они делали это руками тех немцев, которым пришлось бы стоять у станка, если бы Германия была ограничена только собственными ресурсами. Сколько немцев позволили мобилизовать в вооруженные силы без особого ущерба для экономики миллионы иностранных рабочих, можете себе представить. Во всяком случае, если бы не эта огромная трудовая армия, ситуация весны 1945 года, когда под ружье приходилось ставить мальчишек из Гитлерюгенда, наступила бы намного раньше.


Еще одно важное замечание: среди иностранных рабочих акты саботажа были не слишком частым явлением. Разумеется, контроль на производстве был построен таким образом, что гнать брак было не так-то просто, да и наказания за саботаж были драконовскими. И все же факт остается фактом: миллионы иностранных рабочих честно трудились на благо гитлеровской Германии, значительно увеличивая ее военный потенциал.

Огромное количество иностранных рабочих трудились не только в германской промышленности, но и в сельском хозяйстве. Еще до войны доля «трудовых мигрантов», как мы сказали бы сегодня, в немецкой деревне была весьма велика. Речь шла в первую очередь о сезонных рабочих из соседней Польши. В 1940 году не менее 60 % работников германского сельского хозяйства были иностранцами. Особенно большой приток иностранных рабочих был обеспечен за счет побежденной польской армии – с легкой руки имперских чиновников сотни тысяч недавних солдат стали батраками у немецких бауэров.

После побед 1940 года в распоряжении Третьего рейха оказалась целая армия военнопленных. Бельгийцев, голландцев и норвежцев распустили по домам, но большинство французов остались в рейхе. К концу года число военнопленных, занятых в германской экономике (преимущественно в сельском хозяйстве и добывающих отраслях), превысило 1,2 миллиона человек.

Как уже говорилось выше, в это время на территорию рейха стало прибывать все больше завербованных рабочих из разных стран Европы. Примером могут послужить итальянцы. 10 июня 1940 года было заключено германо-итальянское соглашение об отправке в Германию итальянских рабочих. Уже к концу этого года в рейхе работало 95 тысяч наследников древних римлян, год спустя – уже 233 тысячи. В дальнейшем это число несколько снизилось, но все равно превышало 160 тысяч человек. К июню 1941 года численность иностранных рабочих на германской территории равнялась приблизительно трем миллионам.

Этот приток был как нельзя кстати – подготовка к вторжению в СССР потребовала новых солдат. В итоге добыча угля в Рурской области, к примеру, упала с марта по август 1941 года на 15 %. Основная причина – нехватка рабочих рук. Когда стало ясно, что блицкрига на востоке не получилось и русские «унтерменши» почему-то не спешат в панике разбегаться, а прилежно и с удовольствием уменьшают поголовье истинных арийцев, такая ситуация стала нестерпимой. Потребовались новые меры для того, чтобы заполнить опустевший рынок труда.


Весной 1942 года главным уполномоченным по трудовым ресурсам был назначен Фриц Заукель, один из ветеранов нацистской партии, долгое время занимавший пост гауляйтера Тюрингии. Его задачей было восполнить дефицит рабочей силы на территории рейха за счет иностранных рабочих. Заукель был хорошим организатором и прилежно выполнял свою работу. Его назначение оказалось как нельзя кстати – в связи с ухудшением условий труда многие завербованные по контракту как раз решили вернуться в родные страны, распространяя при этом мрачные истории о своем пребывании в Германии. Альтернативы насильственному вывозу рабочих в этих условиях не существовало. Уже к середине 1943 года германские фабрики и заводы получили 2,8 миллиона новых рабочих (общее число достигло 6,3 миллиона), к концу 1944 года эта цифра превысила 5 миллионов.

Значительную их часть составляли рабочие из западноевропейских стран. К моменту назначения Заукеля на германских заводах трудились, к примеру, 135 тысяч французских рабочих; год спустя их число достигло 667 тысяч. Численность бельгийских рабочих, занятых в Германии, удвоилось. В 1943 году на французской территории был введен в действие Закон о трудовой повинности, предусматривающий также отправку контингентов рабочей силы в Германию.


Сократить размах своей деятельности Заукель вынужден был лишь в связи с мерами Шпеера по развитию производства на оккупированных территориях. Эти меры защищали рабочих, трудившихся на Германию в своих родных странах, от депортации. Летом 1944 года в Берлине состоялись масштабные дебаты между функционерами Третьего рейха по вопросу привлечения рабочей силы из Западной Европы. «Принудительные мобилизации Заукелем рабочей силы причинили там больше вреда, чем принесли пользы. Потому что французские рабочие, уклоняясь от них, попросту бежали со своих предприятий, немалая часть которых выпускала продукцию для наших вооружений. В мае 1943 г. я впервые пожаловался на это Заукелю, а в июле на заседании в Париже я предложил, чтобы, по крайней мере, те предприятия, которые работали на нас, были бы ограждены от набегов Заукеля», – писал впоследствии в своих мемуарах Шпеер. Правда, «главный архитектор рейха» задним числом несколько преувеличивал свои разногласия с Заукелем, чтобы предстать перед читателями в более выгодном свете. В действительности между ними существовали серьезные разногласия, однако на первом плане находилось все же сотрудничество – без завербованной Заукелем иностранной рабочей силы было трудно воплотить в жизнь планы Шпеера по резкому увеличению военного производства в Германии.

В любом случае споры Заукеля и Шеера никак не затрагивали судьбу граждан государств Восточной Европы, которых продолжали вывозить на территорию Германии миллионами. Как и в Западной Европе, немцы задействовали широкий спектр мер – от межгосударственных соглашений с союзниками до настоящей охоты за людьми на оккупированных территориях. Так, 1 декабря 1939 года было заключено соглашение о предоставлении рабочей силы со Словакией. Однако подавляющее большинство «остарбайтеров», как их стали называть в рейхе, было вывезено на территорию Германии в принудительном порядке. Условия их труда мало чем отличались от условий, в которых находились узники концлагерей. Первым объектом эксплуатации стали поляки, сотни тысяч которых были вывезены в Германию. За ними пришла очередь советских людей. К весне 1943 года на германской территории работало более 1,3 миллиона граждан Советского Союза, и это число продолжало расти.

Однако вывоз рабочих в Германию был лишь одним из способов эксплуатации завоеванных стран нацистами. Еще более существенным источником ресурсов для продолжения войны была экономика этих стран. В течение всей войны промышленность и сельское хозяйство Чехии, Франции, Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии и других стран исправно работали на вермахт.

Начнем с того, что оккупированные и союзные страны превосходили Германию по выплавке стали в 2 раза и производили столько же алюминия. Потенциал их автомобильной промышленности был равен германской, а в области судостроения они значительно превосходили Третий рейх.

Рассмотрим оккупированные страны по очереди. Начать имеет смысл с Австрии, которая в 1938 году стала первым объектом германской агрессии. Стоит упомянуть, что захват австрийского золотого запаса спас Германию он неминуемого банкротства и позволил продолжить быстрое наращивание вооружений. Не меньшую роль сыграла и австрийская промышленность, с помощью которой был значительно усилен потенциал Германии. Геринг лично приезжал осматривать австрийские предприятия тяжелой промышленности, многие из которых потом вошли в состав громадного государственного концерна «ГГВ» («Герман-Геринг-Верке»). В годы войны мощный индустриальный комплекс Австрии производил самое различное вооружение, в том числе танки, самолеты, артиллерийские орудия, не говоря уже о пехотном вооружении. Всего за годы Второй мировой войны в Австрии было выпущено свыше 10 тысяч единиц бронетехники, примерно столько же самолетов, более 12 тысяч артиллерийских орудий, огромное количество автомобилей, в первую очередь грузовиков для вермахта. К примеру, именно в Австрии был разработан и запущен в производство легкий гусеничный тягач RSO. Аббревиатура расшифровывается как «гусеничный тягач для Востока» – машина была предназначена в первую очередь для действий в тяжелых природно-климатических условиях Восточного фронта и приобрела там заслуженную популярность. В Австрии было выпущено около 7 тысяч RSO, еще около 20 тысяч произвели немецкие заводы. Общее же число произведенных на территории Австрии грузовиков и тягачей за годы войны превысило 50 тысяч.

Чехословакию, как уже говорилось выше, Третий рейх заглотил в два этапа: осенью 1938 года «жалкие червяки» из западноевропейских столиц сдали Гитлеру Судетскую область, а в марте немецкие войска без труда, не встречая ни малейшего сопротивления, заняли оставшуюся часть Чехии. Словакия провозгласила независимость, став в реальности сателлитом Германии. Немцам в Чехии достались два больших трофея.

Первым из них было вооружение чехословацкой армии, достаточно большой и неплохо оснащенной по меркам тогдашней Европы. Захват миллиона единиц стрелкового оружия, около 40 тысяч пулеметов и почти 5 тысяч артиллерийских орудий позволил немцам оснастить целый ряд крупных подразделений вермахта, в том числе пять пехотных дивизий. К этому добавлялось около 500 единиц бронетехники, самыми ценными образцами которой были три сотни легких танков LT-35. Хотя ничего особо выдающегося эти боевые машины из себя не представляли, на вооружении вермахта находились в то время и менее грозные образцы. Поэтому чешские машины под названием Pz.Kpfw.35(t) составили танковый парк 6-й танковой дивизии и воевали во Франции и в Советском Союзе. Правда, к 1941 году они уже довольно серьезно устарели и при столкновении с соответствующим образом обученными и оснащенными советскими подразделениями несли весомые потери.

Но все это вооружение, несмотря на внушительный объем, было, если можно так выразиться, разовым вкладом Чехии в военные усилия Третьего рейха. Гораздо более важным и ценным было второе приобретение – чешский военно-промышленный комплекс. Он строился на «трех китах» – концернах «Шкода», ЧКД и Зброевка. Еще до Первой мировой войны эти концерны образовывали ядро военной промышленности Австро-Венгрии, а в межвоенные десятилетия являлись крупнейшим военно-промышленным кластером Восточной Европы. Чешское вооружение поставлялось во многие страны Европы, а также за пределы континента. Теперь все это богатство досталось немцам. К этому добавлялась развитая тяжелая промышленность – одним из первых приказов Гитлера при оккупации Чехии был захват огромного металлургического комплекса в Остраве, который позволил значительно увеличить потенциал рейха в данной области.

Самым известным произведением чешских оружейников времен Второй мировой войны являлся, опять же, танк. LT-38 был разработан фирмой ЧКД на основе легкого танка TNH, поставлявшегося в Иран и использовавшегося там аж до 1957 года. Удачной конструкцией заинтересовались чешские военные, и улучшенная версия была принята на вооружение чехословацкой армии летом 1938 года. К моменту германской оккупации, правда, танки так и не начали поступать в войска. На территории фирмы находилось около 150 недостроенных машин. Немцы переименовали их в Pz.Kpfw.38(t) и приказали продолжать производство. Всего в 1939–1942 годах было выпущено около 1400 машин.

LT-38 считается одним из лучших легких танков своего времени. Машина весом около 10 тонн имела лобовое бронирование 25 мм и бортовое 15 мм. На более поздних версиях толщина брони была увеличена вдвое. В башне было установлено орудие калибра 37 мм. Танк получился достаточно компактным и маневренным. По своим характеристикам он соответствовал германским и советским легким танкам конца 1930-х годов. Именно поэтому немцы начали с радостью вооружать им свои подвижные соединения.

На момент начала войны против Советского Союза в вермахте находилось более 800 танков 38(t). Ими были вооружены пять танковых дивизий. Учитывая 6-ю танковую, на вооружении которой находились 35(t), получается, что треть немецких танковых подразделений была вооружена чешской техникой!

Прекрасно показав себя в боях с Т-26 и БТ, чешские танки, тем не менее, оказывались бессильны против КВ и Т-34. Поэтому уже в 1942 году их звезда начала клониться к закату. К весне 1943 года «чехи» практически исчезли из фронтовых частей и применялись только против партизан.

Однако история танка 38(t) на этом не завершилась. Вермахт испытывал большую нужду в легких противотанковых самоходках. В 1942 году в Чехии начался выпуск самоходных орудий «Мардер III». На шасси 38(t) устанавливалась либо немецкая 75-мм противотанковая пушка, либо трофейная советская 76-мм дивизионная пушка. В разных источниках можно найти различные данные по числу выпущенных машин, тем более что многие были переделаны из поврежденных танков. В любом случае их было выпущено не менее полутора тысяч, и воевали они до последних дней Второй мировой.

Основная часть из них использовалась на Восточном фронте. На все той же базе легкого танка в начале 1944 года была создана легкая противотанковая самоходка «Хетцер». По сравнению с «Мардером» она была значительным шагом вперед, отличаясь низким силуэтом и гораздо более мощным бронированием. Сегодня «Хетцер» считается специалистами едва ли не лучшей легкой противотанковой самоходкой Второй мировой войны. Конструкция оказалась настолько удачной, что ее выпуск продолжали и после войны. Всего в 1944–1945 годах с конвейера сошло почти три тысячи «Хетцеров», их производство продолжалось до первых дней мая 1945 года.

Однако танками дело не ограничивалось. На чешских военных заводах выпускалось все – от тяжелых многомоторных самолетов («Юнкерс-90» и варианты) до штык-ножей к винтовкам «Маузер-98». В большом количестве выпускались знаменитые истребители «Мессершмитт-109» и двигатели для бомбардировщиков «Хейнкель-111». Это дополнялось огромным количеством боеприпасов, а также автомобильной и прочей техники. Чешские компании поставили вермахту за годы войны 5 тысяч грузовиков и 6 тысяч различных тягачей. В 1944 году Чехия ежемесячно поставляла в Германию около 11 тысяч пистолетов, 30 тысяч винтовок, более 3 тысяч пулеметов, 15 миллионов патронов, около 100 самоходок, полторы сотни пехотных орудий, 180 зенитных орудий, более 620 тысяч артиллерийских снарядов, почти миллион снарядов для зенитной артиллерии, от 600 до 900 вагонов авиационных бомб, 1000 тонн пороха и 600 тысяч тонн взрывчатых веществ.

Роль чешской промышленности и чешских рабочих для Германии была настолько велика, что идеологам расширения «жизненного пространства» пришлось, скрипя зубами, отказаться от идеи масштабного выселения «славянских недочеловеков» и замены их чистокровными немцами. Заместитель имперского протектора Богемии и Моравии Карл Германн Франк подчеркивал: «Полное выселение 7,2 миллиона чехов я считаю невыполнимым, потому что люди – капитал рейха, и мы не можем обойтись без 7-миллионной чешской рабочей силы». Сам протектор Нейрат тоже был категоричен: если немцы хотят выиграть войну – чехам лучше создать приемлемые условия для труда и жизни.

Примерно то же самое происходило в Польше. Генерал-губернатор Ганс Франк описывал ситуацию следующим образом: «15 сентября 1939 года я получил задание взять на себя управление завоеванными территориями на востоке. У меня был специальный приказ относиться к этим землям как к территории, на которой ведется война, и источнику трофеев – соответственно, безоглядно опустошить их и превратить их экономическую, социальную, культурную и политическую структуру в груду развалин. Однако под влиянием воспитательной работы последних месяцев эта установка полностью преобразилась. Сегодня генерал-губернаторство рассматривают как ценную составляющую германского жизненного пространства. На смену принципу абсолютного разрушения пришло желание сохранять эту территорию в достаточной степени для того, чтобы она могла приносить выгоду рейху».

Хотя в дальнейшем «принцип разрушения» и «принцип сохранения» продолжали бороться между собой, немалые экономические выгоды от оккупированной Польши немцы все же получили. Под их контроль перешло почти 300 крупных промышленных предприятий, исправно выпускавших военную продукцию, пока в начале 1945 года наступавшие с востока русские не выкинули немцев за Одер. Не оставалось в стороне и сельское хозяйство – в 1943 году польским крестьянам, например, была установлена квота поставок в 1 млн тонн зерна.

Следующим крупным арсеналом для рейха являлась Франция. Как и в Чехии, здесь удалось захватить огромное количество вооружения. Правда, французские танки не нашли такого широкого распространения в вермахте, как чехословацкие. На 22 июня 1941 года на советско-германской границе находилось менее 200 танков французского производства, многие из которых были на вооружении румынской армии. В рамках вермахта французские танки были сведены в отдельные батальоны, а также установлены на бронепоездах. Боевые качества французских машин не сильно впечатлили германских генералов. Правда, на базе французских легких танков в дальнейшем было построено несколько сотен противотанковых самоходок, но и здесь объемы было не сравнить с чешскими.

Другое дело – грузовики. Несколько десятков тысяч французских автомобилей, захваченных летом 1940 года, позволили поставить «на колеса» множество немецких пехотных дивизий, превратив их в моторизованные. Пусть потом слышались жалобы на французскую технику, которая слишком часто ломается и слишком легко вязнет в русской грязи, – выбор был не между французскими и немецкими грузовиками, а между грузовиками и их отсутствием. В этой ситуации выбор был очевидным. По данным немецких историков, в июне 1941 года из 209 немецких дивизий 92 были оснащены трофейным автотранспортом, по преимуществу французским.

Точно таким же ценным приобретением стали несколько тысяч французских паровозов. Кроме того, немцами было захвачено много жизненно необходимого стратегического сырья: восемь с половиной тысяч тонн нефти, десятки тысяч тонн цветных металлов…

Но и это, как и в случае с восточной соседкой, был лишь первый приз. Главной добычей стала французская промышленность. Впрочем, только ли промышленность? Сельское хозяйство тоже не оставалось в стороне. Ежегодно Франция обязалась поставлять в Германию 750 тысяч тонн пшеницы, 140 тысяч тонн мяса, 650 миллионов литров молока, 220 миллионов литров вина… Это позволяло не только кормить вермахт, но неплохо обеспечивать и тыл, демонстрируя немецкому населению явные преимущества державы-победительницы. Из Франции в Германию ежемесячно направлялось по 3 тысячи тонн алюминия и 300 тонн магния, а также железная руда, фосфаты, кобальтовая руда, графит, другое стратегическое сырье.

Большие планы возлагались и на французскую гражданскую промышленность. В особенности этим отличался Альберт Шпеер, ставший в 1942 году министром вооружений и боеприпасов и воплощавший в жизнь амбициозный проект резкого увеличения военного производства. «У меня было намерение наладить во Франции, Бельгии, Голландии массовое производство потребительских товаров: одежды, обуви, текстиля, мебели, с тем чтоб предприятия аналогичного профиля в Германии переориентировать на военную продукцию», – писал он в своих мемуарах. В этом он нашел полное понимание французской администрации. Правда, поток французских рабочих в Германию пришлось несколько сократить – но только во имя роста производства на французских заводах.

Военное производство также находилось на должном уровне. Уже в июле 1941 года было подписано соглашение, согласно которому французские фирмы обязались произвести для люфтваффе 2038 самолетов. В дальнейшем масштабы только росли. На авиационном заводе «Амиот», к примеру, выпускались знаменитые транспортные самолеты «Юнкерс-52» – «Тетя Ю», как их называли в вермахте. Всего здесь было сделано около 500 этих трехмоторных машин – примерно каждая шестая. Около 400 артиллерийских корректировщиков «Фокке-Вульф-189» – знаменитых «рам» – было выпущено в Бордо; это примерно в два раза больше, чем произведено таких самолетов в Германии. Авиационные моторы, выпускавшиеся во Франции, составляли восьмую часть от двигателей, установленных на самолетах люфтваффе. В качестве примера можно привести моторы «Гном-Рон» 14М, которые устанавливались на противотанковые штурмовики фирмы «Хеншель» Hs.129. Всего за годы войны было выпущено почти 900 этих двухмоторных бронированных самолетов.

Почти четверть грузовиков, полученных вермахтом в годы войны, была выпущена на французских заводах. Особенно здесь отличилась фирма «Рено» – после окончания Второй мировой ее владельца даже судили за коллаборационизм. Всего вермахту компания передала 35 тысяч грузовых автомобилей; казалось бы, немного по современным меркам – но это 10 % всех автомобилей, использовавшихся вермахтом в годы войны. Еще более 40 тысяч поставили фирмы «Пежо» и «Ситроен». Как писал после войны один из чинов абвера, «французы без всякого принуждения производили в больших объемах и без рекламаций продукцию для нашей военной промышленности». В целом, по некоторым данным, к 1943 году в Германию шло 40–50 % продукции французской промышленности и сельского хозяйства.

«Оккупанты хотели заставить французских рабочих работать на себя. На заводах Ситроена, Рено, «Гном» они решили ремонтировать самолеты и танки. Что же, парижские рабочие поработали! Отремонтированные самолеты недалеко улетели. Танки застряли под самым Парижем. Искали, кто подстроил, и не нашли. Рабочие были единодушны». Так писал в одной из своих статей знаменитый Илья Эренбург. Для военной пропаганды это было хорошо, но практически никакой связи с реальностью, к сожалению, не имело. Акты саботажа оставались единичными, и отремонтированные танки застревали не «под самым Парижем», а где-нибудь в донецких степях или новгородских лесах после попадания советского снаряда.

Небольшие страны, такие как Голландия или Бельгия, тоже вносили свою лепту. После оккупации из Бельгии в Германию, по некоторым данным, было вывезено свыше 300 тысяч легковых и грузовых автомобилей. Продолжалось производство грузовиков по американской лицензии – за годы войны Бельгия передала в вермахт почти 15 тысяч машин. Вклад этой небольшой страны в германское военное производство был столь велик, что ее, по данным Марка Мазовера, даже называли «кузницей фашизма».

В Голландии на полную мощь работали судостроительные предприятия – одних только тральщиков для Кригсмарине здесь построили около 60 штук. Это – больше четверти всех немецких тральщиков времен Второй мировой. Значительная часть торгового флота Голландии, а также скандинавских стран оказалась под контролем немцев и в течение всей войны дисциплинированно осуществляла морские перевозки, в первую очередь на Балтике и вдоль норвежского побережья. Немецкое закупочное ведомство в Голландии сотрудничало в общей сложности с 20 тысячами компаний – все они беспрекословно и на высочайшем уровне качества выполняли германские заказы, вне зависимости от того, о чем шла речь – о пулеметах, радиопередатчиках или гидросамолетах.

В самом привилегированном положении оказалась Дания, которая до 1943 года практически полностью сохраняла свою независимость. Едва ли не единственное, что требовал Третий рейх от северного соседа, – поставки продовольствия. В 1942 году Дания поставляла 10 % потребляемого Германией масла, 20 % мяса, 90 % свежей рыбы. Это позволяло не только хорошо кормить вермахт, но и, опять же, задабривать гражданское население. Гитлер, боявшийся повторения забастовок и мятежей времен Первой мировой, считал необходимым избавить своих соотечественников от лишений, выпадающих обычно на долю населения воюющей страны. Датские поставки немало ему в этом помогали.

Как отмечают историки, во Франции и других оккупированных странах возобновить производство оказалось гораздо легче, чем в годы Первой мировой войны. Многие местные чиновники полагали, что война закончена и их долг – сотрудничать с немцами в деле восстановления нормальной хозяйственной жизни. Представители бизнеса также не видели причин отказываться от выгодных контрактов. Бельгийские предприниматели, например, уже в июне 1940 года провозгласили переход к «политике производства». Их можно понять – казалось, немцы победили окончательно, и устраивать хаос в экономике страны, лишая соотечественников средств к существованию, нет никакого смысла. В других странах Западной Европы рассуждали и поступали точно так же. «Мы, люди бизнеса, должны преодолеть государственные границы и научиться сотрудничать», – облек эти мысли в красивую форму бельгийский банкир барон де Лоно на встрече с германским уполномоченным Шлоттерером в конце лета 1940 года. Западноевропейские концерны настолько прилежно сотрудничали с немцами, что сумели спастись от поглощения промышленной империей Геринга. Более того, некоторые отрасли западноевропейской промышленности извлекли из оккупации значительные преимущества, поскольку под немецким контролем была осуществлена масштабная модернизация производства. Именно так, в частности, обстояли дела во французской химической промышленности, которая до войны не представляла собой ничего выдающегося.

В 1940–1941 годах энтузиасты из германского министерства экономики носились с проектами общеевропейского экономического союза под эгидой Германии. Если бы они были реализованы, это был бы настоящий действующий прототип послевоенного Евросоюза. Но проекты оказались отложены в долгий ящик – пока шла война, вермахт и так мог выжать из оккупированных территорий все, что те были способны дать.

В общей сложности за годы войны Германия получила из оккупированных стран около 10 тысяч танков и около 40 тысяч артиллерийских орудий – не считая комплектующих для собственной военной продукции. Еще одним из инструментов выкачивания средств стали так называемые «расходы на оккупацию» – побежденные страны должны были оплачивать пребывание на своей территории армии-победительницы. В соответствии с германскими требованиями французы, например, выплатили с 1940 по 1944 год в общей сложности 35,1 млрд марок – не менее четверти национального дохода страны за этот период. Голландцы заплатили 12 миллиардов, бельгийцы 9,3 миллиарда марок. Деньги – кровь войны, и западноевропейские страны прилежно финансировали германскую агрессию против СССР.

Возможно, все это перечеркивалось теми затратами, которые немцы вынуждены были нести при управлении оккупированными областями? Здесь реальность оказывается еще более шокирующей. Основную массу людей, занятых в поддержании порядка и управлении оккупированными территориями в Европе, составляли… сами жители этих территорий! В Польше 40 тысяч немецких управленцев отдавали распоряжения 250 тысячам польских чиновников, без которых вряд ли смогли бы контролировать захваченную страну. Во Франции летом 1942 года между германскими и французскими инстанциями было заключено соглашение о полицейском сотрудничестве. Немецкие полицейские – всего три тысячи на большую европейскую страну! – пользовались полной поддержкой 47 тысяч французских коллег. «Массовые депортации были бы невозможными без сотрудничества с французской полицией» – к такому выводу приходит Марк Мазовер в своей книге «Империя Гитлера: Европа под властью национал-социализма».

Подведем итоги. В отдельные периоды войны на Восточном фронте до трети солдат, сражавшихся против Советской армии, не были немцами. Это, помимо всего прочего, подтверждает статистика пленных в советских лагерях – 32 % были венграми, румынами, итальянцами… носителями «двунадесяти языков», но не гражданами рейха в границах 1937 года. Можно возразить, что солдаты из стран-сателлитов охотнее сдавались в плен, а многие пленные немцы стремились назваться австрийцами или, скажем, чехами, – общую картину это меняет не сильно. К этому нужно добавить тех, кто старательно трудился на заводах Германии, а также работал на рейх в оккупированных странах. Картина получается поистине впечатляющей: хотя Германия, безусловно, была двигателем и основой коалиции, речь должна идти именно о блоке европейских государств, которые, вольно или невольно, работали над достижением единой цели. В июне 1941 года не одинокая Германия, а именно этот управлявшийся из Берлина блок напал на Советский Союз. И это просто необходимо учитывать, когда речь идет об оценке военных усилий СССР.


Глава 4
Легендарные четыре процента, или спас ли ленд-лиз Красную Армию?

«Если сравнить размеры поставок союзниками промышленных товаров в СССР с размерами производства промышленной продукции на социалистических предприятиях СССР за тот же период, то окажется, что удельный вес этих поставок по отношению к отечественному производству в период военной экономики составит всего лишь около 4 процентов».

Это – цитата из книги председателя Госплана СССР Николая Вознесенского «Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны», опубликованной в 1948 году. С тех пор «четыре процента» на долгие десятилетия стали не просто бесспорной истиной, а настоящим символом – символом ничтожности английской и американской помощи советскому союзнику, символом двуличия и коварства западных демократий.

Только в 1990-е годы появился целый ряд работ, в которых значению ленд-лиза давались совершенно иные оценки. Тезис о «четырех процентах» был поставлен под сомнение – исследователи показывали, что по многим видам критически важной продукции поставки по ленд-лизу были больше советского производства. Радикальный взгляд на проблему презентовал Борис Соколов, специализирующийся на «советских мифах» о Второй мировой войне. По его мнению, «данные о доле ленд-лиза в советском военном производстве скорее всего занижены за счет завышения объемов производства отдельных видов вооружения и боевой техники в СССР». В частности, «производство танков и боевых самолетов в годы войны было завышено по меньшей мере вдвое». В итоге Соколов приходит к выводу о том, что «без западных поставок Советский Союз не только не смог бы выиграть Великую Отечественную войну, но даже не был в состоянии противостоять германскому вторжению, не будучи в состоянии произвести достаточное количество вооружений и боевой техники и обеспечить ее горючим и боеприпасами».

Кто же прав? Оценить роль поставок по ленд-лизу в военной экономике Советского Союза непросто даже в чисто количественном отношении. Одни авторы ставят под вопрос советскую статистику, утверждая, что объемы производства в СССР традиционно завышались; другие, наоборот, стремятся понизить процент поставленной техники, предлагая прибавить к произведенным в Советском Союзе в годы войны самолетам и танкам еще и имевшиеся на 22 июня 1941 года. В итоге цифры получаются совершенно разными.

Еще сложнее даются любые качественные оценки. Были ли американские истребители лучше или хуже советских? Прав ли маршал Жуков, писавший: «Что касается танков и самолетов, которые английское и американское правительства нам поставляли, скажем прямо, они не пользовались популярностью у наших танкистов и летчиков»? Смогло бы советское руководство найти замену большому количеству стратегического сырья, такого, как топливо или алюминий, в больших объемах поставлявшихся из США?

Но самый сложный вопрос – это вопрос о том, какую роль сыграл ленд-лиз в победе Красной Армии. Имел ли он решающее значение? Или был приятным, но не обязательным дополнением? Осложняется решение этого вопроса тем, что объемы поставок были разными в различные годы и, соответственно, имели разное значение на определенных стадиях войны.

И все же попытаемся ответить на эти вопросы, поскольку без этого мы не сможем найти ответ на главный вопрос всей книги. Начнем с истории ленд-лиза.

«Закон по обеспечению обороны Соединенных Штатов» был принят Конгрессом США 11 марта 1941 года. США на тот момент еще не участвовали в войне и практиковали в отношении торговли оружием принцип «плати и забирай» – любые поставки должны были быть оплачены наличными и доставлены получателю на его собственных кораблях. Однако президенту Соединенных Штатов Франклину Делано Рузвельту было ясно, что эффективную помощь Великобритании (а именно на нее была в первую очередь рассчитана программа ленд-лиза) таким способом оказать не удастся. В первую очередь потому, что с вопросом оплаты у Лондона к началу 1941 года возникли серьезные проблемы. На пресс-конференции Рузвельт пояснил свою идею: «Представьте себе, что загорелся дом моего соседа, а у меня на расстоянии 400–500 футов от него есть садовый шланг. Если он сможет взять мой шланг и присоединить к своему насосу, то я смогу помочь ему потушить пожар. Что же я делаю? Я не говорю перед операцией: «Сосед, этот шланг стоит мне 15 долларов, тебе нужно заплатить за него 15 долларов». Нет! Какая же сделка совершается? Мне не нужны 15 долларов; мне нужно, чтобы он возвратил мой шланг после того, как потушен пожар».

В соответствии с законом, США могли поставлять своим союзникам самые различные товары – от продовольствия и сырья до танков и самолетов, – не требуя немедленной оплаты. Все, что будет уничтожено и использовано во время войны, не подлежит оплате и в дальнейшем; все, что сохранится в целости, должно быть либо оплачено после окончания боевых действий, либо возвращено в США.

Оговоримся сразу: Рузвельт действовал не из альтруистических соображений. Недаром отечественная исследовательница Наталья Бутенина назвала ленд-лиз «сделкой века». Президент США прекрасно понимал, что победа нацистской Германии – совершенно не в интересах Вашингтона. Помогая союзникам, Соединенные Штаты тем самым защищали собственные геополитические интересы. Роль «арсенала демократии», о которой с гордостью говорил Рузвельт, помогала экономить кровь собственных солдат, поскольку Соединенные Штаты могли оставаться в стороне от войны. Параллельно за счет ленд-лиза удавалось расширять военное производство, повышать занятость и, в конечном счете, оказаться лучше подготовленным к вступлению в войну.

Однако этим выгоды ленд-лиза не исчерпывались. Существовала и чисто финансовая сторона вопроса. Как заявил один из американских политиков, «если бы не те приготовления, которые мы сделали в эти месяцы, выиграв время, война, я убежден, продолжалась бы на год дольше. В год мы тратим на войну до 100 миллиардов долларов, а кроме того, мы могли бы потерять огромное число жизней лучших сынов страны. Даже сократив войну только на полгода, мы сбережем 48 миллиардов долларов, потратив всего 11 миллиардов, а кровь наших солдат, слезы наших матерей оценить вообще невозможно». Таким образом, ленд-лиз оказывался в высшей степени выгодным бизнесом и с чисто финансовой точки зрения.

Само по себе это никак не умаляет значение помощи, оказанной США своим союзникам. И все же об этом полезно напомнить в ситуации, когда ленд-лиз все чаще путают с подарком, с бесплатной и бескорыстной помощью.

Общий объем ленд-лиза в годы войны составлял более 50 млрд долларов. Почти две трети помощи были направлены в Великобританию. На долю Советского Союза достались 11 млрд долларов – меньше четверти от общего объема поставок.

Еще одно широко распространенное заблуждение – это миф о том, что все союзные поставки в СССР осуществлялись в рамках ленд-лиза. На самом деле значительная часть поставок, особенно в первые месяцы войны, осуществлялась на обычной коммерческой основе и оплачивалась золотом. Первый протокол о присоединении Советского Союза к программе ленд-лиза был подписан только 1 октября 1941 года.

То, что это произошло спустя три месяца после нападения гитлеровской Германии на СССР, далеко не случайно. Дело в том, что не только германские стратеги были уверены в своей способности разгромить Советский Союз за несколько недель; той же точки зрения придерживались и многие западные политики и эксперты. В этой ситуации оказывать Москве широкомасштабную помощь означало бы отправить ценную помощь псу под хвост. Только к осени, когда стало ясно, что Красная Армия выстояла, ситуация начала меняться в лучшую сторону.

Тем не менее уже в последние дни июня 1941 года и Черчилль, и Рузвельт заявили о готовности оказать Советскому Союзу всю возможную помощь. Большую роль в налаживании отношений между странами формирующейся антигитлеровской коалиции сыграл и визит личного советника Рузвельта Гарри Гопкинса в Москву в конце июля. Гопкинс, ознакомившись с положением дел на месте, проникся уверенностью в том, что русские смогут выстоять.

26 июля в личном послании Сталину Черчилль пообещал прислать в Советский Союз 200 американских истребителей, находившихся в Великобритании. Кроме того, он пообещал организовать поставки стратегического сырья. 16 августа было подписано советско-британское коммерческое соглашение, в соответствии с которым стороны должны были поставить друг другу значительный объем товаров. Хочется обратить внимание на взаимный характер поставок – торговля не была односторонней, как часто считается. В соответствии с соглашением, британская сторона предоставляла СССР 10-миллионный кредит. Из Англии поставлялись промышленное оборудование, цветные металлы, стратегическое сырье; из Советского Союза – древесина, лен, хлопок и пушнина.

Однако по-настоящему масштабное обсуждение вопросов англо-американских поставок состоялось на Московской конференции, прошедшей с 29 сентября по 1 октября 1941 года. Именно в рамках этой конференции был подписан протокол, который положил начало масштабным поставкам в СССР вооружения, техники, сырья и продовольствия по программе ленд-лиза. В соответствии с ним, в течение ближайших девяти месяцев США и Великобритания согласились поставить в СССР 3600 самолетов, 4500 танков, 12 700 артиллерийских орудий, а также 1,5 млн тонн прочих грузов. 2 ноября президент США Ф. Д. Рузвельт распорядился предоставить СССР беспроцентный заем на сумму 1 млрд долларов для оплаты американских поставок. Чтобы увеличить объем поставок в Советский Союз, американцы даже сократили на время объем грузов, отправляемых своему ближайшему союзнику – Великобритании. Впрочем, значение этого жеста нельзя переоценивать: после нападения Германии на Советский Союз угроза скорого вторжения вермахта на Британские острова перешла в область ненаучной фантастики.

Как писала Наталья Бутенина в своей упомянутой выше книге, Рузвельт «не был альтруистом, а исповедовал главный принцип – гораздо лучше расходовать доллары налогоплательщиков, чем жизни этих налогоплательщиков». И в Лондоне, и в Вашингтоне прекрасно понимали: если немцам удастся одержать верх над Красной Армией – пострадают от этого в первую очередь Великобритания и США, которые окажутся следующими целями гитлеровской агрессии.

В дальнейшем был подписан еще ряд протоколов о поставках по ленд-лизу. Не буду утомлять читателя их перечислением; достаточно сказать, что с правовой точки зрения система функционировала бесперебойно. Этого нельзя сказать о фактических объемах поставок, которые практически всегда оказывались значительно меньше запланированных.

Хуже всего союзники исполняли свои обязательства в критические первые два года войны. В октябре-декабре 1941 года британцы должны были поставить в Советский Союз 800 самолетов и 1000 танков; вместо них Красная Армия получила 669 самолетов и 487 танков. Поставки автомобилей из США до лета 1942 года были в пять раз меньше оговоренных объемов. Во многом такая ситуация объяснялась тем, что один из главных маршрутов поставок – Арктический – находился под постоянным воздействием германской авиации и флота.

Как известно, грузы поставлялись в СССР тремя путями. Морской путь из Британии через Норвежское и Баренцево моря в северные порты Советского Союза был самым коротким. Однако он же являлся и наиболее опасным, поскольку проходил мимо побережья Норвегии, оккупированной немцами. Всего по этому пути за годы войны было доставлено около четверти всех грузов. 15 % отправленного груза было при этом потеряно. Примерно такой же (около четверти) была доля южного пути, проходившего через территорию Ирана, оккупированного советскими и британскими войсками. Этот путь был очень долгим, поскольку грузы приходилось везти вокруг всей Африки в Индийский океан. Тихоокеанский маршрут был наиболее используемым – по нему доставили около половины грузов. Однако нужно учесть, что в первый период войны именно арктические конвои играли решающую роль в организации англо-американских поставок; два других маршрута заработали в полную силу значительно позднее.

Стремясь помешать перевозкам в Арктике, немецкое командование развернуло в Норвегии значительные силы – несколько групп бомбардировщиков и торпедоносцев, тяжелые корабли (среди которых особое место занимали линкор «Тирпиц» и линейный крейсер «Шарнхорст»), подводные лодки. 2 января 1942 года немецкой подводной лодкой на севере был потоплен первый британский транспорт, 17 января был потоплен первый военный корабль – британский эсминец. Союзники вынуждены были организовать прикрытие конвоев тяжелыми кораблями. Тем не менее потери росли. Их кульминацией стал разгром знаменитого конвоя PQ-17. Его история хорошо известна, тем не менее имеет смысл ее вкратце напомнить.

Предшественник конвоя PQ-17 – PQ-16 – был отправлен в конце мая и включал в себя 35 судов. Семь из них было потеряно в результате ударов немецкой авиации. Адмиралы советовали политикам прекратить проводку конвоев – потери были слишком высоки. Тем не менее Рузвельт и Черчилль решили продолжить поставки. Британский премьер-министр заявил: «Не только премьер Сталин, но и президент Рузвельт будут весьма разочарованы, если мы прекратим сейчас отправку конвоев. Русские ведут тяжелые бои и ждут, что мы пойдем на риск и, если потребуется, понесем потери в соответствии с нашими обязательствами. Американские суда ждут своей очереди к отправке. (…) Операция будет оправданна, если к месту назначения дойдет хотя бы половина судов».

Конвой PQ-17, начавший путь из Исландии 27 июня, также состоял из 35 транспортов. Его сопровождало весьма внушительное прикрытие. Непосредственно транспорты сопровождало 6 эсминцев и более десятка других кораблей различных классов. Кроме того, действовали крейсерская группа в составе 4 крейсеров и 3 эсминцев, а также эскадра дальнего прикрытия из двух линкоров, авианосца, двух крейсеров и 12 эсминцев. Кроме того, были организованы две завесы подводных лодок. Казалось бы, были созданы все условия для того, чтобы отразить крупную немецкую атаку.

Между тем именно это – нанесение удара всеми силами – и планировали немцы. Замысел операции «Ход конем» вызревал уже давно. Целью операции являлся полный разгром одного из конвоев скоординированными усилиями надводных кораблей, подводных лодок и авиации. Немецкое командование полагало, что разгром одного конвоя заставит союзников отказаться от использования маршрута.

Конвой, на борту которого находилось около 150 тысяч тонн грузов, не был обнаружен противником до середины дня 1 июля. Первые воздушные атаки – впрочем, безуспешные – начались на следующий день. Одновременно в море вышли крупные корабли – «Тирпиц» в сопровождении тяжелого крейсера «Адмирал Хиппер» и эсминцев, а также броненосцы «Лютцов» и «Адмирал Шеер». Правда, их поход не задался – «Лютцов» практически сразу наскочил на скалы и получил повреждения, а «Тирпиц» и сопровождавшие его корабли повернули назад 5 июля после обнаружения советской и британской подлодками, так и не встретившись с союзными кораблями.

Однако 3 июля новость о том, что гавань Тронхейма пуста, вызвала большой переполох в британском Адмиралтействе. На следующий день конвой оказался под ударами немецкой авиации и понес первые потери. Однако решила его судьбу серия телеграмм, полученных под конец дня. Они предписывали крейсерской группе покинуть конвой, а транспортам рассеяться и следовать в советские порты поодиночке.

Следующие дни стали свидетелями триумфа немецких подлодок и авиации. Их жертвами стали 22 транспорта и 2 вспомогательных судна. Из 300 самолетов, которые везли транспорты, оказались потеряны более 200; из 600 танков – 430. Из более чем 4200 грузовиков, находившихся на кораблях конвоя, уцелело лишь 900. Было потеряно две трети всех грузов.

Разгром конвоя привел к тому, что арктический маршрут на некоторое время перестал действовать. Немцы смогли добиться поставленной цели, причем весьма недорогой ценой. Следующий конвой отправился в советские порты только 2 сентября.

Чтобы оценить значение этого перерыва, нужно вспомнить, о каких месяцах идет речь. Немецкие войска прорвали советский фронт на юге. Танковые колонны двигались к Волге и Кавказу. Началась Сталинградская битва, имевшая огромное значение не только для советско-германского фронта, но и для всей войны в целом. И в этот момент проводка конвоев была прервана!

Естественно, такой поворот событий вызвал недовольство советской стороны. «Приказ Английского Адмиралтейства 17-му конвою покинуть транспорты и вернуться в Англию, а транспортным судам рассыпаться и добираться в одиночку до советских портов без эскорта наши специалисты считают непонятным и необъяснимым. Я, конечно, не считаю, что регулярный подвоз в северные советские порты возможен без риска и потерь. Но в обстановке войны ни одно большое дело не может быть осуществлено без риска и потерь. Вам, конечно, известно, что Советский Союз несет несравненно более серьезные потери», – писал Сталин Черчиллю 23 июля. Однако позиция западных союзников оставалась неизменной: пока не будет создано решающее превосходство над германской военно-морской и воздушной группировкой в Норвегии, отправка конвоев возобновлена не будет.

Чем же объясняется странное решение британских адмиралов бросить транспорты PQ-17 на произвол судьбы? Официальная версия гласит, что англичане испугались столкновения с немецкими тяжелыми кораблями, которые могли нанести серьезный ущерб их собственному флоту. «Если одно или два из наших весьма немногочисленных мощных судов погибли бы или хотя бы были серьезно повреждены, в то время как «Тирпиц» и сопровождающие его корабли, к которым скоро должен присоединиться «Шарнхорст», остались бы в действии, то все господство в Атлантике было бы потеряно», – писал Черчилль Сталину. Уже после войны решение о роспуске конвоя было официально признано тяжелейшей ошибкой, хотя и совершенной без какого-либо злого умысла.

Однако практически сразу же эта версия была подвергнута весьма ожесточенной критике. Этому способствовали и попытки британских военных и политиков как можно дольше скрывать правду о том, что в действительности произошло с PQ-17. Большую популярность приобрела версия о том, что конвой был изначально обречен на уничтожение, – западным союзникам необходим был повод для того, чтобы прекратить отправку грузов в Советский Союз. Однако фактов, которые смогли бы однозначно подтвердить справедливость подобного обвинения, обнаружено не было.

Сегодня историки склоняются к тому, что виной разгрома конвоя действительно стала грубая ошибка британских адмиралов, переоценивших угрозу со стороны германских тяжелых кораблей. Однако уже один этот факт говорит о многом. Достаточно вспомнить, что в том же 1942 году в Средиземном море бушевало похожее сражение. Никакие потери, в том числе тяжелых кораблей, не заставили британцев отказаться от отправки конвоев на блокированную немцами с моря и с воздуха Мальту. Очевидно, игра стоила свеч, и англичане были готовы идти на жертвы, когда речь шла об их собственных владениях и собственных солдатах. Нести подобные потери ради Советского Союза считалось нецелесообразным.

В дальнейшем, однако, поставки по ленд-лизу росли. Всего за годы войны в рамках этой программы в СССР было поставлено продукции на 11 млрд долларов. В общих чертах все поставки можно разделить на две категории. В первую вошли оружие и техника, непосредственно использовавшиеся на фронте. Во вторую – сырье, продовольствие и оборудование. Рассмотрим их по отдельности.

За годы войны Советский Союз получил более 18 тысяч самолетов, 12 700 танков, более 450 тысяч автомобилей и мотоциклов (в том числе 376 тысяч грузовиков), более 150 тысяч единиц стрелкового оружия, не считая другой техники и вооружения. Много это или мало? Какую роль сыграла эта техника в разгроме немецких войск?

Следует сразу оговориться: наибольшие поставки вооружения и техники по ленд-лизу пришлись на завершающий период войны, когда судьба гитлеровской Германии была уже фактически решена. Хорошо иллюстрирует этот факт ситуация с автомобилями: более половины от общего объема поставок было получено в последний год войны, начиная с мая 1944 года. В 1943 году доля британских и американских автомобилей в Красной Армии составляла жалкие 5 %, и только к весне 1945 года она выросла до одной трети. Хотя с завершающим периодом войны у нас ассоциируются в первую очередь мощные «Студебеккеры», на самом деле больше половины автопарка составляли отечественные грузовики. Еще одной значимой категорией была трофейная техника – порой немецкие «поставки» по своим объемам превышали англо-американские.

В советское время было принято писать о том, что от западных союзников СССР, во-первых, получал слишком мало танков и самолетов, во-вторых, поставлялись откровенно устаревшие и не слишком ценные образцы. «Что касается танков и самолетов, которые английское и американское правительства нам поставляли, скажем прямо, они не пользовались популярностью у наших танкистов и летчиков», – писал маршал Жуков в своих воспоминаниях. Так ли это? И если да, то чем объяснялось подобное поведение западных союзников?

Начнем с танков. Их в годы войны, как уже указывалось выше, было получено менее 13 тысяч. В Советском Союзе за годы войны было построено более 95 тысяч танков и самоходок. Несмотря на то что «иномарки» в Красной Армии составляли явное меньшинство, их доля временами была достаточно весомой. Так, в ходе битвы за Москву около 20 % участвовавших в операции советских танков были западными моделями, полученными по ленд-лизу.

Как оценить качество этих машин? Начнем с британских танков. В Советский Союз поставлялись пехотные танки «Валентайн» и «Матильда», а также тяжелые танки «Черчилль». Об этих машинах с фронта поступали различные, причем противоречивые отклики. «Хорошая боевая машина с мощным вооружением, хорошей проходимостью, способная действовать против живой силы, укреплений и танков противника» – так характеризовался танк «Валентайн» в советском отчете, составленном в январе 1942 года. Отмечалась хорошая маневренность и комфортные условия, созданные для экипажа. К положительным чертам относили также высокую надежность в руках умелого экипажа. В то же время по своим боевым качествам «Валентайн» вызывал серьезные нарекания. «Английские танки много хуже советских. Экипажи, которые немецкие солдаты взяли в плен, ругают «старые жестяные ящики, которые всучили им англичане», – докладывала в конце 1941 года немецкая фронтовая разведка.

Тем не менее «Валентайны» продержались в Красной Армии до самого конца Великой Отечественной войны, в первую очередь в кавалерийских частях, где они составляли основу танкового парка. Иначе сложилась судьба танков «Матильда» и «Черчилль». «Матильда» отличалась толстой броней, надежностью, комфортными условиями работы экипажа, но в то же время была плохо приспособлена для суровых условий советско-германского фронта. Из частей нередко поступали жалобы на явно недостаточную проходимость «англичанки». Кроме того, не слишком впечатляющими оказались характеристики орудия. В итоге уже в 1943 году советская сторона отказалась от поставок «Матильды», и британская машина вскоре практически полностью исчезла из боевых подразделений.

Схожей была судьба танка «Черчилль», от поставок которого в Красной Армии тоже предпочли отказаться в 1943 году. Как и все британские танки, эта тяжелая машина отличалась высоким качеством изготовления, однако устаревшей конструкцией, плохой приспособленностью к зимним условиям и неважной проходимостью. Всего Красная Армия получила около 250 таких танков (для сравнения – «Матильд» было получено около тысячи, «Валентайнов» – более 3 тысяч). «Экипажи любили свои боевые машины. Причина этому была, пожалуй, только одна – мощная броневая защита», – пишет отечественный специалист Михаил Барятинский. Британские тяжелые танки достаточно быстро исчезли из советских танковых подразделений.

В целом нужно сказать, что английские пехотные танки по всем параметрам превосходили устаревшие советские легкие танки (Т-26 и БТ), однако значительно уступали как советским, так и германским машинам современных типов. Ничего подобного «Тигру» или танкам ИС в Великобритании создано не было.

Несколько иной была ситуация с американскими танками. В начале войны в СССР поставлялись танки М3 «Генерал Ли». Как и все «иномарки», они отличались очень хорошими условиями для экипажа, однако на этом их преимущества заканчивались. Откровенно неудачная конструкция – высокий силуэт, неудачное расположение вооружения, плохая проходимость, требовательность к топливу – привели к тому, что в 1942 году советская сторона отказалась от поставок М3. В советских танковых частях они получили прозвище «братская могила на шестерых», довольно точно отражавшее боевую ценность этой машины.

Иначе сложилась судьба танка М4 «Шерман». Именно он стал самой массовой «иномаркой» в советских танковых войсках – за годы войны было получено более 4 тысяч «Шерманов». Поступать в Советский Союз танки М4 начали в конце 1943 года. Высокое качество оборудования и средств связи, а также комфортные условия для работы сразу полюбились советским танкистам. Однако и по своей броневой защите, и по калибру орудия танк уступал новейшим модификациям Т-34. Поэтому «Шерман» нередко называли «лучшим танком для службы в мирное время».

Дмитрий Федорович Лоза, прошедший практически всю войну на импортных танках, вспоминал о «Шермане»:

«Украинская осень сорок третьего года встретила нас дождем и мокрым снегом. Ночью дороги, покрываясь крепкой ледяной коркой, превращались в каток. Каждый километр пути требовал затраты немалых сил механиков-водителей. Дело в том, что траки гусеницы «Шермана» были обрезиненные, что увеличивало срок их эксплуатации, а также снижало шум движителя. Лязг гусениц, столь характерный демаскирующий признак «тридцатьчетверки», был практически не слышен. Однако в сложных дорожно-ледовых условиях эти гусеницы «Шермана» стали его существенным недостатком, не обеспечивая надежной сцепки траков с полотном дороги. Танки оказались поставленными на «лыжи».

В голове колонны двигался первый батальон. И хотя обстановка требовала поторапливаться, скорость движения резко упала. Стоило механику-водителю чуть нажать на газ – и танк становился трудноуправляемым, сползал в кювет, а то и становился поперек дороги. В ходе этого марша мы на практике убедились, что беда в одиночку не ходит. Вскоре выяснилось, что «Шермана» не только «легкоскользящие», но и «быстроопрокидывающиеся». Один из танков, заскользив на обледенелой дороге, ткнулся внешней стороной гусеницы в небольшой бугорок на обочине и мгновенно завалился на бок. Колонна встала. (…)

Командиры машин и механики-водители, видя такое дело, начали «ошпоривать» гусеницу, накручивая на внешние края траков проволоку, вставляя в отверстия движителя болты. Результат не замедлил сказаться. Маршевая скорость резко увеличилась. Переход закончили без приключений… В трех километрах севернее Фастова бригада оседлала шоссе, идущее на Бышев. (…)

Ремонтные подразделения бригады и батальонов в спешном порядке (в любой момент может последовать приказ на совершение нового марша) начали наварку шпор на гусеницы. Со всеми командирами танков, механиками-водителями и их помощниками была проведена разъяснительная работа о причинах неустойчивости «эмча», которых было три: значительная высота танка (3140 мм), его небольшая ширина (2640 мм), высоко расположенный центр тяжести. Такое невыгодное соотношение тесно взаимосвязанных характеристик и сделало «Шерман» довольно валким. Подобного с Т-34 никогда не случалось, поскольку он был ниже американского танка на 440 мм и шире на 360 мм.

Надо сказать, что при штабе 5-го механизированного корпуса находился представитель фирмы – изготовителя танков. Он скрупулезно собирал и учитывал все выявленные в ходе эксплуатации недостатки «эмча» и по своим каналам сообщал о них руководству фирмы. Память не сохранила его фамилию, помню только, что мы все звали его Миша. На встречах однополчан частенько вспоминаем, как Миша, увидев механика-водителя, пытавшегося ключом или отверткой что-то подкручивать, к примеру, в моторном отделении, строго выговаривал: «Здеси заводски пломбы – ковыряти нельзя!» Да и не нужно там «ковыряти» – в пределах нормативного ресурса машины работали как прекрасный хронометр.

Миша был сильно огорчен тем, что «Шермана» в движении так плохо себя вели. Он не мог спокойно смотреть на «операцию» по улучшению ходовых качеств «дитяти» его фирмы, и уже где-то в феврале сорок четвертого года к нам в бригаду прибыли новые танки, в запасном комплекте инструментов, электролампочек и предохранителей которых находилось 14 запасных траков, «ошпоренных» в заводских условиях».

Подводя итог, необходимо отметить, что в целом полученные по ленд-лизу танки уступали знаменитому Т-34 по наиболее важным показателям. О советских тяжелых танках (в первую очередь ИС) и вспоминать не приходится. Они также заметно проигрывали в сравнении не только с «Пантерами» и «Тиграми», но и с поздними модификациями Pz.IV. Сказать, что вклад английских и американских машин в успехи советских танковых войск был значительным, нельзя.

В то же время трудно обвинить западных союзников в том, что они сознательно поставляли в СССР не слишком эффективную технику. Советские танкисты получали те же образцы техники, что и их британские и американские коллеги. Отнюдь не желание «сбагрить некондицию», а объективные недостатки английского и американского танкостроения, особенно в начальный период войны, привели к тому, что получаемые по ленд-лизу машины в большинстве своем не оставили серьезного следа в боях на советско-германском фронте.

Несколько иной была ситуация с авиацией. Как уже говорилось выше, в годы войны было получено более 18 тысяч самолетов (14 тысяч американских и 4 тысячи английских). Это составляло 15 % от советского производства. В большинстве своем это были истребители, хотя и бомбардировщики также были представлены в достаточно большом количестве. Пик поставок авиационной техники пришелся на 1943–1944 годы.

Из Великобритании в Советский Союз прибывали в первую очередь истребители «Харрикейн» и «Спитфайр». «Харрикейнов» было поставлено около 2800 штук. Хотя этот истребитель по своим характеристикам превосходил старые советские машины (такие, как И-15 или И-16), однако уже в 1941 году серьезно уступал современным немецким и советским истребителям. В самой Великобритании «Харрикейн» был фактически полностью вытеснен на вспомогательную роль истребителя-бомбардировщика. Дмитрий Хазанов так описывал проблемы, с которыми столкнулись советские летчики и механики после получения британских машин:

«Первые же случаи боевого применения «Харрикейнов» на фронте выявили большое количество недостатков. Больше всего нареканий вызывало вооружение «Харрикейна» – 8–12 пулеметов калибра 7,69 мм не наносили существенного ущерба бронированным немецким самолетам. Вот характерный пример: в январе 1942 г. три «Харрикейна» IIВ из 191-го полка 10 минут преследовали разведчик Ju-88, непрерывно поливая его огнем, но так и не сбили. Надежность работы вооружения также была невысокой. На холоде замки пулеметов, расположенных в крыле, часто замерзали, и самолет оказывался небоеспособным. Слабость вооружения иногда заставляла летчиков прибегать к таранному удару. Так, 31 мая 1942 года таранил «Юнкерc» над Ярославлем будущий дважды Герой Советского Союза Амет-Хан Султан. Не вызвали большого восторга и летные характеристики. По данным испытаний, оперативно проведенных в НИИ ВВС, по скорости «Ураган» – так переводится название истребителя на русский язык – занимал промежуточное положение между И-16 и Як-1. Своему основному противнику на Севере – немецкому «Мессершмитту» Bf 109E – он уступал в скорости на малых и средних высотах (на 40–50 км/ч) и в скороподъемности. Лишь на высотах 6500–7000 метров их возможности становились примерно равными. При пикировании громоздкий «Харрикейн» «парашютировал», что не позволяло ему быстро разгоняться. Правда, в актив ему можно было записать маленький радиус разворота, достигавшийся за счет малой нагрузки на крыло, что позволяло вести бой на горизонталях. Весьма неудачно было сконструировано шасси «Харрикейна». (…) При посадке на неровный грунт полевых аэродромов опасность скапотировать была очень высока. При этом прежде всего ломался деревянный винт «Ротол» – его в отличие от советских металлических, починить было практически нельзя. Скапотировать «Харрикейн» мог и при рулежке. У этого истребителя была неприятная склонность поднимать хвост при работающем моторе. Чтобы предохранить машину от неприятностей, нередко на заднюю часть фюзеляжа сажали одного-двух механиков. Иногда они не успевали вовремя спрыгнуть и поневоле поднимались в небо».

Неудивительно, что «Харрикейны» не пользовались любовью у советских летчиков. В то же время в Великобритании существовал и производился в больших количествах куда более современный истребитель – «Спитфайр», не уступающий и даже превосходящий германские аналоги. Однако поставки «Спитфайров» в СССР начались только в 1943 году после прямого обращения Сталина к Черчиллю. Всего было получено около 1300 машин, из них половина – в 1945 году. Неудивительно, что «Спитфайры», обладавшие хорошими высотными характеристиками, в основном были направлены в подразделения противовоздушной обороны. На фронт они практически не попали.

Иначе сложилась судьба американских истребителей. Наиболее известным из них стала, безусловно, «Аэрокобра» Р-39. Всего этих истребителей, полюбившихся советским летчикам, было получено почти 5 тысяч. К этому добавлялись более 2 тысяч самолетов Р-63 «Кингкобра», являвшихся дальнейшим развитием «Аэрокобры». Известна «Аэрокобра» в первую очередь потому, что на ней летал знаменитый советский ас Александр Покрышкин. Его подразделение получило Р-39 в 1942 году, и до самого конца войны он воевал на «кобре». В своих воспоминаниях Покрышкин описывал первую встречу с новым для него самолетом:

«После прибытия в третий уже по счету запасной авиаполк, разместив эскадрилью в общежитие, я направился на аэродром посмотреть на новую материальную часть. У стоянки самолетов увидел подполковника Дзусова.

– Что, пришел посмотреть на американскую технику?

– Точно, товарищ командир полка! Нам приказано переучиваться на «аэрокобры».

– Значит, на смену нам. Мы уже закончили перевооружение и завтра улетаем на Кубань.

– Как «аэрокобры», стоящие истребители? – поинтересовался я у Дзусова.

– Самолет хороший. По скорости не уступает «мессершмиттам» и имеет сильное вооружение. Воевать на нем можно, – обрадовал меня Ибрагим Магометович. – Иди к моему самолету и познакомься с ним.

«Аэрокобра» мне понравилась своими формами и, главным образом, мощным вооружением. Сбивать вражеские самолеты было чем – пушка калибра 37 миллиметров, два крупнокалиберных скорострельных пулемета и четыре пулемета нормального калибра по тысяче выстрелов в минуту каждый. Мое настроение не испортилось и после предупреждения летчиков об опасной особенности самолета срываться в штопор из-за задней центровки».

Из 59 своих воздушных побед 48 Александр Иванович одержал, летая на «Аэрокобре». На истребителях этой модели летало и еще несколько советских асов – Речкалов, Голубев, Глинка, Гулаев… Мощное вооружение, хорошие скоростные и маневренные характеристики делали эту машину серьезным противником для немецких истребителей. Были, разумеется, и серьезные недостатки – низкая скорострельность пушки, упомянутые выше проблемы с центровкой, требовавшие хороших навыков управления, малый ресурс двигателей. Однако советские летчики, повторюсь, машину любили – в отличие от своих американских коллег.

Действительно, воевавшая в большом количестве на советско-германском фронте «Аэрокобра» совершенно не прижилась в ВВС США. Та же судьба постигла их и в британских военно-воздушных силах – уже в конце 1941 года «Аэрокобры» оказались сняты с вооружения подразделений, базировавшихся на Британских островах. Причина крылась в первую очередь в том, что Р-39 был сугубо фронтовым истребителем, потенциал которого раскрывался на малых высотах. Бои же над Англией и Францией происходили, как правило, на средних и больших высотах, где «Аэрокобра» уступала немецким противникам.

Противоположная ситуация сложилась с истребителями Р-40 различных модификаций. Широко распространенные в ВВС Великобритании и США, особенно в начале 1940-х годов, они не пользовались большой популярностью в Советском Союзе. Истребители отличались не слишком выдающимися скоростными и маневренными характеристиками, но главная претензия заключалась в их исключительно плохой приспособленности к климатическим условиям советско-германского фронта. Двигатели не отличались надежностью. Адмирал А. Г. Головко вспоминал: «Эти самолеты имеют особые подшипники в своих моторах, потому что залиты подшипники не обычным сплавом, а серебряным. Американцы считают такой сплав новейшим техническим достижением; однако моторы с подшипниками, залитыми серебряным сплавом, часто выходят из строя. Вот почему наши летчики с горькой насмешкой называют эти самолеты «чудом безмоторной авиации». Чаще всего «киттихауки» стоят в бездействии».

Характеристика, может быть, слишком резкая и не вполне справедливая. Однако есть информация о том, что ближе к концу войны самолеты Р-40 использовались в качестве своеобразного наказания – ими вооружали те части, которые несли большие потери, не добиваясь существенных успехов. Неудивительно, что Р-40 не пользовались большой популярностью у советских летчиков-истребителей.

Практически в самом конце войны Советский Союз получил в гомеопатических количествах истребители Р-47 «Тандерболт» и Р-51 «Мустанг», которые с 1943 года составляли основу американской авиации в Европе. На ход боевых действий эти самолеты никакого воздействия не оказали. Ни англичане, ни американцы не спешили поставлять в Советский Союз новейшие истребители – львиную долю отправленных машин составляли устаревшие уже к середине войны модели.

В 1941–1942 годах наиболее актуальными для советской авиации были поставки истребителей. Нужно было в первую очередь сломить господство люфтваффе в воздухе, прикрыть фронт и тыл от ударов вражеских бомбардировщиков. С конца 1942 года ситуация начала меняться в лучшую сторону. Поэтому помимо истребителей в СССР стали в больших количествах поставляться бомбардировщики. Всего за годы войны их было получено более 3500 штук. При этом подавляющее большинство полученных бомбардировщиков составляли А-20 «Бостон» и В-25 «Митчелл».

А-20 разрабатывался как легкий бомбардировщик, способный выполнять функции штурмовика. Индекс «А» в названии модели как раз указывал на то, что сами американцы считали его в первую очередь ударным самолетом (для бомбардировщиков использовался индекс «В»). Однако в Советском Союзе придерживались иной точки зрения на то, что следует называть штурмовиком, – эту роль играл знаменитый Ил-2. Поэтому на советско-германском фронте, куда «Бостоны» стали поступать в значительных количествах в 1943 году, они использовались в первую очередь как средние бомбардировщики.

А-20 приобрел заслуженную популярность у советских летчиков. Простой в пилотировании, надежный, комфортный для экипажа, он отличался весьма неплохими для своего времени летными характеристиками. Оборонительное вооружение ранних версий быстро оказалось недостаточным, поэтому А-20 в Советском Союзе «дорабатывали напильником», устанавливая более мощное и дополнительное вооружение. Впрочем, процесс доработки проходило большинство образцов полученной по ленд-лизу военной техники. Всего за годы войны было получено около 2800 «Бостонов», при этом основная масса прибыла в 1943 году.

В-25 «Митчелл» являлся «классическим» двухмоторным средним бомбардировщиком. В Советский Союз попало 860 машин, первые из которых прибыли уже в конце 1941 года. В советской авиации «Митчелл», значительно превосходивший «Бостон» как по размерам, так и по бомбовой нагрузке, использовался в первую очередь в качестве дальнего ночного бомбардировщика. Дебют в качестве фронтового бомбардировщика в 1942 году оказался неудачным – машина была слишком уязвимой. А. И. Молодчий вспоминал: «В 1942-м в СССР по ленд-лизу стали поступать бомбардировщики В-25С «Митчелл», довольно быстро освоенные в Дальней авиации. Как показали летные испытания, проведенные в НИИ ВВС, В-25-С, по сравнению с Ил-4, обладал большей максимальной скоростью, доходившей на высоте 5000 м до 490 км/ч, значительно меньшей дальностью (1960 км с бомбовой нагрузкой 1400 кг), и более низким потолком, не превышающим 7500 м. В-25-С нуждался в значительно больших аэродромах. Следует отметить, что более комфортные условия на борту, автопилот и хорошая устойчивость в полете значительно улучшали работу экипажа по сравнению с Ил-4. Его пилотирование, включая взлет и посадку, оказалось настолько простым, что позволяло быстро вводить в строй молодых летчиков. Сильнее было и оборонительное вооружение, состоявшее из одного 7,62-мм и четырех 12,7-мм пулеметов».

В 1943–1944 годах 222-я авиадивизия, вооруженная «Митчеллами», нанесла противнику немало болезненных ударов. Уничтожались железнодорожные узлы, аэродромы, в сентябре 1943 года мишенью стали немецкие дальнобойные батареи под Ленинградом. Нередко «Митчеллы» применялись в качестве транспортных самолетов – так, в конце войны они снабжали партизан Тито и восставших словаков. Достаточно хорошо В-25 показал себя и в роли дальнего разведчика.

В Советский Союз практически не поставлялись тяжелые четырехмоторные бомбардировщики, являвшиеся «визитной карточкой» авиации западных союзников. Из Великобритании прибыл один «Стирлинг», из США – «Либерейтор». Впрочем, считать это большим упущением сложно – в подобных машинах у советской авиации острой необходимости не было.

Чтобы закончить с авиацией, нужно упомянуть транспортные самолеты. За годы войны Советский Союз получил около 700 двухмоторных С-47. Собственное производство составило более 2200 аналогичных Ли-2. Вклад союзников, таким образом, был весьма существенным, но решающей роли не играл.

Последнюю фразу можно отнести к поставкам британских и американских самолетов в целом. Было бы глупо отрицать ту роль, которую они сыграли на фронтах Великой Отечественной войны. Однако не менее глупо было бы приписывать им решающий вклад в победу советской авиации. Союзники поставляли в основном далеко не самые лучшие и современные образцы техники – достаточно вспомнить нежелание англичан отправлять в СССР «Спитфайры» и отсутствие в американских поставках великолепных истребителей «Мустанг», во многом благодаря которым сами американцы смогли установить господство в воздухе над Германией в 1944 году. Складывалась во многом парадоксальная ситуация – некоторые образцы авиационной техники продолжали производиться только благодаря поставкам в Советский Союз! Англичане и американцы отправляли союзникам то, что считали устаревшим и не очень подходящим для собственных летчиков. Весьма характерный пример – истребители «Аэрокобра» и «Харрикейн». Кроме того, вплоть до 1943 года были нередки случаи, когда в СССР прибывали самолеты, уже использованные авиацией западных союзников и в значительной степени выработавшие свой ресурс. Эта практика прекратилась только после неоднократных протестов советской стороны.

Поставки остальных видов вооружения и боевой техники были минимальными. Ни винтовки, ни пистолеты-пулеметы (которых в итоге было отправлено больше всего) практически никакого следа на советско-германском фронте не оставили. То же касается и артиллерии. Более заметным был вклад союзников в автомобильный парк Красной Армии. Символами ленд-лиза стали американские «Виллисы» и «Студебеккеры». За годы войны Советский Союз получил более 50 тысяч легковых внедорожников и вездеходов, которые широко использовались как командирские машины, а также для самых различных перевозок в прифронтовых условиях. Отечественные аналоги выпускались в гораздо более скромных количествах: чуть более 200 «ГАЗ-61», менее 700 «ГАЗ-64» и около 5 тысяч «ГАЗ-67». Весьма существенным подспорьем стали более 7 тысяч английских и американских бронетранспортеров, советских аналогов которым не существовало. Они, а также сотни тысяч грузовиков позволили сделать дивизии Красной Армии значительно более мобильными. Это, в свою очередь, помогало осуществлять стремительные прорывы в глубину обороны противника, характерные для советских операций завершающего периода войны. «Мы получили, насколько помню, с учетом потерь в пути около 400 тысяч первоклассных по тому времени машин типа «Студебеккер», «Форд», легковые «Виллисы» и амфибии. Вся наша армия фактически оказалась на колесах и каких колесах! В результате повысилась ее маневренность и заметно возросли темпы наступления», – вспоминал впоследствии А. И. Микоян, руководивший в годы войны приемом союзных поставок по ленд-лизу.

Как же оценить в целом вклад вооружения и боевой техники, поставленных по ленд-лизу, в победу Красной Армии? Безусловно, сделать это не так просто – в конечном счете, мы не можем наверняка знать, что происходило бы, если бы этих поставок не было. И все же определенные выводы сделать можно.

Во-первых, ни о какой решающей роли ленд-лиза говорить не приходится. Хотя по отдельным позициям доля английских и американских поставок выглядит впечатляюще, в целом наши солдаты воевали советским оружием, разработанным советскими инженерами и выпущенным на советских заводах советскими рабочими. Т-34 и Ил-2 стали символами Победы – а не «Шерманы» и «Харрикейны». Если говорить о танках и самолетах, то прибывавшая на фронт импортная техника была в самом лучшем случае (!) на уровне советских и германских образцов. Поэтому на вопрос о том, помогли ли нам эти танки, самолеты и грузовики выиграть войну, надо ответить утвердительно. Но точно таким же утвердительным будет ответ на вопрос о том, смогли бы мы одержать победу без этих поставок.

Впрочем, у сторонников версии о «решающем вкладе ленд-лиза» есть еще один сильный козырь. Дело в том, что самолеты, танки и даже грузовики были лишь «верхушкой айсберга» – наиболее заметной, но не главной частью поставок со стороны наших западных союзников. Куда больше по объему были поставки продовольствия, сырья и оборудования, которые в конечном счете тоже были предназначены для победы над врагом.

Список грузов, прибывших в Советский Союз в рамках этой второй категории, действительно впечатляет. В него входили 1900 локомотивов, 11 тысяч вагонов, около 3,5 млн автомобильных покрышек, 2,7 млн тонн нефтепродуктов (в том числе высококачественного авиационного бензина), 622 тысячи тонн железнодорожных рельсов, 328 тысяч тонн алюминия, 387 тысяч тонн меди, 610 тысяч тонн сахара, более 660 тысяч тонн мясных консервов (общий объем поставок продовольствия составлял около 4,5 млн тонн), около 45 тысяч металлорежущих станков… Этот список можно продолжать.

По некоторым позициям поставки по ленд-лизу в годы войны значительно превосходили отечественное производство. К примеру, в СССР за годы войны было выпущено около 800 паровозов и около 1100 вагонов – соответственно в 2,5 и в 10 раз меньше, чем было поставлено по ленд-лизу. Мясных консервов мы получили в 5 раз больше, чем произвели сами, – американская тушенка стала одним из главных символов ленд-лиза. Как известно, советские солдаты в шутку называли ее «вторым фронтом». По автомобильным шинам, шерсти, алюминию, кобальту союзные поставки практически равнялись советскому производству или даже несколько превосходили его. Другие виды союзных поставок не превосходили отечественное производство, но все же составляли весьма весомую долю. Так, почти четверть введенных в эксплуатацию в годы войны металлорежущих станков была получена по ленд-лизу. Почти треть взрывчатки тоже была импортной.

О чем говорят эти цифры? Уже упоминавшийся выше Борис Соколов приходит к весьма радикальным выводам: «Утверждения советской пропаганды об экономической победе социализма в Великой Отечественной войне и о способности СССР самостоятельно победить Германию – не более чем миф. В отличие от Германии, в СССР обозначившаяся еще с начала 30-х годов цель создать автаркическую экономику, способную обеспечить армию в военное время всем необходимым для ведения современной войны, так и не была достигнута. Гитлер и его советники просчитались не столько в определении военно-экономической мощи СССР, сколько в оценке способности советской экономической и политической системы функционировать в условиях тяжелого военного поражения, а также возможностей советской экономики достаточно эффективно и быстро использовать западные поставки, а Великобритании и США – осуществить такие поставки в необходимом количестве и своевременно».

Правда ли это? Давайте присмотримся внимательнее к цифрам и структуре поставок. Во-первых, хотя номенклатура была весьма широка, она значительно уступала общей номенклатуре советской экономики военного периода. Иначе говоря, в Советский Союз поставлялись определенные виды продукции, в то время как другими отечественная экономика обеспечивала себя полностью. В качестве одного из примеров можно назвать изделия черной металлургии (сталь, чугун, прокат). Можно сказать, что советская экономика строилась по весьма мудрому принципу: что выгоднее импортировать – получаем по ленд-лизу, что имеет смысл делать самим – производим у себя. Англо-американские поставки во многих случаях не заполнили брешь, которую было бы в противном случае нечем заткнуть, а позволили советским заводам увеличить выпуск других видов продукции. Это, конечно, тоже немало, и отрицать важность поставок по ленд-лизу для советской экономики у нормального человека язык не повернется. Но все же громкие утверждения о том, что союзные поставки спасли наш тыл, тоже мало на чем основаны.

Теперь о магии цифр. Хрестоматийный пример, который Алексей Исаев справедливо называет «школярским упражнением», – количество паровозов и вагонов. Цифры поставок выглядят впечатляюще по сравнению с отечественным производством, если упустить из виду, каков был наличный парк железнодорожной техники СССР к началу войны. А он насчитывал ни много ни мало 25 тысяч паровозов и 600 тысяч вагонов. Потери в ходе войны, разумеется, были велики, но все равно на фоне общей численности паровозного и вагонного парка и советское производство, и поставки по ленд-лизу выглядят каплей в море.

Поставки американских паровозов в СССР начались только в 1943 году. Это, к слову сказать, касается и многих других видов продукции. Решающим переломом в ходе Великой Отечественной войны считаются Сталинградская и Курская битвы – период с осени 1942 до лета 1943 года включительно. Между тем до середины 1943 года союзные поставки отличались нерегулярностью, объемы грузов были неизменно гораздо меньше запланированных, что вызывало постоянное недовольство советской стороны. Только в последние полтора года войны ситуация наладилась и поток грузов пошел в СССР бесперебойно.

Почему так происходило? Существуют две версии. Согласно первой из них, англичане с американцами цинично ждали, удастся ли Советскому Союзу выстоять под ударами гитлеровцев и насколько оправданными будут «инвестиции». Сторонники этой версии часто вспоминают знаменитые слова сенатора Гарри Трумэна: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше».

Однако именно с точки зрения этой фразы поведение союзников выглядит предельно нелогично. С 1943 года всем стало ясно, что «выигрывать будет Россия», – и именно в это время вместо того, чтобы помогать немцам, англичане и американцы начинают поставлять оружие, сырье и продовольствие во все возрастающем количестве! Казалось бы, для того чтобы сдержать победоносное шествие советских солдат на запад, нужно делать как раз противоположное – сокращать поставки, и «пусть они убивают как можно больше».

Вторая версия куда более прозаична и меньше понравится любителям теории заговора. Она обращает внимание в первую очередь на два вполне объективных фактора. Во-первых, в конце войны возможности союзников осуществлять масштабные поставки в СССР были значительно больше, чем в ее начале. Вспомним о том, что экономика США в 1941 году только начала по-настоящему переходить на военные рельсы, одновременно формировалась и массовая армия – многого, что называется, самим не хватало. Во-вторых, способы доставки грузов в СССР только еще предстояло отработать. Организация маршрута поставок не является примитивной задачей на уровне «сел – поехал». Чтобы, например, перебрасывать грузы через Иран, необходимо было сначала организовать весьма протяженный морской маршрут, собрав для этого необходимое число транспортных кораблей (не забываем про доблестных немецких подводников, все еще быстро увеличивавших свои счета!), создать необходимую инфраструктуру в самом Иране… Короче говоря, решить сотни скучных и неброских, но очень важных задач. В полной мере это было сделано как раз к 1943 году.

Разумеется, это не значит, что англичане и американцы искренне хотели отправить своему союзнику как можно скорее и как можно больше самых лучших грузов. Мир вообще не черно-белый, в нем гораздо больше красок и оттенков. Выше уже говорилось о том, что Советский Союз получал, например, далеко не самые лучшие модели самолетов. Лидеры западных стран исходили из простой и понятной логики: в первую очередь нужно обеспечить собственные армии, а уже потом думать о союзниках. Однако поражения СССР они искренне не хотели – ленд-лиз позволял экономить самое главное, кровь своих солдат. «Деньги, истраченные на ленд-лиз, безусловно спасали множество американских жизней. Каждый русский солдат, который получал снаряжение по ленд-лизу и шел в бой, пропорционально сокращал военные опасности для нашей собственной молодежи», – говорил все тот же Гарри Трумэн. Вторя ему, другой влиятельный сенатор утверждал: «США сейчас тратят около 8 миллиардов в месяц. Если бы не те приготовления, которые мы сделали в эти месяцы, выиграв время, война, я убежден, продолжалась бы на год дольше. В год мы тратим на войну до 100 миллиардов долларов, а кроме того, мы могли бы потерять огромное число жизней лучших сынов страны. Даже сократив войну только на полгода, мы сбережем 48 миллиардов долларов, потратив всего 11 миллиардов, а кровь наших солдат, слезы наших матерей оценить вообще невозможно…» Ленд-лиз позволял значительно сократить войну – а значит, сберечь американские жизни и деньги.

Но вернемся к вопросу о значении поставок для советских военных усилий. Как уже было сказано выше, наибольшую роль полученные по ленд-лизу грузы играли на завершающем этапе Великой Отечественной. Более того – поскольку поставки продолжались до сентября 1945 года (победа над Японией), весьма значительная часть ленд-лиза вообще не сыграла никакой роли в разгроме Германии. Здесь скорее можно говорить о значении ленд-лиза для послевоенного восстановления СССР, но это уже совсем другой разговор.

Разумеется, и на завершающем этапе войны англо-американские поставки были большим подспорьем. Однако они помогли ускорить победу в войне, а не стали ее главной причиной. «Без ленд-лиза мы бы наверняка еще год-полтора лишних провоевали», – считал Микоян. Однако на конечный итог союзные поставки не повлияли.

Нельзя упускать из виду и существование так называемого «обратного ленд-лиза». В это понятие входили товары, которые отправлялись из СССР в США. К их числу относились, в частности, золото, лес, пушнина, рыба и икра. Стоимость, да и значение «обратного ленд-лиза» были значительно меньше, чем англо-американских поставок Советскому Союзу. Тем не менее сам факт его наличия необходимо учитывать.

В заключение хотелось бы подвести определенный итог. Ленд-лиз стал весьма значительной помощью Советскому Союзу. Он помог ликвидировать ряд «узких мест» в военной экономике и оснащении армии, укрепить фронт и тыл и, в конечном счете, приблизить Победу. Однако приписывать ему решающую роль в успехах Красной Армии было бы неправильным. С ленд-лизом или без ленд-лиза Советский Союз все равно должен был одержать победу. Победу, которая стала триумфом советских вооруженных сил и советской экономики.

Однако союзники не только поставляли нам грузы. Они еще и воевали, отвлекая значительные силы немцев. Насколько весомым был этот вклад в разгром Третьего рейха?

Прежде чем перейти к ответу на этот вопрос, хочется сделать еще одно небольшое лирическое отступление. Оно касается послевоенной судьбы ленд-лиза. Согласно изначальным условиям, все не израсходованные в ходе войны материалы и техника должны были быть либо возвращены, либо оплачены. Решить вопрос с британскими долгами (а общая стоимость американских поставок по ленд-лизу в Британию составляла более 31 млрд долларов, почти в 3 раза больше, чем в СССР) удалось достаточно быстро и легко. Сумма долга на основании расчетов – весьма великодушных со стороны Вашингтона – составила немногим более 4 млрд долларов. Окончательно погашен этот долг был только в 2006 году.

Советские представители на переговорах требовали для своей страны как минимум столь же великодушного отношения. Москва придерживалась достаточно обоснованной точки зрения по поводу того, что ленд-лиз и так стал для США весьма выгодной сделкой и давно уже оплачен кровью советских солдат. Переговоры в итоге затянулись. В 1951 году США настаивали на уплате 800 млн долларов, советская сторона соглашалась только на 300 млн. Только разрядка международной напряженности в конце 1960-х годов позволила сдвинуть дело с мертвой точки. В 1972 году было подписано соглашение, по которому советский долг составил 722 млн долларов. Погасить его предстояло до 2001 года. Однако после уплаты первых 48 млн советская сторона отказалась продолжать платежи, мотивируя это дискриминационными мерами США по отношению к советской внешней торговле. Очередной прогресс наметился только в 1990 году – срок погашения был отодвинут до 2030 года. К 2006 году оставшаяся задолженность была погашена полностью.

История с погашением долгов лишний раз показывает, что ленд-лиз был не бескорыстной дружеской помощью (каким его хотят иногда представить), а весьма выгодной для США коммерческой сделкой. Даже спустя полвека после окончания войны американцы все еще продолжали настаивать на том, чтобы получить дополнительную прибыль от этой сделки.


Глава 5
Где и когда был открыт второй фронт?

Одной из главных тем на переговорах между советскими лидерами и их западными коллегами на протяжении 1941–1944 годов был так называемый Второй фронт. После нападения Германии на Советский Союз Восточный фронт стал едва ли не единственным масштабным театром военных действий. Кампания в Северной Африке (о которой будет сказано ниже) велась с немецкой стороны весьма небольшими силами, морская и воздушная война тоже носили скорее периферийный характер. Совершенно естественным было желание советского руководства распределить усилия стран антигитлеровской коалиции более равномерно, открыть в Европе еще один фронт, который заставил бы немцев перебросить часть сил с востока и облегчил бы положение Красной Армии.

Однако реакция британских и американских государственных деятелей была на первых порах весьма сдержанной. Во-первых, нападению Гитлера на Советский Союз были очень рады в западных столицах, в первую очередь в Лондоне. Вторжение на Британские острова откладывалось на неопределенный срок. «Вторжение в Россию – лишь прелюдия к вторжению на Британские острова», – заявил Черчилль по радио 22 июня 1941 года. Безусловно, для него была лучше именно такая последовательность немецких операций. «Мы приветствовали вступление России в войну», – написал позднее британский премьер в своих воспоминаниях. Отправка германской сухопутной армии и львиной доли авиации, а также некоторых подразделений военно-морского флота на восток позволяла англичанам вздохнуть спокойно. Променять этот покой на активные боевые действия у собственного порога в Лондоне совершенно не стремились.

Во-вторых, никто в первые недели не знал, как долго Советский Союз сможет выдерживать немецкие атаки. Стремительное наступление вермахта заставило многих политиков и экспертов на Западе усомниться в том, что Красная Армия продержится больше двух-трех месяцев. Гарри Гопкинс, посетивший Москву в конце июля в качестве личного посланника Рузвельта, был настроен более оптимистично. Однако даже он в своем отчете президенту писал о том, что неразумно проводить конференцию трех стран ранее октября. «Тогда мы знали бы, будет ли существовать какой-нибудь фронт, а также где приблизительно пройдет линия фронта в предстоящие зимние месяцы», – писал Гопкинс.

Уже летом 1941 года идея открытия нового фронта в Европе получила широкое распространение. Место высадки напрашивалось само собой – Франция. Во-первых, именно французское побережье было ближе всего к Британским островам. Во-вторых, именно Франция начиная с 1904 года была основной союзницей Англии в Европе, единственной великой европейской державой, разгромленной немцами. Однако далеко не всем хотелось проводить рискованную операцию. Во-первых, считалось, что у немцев на побережье Ла-Манша достаточно сильные укрепления, к тому же снабжать десантировавшиеся части будет непросто. Во-вторых, по-прежнему не было никакой уверенности в том, что Советский Союз продержится более или менее продолжительное время, сковывая основные силы вермахта. Кроме того, многие в глубине души полагали, что поход на Берлин не является ни возможной, ни желательной целью для британской армии. К тому же не следует забывать, что США, хотя и стали на тот момент главным «арсеналом демократии», во Вторую мировую войну еще не вступили, и вся тяжесть Второго фронта должна была лечь на плечи английских солдат.

Между тем советское руководство начало оказывать серьезное давление на Лондон. 3 сентября Сталин писал Черчиллю:

«Относительная стабилизация на фронте, которой удалось добиться недели три назад, в последние недели потерпела крушение вследствие переброски на восточный фронт свежих 30–34 немецких пехотных дивизий и громадного количества танков и самолетов, а также вследствие большой активизации 20 финских дивизий и 26 румынских дивизий. Немцы считают опасность на Западе блефом и безнаказанно перебрасывают с Запада все свои силы на Восток, будучи убеждены, что никакого второго фронта на Западе нет и не будет. Немцы считают вполне возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан.

В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда.

Эти обстоятельства привели к тому, что мы потеряли Криворожский железорудный бассейн и ряд металлургических заводов на Украине, эвакуировали один алюминиевый завод на Днепре и другой алюминиевый завод в Тихвине, один моторный и два самолетных завода на Украине, два моторных и два самолетных завода в Ленинграде, причем эти заводы могут быть приведены в действие на новых местах не ранее как через семь-восемь месяцев.

Все это привело к ослаблению нашей обороноспособности и поставило Советский Союз перед смертельной угрозой.

Здесь уместен вопрос: каким образом выйти из этого более чем неблагоприятного положения?

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30–40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних).

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своим союзникам своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом».

Идея Сталина была проста и понятна: не откроете Второй фронт – никто не сможет гарантировать, что Советский Союз выстоит. Если Восточный фронт рухнет – вам же, англичанам, хуже, вы у Гитлера следующие на очереди. Советский лидер прекрасно понимал, что взывать к высоким идеалам, боевому братству и тому подобным вещам нет никакого смысла. Его аргументы были предельно конкретны и реалистичны.

К аналогичным выводам стали приходить некоторые политические деятели на Британских островах. «С момента начала немецкой кампании против России наши военные руководители со всей последовательностью показали свое нерасположение к проведению каких-либо наступательных операций», – писал британский министр снабжения лорд Бивербрук 18 октября. Там же говорилось о желательности открытия Второго фронта в Европе: «На сегодня имеется только одна проблема – как помочь России. Тем не менее наши начальники штабов довольствуются рассуждениями о том, что здесь ничего не может быть сделано. Они только говорят о трудностях, но не вносят никаких предложений для их преодоления. Утверждение, что мы ничего не можем сделать для России, является чепухой. Сопротивление русских дает нам новые возможности. Оно, вероятно, оголило Западную Европу от германских войск и прекратило в данный момент агрессивные действия стран Оси на других театрах возможных военных действий. Оно открыло для высадки британских войск береговую линию в две тысячи миль. Однако немцы продолжают безнаказанно перебрасывать свои дивизии на восток. (…) Немцы не будут ждать, пока мы будем готовы. Было бы безрассудством с нашей стороны ждать, и мы должны нанести удар, пока еще не слишком поздно».

Однако далеко не все разделяли точку зрения Бивербрука. «В настоящее время нет никакой возможности осуществить такую британскую акцию на Западе (кроме акции в воздухе), которая позволила бы до зимы отвлечь германские силы с восточного фронта. Нет также никакой возможности создать второй фронт на Балканах без помощи Турции», – отвечал Черчилль Сталину в сентябре. Максимум, что обещал английский премьер, – вести воздушную войну против Германии (в 1941 году она доставляла немцам не больше неприятностей, чем булавочные уколы слону) и продолжать сражаться в Северной Африке (где у немцев было целых три дивизии). Черчилль даже не мог пообещать открытия Второго фронта в 1942 году – «будут ли британские армии достаточно сильны для того, чтобы осуществить вторжение на европейский континент в 1942 году, зависит от событий, которые трудно предвидеть».

Сталин попытался предложить иные варианты активной военной помощи Советскому Союзу – «мне кажется, что Англия могла бы без риска высадить 25–30 дивизий в Архангельск или перевести их через Иран в южные районы СССР для военного сотрудничества с советскими войсками на территории СССР по примеру того, как это имело место в прошлую войну во Франции». Однако Черчилль был непреклонен: подобная помощь в настоящий момент оказана быть не может.

В конце сентября в Москве открылась конференция представителей трех держав. На ней обсуждались, в первую очередь, вопросы поставок в Советский Союз оружия и других военных материалов. Однако Сталин и здесь подчеркнул, что англичане могли бы действовать более активно и принять непосредственное участие в боях с немцами, к примеру, на Украине. По мере того как ситуация на фронте ухудшалась, недовольство советского руководства бездействием союзников росло. 6 ноября Сталин в своем выступлении прямо заявил о том, что «отсутствие второго фронта в Европе значительно облегчает положение немецкой армии».

С осени 1941 года британская (а затем и американская) стратегия на переговорах по поводу Второго фронта опиралась на два ключевых тезиса. Во-первых, признавалась необходимость высадки в северной Франции, однако говорилось о том, что условия для такой операции еще не созрели. Во-вторых, подчеркивалось, что войска западных союзников ведут бои с немцами на других театрах военных действий – и Второй фронт, таким образом, уже открыт. 10 декабря 1941 года Черчилль в своих инструкциях министру иностранных дел Идену, отправившемуся с официальным визитом в Москву, называл Вторым фронтом действия британской группировки в Ливии.

В декабре 1941 года в войну вступили Соединенные Штаты. Уже на первых совещаниях, посвященных совместному ведению войны, обнаружились серьезные разногласия между англичанами и американцами. Черчилль считал, что союзники должны сначала очистить от немцев всю Северную Африку, а уже потом думать о высадке на европейском континенте, которая в любом случае состоится не ранее 1943 года. Рузвельт же придавал высадке в северной Франции куда большее значение, полагая, что только таким образом можно нанести Третьему рейху смертельный удар. В марте 1942 года американские военные разработали общую схему операции, изложенную в так называемом «меморандуме Маршалла». В этом документе говорилось о том, что северо-запад Франции – «единственное место, где в ближайшем будущем союзные государства смогут подготовить и осуществить мощное наступление».

Однако в конечном счете и американцы согласились с тем, что ранее 1943 года провести высадку в Европе не получится. Проблема заключалась в том, чтобы сообщить об этом Сталину; данную неприятную задачу западные лидеры предпочли отложить на более поздний срок.

Говоря проще, на протяжении еще многих месяцев и Черчилль, и Рузвельт откровенно врали своему союзнику. Уже в декабре 1941 года было установлено: «Маловероятно, чтобы в 1942 году оказалось возможным наступление большого размаха против Германии, кроме наступления на русском фронте». Однако полгода спустя, в мае-июне 1942 года, представители западных держав на переговорах с советскими союзниками как ни в чем не бывало обещали открытие Второго фронта уже в текущем году. Итоговое коммюнике переговоров гласило: «Между обеими странами была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Между тем англичане и американцы уже согласовали между собой высадку на северо-западе Африки – так называемую операцию «Торч», которая должна была состояться осенью 1942 года. В своих мемуарах Черчилль писал:

«11 июня премьер-министр доложил военному кабинету, и военный кабинет в общем одобрил, что операции в 1942 году должны определяться следующими двумя принципами:

1) не будет существенной высадки во Франции в 1942 году, если только мы не собираемся там остаться, и

2) не будет существенной высадки во Франции, если только немцы не будут деморализованы неудачей в борьбе против России. Нам кажется, что вышеуказанные условия вряд ли будут выполнены».

Время шло, и Черчиллю волей-неволей пришлось сообщить Сталину неприятную истину. Реакция советского лидера оказалась предсказуемо резкой. «Что касается второго вопроса, а именно вопроса об организации второго фронта в Европе, то я боюсь, что этот вопрос начинает принимать несерьезный характер. Исходя из создавшегося положения на советско-германском фронте, я должен заявить самым категорическим образом, что Советское Правительство не может примириться с откладыванием организации второго фронта в Европе на 1943 год», – писал он Черчиллю 23 июля.

Британскому премьер-министру пришлось волей-неволей отложить все дела и лично отправиться в Москву. «Я размышлял о своей миссии в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы, – писал Черчилль в своих мемуарах. – Что должен был я сказать им теперь? Генерал Уэйвелл, у которого были литературные способности, суммировал все это в стихотворении, которое он показал мне накануне вечером. В нем было несколько четверостиший, и последняя строка каждого из них звучала: «Не будет второго фронта в 1942 году». Это было все равно что везти большой кусок льда на Северный полюс. Тем не менее я был уверен, что я обязан лично сообщить им факты и поговорить обо всем этом лицом к лицу со Сталиным, а не полагаться на телеграммы и посредников. Это, по крайней мере, показывало, что об их судьбе заботятся и понимают, что означает их борьба для войны вообще. Мы всегда ненавидели их безнравственный режим, и если бы германский цеп не нанес им удара, они равнодушно наблюдали бы, как нас уничтожают, и с радостью разделили бы с Гитлером нашу империю на Востоке».

Подбадривая себя мыслями о том, что большевики на самом деле очень плохие и не заслуживают честного обращения, английский премьер-министр встретился со Сталиным. Эта встреча прекрасно описана в его мемуарах – отрывок, который заслуживает того, чтобы привести его здесь целиком:

«Первые два часа были унылыми и мрачными. Я сразу же начал с вопроса о втором фронте, заявив, что хочу говорить откровенно и хотел бы, чтобы Сталин тоже проявил полную откровенность. Я не приехал бы в Москву, если бы не был уверен, что он сможет обсуждать реальные вещи. Когда Молотов был в Лондоне, я говорил ему, что мы пытаемся составить планы диверсии во Франции. Я также разъяснил Молотову, что не могу дать никаких обещаний относительно 1942 года, и вручил Молотову меморандум по этому вопросу.

После этого англичанами и американцами было проведено исчерпывающее изучение проблемы. Английское и американское правительства не считают для себя возможным предпринять крупную операцию в сентябре, являющемся последним месяцем, в течение которого можно полагаться на погоду. Однако, как это известно Сталину, они готовятся к очень большой операции в 1943 году.

С этой целью сейчас установлены сроки прибытия в Соединенное Королевство миллиона американских солдат на их сборный пункт весной 1943 года, что составит экспедиционную армию в 27 дивизий, к которым английское правительство готово добавить 21 дивизию. Почти половину этих войск составят бронетанковые войска. Пока что в Соединенное Королевство прибыли только 2,5 американской дивизии, однако большие перевозки будут осуществлены в октябре, ноябре и декабре.

Я сказал Сталину, что хорошо понимаю, что этот план не дает никакой помощи России в 1942 году, но считаю возможным, что, когда план 1943 года будет готов, вполне может оказаться, что немцы будут иметь более сильную армию на Западе, чем теперь. В этот момент лицо Сталина нахмурилось, но он не прервал меня. Затем я сказал, что у меня есть серьезные доводы против атаки на французское побережье в 1942 году. Имеющихся у нас десантных судов хватит лишь для высадки первого эшелона десанта на укрепленном побережье – их хватит для того, чтобы высадить шесть дивизий и поддерживать их. Если высадка окажется успешной, могли бы быть посланы и другие дивизии, но лимитирующим фактором являются десантные суда, которые теперь строятся в очень большом количестве в Соединенном Королевстве, а особенно в Соединенных Штатах. Вместо одной дивизии, которая могла бы быть доставлена в этом году, в будущем году окажется возможным доставить восемь или десять.

Сталин становился все мрачнее и мрачнее; казалось, он не был убежден моими доводами и спросил, разве невозможно атаковать какую-либо часть французского побережья. Я показал ему карту, из которой было видно, насколько трудно создать воздушное прикрытие где-либо, кроме как непосредственно по ту сторону Ла-Манша. Он, казалось, не понял этого и задал несколько вопросов о радиусе действия самолетов-истребителей.

Разве они не могли бы, например, все время прилетать и улетать? Я разъяснил, что они, конечно, могли бы прилетать и улетать, но при таком радиусе у них не оставалось бы времени, чтобы сражаться, и я добавил, что воздушное прикрытие необходимо держать развернутым для того, чтобы оно приносило какую-то пользу. Он затем сказал, что во Франции нет ни одной германской дивизии, представляющей какую-нибудь ценность. Я возражал против этого заявления. Во Франции находится 25 германских дивизий, причем 9 из них являются дивизиями первой линии. Он покачал головой. Я сказал, что взял с собой начальника имперского генерального штаба, чтобы подобные вопросы могли быть подробно рассмотрены с русским генеральным штабом. Существует граница, за пределами которой государственные деятели не могут вести переговоры такого рода.

Сталин, мрачное настроение которого к этому времени значительно усилилось, сказал, что, насколько он понимает, мы не можем создать второй фронт со сколько-нибудь крупными силами и не хотим даже высадить шесть дивизий. Я ответил, что дело обстоит так. Мы могли бы высадить шесть дивизий, но их высадка принесла бы больше вреда, чем пользы, ибо она сильно повредила бы большой операции, намечаемой на будущий год. Война – это война, но не безрассудство, и было бы глупо навлечь катастрофу, которая не принесет пользу никому. Я выразил опасение, что привезенные мною известия не являются хорошими известиями. Если бы, бросив в дело 150–200 тысяч человек, мы могли оказать ему помощь, отвлекая с русского фронта существенные германские силы, мы не отказались бы от такого курса из-за потерь. Однако если это не отвлечет с русского фронта солдат и испортит перспективы 1943 года, то такое решение было бы большой ошибкой.

Сталин, который стал держать себя нервно, сказал, что он придерживается другого мнения о войне. Человек, который не готов рисковать, не может выиграть войну. Почему мы так боимся немцев? Он не может этого понять. Его опыт показывает, что войска должны быть испытаны в бою. Если не испытать в бою войска, нельзя получить никакого представления о том, какова их ценность. Я спросил, задавался ли он когда-нибудь вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию в 1940 году, когда его мощь была наивысшей, а мы имели только 20 тысяч обученных солдат, 200 пушек и 50 танков. Он не вторгся. Факт таков, что Гитлер испугался этой операции. Не так легко преодолеть Ла-Манш. Сталин ответил, что здесь не может быть аналогии. Высадка Гитлера в Англии встретила бы сопротивление народа, тогда как в случае английской высадки во Франции народ будет на стороне англичан.

Я указал, что поэтому тем более важно, чтобы в результате отступления народ Франции не оказался перед угрозой мести Гитлера и чтобы не потерять зря этих людей, которые будут нужны во время большой операции в 1943 году.

Наступило гнетущее молчание. В конце концов Сталин сказал, что, если мы не можем произвести высадку во Франции в этом году, он не вправе требовать этого или настаивать на этом, но он должен сказать, что не согласен с моими доводами».

После войны, работая над созданием нерукотворного памятника самому себе, Черчилль, конечно, приукрашивал реальность. Однако аргументы Сталина он, думается, отразил вполне верно. В условиях, когда на советско-германском фронте кипели ожесточенные сражения, поведение англичан иначе как трусостью назвать было сложно. Можно понять и Черчилля – не было никаких причин, которые заставляли бы его спешить с открытием Второго фронта. Англичане и американцы находились на переговорах в явно более сильной позиции. Это на востоке были сосредоточены основные силы вермахта. Это у Советского Союза значительная часть территории была оккупирована врагом. Это против Красной Армии немцы развернули свое летнее наступление. Это русские вынуждены были сражаться не на жизнь, а на смерть. Ничего личного, просто бизнес.

Это прекрасно понимал и Сталин. Реальных рычагов давления на Рузвельта и Черчилля у него на тот момент не было. Поэтому он вынужден был смириться с переносом даты высадки в северной Франции – как выяснилось позднее, далеко не последним.

Тем не менее британцы сочли необходимым все-таки высадить десант. Носил он, правда, весьма ограниченный характер. Ранним утром 19 августа около 6 тысяч солдат, в основном канадцев, высадились в районе портового города Дьепп. Цель этой операции неясна до сих пор. Была ли это попытка прощупать оборону немцев и провести своеобразную репетицию большой высадки? Или речь шла о демонстрации с целью показать друзьям и врагам, что британцы все-таки действуют активно? На тот момент решение не открывать Второй фронт было принято окончательно и бесповоротно, что делало операцию против Дьеппа, по большому счету, бессмысленной.

Как бы то ни было, союзным солдатам удалось коснуться французской земли лишь на несколько часов. Уже в 9 часов утра командование вынуждено было отдать приказ об отступлении. Столкнувшись с ожесточенным немецким сопротивлением, канадцы потеряли около 60 % личного состава убитыми, ранеными и попавшими в плен. Кроме того, немцам удалось сбить более 100 самолетов, потопить эсминец и 33 десантные баржи. Немецкие потери оказались значительно меньше.

Какой бы ни была изначальная цель операции, рейд на Дьепп позволил англичанам говорить о том, что их опасения по поводу преждевременной высадки теперь получили подтверждение на практике.

На некоторое время дискуссии вокруг Второго фронта утихли. Советское руководство удовольствовалось клятвенными заверениями в том, что в 1943 году западные союзники высадятся во Франции. Черчилль, довольный тем, что назойливые русские временно прекратили петь свою любимую песню, с воодушевлением занялся планированием «периферийных операций». Первой из них стала высадка в Алжире и Марокко (операция «Торч») в начале ноября 1942 года. Как справедливо отмечают историки, фактически эта операция ставила крест на всех планах высадки во Франции весной 1943 года. Тем не менее американцы всерьез готовились при первом удобном случае реанимировать эти планы – еще в июле 1942 года Рузвельт говорил о том, что, «хотя нам и приходится с большой неохотой отказываться от операции в 1942 году, я все же думаю, что нам нужно энергично действовать, чтобы предпринять ее в 1943 году».

Однако уже к концу лета 1942 года англичане и американцы стали все чаще говорить между собой о том, что и в 1943 году высадка во Франции вряд ли будет осуществлена. Практически одновременно с тем, как Черчилль объяснял Сталину необходимость переноса операции на 1943 год и выслушивал обвинения в трусости, британский премьер убеждал Рузвельта в том, что десант во Франции в следующем году лучше не высаживать. Уже 22 сентября 1942 года Черчилль в письме американскому президенту говорил об операции в северной Франции как об «определенно снятой с плана на 1943 год». Немцы тем временем продолжали рассматривать Францию в первую очередь как удобное место отдыха и пополнения потрепанных на Восточном фронте формирований. В возможность скорой высадки союзников они верили не больше, чем Черчилль.

В Советском Союзе не особенно доверяли британским обещаниям. «У нас всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР, чтобы потом сговориться с Германией Гитлера или Брюнинга за счет нашей страны. Без такого предположения трудно объяснить поведение Черчилля по вопросу о втором фронте в Европе», – писал Сталин послу СССР в Лондоне Майскому 19 октября 1942 года. Однако, перефразируя самого Сталина, других союзников для СССР у него не было.

После начала операции «Торч» Черчилль продолжал последовательно проводить в жизнь свою излюбленную «периферийную стратегию». Уже в годы Первой мировой войны он выступал за нанесение удара не в лоб, а в «мягкое подбрюшье» руководимого из Берлина блока государств. Тогда уязвимой точкой сочли Дарданеллы – казалось бы, один хороший удар выведет из войны дряхлую Османскую империю. Однако Дарданелльская операция стоила жизни десяткам тысячам британских солдат и моряков и едва не стоила карьеры самому Черчиллю, оказавшись одним из самых блистательных провалов 1915 года. Теперь Черчилль стремился взять реванш за тогдашние неудачи. Побережье Северной Африки он предлагал использовать «для нанесения удара в самое чувствительное место держав Оси», каковым он считал южную Европу.

Американские военные вновь выступили оппонентами британского премьер-министра. Начальник штаба армии США генерал Джордж Маршалл, являвшийся одним из наиболее ярых сторонников открытия Второго фронта во Франции, требовал постепенного сворачивания операций в Средиземноморье в связи с их полной нерациональностью и неэффективностью. В декабре 1942 года Маршалл продолжал настаивать на том, что высадку ограниченными силами можно будет осуществить уже весной 1943 года, если не растрачивать ресурсы на второстепенные направления. Президент Рузвельт, ознакомившись с этой точкой зрения, счел за благо пока не принимать никакого решения.

В январе 1943 года на конференции западных союзников в Касабланке было в итоге принято компромиссное решение. Американская группировка в Великобритании продолжала пополняться. Был учрежден объединенный штаб по планированию операции через Ла-Манш. В то же время конкретные сроки осуществления такой операции не назывались. Одновременно было принято решение после разгрома немцев в Северной Африке осуществить высадку на Сицилии.

27 января лидеры Великобритании и США совместно направили Сталину письмо об итогах конференции в Касабланке. Документ получился очень примечательный – в первую очередь попытками скрыть от адресата отказ от высадки во Франции в 1943 году и одновременно избежать откровенной лжи. Черчилль и Рузвельт писали:

«Мы совещались с нашими военными советниками и приняли решения об операциях, которые должны быть предприняты американскими и британскими вооруженными силами в течение первых девяти месяцев 1943 года. Мы хотим немедленно сообщить Вам о наших намерениях. Мы полагаем, что эти операции, вместе с Вашим мощным наступлением, могут наверное заставить Германию встать на колени в 1943 году. Нужно приложить все усилия, чтобы достигнуть этой цели. Мы не сомневаемся, что правильная стратегия для нас состоит в том, чтобы сосредоточить свои силы на задаче поражения Германии с целью одержания скорой и решающей победы на европейском театре. (…) Наше основное желание состоит в том, чтобы отвлечь значительные германские сухопутные и военно-воздушные силы с русского фронта и направить в Россию максимальный поток снабжения».

Сталин совершенно правильно интерпретировал полученный текст. В ответном письме он попросил ясно и четко изложить, какие конкретно операции планируют западные союзники в ближайшие девять месяцев. В середине февраля Черчилль вынужден был сообщить, что ближайшей операцией станет высадка в Сицилии. Однако в этом же письме британский премьер заявил: «Мы также энергично ведем приготовления, до пределов наших ресурсов, к операции форсирования Канала в августе, в которой будут участвовать британские части и части Соединенных Штатов. Тоннаж и наступательные десантные средства здесь будут также лимитирующими факторами. Если операция будет отложена вследствие погоды или по другим причинам, то она будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь».

«Что касается открытия второго фронта в Европе, в частности во Франции, то оно, как видно из Вашего сообщения, намечается только на август-сентябрь, – писал в ответ Сталин. – Мне кажется, однако, что нынешняя ситуация требует того, чтобы эти сроки были максимально сокращены и чтобы второй фронт на Западе был открыт значительно раньше указанного срока. Для того чтобы не дать врагу оправиться, по-моему, весьма важно, чтобы удар с Запада не откладывался на вторую половину года, а был бы нанесен еще весной или в начале лета. По имеющимся у нас достоверным сведениям, немцы за период времени с конца декабря, когда действия англо-американских сил в Тунисе почему-то приостановились, перебросили из Франции, Бельгии, Голландии и самой Германии на советско-германский фронт 27 дивизий, в том числе 5 танковых дивизий. Таким образом, вместо помощи Советскому Союзу путем отвлечения германских сил с советско-германского фронта получилось облегчение для Гитлера, который ввиду ослабления англо-американских операций в Тунисе получил возможность перебросить дополнительные свои войска против русских». Черчилль в ответных посланиях постарался убедить советского лидера, что раньше августа высадку на севере Франции осуществить невозможно, поскольку необходимые для этого войска и транспортные средства находятся в Северной Африке. Вопрос о том, зачем тогда нужно было начинать операцию «Торч», повисал в воздухе.

Как и в прошлом году, британский премьер откровенно врал своему адресату. Весной 1943 года было уже предельно ясно, что «прыжок через Ла-Манш» не состоится в текущем году. Более того – Рузвельт считал задачей-максимум заставить англичан приступить к операции весной следующего, 1944 года! Черчилль уже начинал говорить о том, что и этот срок невозможно будет выдержать.

Скрывать новый перенос сроков от советского руководства больше не представлялось возможным. 4 июня Рузвельт отправил в Москву телеграмму, в которой заявил о том, что высадка во Франции состоится не ранее 1944 года. Пока же основной целью является вывод из войны Италии. Реакция Сталина не заставила себя ждать: 11 июня в Вашингтоне и Лондоне получили письмо, которое, опять же, хотелось бы процитировать здесь целиком:

«Ваше послание, в котором Вы сообщаете о принятых Вами и г. Черчиллем некоторых решениях по вопросам стратегии, получил 4 июня. Благодарю за сообщение.

Как видно из Вашего сообщения, эти решения находятся в противоречии с теми решениями, которые были приняты Вами и г. Черчиллем в начале этого года, о сроках открытия второго фронта в Западной Европе.

Вы, конечно, помните, что в Вашем совместном с г. Черчиллем послании от 26 января сего года сообщалось о принятом тогда решении отвлечь значительные германские сухопутные и военно-воздушные силы с русского фронта и заставить Германию встать на колени в 1943 году.

После этого г. Черчилль от своего и Вашего имени сообщил 12 февраля уточненные сроки англо-американской операции в Тунисе и Средиземном море, а также на западном берегу Европы. В этом сообщении говорилось, что Великобританией и Соединенными Штатами энергично ведутся приготовления к операции форсирования Канала в августе 1943 года и что если этому помешает погода или другие причины, то эта операция будет подготовлена с участием более крупных сил на сентябрь 1943 года.

Теперь, в мае 1943 года, Вами вместе с г. Черчиллем принимается решение, откладывающее англо-американское вторжение в Западную Европу на весну 1944 года. То есть – открытие второго фронта в Западной Европе, уже отложенное с 1942 года на 1943 год, вновь откладывается, на этот раз на весну 1944 года.

Это Ваше решение создает исключительные трудности для Советского Союза, уже два года ведущего войну с главными силами Германии и ее сателлитов с крайним напряжением всех своих сил, и предоставляет советскую армию, сражающуюся не только за свою страну, но и за своих союзников, своим собственным силам, почти в единоборстве с еще очень сильным и опасным врагом.

Нужно ли говорить о том, какое тяжелое и отрицательное впечатление в Советском Союзе – в народе и в армии – произведет это новое откладывание второго фронта и оставление нашей армии, принесшей столько жертв, без ожидавшейся серьезной поддержки со стороны англо-американских армий.

Что касается Советского Правительства, то оно не находит возможным присоединиться к такому решению, принятому к тому же без его участия и без попытки совместно обсудить этот важнейший вопрос и могущему иметь тяжелые последствия для дальнейшего хода войны».

Попытка Черчилля оправдаться в последовавшем пространном ответе вызвала со стороны Сталина еще более резкую отповедь: «Вы пишете мне, что Вы полностью понимаете мое разочарование. Должен Вам заявить, что дело идет здесь не просто о разочаровании Советского Правительства, а о сохранении его доверия к союзникам, подвергаемого тяжелым испытаниям».

5 июля 1943 года началась Курская битва. Советские фронты вновь должны были выдержать мощный удар германских танковых группировок. Четырьмя днями позднее союзники высадились на Сицилии. Несмотря на явное нежелание итальянцев воевать и практически полное отсутствие немецких войск, операция затянулась. Только 17 августа англичане и американцы овладели островом. 3 августа началась переправа через Мессинский пролив. Через пять дней итальянское правительство объявило о своем выходе из войны. Однако радость союзников была преждевременной: в рамках операции «Ось» подразделения вермахта молниеносно заняли северную и центральную часть Апеннинского полуострова. Вместо легкой прогулки наступление англичан и американцев в Италии превратилось в долгое и кровопролитное прогрызание бесконечных линий германской обороны.

Советские войска тем временем не только смогли остановить немецкие танковые клинья на курском выступе, но и перешли в контрнаступление, освободив Орел и Белгород. Стало ясно, что даже без открытия Второго фронта Красная Армия способна оттеснять немцев на запад – пусть и не так быстро, как хотелось бы. Все более остро вставал вопрос о встрече трех глав государств.

На протяжении довольно длительного времени Сталин по различным причинам отказывался приехать на конференцию с Рузвельтом и Черчиллем. Однако в 1943 году его точка зрения изменилась. Личные переговоры должны были не в последнюю очередь помочь сдвинуть с мертвой точки проблему Второго фронта. Для подготовки конференции лидеров трех государств в октябре 1943 года в Москве состоялась встреча министров иностранных дел Великобритании, США и СССР. 1 ноября был подписан «особо секретный протокол», в котором США и Великобритания подтвердили свои намерения осуществить «прыжок через Ла-Манш» в 1944 году. Правда, и в этом случае не обошлось без лазейки: представители западных стран внесли в документ оговорку о том, что осуществление операции будет зависеть от определенных условий.

В конце ноября Сталин, Рузвельт и Черчилль впервые встретились лично. Это произошло в Тегеране. На повестке дня стояло множество вопросов, однако проблема Второго фронта занимала среди них одно из главных мест.

Следует сказать, что между англичанами и американцами на тот момент наметились серьезные разногласия. Черчилль с упорством британского бульдога цеплялся за свою «периферийную стратегию», требуя в качестве следующего шага высадку на Балканах. Однако Рузвельт был неумолим: следует предпринять десантную операцию через Ла-Манш, как того требуют русские. Дело было не в том, что американский президент принимал близко к сердцу нужды союзника. Однако осенью 1943 года советские войска нанесли очередной мощный удар вермахту на Украине. Был освобожден Киев, Красная Армия приближалась к довоенным границам СССР. Теперь предметом беспокойства Рузвельта было не возможное поражение русских, а, наоборот, слишком быстрое их наступление. Если Красная Армия возьмет хороший разгон, она, чего доброго, окажется на французском берегу Ла-Манша раньше англичан и американцев. Рузвельт считал это недопустимым: западные союзники должны первыми войти в Берлин, тем самым закрепив за собой право решающего голоса на переговорах по поводу судьбы послевоенной Европы.

Однако до Берлина как с запада, так и с востока оставались еще многие сотни километров. Для Сталина куда более насущной задачей было заставить западных союзников все-таки выполнить свое давнишнее обещание. Тема операции «Оверлорд» (так теперь называли высадку в северной Франции) была поднята в самом начале конференции. Рузвельт и Черчилль поспешили заверить Сталина, что высадка – дело решенное и будет осуществлена в мае-июне 1944 года. До 1 мая десантную операцию, по их словам, было невозможно провести по причине неблагоприятных погодных условий. Однако советский лидер прекрасно знал цену обещаниям своих коллег. Он продолжал развивать тему Второго фронта, настаивая на том, чтобы все второстепенные операции были свернуты, а на пути к «Оверлорду» наконец-то сделаны решающие шаги. В частности, Сталин поднял вопрос о командующем операцией. В своих мемуарах Черчилль так изложил этот эпизод:

«Затем Сталин задал самый важный вопрос:

– Кто будет командовать операцией «Оверлорд»?

Президент ответил, что это еще не решено. Сталин прямо сказал, что операция будет сведена к нулю, если вся подготовка к ней не будет поручена одному человеку. Рузвельт разъяснил, что это уже сделано.

Английскому генералу Моргану выделен объединенный англо-американский штаб, и он уже в течение значительного времени разрабатывает планы этой операции. Фактически все уже решено, за исключением того, кто будет верховным командующим. Сталин заявил, что необходимо немедленно назначить человека, который нес бы ответственность не только за разработку плана, но и за его осуществление. Иначе может получиться, что, по мнению генерала Моргана, все будет уже готово, а верховный главнокомандующий, когда он будет назначен, может придерживаться совершенно иного взгляда и пожелает все изменить.

Я сказал, что генерал Морган был назначен несколько месяцев назад объединенным англо-американским штабом с согласия президента и моего согласия главным штабным офицером при верховном командующем (который должен быть назначен). Правительство его величества выразило готовность действовать под началом американского командующего, поскольку Соединенные Штаты несут ответственность за сосредоточение сил вторжения и будут иметь превосходство в численности войск. С другой стороны, на Средиземном море фактически все военно-морские силы являются английскими, и мы имеем там также значительное превосходство в вооруженных силах. Поэтому мы считаем, что командование на этом театре должно быть поручено англичанину. Я сказал, что вопрос о назначении верховного главнокомандующего скорее подлежит обсуждению тремя главами правительств, чем на довольно широком заседании. Сталин сказал, что Советское правительство не претендует на право голоса в этом назначении. Оно желает лишь знать, кто будет этим главнокомандующим. Очень важно, чтобы это назначение было сделано по возможности скорее и чтобы генерал, который будет избран для этого, нес ответственность не только за подготовку плана, но и за его осуществление. Я согласился, что вопрос о том, кто будет командовать операцией «Оверлорд», является одним из важнейших моментов, которыми нужно заняться, и заявил, что он будет решен не позже ближайших двух недель».

Жесткая линия Сталина заставляла западных лидеров волей-неволей двигаться в направлении открытия Второго фронта. Однако даже после решений, принятых на Тегеранской конференции, никто не гарантировал соблюдения Лондоном и Парижем взятых на себя обязательств. Срок высадки был передвинут еще раз, пусть и ненамного – с 1 мая на 6 июня. Именно в этот день английские и американские пехотинцы наконец-то появились на французском берегу, где их ждал самый горячий прием со стороны немцев. Второй фронт, которого так долго ждали в Москве, был открыт.

Однако почему именно высадку во Франции называют Вторым фронтом? Неужели англичане и американцы больше нигде не воевали? Конечно же, воевали. Еще Черчилль в 1942 году говорил, что Второй фронт, собственно, уже существует. О том же самом говорят и некоторые сегодняшние историки и публицисты. Дескать, напрасно советская пропаганда обвиняла Лондон и Вашингтон в затягивании с открытием Второго фронта – фронт-то давно уже существовал. Однако, если бы это было столь очевидно, вряд ли Сталин стал бы с маниакальным упорством настаивать на высадке во Франции – а Рузвельт и Черчилль соглашаться с ним. Западные лидеры могли бы в любой момент ответить: «Мы уже и так сковываем большое количество немецких дивизий, чего Вы, дядя Джо, еще от нас хотите?»

На самом деле не могли. Чтобы понять, почему, давайте переберем все версии альтернативного «Второго фронта», открытого нашими западными союзниками.

1. Северная Африка. Боевые действия здесь продолжались с 1940 по 1943 год, основной груз несла на себе британская армия. История началась с того, что в июне 1940 года, испытывая острое головокружение от немецких успехов, итальянский диктатор Бенито Муссолини объявил войну Франции. В условиях, когда французская армия находилась не то что на грани, а за гранью поражения, это на первый взгляд не грозило ему совершенно никакими осложнениями.

Правда, нападение на Францию автоматически означало для итальянцев войну с Британией. Однако летом 1940 года у англичан были задачи посерьезнее, чем наказать итальянцев. В Лондоне ждали со дня на день высадки пехотинцев в фельдграу где-нибудь в районе Дувра. Только осенью британцы смогли перевести дух – и с удивлением обнаружить, что итальянцы за это время не предприняли ровным счетом ничего для захвата английских колоний в Африке.

Между тем у итальянских военных были на руках все карты. Их группировка в Ливии многократно превосходила силы, которые англичане смогли сосредоточить в Египте. Правда, 90 километров в восточном направлении итальянская армия все-таки смогла пройти (правильнее было бы сказать «проползти»). Однако на этом задор иссяк.

Англичан в Египте было гораздо меньше. Но у них был намного выше боевой дух, лучше выучка и организация, современнее вооружение. В начале декабря генерал Уэйвелл перешел в наступление. Месяц спустя британцы вступили на территорию Ливии. Итальянцы поспешно отступали, бросая вооружение и технику и потеряв 150 тысяч человек одними только пленными. Остановились англичане только в феврале и только потому, что потребовалось срочно перебросить крупный контингент в Грецию.

Муссолини вынужден был обратиться за помощью к Гитлеру, который был вне себя от злости. Позорное поражение итальянцев в Ливии изрядно подпортило тщательно создававшийся вермахтом имидж стран Оси. В директиве сухопутным войскам Гитлер заявил, что «помощь Германии на Средиземном море, где Англия ввела против союзников превосходящие силы, необходима из стратегических, политических и психологических соображений».

Для начала на Сицилию прибыл немецкий 10-й авиакорпус. В качестве разминки он потопил британский тяжелый крейсер «Саутгемптон» и тяжело повредил авианосец «Илластриес». Британские моряки, уже привыкшие чувствовать себя в Средиземном море как дома, вынуждены были быстро пересмотреть свои взгляды. 14 февраля в Триполи начали выгружаться первые части 5-й легкой дивизии. Командовал ими генерал Роммель, прославившийся в ходе кампании против Франции.

Роммель, прозванный «Лисом пустыни», впоследствии стал очень популярен не только у немцев, но и у их противников. До сих пор в большом количестве на Западе выходят биографии Роммеля, подробные описания боевых действий, в которых он принимал участие. Мотивы немцев понятны – на протяжении почти двух лет Роммель, имея в своем распоряжении весьма скромные силы, наносил британской армии одно поражение за другим. Англичан и американцев тоже понять легко: на протяжении почти трех лет западные союзники не воевали практически нигде, кроме Северной Африки. Чтобы придать этой кампании оттенок героизма, следовало превратить Роммеля в непобедимого полководца, а сами операции в Ливии и Египте – в титаническую битву.

Впрочем, было чрезвычайно трудно скрыть тот факт, что масштаб сражений в Северной Африке был далеко не титаническим. В конце марта 1941 года у Роммеля была одна только 5-я легкая дивизия. Ближе к лету к ней присоединилась 15-я танковая дивизия. В это время у границ СССР оказались сосредоточены 153 дивизии, в том числе 21 танковая и 14 моторизованных. Масштаб, понятное дело, был несопоставим.

В дальнейшем силы, находившиеся под командованием Роммеля, постоянно росли, но все равно не шли ни в какое сравнение с задействованными на Восточном фронте. В октябре 1942 года под командованием «Лиса пустыни» находились 4 немецкие и 8 итальянских дивизий, располагавшие в общей сложности 500 танками. С воздуха их прикрывали около 300 самолетов. Число соединений противостоявшей им 8-й британской армии на бумаге выглядело похожим – 11 дивизий и 4 отдельные бригады. Однако на деле англичане обладали кратным численным превосходством над немцами. В частности, танков у них насчитывалось 1100, самолетов около 1200. 8-я армия начала успешное, хотя и довольно медленное наступление на запад.

В начале ноября, как уже говорилось выше, англичане и американцы высадились и в западной части Северной Африки. Немцам волей-неволей пришлось перебрасывать через Средиземное море значительные (по меркам этого театра военных действий) силы. В конце 1942 года в Тунисе была создана немецкая 5-я танковая армия. Громкое слово «армия» не должно вводить читателя в заблуждение. Штаб армии был создан на скорую руку из штаба 90-го армейского корпуса. По своему составу армия тоже скорее напоминала корпус: всего лишь три немецкие и одна итальянская дивизии. Тем не менее немцы смогли нанести своим противникам ряд болезненных ударов.

В феврале 1943 года все немецкие и итальянские подразделения в Северной Африке были объединены в группу армий «Африка». В ее рядах насчитывалось около 300 тысяч солдат и офицеров, из них 116 тысяч немцев. В мае месяце прижатые к морю и отрезанные от Италии флотом и авиацией западных союзников подразделения группы армий «Африка» были вынуждены капитулировать. В плен попало 250 тысяч человек (эта цифра, впрочем, некоторыми историками считается завышенной).

Иногда приходится слышать упреки в адрес Гитлера по поводу того, что он недооценил стратегическое значение Северной Африки и посылал Роммелю слишком мало подкреплений. Такие претензии выглядят более чем странно. После нападения на Советский Союз было вполне естественным напрягать все силы для того, чтобы разгромить этого наиболее опасного противника. Поставив на колени СССР, Гитлер получал свободу рук и мог выгнать англичан хоть из Северной Африки, хоть с Британских островов. Захватив Египет, он не получал никакого значимого стратегического преимущества. Марш-бросок танков Роммеля на Баку или тем более Бомбей является не более чем мечтами фанатов «Лиса пустыни». Для любого снабженца организация подобного рейда – даже в условиях полного отсутствия сопротивления противника – превратилась бы в кошмар.

Зачем же тогда Гитлер помогал итальянцам в Ливии? Не проще ли было сразу перебросить силы Роммеля на Восточный фронт, предоставив незадачливого союзника его собственной судьбе? Ни в коем случае! Роммель в Африке выполнял две важнейшие задачи. Во-первых, поддерживал престиж стран Оси в целом и режима Муссолини в Италии в частности. Как бы ни относился Гитлер к своему «брату-диктатору», падение фашистской диктатуры в Риме означало бы для Германии целый букет неприятностей самого различного плана. Во-вторых, сравнительно дешево, небольшими силами сковывал англичан, нанося им чувствительные потери. Роммелю совершенно не обязательно было одерживать решительную победу – ему было достаточно просто сражаться.

Можно сказать, что ситуация в Северной Африке устраивала обе стороны. Немцы заставляли англичан тратить силы, англичане, в свою очередь, могли гордо заявлять, что ведут борьбу не на жизнь, а на смерть с общим врагом. Однако всему хорошему рано или поздно приходит конец. Летом 1943 года на смену Северной Африке в качестве периферийного театра военных действий пришла Италия.

2. Италия. Покончив с германо-итальянской группировкой в Тунисе, союзники высадились на Сицилии. Здесь их встретили целых две немецкие дивизии, которым удалось задержать продвижение англичан и американцев почти на полтора месяца. Это было не лучшим предзнаменованием в том, что касалось будущего «итальянского похода» англичан и американцев. Однако западные союзники рассчитывали, что политики в Риме сочтут за благо капитулировать перед победителями и наступление превратится в сравнительно легкую прогулку. «Мы находились на пороге новых успехов, и падение Италии или, вернее сказать, освобождение ее уже было близко», – писал Черчилль.

О том, что произошло дальше, уже было сказано. Немцы моментально отреагировали на измену союзника, и вместо легкой прогулки англичан и американцев ожидало утомительное и кровопролитное продвижение на север по узкому полуострову, рельеф которого благоприятствовал обороне. К концу 1943 года западные союзники были остановлены перед «линией Густава», на преодоление которой у них ушло почти полгода. Только в начале июня был освобожден Рим. Однако придать размах наступлению снова не удалось: к осени 1944 года англичане и американцы уперлись в так называемую «Готскую линию», где и остались до весны 1945 года, когда судьба войны уже была решена.

Зачем понадобилась высадка в Италии? Про Черчилля с его любимой «периферийной стратегией» мы уже не раз говорили. Однако и американцы на-деялись на то, что наступление на Апеннинском полуострове увенчается быстрым успехом. В реальности же «мягкое подбрюшье» Европы оказалось очень жестким и колючим. Итоговые потери западных союзников в Италии оказались столь велики, что превысили потери, понесенные на любом другом театре военных действий, включая западный (после высадки в Нормандии).

Можно смело сказать, что после того, как быстрый захват Италии не удался, Апеннинский полуостров стал для англичан и американцев своеобразным «чемоданом без ручки». Нести его было тяжело, а бросить жалко. Не выводить же, в самом деле, войска, когда половина полуострова уже захвачена! Черчилль и Рузвельт утешали себя (и писали об этом Сталину) тем, что операции в Италии заставляют немцев распылять силы. Однако это было явное превращение нужды в добродетель. К концу 1943 года 10-я немецкая армия, остановившая наступление союзников, насчитывала всего лишь семь дивизий. На Восточном фронте в этот момент находилась 201 дивизия вермахта. Англичане и американцы распыляли не столько немецкие, сколько свои силы. Складывалась парадоксальная ситуация: второстепенный театр боевых действий поглощал огромные ресурсы, не принося никакой серьезной выгоды. Не случайно осенью 1944 года западные союзники перешли к тому, что сами они назвали «наступательной обороной». Суть этой концепции сводилась к тому, чтобы, оказывая давление на немцев, в то же время не пытаться совершить нечто грандиозное – а значит, не растрачивать силы попусту.

Итальянская кампания, конечно, является очень интересным эпизодом Второй мировой войны. Но на роль Второго фронта она не тянет ни по каким параметрам. Второй фронт должен был хоть как-то соответствовать Первому – то есть советско-германскому. Итальянскую же кампанию сравнивать с гигантским сражением на востоке просто неприлично.

3. Война на море и в воздухе. Сторонники тезиса о «решающем вкладе западных союзников» часто ссылаются на нее как на тот самый истинный Второй фронт. Ну и что, что ни одна дивизия сухопутных войск там задействована не была – зато практически весь флот и крупные силы авиации Германии были скованы в Атлантике и Западной Европе всю войну!

Значение морской и воздушной войны не уставали подчеркивать и западные государственные деятели. В своих мемуарах, которые я уже многократно цитировал, Черчилль писал:

«Западные союзники не смогли бы нанести удар по гитлеровской Европе и привести войну к решающему концу, если бы не произошло другое важное изменение к лучшему. Англо-американская «морская мощь» – современный термин, обозначающий объединенные в надлежащем взаимодействии военно-морские и военно-воздушные силы, – стала в 1943 году господствующей силой как над, так и под водой на морях и океанах. Только к апрелю и маю была одержана победа в борьбе с подводными лодками противника и окончательно установлено господство над жизненно важными коммуникациями через Атлантику. Без этого невозможны были бы комбинированные десантные операции таких огромных размеров, какие были необходимы для освобождения Европы. Советской России пришлось бы в одиночку противостоять всем тем силам Гитлера, которые у него еще имелись, в условиях, когда большая часть Европы находилась под его властью. Угроза подводных лодок в Средиземном море также была устранена. (…) Битва за Атлантику имела решающее значение для всего хода войны. Мы должны были постоянно помнить о том, что все происходящее в других местах – на суше, на море или в воздухе – в конечном счете зависело от исхода этой битвы, и, поглощенные множеством других забот, мы с надеждой и опасениями следили изо дня в день за ее перипетиями».

Столь же хвалебные оценки можно услышать и в адрес так называемой «воздушной битвы над Германией» – кампании стратегических бомбардировок германских городов, начатой англичанами еще в 1940 году и продолжавшейся до самого конца войны. Например, современный британский историк Ричард Овери пишет: «Основным вкладом была кампания бомбардировок, которая сейчас считается более важной, чем считалось ранее, потому что бомбардировки заставили Германию перебросить много человеческой силы и вооружений с советского фронта и ограничили рост военной германской экономики».

Впрочем, существуют и альтернативные точки зрения. Так, к примеру, британский военный теоретик и историк Дж. Фуллер после войны писал:

«Эффект налетов в моральном отношении был диаметрально противоположен тому, что предсказывали Дуэ и его последователи. Развал германской военной машины наступил не сразу, а приближался мучительно медленно. (…) Реакция германского народа на воздушные нападения является примечательной. Под беспощадной властью нацизма немцы показали удивительную стойкость, несмотря на ужасы и бедствия, которые несли с собой повторяющиеся воздушные налеты: разрушение домов, уничтожение имущества и трудные условия жизни. Их моральный дух падал, их надежда на победу или на приемлемые условия мира исчезала, их доверие к своим вождям пошатнулось, но они продолжали производительно трудиться до тех пор, пока сохранялись материальные средства производства. (…) Стоило ли производить эти опустошительные, устрашающие налеты? Другими словами, являлись ли они стратегическими налетами? Нет, они не являлись таковыми, потому что вся стратегия понималась Черчиллем и его советниками неправильно, если вообще у Черчилля была какая-либо стратегическая концепция».

Попробуем разобраться, о чем идет речь. «Битва за Атлантику» началась еще в конце 1939 года, когда немцы комбинированными действиями своих подводных лодок и надводных рейдеров попытались прервать коммуникации между Великобританией и Америкой. Идея была не нова и относилась еще ко временам Первой мировой. Тогда за счет «неограниченной подводной войны» немцы рассчитывали поставить Англию на колени за несколько месяцев. Свои надежды они основывали на том, что Британские острова в значительной степени зависят от импорта (в том числе импорта продовольствия). Если топить больше кораблей, чем англичане будут успевать строить, население острова начнет голодать и громко требовать мира.

Тогда из этих расчетов не вышло ровным счетом ничего. Доблестные германские подводники добились на первых порах впечатляющих побед – однако англичане ввели конвойную систему, и потери быстро оказались в приемлемых рамках. Единственным значимым эффектом от объявления «неограниченной подводной войны» стало вступление в Первую мировую Соединенных Штатов Америки – понятное дело, не на стороне Германии.

С началом Второй мировой германские адмиралы приняли, по сути, старую концепцию. Немецкие подводные лодки снова резвились в Атлантике, в большом количестве отправляя на дно вражеские транспорты. Когда западные союзники ввели систему конвоев, немцы, в свою очередь, стали использовать тактику «волчьих стай» – групп подводных лодок, действовавших совместно. Только за первую половину 1942 года немецкие подлодки потопили 585 вражеских судов общим водоизмещением свыше 3 млн тонн!

Тем не менее решающего успеха им добиться не удалось. История Первой мировой почти в точности повторилась. Англичане и американцы вновь строили больше кораблей, чем немцы успевали топить. Показателен здесь пример транспортов типа «Либерти». Это судно было специально спроектировано так, чтобы сделать возможным практически конвейерное производство. От закладки транспорта до его спуска на воду проходило всего лишь 42 дня (рекорд составлял менее 5 суток). В 1943 году ежедневно вводилось в строй три таких транспорта, а всего число построенных судов типа «Либерти» составляло более двух с половиной тысяч!

Кроме того, к 1943 году тактика борьбы с подводными лодками была значительно усовершенствована. Конвои сопровождались вспомогательными авианосцами с боевыми самолетами на борту. Использовались самые разные приемы, включая так называемые «суда-ловушки». Все это позволило западным союзникам уже в 1943 году заявить, что «Битва за Атлантику» выиграна. Тем не менее атаки подводных лодок продолжались до самого конца войны. Потери немцев росли, тоннаж потопленных ими судов сокращался, но германские подводники не сдавались.

Упорство, достойное лучшего применения? Напрасная растрата сил? Полное неумение учиться на своих ошибках, в данном случае опыте Первой мировой войны? Не будем спешить с выводами. Лучше откроем мемуары адмирала Деница, в годы войны командовавшего германским подводным флотом.

Описывая ситуацию середины войны, Дениц говорит следующее:

«В июне 1943 года мне пришлось принять самое трудное за всю войну решение. Следовало решить, надо ли отозвать подводные лодки из всех районов операций и прекратить подводную войну или же, несмотря на превосходство противника, приказать подводным лодкам продолжать борьбу в формах, соответствующих изменившимся условиям.

Германия на всех фронтах перешла к обороне. Наши сухопутные силы вели тяжелые оборонительные бои. Непрерывно усиливались воздушные налеты на территорию Германии. Какие последствия для общего военного положения имело бы в этих условиях прекращение подводной войны? Могли ли мы обойтись без нее? Имели ли мы право продолжать ее, несмотря на то что были значительно слабее?

Подводная война заставила морские державы перейти к системе конвоев. По англо-американским данным, эта система требовала на треть больше тоннажа, чем если бы суда ходили в одиночку, кратчайшим путем, используя оптимальную скорость хода, не ожидая друг друга и не направляясь сначала на определенные сборные пункты. Погрузка и разгрузка судов замедлялись, потому что суда в конвоях прибывали в порты одновременно. Это вело и к растрате тоннажа. Для защиты от германских подводных лодок морские державы использовали на всех морях тысячи эсминцев, эскортных и сторожевых кораблей и тысячи самолетов.

Все это требовало гигантской сети верфей, арсеналов, баз и аэродромов с соответствующим личным составом, целой армии рабочих и значительных производственных мощностей.

Стоило нам прекратить подводную войну, как эти силы высвободились бы и противник получил бы возможность использовать их против нас.

Приведу лишь один пример. Вопрос заключался в следующем: можем ли мы допустить, чтобы эскадры бомбардировщиков, действовавших против подводных лодок, начали совершать налеты на Германию и наносить неисчислимые дополнительные потери немецкому населению? К лицу ли было подводнику наблюдать за всем этим сложа руки? Поставить так вопрос значило бы дать на него ответ.

(…)

Я пришел к выводу, что мы стоим перед лицом горькой необходимости продолжать борьбу. Подводные силы не могли одни выйти из войны и стать свидетелями того, как бремя, которое они до сих пор несли, всей своей тяжестью дополнительно обрушится на остальные части германского вермахта и на немецкое гражданское население».

Дениц говорит открытым текстом – смысл подводной войны заключался не в том, чтобы поставить англичан на колени, заставив их голодать. От этой задачи немецкие моряки давно отказались. Смысл, как и в случае с Северной Африкой, был в том, чтобы заставить врага тратить как можно больше сил и ресурсов подальше от территории Германии. И при этом самим обходиться достаточно скромными силами.

Действительно, к началу войны у немцев было всего лишь 57 подводных лодок, значительная часть из которых была непригодна для действий в Атлантике. К началу 1942 года это число выросло до 92. Их экипажи, вместе взятые, были меньше одной потрепанной пехотной дивизии. Понятно, что подводники – это не пехотинцы, им необходима гораздо более высокая квалификация. И все же, учитывая, что именно мужчины, способные носить оружие, были одним из самых дефицитных ресурсов Третьего рейха, получается, что на ведение подводной войны немцы тратили сравнительно немного.

Всего за годы войны в Германии было построено более тысячи подводных лодок. Около 800 из них было потеряно. В то же время союзники, по некоторым данным, только в Атлантике потеряли более 3500 торговых судов и почти 200 боевых кораблей! А ведь немецкие подлодки действовали и в Индийском океане, и в Средиземном море, и на Балтике… Одним словом, счет однозначно был в пользу немцев. Союзникам потребовалось сосредоточить огромные ресурсы, чтобы добиться перелома в войне с подлодками.

Теперь о воздушном наступлении на Германию. Здесь корни снова уходят во времена Первой мировой, когда немцы совершили первые массированные налеты тяжелой авиации на Лондон. Участвовало в них не более двух десятков машин, эффект был в основном пропагандистский, но начало было положено. В 1920-е годы большую популярность приобрела теория итальянца Джулио Дуэ, который полагал, что массированными ударами бомбардировщиков по тыловым районам противника можно выиграть войну. Идеи Дуэ были по-разному восприняты военными различных стран, однако в тридцатые годы практически все озаботились строительством тяжелых многомоторных бомбардировщиков дальнего радиуса действия. В СССР это были знаменитые ТБ-3, которых было выпущено более 800 экземпляров. В конечном счете, однако, в Советском Союзе решили сделать ставку на более дешевые двухмоторные машины среднего радиуса действия и перераспределить ресурсы в пользу фронтовой авиации. Примерно тем же путем пошли и немцы – так называемые «Уральские бомбардировщики» остались опытными образцами, а костяк бомбардировочной авиации составили двухмоторные «Хейнкели-111». Иначе развивалась ситуация в Великобритании, а впоследствии и в США, где в конце тридцатых идея дальнего четырехмоторного бомбардировщика стала господствующей. Англичане начали строить «Стирлинги» и «Ланкастеры», американцы – «Летающие крепости» и «Либерейторы».

Производство все время росло. После 1940 года, когда в Западной Европе наступила патовая ситуация и противники могли только злобно поглядывать друг на друга через Ла-Манш, идея нанести противнику смертельный удар в самое сердце с помощью тяжелых бомбардировщиков стала доминирующей в Лондоне.

Однако на пути к реализации этой идеи стояло множество препятствий. Во-первых, дневные налеты на Германию были равносильны самоубийству – эффективно защитить себя от немецких истребителей британские тяжелые самолеты не могли, а дальнего истребителя сопровождения у англичан не было. Соответственно, бомбить нужно было по ночам, что затрудняло точное прицеливание и заставляло наносить удар «по площадям». Во-вторых, уже в 1940 году немцы начали строить так называемую «линию Каммхубера» – рубеж противовоздушной обороны, оснащенный множеством зенитных орудий, радарами и прожекторами. В итоге воздушное наступление 1941 года увенчалось фиаско – потери были велики, а большинство бомб уходило, что называется, «в молоко».

В 1942 году британцы решили изменить тактику. Теперь удары наносились крупными формациями бомбардировщиков (до тысячи машин) по крупным городам. К примеру, в ночь с 30 на 31 мая был разрушен центр Кельна. Это заставило немцев перебросить дополнительные ресурсы на нужды противовоздушной обороны – в частности, серьезно усилить ночную истребительную авиацию. Однако нужно учесть, что страдали от бомбежек в основном не промышленные предприятия (которые и были изначальной целью), а жилые кварталы. В соответствии с возможностями поменялась и концепция: теперь британские генералы во главе с Артуром Харрисом говорили не о разрушении немецкой экономики, а о подрыве духа немецкого населения. «Разрушение и расстройство германской военной, промышленной и экономической системы и подрыв морального духа германского народа до такой степени, когда его способность к вооруженному сопротивлению будет окончательно ослаблена» – так были сформулированы цели войны в воздухе на конференции в Касабланке в январе 1943 года.

Между тем уже в 1942 году в Европу начали прибывать соединения американских тяжелых бомбардировщиков. Янки были полны уверенности в том, что уж они-то сейчас набьют морду немцам, и собирались летать днем. «Летающие крепости» и «Либерейторы» действительно по всем параметрам превосходили британские бомбардировщики. Однако этого было явно недостаточно для того, чтобы добиться победы. В августе 1943 года, совершив налет на шарикоподшипниковые предприятия под Швейнфуртом, американцы осознали это со всей отчетливостью. Из 376 бомбардировщиков, участвовавших в налете, 60 было сбито, а еще 11 пришлось списать после возвращения. Уровень потерь был совершенно неприемлем – особенно учитывая, что сбитый над Германией экипаж в любом случае либо погибал, либо попадал в плен. Это заставило американцев взять паузу и на некоторое время ограничиться ударами по территории оккупированной Франции.

Только в конце 1943 года появились истребители, способные обеспечивать прикрытие бомбардировщиков на всем пути следования. Речь идет о знаменитых «Мустангах». Соответственно, в начале 1944 года англичане и американцы с новыми силами взялись за дело. В конце февраля была произведена серия налетов, известная как «Большая неделя». Противовоздушная оборона Германии уже не могла справиться с отражением вражеских атак. Однако вскоре тяжелые бомбардировщики переключились на подготовку высадки в Нормандии; крупномасштабное воздушное наступление на Германию возобновилось только в сентябре.

Именно в 1944 году удары с воздуха достигли своего пика. За год союзные бомбардировщики обрушили на рейх более 900 тысяч тонн бомб (для сравнения, в 1941 году – 31 тысяча). Война в воздухе была проиграна немцами практически одновременно с открытием Второго фронта в Европе.

Правда, здесь необходимо учесть, что, как и на море, англичанам и американцам приходилось расходовать огромные ресурсы на свое воздушное наступление. Фуллер, в частности, пишет об этом следующее:

«Конечно, психологическое и экономическое воздушное наступление на Германию потребовало мобилизовать на защиту половину германской авиации и заставило использовать около миллиона человек в системе противовоздушной обороны, а следовательно, ослабило Германию в наступательном отношении. Однако Англии это наступление стоило того, что, согласно отчету, она была вынуждена «заставить свое военное производство на 40–50 % работать на одну авиацию». Значит, только 50–60 % приходилось на флот и сухопутные силы. Это подтверждается тем, что 2 марта 1944 г. военный министр Джеймс Григг, представляя парламенту проект бюджета армии, сказал: «Для выполнения плана английских воздушных сил уже занято больше рабочих, чем для выполнения плана вооружения армии, и я беру смелость сказать, что на изготовлении одних только тяжелых бомбардировщиков занято столько же рабочих, сколько на выполнении плана всей армии».

Что ж, настало время подвести итог. Можно ли считать войну на море и в воздухе полноценным Вторым фронтом? Ответ будет, безусловно, отрицательным. Несмотря на то что западные союзники расходовали на ведение этих кампаний огромные ресурсы, им не удалось нанести немцам критического ущерба. Ни война на море, ни война в воздухе не имели самостоятельного значения. Они, в лучшем случае, могли создать некоторые условия, облегчающие ведение войны на суше. Сухопутные войска, являвшиеся на протяжении всей войны главной составляющей вермахта, никак не были затронуты морской и воздушной войной. Необходимость выпускать самолеты и подводные лодки, конечно, отвлекала ресурсы от обеспечения пехотных и танковых дивизий – однако основная масса вооружений по-прежнему направлялась на советско-германский фронт.

Второй фронт в Европе, настоящий Второй фронт, а не его суррогаты, был открыт только в июне 1944 года. В то время этого не отрицали ни Черчилль, ни Рузвельт. До июня 1944 года Красная Армия не просто несла на себе основную тяжесть борьбы с Германией – она, по большому счету, сражалась едва ли не в одиночку.


Глава 6
Чей вклад был больше?

«Выводы неутешительны для Запада. Представляется, что русские действительно могли выиграть эту войну самостоятельно или по меньшей мере остановить немцев без всякой помощи со стороны Запада. То облегчение, которое давало русским наше участие – отвлечение нескольких германских частей и оказание материальной помощи, – было второстепенным, но не решающим. То есть оно влияло на длительность, но не на исход борьбы. Верно, что после высадки союзников в Нормандии отвлечение германских резервов приняло критические масштабы. Но угроза и в гораздо меньшей степени сама реальность «второго фронта» стала фактором уже после того, как на Востоке миновал настоящий кризис».

Так пишет в предисловии к своей книге «План Барбаросса» известный американский историк Алан Кларк. Казалось бы, после этих слов дискуссию можно закрыть. А как же иначе, если исследователь с «той стороны» признает решающий вклад Советского Союза в победу над нацизмом?

Не будем спешить. В нашей стране мнение зарубежного историка часто считается истиной в последней инстанции – особенно если он согласен с «нашей» точкой зрения. Более того, нередко голос одного исследователя выдается за мнение всех ученых в целом. На самом деле историков много, и они придерживаются разных точек зрения. При желании среди американских ученых (а также немецких, французских и даже пресловутых британских) можно обнаружить сторонников любой точки зрения – от отчетливо просоветской до радикально антисоветской. Поэтому мнение одного исследователя, пусть даже известного и уважаемого, окончательным аргументом быть не может.

Кого же тогда послушать? Может быть, современников событий, западных политических и военных деятелей, которые непосредственно наблюдали и оценивали вклад Советского Союза в Победу?

«Я согласен с президентом в отношении первостепенного значения русского фронта. Он жизненно важен, и не следует щадить усилий, чтобы оказать русским максимальную помощь», – сказал знаменитый американский военачальник Дуглас Макартур в ноябре 1942 года. «Русская армия и русский народ в своей продолжающейся борьбе против нацистских захватчиков несут основное бремя сосредоточенных сил нацистского давления, и несравненный героизм русской армии и русского народа служит символом решимости и неослабной воли», – говорил тогда же сам Франклин Делано Рузвельт.

Вторили американцам и британские политики. В августе 1943 года Уинстон Черчилль писал: «Русские сражаются столь блестяще и нанесли военной машине Германии такой громадный урон, что никакие честные критические высказывания с их стороны по поводу нашей стратегии или нашего участия в войне не будут пропущены нами без внимания и не уменьшат нашего восхищения их военной доблестью и победами… Я с готовностью признаю, что большинство военных операций западных союзников невозможно было осуществить в той форме и в то время, как они осуществлены, если бы не героические, великолепные подвиги и победы русской армии, которая защищает свою родную землю, подвергшуюся подлому, неспровоцированному нападению, с беспрецедентной энергией, искусством и преданностью, защищает страшной ценой – ценой русской крови. Ни одно правительство в истории человечества не было бы в состоянии выжить после таких тяжелых и жестоких ран, которые Гитлер нанес России… Но… Россия не только выжила и оправилась от этих страшных ран, но и нанесла немецкой военной машине смертельный урон. Этого не смогла бы сделать ни одна другая сила в мире».

Год спустя, уже после высадки в Нормандии, Черчилль повторил свою мысль: «Я воспользуюсь случаем, чтобы повторить завтра в Палате общин то, что я сказал раньше, что именно русская армия выпустила кишки из германской военной машины и в настоящий момент сдерживает на своем фронте несравненно большую часть сил противника». «Пытаясь воздать должное британским и американским достижениям, мы никогда не должны забывать о неизмеримой услуге, оказанной общему делу Россией. На протяжении долгих лет безмерных страданий она выбивает дух из германского военного чудовища… Я считаю себя обязанным указать, что Россия сковывает и бьет гораздо более крупные силы, чем те, которые противостоят союзникам на Западе, и что она на протяжении долгих лет ценой огромных потерь несла основное бремя борьбы на суше», – заявил он же спустя несколько недель.

«Вы создали из СССР один из главных элементов борьбы против держав – угнетателей, именно благодаря этому могла быть одержана победа. Великая Россия и Вы лично заслужили признательность всей Европы, которая может жить и процветать, только будучи свободной», – писал уже в 1945 году Шарль де Голль. Генерал и во многих других случаях заявлял, что победа над нацизмом – это в первую очередь дело рук СССР. «В течение долгих месяцев судьба человечества зависела исключительно от исхода битвы, завязавшейся на равнинах Украины и России. Советский Союз покрыл себя славой и вписал в историю страницу, не имеющую прецедента в прошлом. Нельзя забывать, что, если бы не неослабевающее сопротивление Красной Армии, и в частности защитников Сталинграда, окончательная победа над врагом не была бы одержана и мир имел бы сейчас иной облик… Вот почему человечество отдает должное огромному основному вкладу, который советские народы внесли ценой таких тяжелых жертв в дело победы над общим врагом», – вторил де Голлю его соотечественник генерал Катру.

Таких заявлений очень и очень много. В книге «Величие подвига советского народа», опубликованной в 1985 году, собрано несколько сотен высказываний политиков, ученых, общественных деятелей, отрывков из материалов зарубежной прессы… Безусловно, все эти похвалы – заслуженные. И все же нужно иметь в виду, что генералы, журналисты, общественные деятели и – в первую очередь! – политики, как правило, действовали в рамках определенного жанра. Условно его можно обозначить как «торжественная благодарственная речь». Характерная особенность – это превознесение заслуг и подвигов того, кому эта речь адресована. С советской стороны такие речи тоже звучали, и там тоже превозносился неоценимый вклад Великобритании и США в дело победы над Гитлером.

После войны тональность пропаганды в значительной степени сменилась. Теперь речь шла не о чествовании заслуг союзника, а о превознесении собственных. В Советском Союзе делали вид, что западные союзники в основном мешались под ногами, а не воевали. В США и Великобритании делали вид, что Восточного фронта вообще не было, а немцев разгромили в Африке и Нормандии. В этом не было ничего удивительного – не успели отгреметь последние залпы Второй мировой, как началась новая, «холодная» война, в которой бывшие союзники оказались по разные стороны фронта.

В последние годы тезис о способности СССР победить Германию без участия западных союзников стал все шире подвергаться сомнению и в нашей стране. Так, уже упоминавшийся выше Борис Соколов пишет в своей книге «Правда о Великой Отечественной войне»:

«Западные союзники оказывали СССР помощь в подготовке к войне не только поставками по ленд-лизу. Борьба против США и Великобритании заставляла Германию строить подводные лодки, отвлекая на это дефицитный металл, оборудование и квалифицированную рабочую силу. Только в 1941–1944 гг. германское судостроение произвело подводные лодки общим водоизмещением 810 тыс. т. На борьбу против флотов и торгового судоходства западных стран (включая сюда и конвои с поставками в СССР по ленд-лизу) были брошены главные силы германского флота. Западные союзники отвлекали на себя и значительные сухопутные силы вермахта (в последний год войны – до 40 %). Стратегические бомбардировки Германии англо-американской авиацией замедляли рост ее военной промышленности, а в последний год войны практически свели на нет производство бензина в Германии, окончательно парализовав люфтваффе. С марта по сентябрь 1944 г. выпуск авиабензина в Германии, осуществлявшийся почти исключительно на заводах синтетического горючего – главном объекте союзных бомбардировок в тот период, снизился со 181 тыс. т до 10 тыс. т, а после некоторого роста в ноябре – до 49 тыс. т, в марте 1945 г. полностью сошел на нет. Против ВВС Англии и США действовали главные силы германской авиации, особенно истребительной, и именно в борьбе с западными союзниками люфтваффе понесли основную часть своих потерь… На Западе интенсивность боев в воздухе была в целом выше, чем на Востоке, и там сражались лучшие германские летчики. Так, в июле и августе 1943 г., когда значительные силы люфтваффе были сосредоточены на Восточном фронте во время сражений за Курск, Орел и Харьков, из 3213 безвозвратно потерянных боевых самолетов на Восточный фронт пришлось лишь 1030 машин, или 32,3 %. Вероятно, примерно такую же часть всех безвозвратных потерь за войну понесли люфтваффе на Восточном фронте. Поскольку без содействия Англии и США СССР не мог бы вести войну против Германии, то утверждения советской пропаганды об экономической победе социализма в Великой Отечественной войне и о способности СССР самостоятельно победить Германию – не более чем миф».

Что ж, давайте разбираться по порядку – и с цифрами потерь, и с задействованными дивизиями, и со всем остальным.

Начнем с самого начала Второй мировой войны – с 1939 года. Это необходимо, поскольку один из главных аргументов противников «решающего вклада СССР» – то, что Советский Союз не воевал первые два года войны. Дескать, англичане и французы уже сделали многое, а мы потом подключились, и то не по своей воле.

Насчет «не по своей воле» – рассуждение верное. Советская внешняя политика была направлена на то, чтобы избежать участия в войне, которое совершенно не соответствовало нашим интересам. В течение почти двух лет Москва с этим успешно справлялась. А вот насколько серьезные потери немцам нанесли наши будущие союзники – вопрос спорный. Вернее, наоборот, довольно бесспорный.

В Польше безвозвратные потери вермахта составили чуть более 17 тысяч человек. Французская кампания стоила немцам 45 тысяч убитых, умерших от ран и пропавших без вести. Более мелкие операции даже нет смысла упоминать. Для сравнения: в годы Первой мировой войны за один только первый день битвы на Сомме наступающие британские войска понесли безвозвратные потери в 21 тысячу человек! Неудивительно, что ветераны вермахта потом вспоминали кампании в Польше и Франции как легкую прогулку.

Но сравнивали они эти кампании не с Соммой и Верденом. А с войной на Восточном фронте. Где с самого начала потери оказались намного выше, чем в «молниеносных кампаниях» предшествующих лет. «Потери жуткие, не сравнить с теми, что были во Франции», – писал один немецкий солдат 20 августа 1941 года. А ведь самое страшное для немцев было еще впереди…

Спор о том, каковы были потери вермахта в годы войны в целом и на Восточном фронте в частности, продолжается уже давно. Согласно послевоенным немецким данным, общие безвозвратные потери составили до 4 млн солдат и офицеров. Современные западные историки называют несколько более крупную цифру – более 5 млн. Наиболее авторитетным сейчас считается исследование Рюдигера Оверманса, согласно которому вермахт и СС потеряли 5 миллионов только немцев, не считая иностранных добровольцев. Отечественные историки и публицисты оперируют порой совсем другими, более масштабными цифрами. В частности, М. Гареев говорит о 8 миллионах безвозвратных потерь германских вооруженных сил. Встречается и цифра в 10 миллионов, выведенная на основе мобилизационной и демографической статистики. Здесь надо учесть, что надежного источника, который позволил бы привести окончательную цифру, не существует. Официальные немецкие заявления были, разумеется, чистой воды пропагандой. Документы вермахта содержат много пропусков и неточностей, особенно ближе к концу войны. Послевоенные немецкие историки стремились всячески снизить цифру потерь. Подсчеты на основании демографической статистики осложняются тем, что многих необходимых для расчетов данных не существует, к тому же перекройка границ и многомиллионные переселения военной и послевоенной эпохи до предела запутывают общую картину.

О методике подсчета немецких потерь вполне можно было бы написать отдельную книгу. Но мы этого делать не будем. По одной простой причине: в задачи нашей книги не входит выяснить, кто более эффективно воевал на Восточном фронте (а именно в этом контексте обычно разворачивается спор о потерях вермахта). Наша задача – сравнить немецкие потери между собой. Точнее говоря, определить ту долю, которая падает на советско-германский фронт.

И вот здесь мы обнаруживаем среди исследователей редкостное единодушие. Диапазон оценок достаточно мал: от 70 до 80 процентов всех потерь вермахта и СС. В частности, уже упомянутый выше Оверманс считает, что из 5 миллионов немцев 3,5 погибли именно на Восточном фронте – это дает нам цифру в 70 %. В капитальной 12-томной «Истории Второй мировой войны», опубликованной в 1982 году, дается практически такая же цифра: «Более 73 процентов общих потерь немецко-фашистская армия понесла в боях и сражениях с Советской Армией. Урон в личном составе, нанесенный вермахту на советско-германском фронте, был в четыре раза больше, чем на Западноевропейском и Средиземноморском театрах военных действий, вместе взятых, а по числу убитых и раненых – в шесть раз». Отечественный историк Валентин Фалин говорит даже о 93 процентах – однако это, на мой взгляд, явно завышенная цифра.

Собственно, на этом разговор можно было бы и закончить. Как уже отмечалось выше, люди были самым важным и дефицитным ресурсом воюющих сторон. К концу войны практически у всех воюющих сторон, в первую очередь у Германии и СССР, наблюдалась похожая картина: техники и вооружения хватало с избытком, но ощущалась резкая нехватка людей, способных с этой техникой управляться. В первую очередь речь шла о квалифицированных кадрах (летчиках, танкистах, артиллеристах, медиках), а также об опытных офицерах младшего и среднего звена и унтер-офицерах.

Однако посмотрим и на технику. Начнем с танков – ведь именно танковые дивизии стали своеобразной «визитной карточкой» вермахта. Удары мощных танковых кулаков, тесно взаимодействующих с пехотой и авиацией, стали залогом победы в Польше, Франции и на начальном этапе войны против СССР. Всего за годы войны в Германии было выпущено более 50 тысяч танков. Из этого количества, по некоторым данным, около 75 % было потеряно на Восточном фронте. Эта цифра вполне объяснима.

В июне 1941 года для нападения на СССР были привлечены практически все танковые и моторизованные дивизии, имевшиеся у Германии. В них было сосредоточено, по разным данным, от 3600 до 5 тысяч танков. Остальные – около полутора тысяч – находились у Роммеля, в школах или в ремонте. На советско-германском фронте использовались практически все наиболее современные танки, которыми располагал вермахт. Вплоть до лета 1943 года подавляющее большинство танковых соединений продолжали воевать на территории Советского Союза. Исключение составляли лишь пара-тройка дивизий в Африке и подразделения, отдыхавшие и набиравшиеся сил во Франции. После высадки в Италии и даже во Франции картина мало изменилась: по-прежнему большинство танковых дивизий воевали против советских войск.

Некоторые соединения всю войну провели на Восточном фронте. В качестве примера можно привести 12-ю танковую дивизию. Сформированная в 1940 году, она 22 июня 1941 года находилась в составе 3-й танковой группы Гота. Вела бои под Смоленском, участвовала в замыкании блокадного кольца вокруг Ленинграда. В 1942 году находилась на фронте в районе Ладоги, потом была переброшена под Невель. Участвовала в Курской битве, потом вновь вернулась в состав группы армий «Север». В 1944 году оказалась в Латвии, в так называемом Курляндском котле. Там и встретила конец войны.

Несколько сложнее дело обстоит с авиацией. Общие германские потери за войну составили около 77 тысяч машин. По советским источникам, более 75 % самолетов люфтваффе было потеряно на Восточном фронте. Эта цифра вызывает у исследователей достаточно большие сомнения. Называются альтернативные варианты – в том числе такие, как 30 % потерянных на востоке самолетов. Что ж, попробуем разобраться.

На 22 июня 1941 года на Восточном фронте было сосредоточено 3660 самолетов (по другим данным – более 4 тысяч). Общая численность самолетов люфтваффе составляла менее 6 тысяч, считая транспортные. Для того чтобы обеспечить быструю победу на востоке, командование вермахта стянуло к границам Советского Союза все доступные подразделения. Воздушное наступление на Англию было прекращено, во Франции были оставлены чисто символические силы. На Средиземноморском театре военных действий было прервано успешное воздушное наступление против Мальты. Здесь находилось к концу июня немногим более 300 самолетов люфтваффе – в 11 раз меньше, чем было сконцентрировано на Восточном фронте. Англичане получили передышку, Роммель вынужден был довольствоваться минимально необходимой воздушной поддержкой. На территории Германии остались, по сути, только ночные истребители.

Молниеносная кампания против СССР не удалась, и авиационная группировка оказалась скована на Восточном фронте. Только в самом конце 1941 года появилась возможность перебросить часть сил на Средиземное море, где положение Африканского корпуса стало просто невыносимым. Однако львиная доля германских боевых самолетов оставалась на востоке. В конце 1942 года при попытке снабжать окруженную в Сталинградском котле 6-ю армию Паулюса погибла значительная часть германской транспортной авиации – около 500 машин. От этого удара транспортная авиация уже не смогла оправиться до самого конца войны. По данным Греффрата, всего с 19 ноября по 31 декабря 1942 года люфтваффе потеряли на Восточном фронте около 3 тысяч самолетов всех типов.

Только в 1943 году, после начала массированных налетов американских бомбардировщиков на германскую территорию, на Восточном фронте оказалось менее половины германской истребительной авиации. Противовоздушная оборона рейха приобретала все большее значение. Однако такие типы самолетов, как штурмовики или пикирующие бомбардировщики, по-прежнему почти в полном составе сражались против советских войск. К примеру, на 31 мая 1943 года в составе люфтваффе насчитывалось 434 пикировщика «Юнкерс-87» (знаменитая «Штука»), причем все они действовали на советско-германском фронте. Из этого числа 35 находились в составе 1-го воздушного флота в Прибалтике, 274 – в составе 4-го воздушного флота на южном фланге, 23 – в 5-м флоте на северном участке фронта и 102 – в 6-м на центральном участке Восточного фронта.

Только после высадки в Нормандии на Восточном фронте оказалось сосредоточено менее половины всех боевых самолетов люфтваффе. Согласно некоторым подсчетам, в 1941–1945 годах на Восточном фронте находилось в среднем 50 % германской авиации. При этом в период с июня 1941 по начало 1943 года эта цифра составляла 70 %. Соответственно, по тем же подсчетам, потери германских самолетов на Восточном фронте составили около 40 % от общих боевых потерь люфтваффе в 1939–1945 годах.

Но это техника. Вернемся к людям. Как уже говорилось выше, к концу войны в Третьем рейхе не хватало в первую очередь самолетов, а не опытных пилотов. Как обстояло дело с ними? В статистике потерь люфтваффе пилоты не учитываются отдельной строкой. Из общего числа потерь люфтваффе подавляющее большинство (около 70 %) приходится на Восточный фронт. Однако в эти цифры включены, в том числе, солдаты авиаполевых дивизий, представлявших собой по сути слабо обученную пехоту.

При оценке потерь квалифицированных пилотов нам следует учесть одно очень важное обстоятельство. Сбитый над рейхом пилот истребителя, если он оставался в живых, мог выпрыгнуть с парашютом – и приземлиться на своей территории. На следующий день он мог сесть за штурвал нового самолета и подняться в воздух для отражения очередного воздушного налета. Сбитый на Восточном фронте экипаж, если ему удавалось спастись из падающего самолета, как минимум в половине случаев попадал в плен. До самого конца войны ему светил отдых за колючей проволокой. Таким образом, процент потерь летного состава на Восточном фронте обязательно должен быть выше процента потерь техники. Это справедливо еще и потому, что доля штурмовиков и бомбардировщиков люфтваффе, где экипаж насчитывал несколько человек, была на советско-германском фронте выше, чем на остальных театрах военных действий, вместе взятых.

Наконец, военно-морской флот. Здесь нет никаких сомнений – основные силы Кригсмарине сражались с западными союзниками. Война против СССР была практически полностью сухопутной, корабли могли действовать только на флангах, периодически прикрывая операции танков и пехоты и занимаясь снабжением. На Балтике, в Черном море и на Севере действовали лишь небольшие силы немецкого флота, потери были тоже невелики. Однако следует учитывать, что среди трех составляющих вермахта Кригсмарине был бедным родственником. Если сухопутная армия традиционно являлась основой германского могущества, а люфтваффе были детищем Геринга – второго человека в рейхе, то Кригсмарине отводилась сугубо вспомогательная роль.

Имеет смысл посмотреть и на распределение германских дивизий по фронтам Второй мировой войны. На 22 июня 1941 года на Восточном фронте находилось 150 из 210 дивизий вермахта. В их число входили практически все имевшиеся у немцев танковые и моторизованные дивизии. В 1942 году здесь находилось более 2/3 от общего числа германских дивизий – однако именно в этом году немцы наиболее активно использовали для латания брешей войска своих сателлитов. «С точки зрения большой стратегии трудно уйти от того очевидного факта, что русские армии уничтожают больше солдат и вооружения противника, чем все остальные 20 государств Объединенных Наций, вместе взятые», – писал Рузвельт в мае 1942 года.

К началу 1944 года на Восточном фронте находились 245 дивизий из 362 имевшихся в действующих армиях вермахта и союзников Германии. 201 дивизия из этого числа был собственно немецкая. Даже после высадки в Нормандии против англичан и американцев сражались 82 немецкие дивизии, против СССР – 182 дивизии вермахта.

Возьмем еще один показатель – число разгромленных дивизий. Эта цифра достаточно условна, поскольку сразу же встает вопрос о том, по каким критериям оценивать, разгромлена дивизия или нет. Известно, что даже дивизии, от которых осталась всего лишь горстка солдат и офицеров, иногда официально не считались разбитыми, хотя по сути их приходилось создавать с нуля. Тем не менее относительная численность разгромленных на Восточном фронте и на других театрах военных действий дивизий при любой методике подсчета останется более или менее стабильной величиной, хотя и может колебаться в определенных пределах. По некоторым данным, Красная Армия разгромила 507 дивизий вермахта и 100 дивизий союзников Германии, что почти в 3,5 раза больше, чем западные союзники на всех остальных театрах военных действий.

Кроме того, имеются подсчеты, согласно которым боевые действия на Восточном фронте отличались большей интенсивностью, чем на других театрах военных действий. Перемирия и затишья здесь были гораздо реже. Во многом играла свою роль громадная протяженность советско-германского фронта: на одних участках могла царить тишина, пока на других шли ожесточенные бои. В любом случае из 1418 дней Великой Отечественной войны 1320 сопровождались активными боевыми действиями. В Северной Африке, например, периоды затишья были гораздо более продолжительными – 309 «активных» дней из 1068.

Если посмотреть на все приведенные выше данные, то станет очевидно, что основные силы Германии начиная с 1941 года были сосредоточены на Восточном фронте, там же Третий рейх понес и наибольшие потери. Это говорит о том, что вклад СССР в разгром гитлеровской Германии действительно был наиболее весомым.

Означает ли это, что Советский Союз смог бы при необходимости разгромить немцев и их союзников в гордом одиночестве?

Вопрос очень сложен, поскольку здесь мы вступаем на зыбкую почву альтернативной истории. Легко рассуждать о том, чего никогда не было, поскольку никто не сможет поймать нас на ошибках и передергивании. С другой стороны, столь же неточными и зыбкими будут наши умозаключения – их невозможно проверить на практике. И все же попытаемся дать ответ на вопрос, раз уж он был поставлен. Для этого еще раз внимательно проследим ход событий на фронтах Второй мировой войны с 1941 по 1944 год.

В июне 1941 года подавляющее большинство подразделений сухопутных войск и авиации были сосредоточены на советской границе. Только военно-морской флот вел активные действия в Атлантике, да Роммель с горсткой солдат сковывал англичан в Ливии. По сути, добавление дивизий Африканского корпуса к группировке на Восточном фронте не дало бы никакого серьезного выигрыша. Относительно огромной махины, развернутой на востоке, они представляли собой не более чем каплю в море. Кроме того, летом 1941 года одна из главных проблем вермахта заключалась в том, как наступать и снабжать войска по имевшимся немногочисленным дорогам. Появление дополнительных дивизий в первую очередь усугубило бы эту проблему.

В 1942 году Восточный фронт продолжал оставаться доминирующим. Туда направлялись все основные ресурсы. Роммелю приходилось довольствоваться лишь жалкими остатками. Во Франции в этот период находилось в среднем около 30 дивизий. Однако не стоит считать, что их держала там угроза английского вторжения. В нее немецкое командование верило не больше, чем сами англичане. Франция была своеобразным курортом для потрепанных на Восточном фронте соединений, где разбитые немецкие дивизии могли в комфортной обстановке отдохнуть, восстановить свою численность и подготовиться к новой отправке в Советский Союз. Перед каждой крупной операцией на Восточном фронте происходила значительная по своим масштабам переброска войск из Франции.

В таких условиях неудивительно, что в 1941–1942 годах потери вермахта на Восточном фронте составляли, по некоторым данным, более 90 % от его общих потерь! Между тем именно этот период можно назвать по-настоящему переломным во Второй мировой войне. Вермахт впервые потерпел крупное поражение – под Москвой в декабре 1941 года. Добившись своих последних крупных успехов в ходе летнего наступления 1942 года, германские армии осенью завязли под Сталинградом и на Кавказе. Сталинградская битва не только нанесла вермахту огромный урон, но и стала, по сути, коренным переломом в войне. Это все происходило в период, когда западные союзники занимались охотой за немецкими подлодками и редкими ночными бомбардировочными рейдами против немецкого гражданского населения. Помощь по ленд-лизу поступала в Советский Союз в небольшом количестве и весьма неравномерно.

Только с начала 1943 года роль, которую играли западные союзники в разгроме Германии, стала постепенно расти. Однако масштаб высадки в Италии был все равно несопоставим с масштабами развернувшейся параллельно на Восточном фронте Курской битвы. Именно здесь, под Курском, оказались перемолоты наиболее боеспособные, оснащенные новейшим оружием танковые дивизии вермахта. С этого момента немецкие войска покатились на запад. Максимум, что им удавалось сделать, – закрепиться на несколько месяцев на каком-либо участке фронта. На крупные наступательные операции они были уже неспособны.

Экономика Германии лихорадочно переводилась в режим тотальной мобилизации. Все больше ресурсов направлялось на обеспечение противовоздушной обороны Германии. Росла и группировка во Франции. Однако эти силы по-прежнему выделялись по остаточному принципу. Основная масса военной продукции шла на Восточный фронт. Туда же попадали наиболее боеспособные подразделения. Ф. Погью, не имевший никаких оснований симпатизировать Красной Армии, писал:

«Войска, находившиеся в распоряжении командования противника для использования в случае вторжения, оставляли желать много лучшего. К началу июня 1944 г. войска Рундштедта состояли из пятидесяти восьми дивизий. Из них тридцать три не обладали подвижностью или являлись резервными и могли быть использованы лишь ограниченно. (…)

Войска противника на Западе, несмотря на то что после февраля и марта 1944 г. они были значительно усилены новыми частями и вооружением, все еще ощущали отрицательное влияние слишком большой растянутости, служили резервом живой силы для Восточного фронта и пополнялись войсками, истощенными в боях на востоке. У так называемых мобильных частей нередко почти ничего не имелось для мобильности, кроме повозок на конной тяге и велосипедов. Во многих танковых частях, несмотря на увеличение количества получаемых ими танков весной 1944 г., некомплект тяжелых танков достигал 50 процентов».

Ему вторил бывший германский генерал Зигфрид Вестфаль: «Всем было известно, что эффективная сила дивизий западной армии была существенно меньше силы дивизий в Италии и на Восточном фронте даже перед началом вторжения. Изнуренные подразделения на Востоке приходилось обменивать на такие с Запада. Многие так называемые «позиционные дивизии», которые формировали часть армии во Франции, были плохо оснащены и вдобавок состояли из пожилых солдат». К этому следует добавить, что почти треть дислоцированных во Франции дивизий находилась в стадии формирования или на ранних этапах восстановления. Фактическая численность пехотной дивизии не превышала 70 % штатного состава. Для сравнения – на Восточном фронте в этот период находилось почти в четыре раза больше германских дивизий.

Имеет смысл вспомнить и германских сателлитов. Из всех союзников Третьего рейха только один – Италия – принимал участие в войне против англичан и американцев. Участие итальянцев во Второй мировой метко описывается знаменитым анекдотом, в котором к германскому фельдмаршалу приходит его адъютант и сообщает, что Италия вступила в войну. «О, это не проблема! Отправьте десять дивизий, пусть разгромят их армию». – «Нет, Вы не поняли: они вступили в войну на нашей стороне». – «Это гораздо хуже: придется отправить двадцать дивизий, чтобы их защищать». Уровень боеспособности (или, правильнее сказать, небоеспособности) итальянцев в условиях Восточного фронта был прекрасно продемонстрирован под Сталинградом. Большой помощи немцам не оказала бы даже вся итальянская армия, появись она 22 июня 1941 года на советской границе – скорее стала бы предметом головной боли. Все остальные союзники Германии – Венгрия, Румыния, Финляндия, Словакия, Хорватия – воевали исключительно и только против Советского Союза.

Вклад западных союзников стал наиболее заметным на завершающем этапе войны. Значительная часть вермахта была скована боями в Италии и на Западном фронте, львиная доля истребительной авиации и зенитной артиллерии занималась отражением атак четырехмоторных бомбардировщиков, а в Советский Союз нескончаемым потоком лились поставки по ленд-лизу. Однако все это помогало лишь ускорить конец войны и избежать лишних жертв. Судьба Германии была решена не в ливийских песках, итальянских горных долинах или пляжах Нормандии. Судьба Германии была решена под Москвой, Сталинградом и Курском. И произошло это в тот период, когда Советский Союз практически в одиночку нес на себе бремя войны с Третьим рейхом.

В заключение остается лишь процитировать человека, который известен своим жестким и несгибаемым антисоветизмом, который всю жизнь работал на ослабление Советского Союза, а затем и России. Вам слово, Збигнев Бжезинский:

«Парадоксально, что разгром нацистской Германии повысил международный статус Америки, хотя она и не сыграла решающей роли в военной победе над гитлеризмом. Заслуга достижения этой победы должна быть признана за сталинским Советским Союзом, одиозным соперником Гитлера».


Глава 7
Кто выиграл мир?

Итак, в вопросе о том, кто внес решающий вклад в Победу, вроде бы можно поставить точку. Но есть еще один любопытный вопрос, который касается уже не столько войны, сколько ее последствий. В последние годы в Интернете все чаще можно встретить утверждения о том, что, хотя основной вклад в Победу внес Советский Союз, ее плодами воспользовались в первую очередь англичане и американцы.

То, что США вышли из Второй мировой войны сильнейшей державой мира, бесспорно. Позволю себе процитировать один из учебников всемирной истории, где эта мысль неплохо изложена:

«В отличие от других западных держав, США не только не понесли во Второй мировой войне тяжелые потери, но и, наоборот, получили огромные выгоды. США достигли грандиозной экономической и военной мощи. За 5 лет войны прибыли американских монополий составляли 70 млрд долл. США заняли доминирующие позиции в мировом капиталистическом хозяйстве и добились несомненных преимуществ над основными конкурентами. После войны американцы владели примерно половиной запасов золота несоциалистического мира, а с 1944 году американский доллар заменил английский фунт как основную международную валюту. Экономическую гегемонию Америки еще больше усугубляло то, что она производила почти половину мировой промышленной продукции. В 1945 году вооруженные силы США насчитывали 12 млн человек, 114 авианосцев, примерно 3 тыс. тяжелых бомбардировщиков. Летом 1945 г. после успешного испытания атомного заряда США стали первой ядерной державой. Результат неуклонно растущей экономической и военной мощи США – усиление их политических позиций в мире».

Столь же бесспорен тот факт, что Советский Союз после Победы испытывал огромные внутренние проблемы. Значительная часть территории европейской части страны лежала в руинах после немецкой оккупации. Людские потери составляли более 20 миллионов человек, львиную долю которых составляли мужчины в расцвете сил. Было разрушено 1710 городов, 70 тысяч сел и деревень, 33 тысячи промышленных предприятий и шахт, 65 тысяч километров железнодорожных путей, 37 млн гектаров посевных площадей. Было уничтожено в общей сложности 30 % национального богатства. Промышленность в 1945 году давала 92 % от довоенного уровня производства, но практически полностью работала на фронт.

Миллионы людей голодали, жили в землянках, в нечеловеческих условиях. Не хватало всего. Неурожай 1946 года вызвал в некоторых регионах страны настоящий голод, от которого, по некоторым данным, погибло до 2 миллионов человек… Неудивительно, что многие западные аналитики весьма скептически относились к перспективе восстановления Советского Союза в обозримом будущем.

Понятно, что армия и народ сражались в Великой Отечественной войне не ради каких-то выгод или приобретений, не ради статуса сверхдержавы. Как писал Твардовский, «бой идет не ради славы – ради жизни на Земле». Советский Союз сражался за свою свободу и свободу других европейских народов. И все же будет правомочно задать вопрос – действительно ли война не принесла стране ничего, кроме смерти и разрушений? Действительно ли советским гражданам пришлось довольствоваться «жизнью на Земле», в то время как западные союзники снимали сливки с последствий крушения держав Оси?

Чтобы ответить на этот вопрос, придется вернуться к уже затронутой в одной из глав проблеме – взаимоотношениям между союзниками по антигитлеровской коалиции в годы войны. Потому что именно тогда закладывался фундамент послевоенного мира.

Вопрос о том, как обустроить планету после победы над Гитлером, начал обсуждаться еще в 1941 году. В августе Черчилль и Рузвельт, встретившись на корабле у берегов Ньюфаундленда, выработали так называемую «Атлантическую хартию». Читатель может усмехнуться, представив себе эту картину – США еще не вступили в войну, в Лондоне все еще опасаются германского вторжения и соблюдают режим затемнения на случай немецких бомбежек, вермахт успешно продвигается на восток – а два лидера западных стран в комфортной дружественной обстановке делят шкуру неубитого медведя! На самом деле и Черчилль, и Рузвельт были опытными политиками и хорошо знали историю. А история свидетельствовала: если союзники не договорились друг с другом во время войны – после победы сделать это будет во много раз сложнее. Потому что главный фактор, стимулирующий сотрудничество, – общий враг – исчезнет.

Но между Черчиллем и Рузвельтом было не так много разногласий. Ситуация изменилась, когда вопрос послевоенного устройства Европы стал обсуждаться на переговорах с Советским Союзом. Здесь между свежеиспеченными союзниками сразу же выявились расхождения по ряду принципиальных вопросов. Вернувшись из поездки в Москву в декабре 1941 года, Иден писал в своем отчете:

«Во время моей первой беседы со Сталиным и Молотовым, состоявшейся 16 декабря, Сталин довольно подробно изложил свои взгляды на то, какими должны быть послевоенные территориальные границы в Европе, и в особенности свою точку зрения относительно обращения с Германией. Он предложил восстановление Австрии в качестве самостоятельного государства, отделение Рейнской области от Пруссии в качестве самостоятельного государства или протектората и, возможно, создание самостоятельного баварского государства. Он также предложил, чтобы Восточная Пруссия отошла к Польше, а Судетская область была возвращена Чехословакии. Он указал, что Югославию следует восстановить как самостоятельное государство и даже передать ей некоторые дополнительные территории за счет Италии; что Албания должна быть восстановлена в качестве независимого государства и что Турция должна получить Додеканезы с возможным пересмотром в пользу Греции вопроса о судьбе островов в Эгейском море, имеющих важное значение для Греции. Турция могла бы также получить некоторые районы в Болгарии, а возможно, и в Северной Сирии.

Вообще говоря, оккупированные страны, включая Чехословакию и Грецию, должны быть восстановлены в своих довоенных границах. Сталин выразил готовность поддержать любые специальные соглашения об обеспечении баз и т. д. для Соединенного Королевства в западноевропейских странах, а именно: во Франции, в Бельгии, Нидерландах, Норвегии и Дании. Что касается особых интересов Советского Союза, то Сталин желает, чтобы было восстановлено положение, существовавшее в 1941 году, до нападения Германии, в отношении Прибалтийских государств, Финляндии и Бессарабии. Линия Керзона должна быть положена в основу будущей советско-польской границы, а Румыния должна предоставить Советскому Союзу необходимые условия для создания там баз и т. п., взамен чего она получит компенсацию за счет территории, оккупированной в настоящее время Венгрией.

В ходе этой первой беседы Сталин в общем согласился с тем принципом, что Германия должна будет возместить ущерб, причиненный ею оккупированным странам, товарами, в частности станками и т. п., и исключил репарации в денежной форме как нежелательные. Он проявил интерес к созданию военного союза между «демократическими странами» после окончания войны и заявил, что Советский Союз не возражает против того, чтобы некоторые страны Европы объединились в федерации, если они этого пожелают.

Во время второй беседы, состоявшейся 17 декабря, Сталин настаивал на том, чтобы правительство его величества немедленно признало будущие границы СССР и, в частности, включение в состав СССР Прибалтийских государств и восстановление финляндско-советской границы 1941 года. Он заявил, что ставит заключение какого бы то ни было англо-советского соглашения в зависимость от достижения соглашения по этому вопросу. Я, со своей стороны, пояснил Сталину, что ввиду принятых нами ранее обязательств по отношению к правительству Соединенных Штатов правительство его величества не может в настоящее время как-либо связывать себя в вопросе о послевоенных границах в Европе. Однако я обещал по возвращении проконсультироваться по этому вопросу с правительством его величества в Соединенном Королевстве, с правительством Соединенных Штатов и с правительствами его величества в доминионах. Этот вопрос, которому Сталин придавал основное значение, обсуждался также во время нашей третьей встречи, 18 декабря».

Причина разногласий была очевидна. Сталин стремился в первую очередь обеспечить безопасность Советского Союза и сохранить за собой все приобретения периода 1939–1940 годов. Поэтому вопрос о границе 1941 года был для него наиболее актуальным. О сфере влияния в Европе вопрос пока не ставился, хотя заявка на базы в Румынии уже говорила о многом.

Западные политики, в свою очередь, не спешили идти навстречу Москве. Советский Союз находился в достаточно невыгодном положении. Вермахт, хотя и отброшенный от советской столицы, все еще далеко не был разгромлен. Исход германской Восточной кампании многим был неясен. Западные лидеры могли вести переговоры с позиции силы. Им совершенно не нужно было усиление СССР, который на протяжении двух десятилетий являлся их идеологическим противником.

На изменение позиции Лондона и Вашингтона в дальнейшем повлияли два фактора. Во-первых, безусловные успехи Красной Армии. Советский Союз достаточно быстро показал, что с ним необходимо считаться. По мере того как советские солдаты двигались на запад, Рузвельт и Черчилль становились все более сговорчивыми. Во-вторых, наиболее реалистично мыслившие из западных политиков прекрасно понимали, что попытка загнать Москву в угол и держать там в черном теле сначала, может, и увенчается успехом, но в конечном счете ни к чему хорошему не приведет. Такая попытка уже была сделана в двадцатые годы. Единственными, кто получил от нее выгоду, оказались Гитлер и Муссолини. Попытка исключить столь крупную державу, как Советский Союз, из системы международных отношений будет только подрывать стабильность этой системы. Поэтому Рузвельт выдвинул теорию «четырех полицейских», которые должны были после войны обеспечивать порядок на планете. В их число входили, естественно, США и Великобритания, а также Китай и СССР. Рузвельт понимал, что, если Кремль будет в одной упряжке с западными демократиями, это значительно уменьшит риск всевозможных потрясений. Но для этого с Советским Союзом было необходимо договариваться, а не демонстрировать свою неуступчивость и упорство. Черчилль, который долгие годы рекламировал себя как «враг коммунизма номер один», таких простых вещей понимать не желал.

Следующее обсуждение послевоенного устройства Европы с участием всех трех основных союзников по антигитлеровской коалиции состоялось на Московской конференции министров иностранных дел осенью 1943 года. К этому моменту на повестке дня с особой остротой встал польский вопрос. Когда в сентябре 1939 года немецкие войска захватили Польшу, польское руководство покинуло свою страну и отправилось в Лондон, где функционировало в качестве правительства в изгнании, признаваемое и англичанами, и американцами. По понятным причинам отношения этого правительства с СССР теплотой не отличались.

После нападения Германии на Советский Союз поляки-эмигранты под давлением англичан вынуждены были все-таки установить какие-никакие отношения с Москвой. Настал период худого мира, который, конечно, был лучше доброй ссоры. Но вопрос о восточной границе Польши оставался открытым – эмигранты не хотели идти ни на какие уступки, что вызывало понятное раздражение в Кремле. В 1943 году худой мир рухнул: в Катыни были найдены массовые захоронения польских военных, и германская пропаганда немедленно заявила, что все это – дело рук большевиков. Сидевшие в Лондоне поляки немедленно присоединились к этим обвинениям. В Москве это вызвало понятное раздражение. «Несмотря на Ваше сообщение о готовности польского правительства лояльно работать с Советским Правительством, я сомневаюсь, чтобы оно могло сдержать свое слово. В окружении польского правительства имеется такая масса прогитлеровских элементов, а Сикорский до того беспомощен перед ними и запуган ими, что нет никакой уверенности, что Сикорский сумеет сохранить лояльность в отношениях с Советским Союзом, если даже предположить, что он действительно хочет быть лояльным», – писал Сталин Черчиллю в мае 1943 года. Отношения СССР с польским правительством в изгнании были разорваны.

На Московской конференции советские дипломаты вновь поставили вопрос о послевоенных границах СССР. Англичане и американцы постарались избежать каких-либо заявлений по существу, и стороны в итоге подписали лишь ряд общих деклараций о послевоенном устройстве Европы. Однако на сей раз советская сторона не намерена была оставлять проблему повисшей в воздухе. Красная Армия гнала немцев на запад, и роль СССР в коалиции возрастала. Говорить с Кремлем с позиции более сильного было уже невозможно.

Вопросы послевоенного переустройства Европы и мира вновь встали со всей остротой на Тегеранской конференции. В конце 1943 года ни у кого уже не возникало сомнений в том, что Гитлер обречен. От Германии требовалась безоговорочная капитуляция. Но что делать дальше с побежденной страной? Американцы предлагали раздробить ее на несколько государств, чтобы раз и навсегда покончить с «германской проблемой». Советская сторона отнеслась к этому предложению осторожно.

Одним из главных вопросов для Сталина был вопрос западной границы СССР. Под давлением советского лидера Рузвельт и Черчилль вынуждены были в общем и целом согласиться с его предложениями: восточная граница Польши пройдет по так называемой «линии Керзона» (в общем и целом соответствует западной границе СССР образца 1941 года), а взамен Польша получит территории на западе за счет Германии. Кроме того, Сталин обозначил претензии Советского Союза на часть германской Восточной Пруссии с городом Кенигсберг.

Несмотря на то что западные лидеры в частном порядке признали советские претензии справедливыми, вопрос был далеко еще не решен. На протяжении всего 1944 года он не сходил с повестки дня. В частности, в феврале 1944 года Сталин писал Черчиллю:

«Мне представляется, что первым вопросом, по которому уже теперь должна быть внесена полная ясность, является вопрос о советско-польской границе. Вы, конечно, правильно заметили, что Польша в этом вопросе должна быть руководима союзниками. Что касается Советского Правительства, то оно уже открыто и ясно высказалось по вопросу о границе. Мы заявили, что не считаем границу 1939 года неизменной, и согласились на линию Керзона, пойдя тем самым на весьма большие уступки полякам. А между тем Польское Правительство уклонилось от ответа на наше предложение о линии Керзона и продолжает в своих официальных выступлениях высказываться за то, что граница, навязанная нам по Рижскому договору, является неизменной. Из Вашего письма можно сделать заключение, что Польское Правительство готово признать линию Керзона, но, как известно, поляки нигде об этом не заявили.

Я считаю, что Польское Правительство должно заявить официально в своей декларации, что линия границы, установленная Рижским договором, подлежит изменению и что линия Керзона является линией новой границы между СССР и Польшей. Оно должно об этом заявить так же официально, как это сделало Советское Правительство, которое заявило, что линия границы 1939 года подлежит изменению и что советско-польской границей должна быть линия Керзона.

Что касается Вашего заявления полякам о том, что Польша могла бы значительно раздвинуть свои границы на западе и на севере, то, как Вы знаете, мы с этим согласны с одной поправкой. Об этой поправке я говорил Вам и Президенту в Тегеране. Мы претендуем на то, чтобы северо-восточная часть Восточной Пруссии, включая порт Кенигсберг, как незамерзающий порт, отошла Советскому Союзу. Это единственный кусочек германской территории, на который мы претендуем. Без удовлетворения этой минимальной претензии Советского Союза уступка Советского Союза, выразившаяся в признании линии Керзона, теряет всякий смысл, как об этом я уже Вам говорил в Тегеране».

Однако в Москве волновались не только по поводу границы. Отношения с польским эмигрантским правительством тоже внушали опасения. Советское руководство опасалось возврата к ситуации тридцатых годов, когда на западной границе страны находился «санитарный кордон» – цепочка государств, правящие круги которых были настроены враждебно по отношению к СССР. Образно говоря, просторной квартиры было недостаточно – нужны были еще и нормальные соседи. Поэтому Сталин оказывал давление на британцев, требуя, чтобы те добились изменений в составе польского правительства в изгнании, сделав его более удобным партнером. «Вам, я думаю, понятно, что с нынешним Польским Правительством мы не можем восстановить отношений. И в самом деле. Какой может быть смысл в восстановлении отношений с правительством, когда нет никакой уверенности, что завтра мы опять не будем вынуждены прервать эти отношения из-за какой-либо очередной фашистской провокации с его стороны, вроде «Катынской истории». На протяжении всего последнего периода Польское Правительство, где тон задает Соснковский, не прекращает враждебных выступлений против Советского Союза. Крайне враждебные Советскому Союзу выступления польских послов в Мексике, Канаде, ген. Андерса на Ближнем Востоке, переходящая всякие границы враждебность к СССР польских нелегальных печатных изданий на оккупированной немцами территории, уничтожение по директивам Польского Правительства борющихся против гитлеровских оккупантов польских партизан и многие другие профашистские акты Польского Правительства – известны. При таком положении без коренного улучшения состава Польского Правительства нельзя ждать ничего хорошего. Исключение же из его состава профашистских империалистических элементов и включение в него людей демократического образа мысли, можно надеяться, создало бы надлежащие условия для установления хороших советско-польских отношений, решения вопроса о советско-польской границе и вообще для возрождения Польши как сильного, свободного и независимого государства. В таком улучшении состава Польского Правительства заинтересованы прежде всего сами поляки, заинтересованы самые широкие слои польского народа. Напомню, кстати, что в мае прошлого года Вы мне писали, что состав Польского Правительства можно улучшить и что Вы будете действовать в этом направлении. Тогда Вы не считали, что это будет вмешательством во внутренний суверенитет Польши», – писал Сталин Черчиллю.

1941 год никогда больше не должен повториться – таким был лейтмотив действий советского руководства. А для этого было необходимо, чтобы к западу от советских границ находился пояс дружественных, а не враждебных государств. Можно было называть это «сферой интересов», «сферой влияния» или «подушкой безопасности» Советского Союза – суть от этого не меняется.

Однако западные союзники были не слишком заинтересованы в наличии у Советского Союза такой «подушки безопасности». Черчиллю в его кошмарах все еще снилась советизация Европы – в первую очередь восточной. Для этого действительно были определенные основания. В первой половине 1944 года советские армии вышли к западным границам СССР. Останавливаться на достигнутом они явно не собирались. Впереди были государства Восточной Европы.

Уже в начале мая Черчилль с беспокойством спросил Идена, что он думает по поводу перспективы «коммунизации» Балкан и Италии. Такое развитие событий, считал британский премьер-министр, недопустимо. В предшествующие месяцы он не раз предпринимал попытки подменить высадку в Северной Франции высадкой на Балканах. Это был бы удар не только в «мягкое подбрюшье» Гитлера, но и во фланг советским армиям, которые Черчилль в идеале хотел бы вовсе не пустить в Европу. Но в мае 1944 года даже такой закоренелый мечтатель, как сэр Уинстон Черчилль, не мог тешить себя иллюзиями по поводу успеха подобной операции. Тем более, Рузвельт в данном случае был не на его стороне. Нужно было договариваться с русскими.

5 мая Иден в обстановке строжайшей секретности запросил советского посла Гусева, согласится ли Кремль на честный размен: СССР не мешает англичанам в Греции, а Лондон закрывает глаза на любые действия СССР в Румынии. Советское руководство ответило осторожным согласием, однако указало на необходимость заручиться поддержкой США. Рузвельт весьма прохладно относился к практике раздела сфер влияния, так что вопрос на некоторое время повис в воздухе.

Тем временем советское руководство решило взять обустройство Восточной Европы в свои руки. Не удается договориться с польским эмигрантским правительством? Что ж, пусть продолжают сидеть в Лондоне, пока Красная Армия освобождает территорию Польши. 21 июля был образован Польский комитет национального освобождения (ПКНО) – по сути, альтернативное правительство страны. На следующий день комитет выступил с манифестом, в котором, в частности, говорилось: «400 лет длился период беспрерывных конфликтов между поляками и украинцами, поляками и белорусами, поляками и русскими – с ущербом для обеих сторон. Сейчас в этих взаимоотношениях наступил исторический перелом. Конфликты уступают место дружбе и сотрудничеству, которые диктуются обоюдными жизненными интересами. Дружба и боевое сотрудничество, начало которому положено братством по оружию польской армии и Красной Армии, должны перерасти в прочный союз и добрососедское сотрудничество после войны». 26 июля ПКНО и советское правительство заключили между собой формальное соглашение о сотрудничестве.

Это был шах и мат. Лондонские поляки, до этого считавшиеся легитимными представителями польского народа, внезапно оказались перед угрозой остаться эмигрантами навечно. Советская сторона показала, кто в реальности контролирует Польшу, и ясно продемонстрировала свою заинтересованность в послевоенной судьбе страны.

Но это было только начало. Летом 1944 года советские войска прорвали оборону финнов на Карельском перешейке. Хотя финской армии ценой больших потерь удалось не допустить полного крушения фронта, стало ясно, что, если сегодня ничего не предпринять, завтра русские пройдут по Эспланаде в центре Хельсинки. 25 августа финское правительство запросило Москву об условиях мира. 4 сентября боевые действия прекратились по всему фронту. Финские войска успели еще и повоевать со своими недавними немецкими союзниками, выдворяя их из страны. 19 сентября 1944 года было подписано соглашение о перемирии, предусматривавшее возврат к границе 1941 года и дополнительную передачу Советскому Союзу района Петсамо.

Рассудительные финны успели вовремя соскочить с поезда, полным ходом мчавшегося в пропасть. В дальнейшем они постарались извлечь уроки из своих прошлых ошибок и, говоря словами одного финского политика, наконец-то учесть географию, с которой ровным счетом ничего не могли поделать. В 1948 году Финляндия подписала с СССР договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. Советский Союз не вмешивался во внутренние дела Финляндии в обмен на дружественную позицию на международной арене. Финляндия стала практически союзником СССР и, в любом случае, являлась буферной зоной между Советским Союзом и НАТО, обеспечивавшей безопасность наших границ на северо-западном направлении.

Судьба Финляндии прекрасно показывает, чего именно добивалось советское руководство: не «коммунизации Европы», а создания вдоль западных границ пояса дружественных стран, которые не стали бы плацдармом для новой агрессии против Советского Союза.

Но вернемся в 1944 год. 20 августа началась Ясско-Кишиневская операция, итогом которой стал быстрый разгром германской группировки в Румынии. 23 августа в Бухаресте произошел государственный переворот. Король Михай, почувствовав, что дело пахнет керосином, поспешил сместить правительство Антонеску – фактического диктатора страны. Новое коалиционное правительство с участием коммунистов заявило о выходе из войны против Советского Союза и о начале войны против Германии. 12 сентября Румыния подписала соглашение о вступлении в антигитлеровскую коалицию.

Война приближалась к границам Болгарии. Болгарское правительство находилось в союзе с Германией. В 1941 году болгары помогали немцам громить Югославию, однако к походу против СССР присоединиться отказались. При приближении советских войск в 1944 году болгарское правительство решило прикинуться невинной овечкой и объявило о своем строгом нейтралитете. Однако в стране по-прежнему находились немецкие войска. Поэтому Сталин, недолго думая, 5 сентября объявил Болгарии войну. На территорию страны вступили соединения Красной Армии, которые не встретили существенного сопротивления. В ночь с 8 на 9 сентября в Софии произошло восстание, в результате которого к власти пришло правительство Отечественного фронта. Болгария немедленно запросила мира у Москвы и объявила войну Германии.

Чаша терпения Черчилля оказалась переполнена. Столь дорогие его сердцу балканские страны, как перезрелые груши, падали в руки Сталина. Казалось, не сегодня завтра советские войска вступят в Афины. Польское эмигрантское правительство из козыря превращалось в обузу. В этой ситуации британский премьер в октябре 1944 года отправился в «паломничество» в Москву. Именно здесь состоялось заключение так называемого «процентного соглашения», заложившего основу раздела сфер влияния в Европе. Черчилль так вспоминал об этом событии:

«В 10 часов вечера состоялась наша первая важная встреча в Кремле. На ней присутствовали только Сталин, Молотов, Иден, Гарриман и я, а также майор Бирс и Павлов в качестве переводчиков. Было решено тотчас же пригласить в Москву польского премьер-министра, министра иностранных дел Ромера и седобородого, престарелого академика Грабского – обаятельного и очень способного человека. Поэтому я телеграфировал Миколайчику, что мы ожидаем его и его друзей для переговоров с Советским правительством и нами, а также с люблинским польским комитетом. Я дал ясно понять, что отказ приехать и принять участие в этих переговорах был бы равносилен прямому отклонению нашего совета и освободил бы нас от дальнейшей ответственности по отношению к лондонскому польскому правительству.

Создалась деловая атмосфера, и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам – в Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

«Румыния: Россия – 90 процентов, другие – 10 процентов

Греция: Великобритания (в согласии с США) – 90 процентов, Россия – 10 процентов

Югославия – 50:50 процентов

Венгрия – 50:50 процентов

Болгария: Россия – 75 процентов, другие – 25 процентов».

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать.

Конечно, мы долго и тщательно обсуждали наш вопрос и, кроме того, касались лишь непосредственных мероприятий военного времени. Обе стороны откладывали все более крупные вопросы до мирной конференции, которая, как мы тогда надеялись, состоится после того, как будет выиграна война.

Затем наступило длительное молчание. Исписанный карандашом листок бумаги лежал в центре стола.

Наконец, я сказал:

«Не покажется ли несколько циничным, что мы решили эти вопросы, имеющие жизненно важное значение для миллионов людей, как бы экспромтом? Давайте сожжем эту бумажку».

«Нет, оставьте ее себе», – сказал Сталин.

Я поднял также вопрос о Германии, и было решено, что наши два министра иностранных дел вместе с Гарриманом займутся им».

Потом некоторые отечественные авторы будут изобретать всевозможные ухищрения, чтобы доказать, что Сталин не мог пойти на такую циничную сделку и на самом деле не согласился с Черчиллем. Дескать, синим карандашом он всегда писал негативные резолюции. На самом деле в 1944 году на переговорах с Черчиллем советский лидер действовал точно так же, как в 1939 году на переговорах с Риббентропом. Речь шла не об абстрактных идеалах, а о вполне конкретных национальных интересах, о которых глава государства должен думать в первую очередь.

Сложнее обстояло дело с поляками. В середине октября состоялись трехсторонние англо-польско-советские переговоры, предметом обсуждения на которых являлись восточные границы Польши и судьба польского правительства. «Лондонские поляки» вновь заняли непримиримую позицию, так что договориться опять не удалось. После этого официальная линия СССР стала еще более жесткой: у нас есть свое польское правительство, которое реально находится на территории Польши, а кучка эмигрантов в Лондоне, возомнившая себя невесть кем, нас не очень интересует. В начале декабря 1944 года Сталин писал Черчиллю:

«За время, прошедшее после последней встречи с г-ном Миколайчиком в Москве, стало ясно, что он не способен помочь разрешению польских дел. Напротив, выяснилась его отрицательная роль. Выяснилось, что его переговоры с Польским Национальным Комитетом служат прикрытием для тех элементов, которые из-за его спины вели преступную террористическую работу против советских офицеров и вообще против советских людей на территории Польши. Мы не можем мириться с таким положением. Мы не можем мириться с тем, что поощряемые польскими эмигрантами террористы убивают наших людей в Польше, ведут преступную борьбу против советских войск, освобождающих Польшу. В этих людях мы видим союзников нашего общего врага, а их радиопереписка с г-ном Миколайчиком, которую мы перехватили у арестованных на территории Польши агентов польских эмигрантов, разоблачает не только их коварные планы, но и бросает тень на самого г-на Миколайчика и его людей.

Министерские перестановки в польском эмигрантском правительстве теперь не представляют серьезного интереса. Это все то же топтание на месте людей, оторвавшихся от национальной почвы, не имеющих связей с польским народом. В то же время Польский Комитет Национального Освобождения сделал серьезные успехи в укреплении своих национальных, демократических организаций на территории Польши, в практическом проведении земельной реформы в пользу крестьян, в расширении организации своих польских войск и пользуется у польского населения большим авторитетом.

Я считаю, что теперь наша задача заключается в том, чтобы поддержать Польский Национальный Комитет в Люблине и всех тех, кто хочет и способен работать вместе с ним. Это особенно важно для союзников, имея в виду задачу ускорить разгром немцев».

Между тем все принятые Сталиным и Черчиллем решения еще нужно было согласовать с США. Необходима была новая встреча «Большой тройки». Она состоялась в Ялте в феврале 1945 года. К этому моменту войска Красной Армии уже полностью освободили Польшу, триумфальным маршем прошли через Югославию, вели ожесточенные бои в Венгрии. Западные союзники, только что выдержав последнюю отчаянную атаку немцев в Арденнах, вступили на территорию рейха. Вопрос теперь заключался не столько в том, как добивать немцев, сколько в том, что с ними потом делать.

Вновь в повестке дня оказался вопрос о дроблении Германии на несколько составляющих. Никакого конкретного решения по нему, однако, в итоге принято не было. В Советском Союзе к этой перспективе относились довольно скептически, полагая, что это не решит проблему, а только подхлестнет немецкий национализм. Три лидера согласились с тем, что непосредственно после капитуляции Германия должна быть разделена на четыре оккупационные зоны – советскую, английскую, американскую и французскую. Советская зона оказывалась самой большой. Кроме того, было согласовано получение с немцев репараций.

Чего хотел Сталин в германском вопросе? Как и многие политики в Европе и мире – добиться того, чтобы Германия не смогла начать еще одну войну. В идеале – сделать ее спокойным, мирным, желательно нейтральным государством. На большее советское руководство не претендовало. Однако вопрос о том, как это сделать, был весьма сложен.

Большое место на переговорах занимали проблемы послевоенного урегулирования в Восточной Европе. Самым больным, как и ожидалось, был польский вопрос. «Для русских, – заявил Сталин, – вопрос о Польше является не только вопросом чести, но также и вопросом безопасности. Вопросом чести потому, что у русских в прошлом было много грехов перед Польшей. Советское правительство стремится загладить эти грехи. Вопросом безопасности потому, что с Польшей связаны важнейшие стратегические проблемы Советского государства. Дело не только в том, что Польша – пограничная с нами страна. Это, конечно, имеет значение, но суть проблемы гораздо глубже. На протяжении истории Польша всегда была коридором, через который проходил враг, нападающий на Россию. Достаточно вспомнить хотя бы последние тридцать лет: в течение этого периода немцы два раза прошли через Польшу, чтобы атаковать нашу страну. Почему враги до сих пор так легко проходили через Польшу? Прежде всего потому, что Польша была слаба. Польский коридор не может быть… закрыт только изнутри собственными силами Польши. Для этого нужно, чтобы Польша была сильна. Вот почему Советский Союз заинтересован в создании мощной, свободной и независимой Польши. Вопрос о Польше – это вопрос жизни и смерти для Советского государства».

Рузвельт и Черчилль в общем и целом согласились с этим тезисом. Тем не менее они пытались торговаться со Сталиным по вопросу о восточной границе Польши. В частности, Черчилль настаивал на том, чтобы Львов остался в составе польского государства. Сталин, однако, был непреклонен: граница должна пройти по «линии Керзона», которая является этнической границей Польши. «Что же вы, хотите, чтобы мы были менее русскими, чем Керзон и Клемансо? Этак вы доведете нас до позора. Что скажут украинцы, если мы примем ваше предложение? Они, пожалуй, скажут, что Сталин и Молотов оказались менее надежными защитниками русских и украинцев, чем Керзон и Клемансо», – убеждал Сталин своих партнеров по переговорам. Вторым камнем преткновения стал вопрос польского правительства. Черчилль настаивал на том, что ПКНО представляет не более трети польского населения и попытка сделать его полноценным правительством Польши приведет к гражданской войне в стране. Сталин парировал – «лондонские поляки» вообще не представляют никого, кроме самих себя. В итоге было принято компромиссное решение создать новое польское правительство «на широкой демократической основе», то есть с участием представителей как эмигрантов, так и ПКНО. Итоговое решение было сформулировано следующим образом:

«Мы вновь подтвердили наше общее желание видеть установленной сильную, свободную, независимую и демократическую Польшу, и в результате наших переговоров мы согласились об условиях, на которых новое временное польское правительство Национального Единства будет сформировано таким путем, чтобы получить признание со стороны трех главных держав.

Достигнуто следующее соглашение: новое положение создалось в Польше в результате полного освобождения западной части Польши. Действующее ныне в Польше временное правительство должно быть поэтому реорганизовано на более широкой демократической базе с включением демократических деятелей из самой Польши и поляков из-за границы. Это новое правительство должно затем называться Польским Временным правительством Национального единства. (…)

Главы трех правительств считают, что восточная граница Польши должна идти вдоль линии Керзона с отступлением от нее в некоторых районах от пяти до восьми километров в пользу Польши. Главы трех правительств признают, что Польша должна получить существенное приращение территории на севере и на западе. Они считают, что по вопросу о размере этих приращений в надлежащее время будет спрошено мнение нового польского правительства Национального Единства и что вслед за тем окончательное определение западной границы Польши будет отложено до мирной конференции».

По поводу остальных стран Восточной Европы не было подписано никаких четких соглашений. «Декларация об освобожденной Европе» была весьма расплывчатым документом с предельно общими формулировками. Однако по сути и Рузвельт, и Черчилль согласились с доминированием СССР в Восточной Европе. Сталин, в свою очередь, подтвердил свои обещания не вмешиваться в вопросы, касающиеся Югославии и Греции.

Уже потом, в годы «холодной войны», «Ялта» стала на Западе синонимом неоправданно больших уступок Москве. Уже покойного к тому моменту Рузвельта и еще живого Черчилля обвиняли в том, что они пошли на поводу у Сталина, допустив, что государства Восточной Европы оказались в «коммунистическом рабстве». Критики Ялтинских соглашений, однако, не задавали себе простого вопроса: а была ли у Черчилля и Рузвельта возможность не согласиться? И что они могли сделать в ситуации, когда советские войска уже контролировали те территории, о которых шла речь? На дворе был не конец 1941-го, а начало 1945 года. Теперь уже Сталин мог вести переговоры с позиции силы. В своих мемуарах Черчилль, отвечая критикам, писал:

«Тем, на кого возложена обязанность справляться с положением в дни войны или кризиса, не дозволено ограничиваться исключительно заявлениями об общих принципах, с которыми соглашаются хорошие люди. Им приходится изо дня в день принимать определенные решения. Им приходится занимать позиции, которые затем надо упорно отстаивать, ибо как же иначе можно сохранить те или иные союзы, необходимые для действий? После того как немцы разбиты, легко осуждать тех, кто всеми силами старался поощрить военные усилия русских и сохранять дружеский контакт с нашим великим союзником, который так ужасно пострадал. Что случилось бы, если бы мы поссорились с Россией в то время, когда немцы все еще имели триста-четыреста дивизий на полях сражений? Наши надежды вскоре нас обманули, но все же в то время у нас не могло быть иных надежд».

Последней конференцией «Большой тройки» стала Потсдамская. Она состоялась летом 1945 года, уже после разгрома Германии. Здесь Сталину пришлось общаться с новыми людьми. Рузвельт скончался в апреле, его место занял Гарри Трумэн. Тот самый, который говорил, что русские и немцы должны убивать друг друга как можно больше. Черчилль проиграл выборы и уступил премьерское кресло лидеру оппозиции – лейбористу Эттли.

Новый американский президент попытался вести переговоры с позиции силы. У него в рукаве был сильный козырь – атомная бомба, только что прошедшая успешные испытания, о чем он не преминул сообщить Сталину. Советский лидер не особенно впечатлился. Он продолжал гнуть свою линию – Кенигсберг для Советского Союза, западная граница Польши по линии рек Одер и Нейсе, невмешательство англичан и американцев в дела Восточной Европы.

Трумэн пытался перейти в наступление по всем этим вопросам. По поводу западной границы Польши он, согласно протоколу конференции, заявил следующее:

«Ялтинским соглашением было установлено, что германская территория оккупируется войсками четырех держав – Великобритании, СССР, США и Франции, которые получают каждая свою зону оккупации. Вопрос относительно границ Польши затрагивался на конференции, но в решении было сказано, что окончательно этот вопрос должен быть разрешен на мирной конференции. На одном из наших первых заседаний мы решили, что исходным пунктом для обсуждения будущих границ Германии мы принимаем границы Германии, как они были в декабре 1937 года.

Мы определили наши зоны оккупации и границы этих зон. Мы отвели свои войска в свои зоны, как это было установлено. Но сейчас, по-видимому, еще одно правительство получило зону оккупации, и это было сделано без консультации с нами. Если предполагалось, что Польша должна явиться одной из держав, которой отводится своя зона оккупации, об этом следовало бы договориться раньше. Нам трудно согласиться с таким решением вопроса, поскольку никакой консультации по этому вопросу с нами не было проведено. Я дружественно отношусь к Польше и, возможно, полностью соглашусь с предложениями Советского правительства относительно ее западных границ, но я не хочу этого делать теперь, так как для этого будет другое место, а именно – мирная конференция».

Сталин возразил Трумэну, что речь идет не о «зоне оккупации», а о территории, уже покинутой немцами и занятой поляками. При этом он мог опереться на поддержку уже сформированного к тому моменту единого польского правительства. Поляки, вне зависимости от своего отношения к СССР, были, естественно, заинтересованы в том, чтобы отодвинуть свою границу еще дальше на запад. В этом отношении интересы Москвы и Варшавы полностью совпадали.

Что касается других стран Европы, то 17 июля американцы потребовали «немедленной реорганизации существующих правительств в Румынии и Болгарии». Излишне говорить, что им не удалось добиться ровным счетом ничего. У Трумэна не было никаких рычагов для того, чтобы добиться от Сталина устраивающего его решения. Более того, на конференции американский президент был вынужден выступить в роли просителя – ему было нужно, чтобы Советский Союз взял на себя обязательство как можно скорее вступить в войну с Японией.

Потсдамская конференция прошла уже под знаком начинавшейся «холодной войны». Прошел еще один год – и в Фултоне Черчилль произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе»:

«От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике поперек континента протянулся железный занавес. По ту сторону воображаемой линии оказались все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София, все эти известные города, а также населенные пункты вокруг них находятся в том, что я должен называть советской сферой, и все подчинено, в той или иной форме, не только советскому влиянию, но очень сильному и, во многих случаях, чрезвычайно сильному контролю Москвы. Только Афины – вечнопрекрасная Греция является свободной в выборе будущего благодаря британской, американской и французской помощи. Конт-ролируемое русскими польское правительство было поощрено делать большие и неправомерные нападки на Германию, и теперь имеют место массовые изгнания миллионов немцев в удручающем и невообразимом масштабе. Коммунистические партии всюду дорвались до власти и получили неограниченный тоталитарный контроль. Полицейские правительства преобладают в почти каждом случае, и пока, кроме Чехословакии, нигде нет и подобия подлинной демократии».

Черчилль несколько опережал события. Так называемая «советизация» Восточной Европы произошла чуть позднее, в 1947–1948 годах. Изначально советское руководство не планировало преобразовывать Восточную Европу по советскому образцу. В Москве хотели установления дружественных режимов, которые в первую очередь проводили бы дружественную по отношению к СССР внешнюю политику. Однако в обстановке нараставшего противоборства между Советским Союзом и западными державами такое решение оказалось невозможным. Советское руководство решило установить более жесткий контроль над Восточной Европой. К концу сороковых годов во всех странах региона у власти находились правительства, в которых лидирующую роль играли коммунисты.

К этому моменту «холодная война» уже бушевала вовсю. Договориться по германскому вопросу в этой обстановке было невозможно. Германия представляла собой слишком большую и ценную часть Европы для того, чтобы одна из сторон могла от нее отказаться. Западные союзники требовали проведения во всей стране свободных выборов. В Кремле не возражали, но хотели, чтобы Германия сначала была объявлена нейтральной страной – став, таким образом, буферной зоной между Западной и Восточной Европой. В 1949 году на карте Европы появились два новых государства. Западные оккупационные зоны объединились в составе Федеративной Республики Германия. Советская оккупационная зона превратилась в Германскую Демократическую Республику. Раскол Германии продолжался более 40 лет.

В том же 1949 году на свет появился Североатлантический договор. Западные страны объединились в рамках НАТО. Только через 6 лет, в 1955 году, Москва сделала ответный шаг: была создана Организация Варшавского договора.

Итак, что же получилось в итоге? В результате Второй мировой войны сформировалась советская зона влияния в Европе. Она включала в себя Польшу, Чехословакию, Румынию, Венгрию, Болгарию, Албанию, ГДР. К советской зоне влияния до 1949 года относилась Югославия, однако затем конфликт Сталина и Тито привел к серьезному ухудшению отношений. Тем не менее Югославия не перешла в стан НАТО, а выступала в роли своеобразного буферного государства. Другими буферными государствами являлись Финляндия, о которой мы уже говорили выше, и Австрия, получившая суверенитет в 1955 году.

После крушения Советского Союза много говорилось о том, что «мы кормили всю Восточную Европу». Ходила шутка про то, что «Россия – сырьевой придаток Болгарии». На самом деле подсчитать, кто кому сколько должен, довольно сложно даже в экономической области. Да, Советский Союз поставлял странам Восточной Европы энергоресурсы по низким ценам, субсидировал их экономику. Однако и выгоды, получаемые взамен, были достаточно велики. Многие, думаю, еще помнят пассажирские автобусы «Икарус» на улицах городов и болгарские овощные консервы «Глобус» в магазинах. Экономическое сотрудничество было, в конечном счете, взаимовыгодным.

Но был и еще один, несопоставимо более важный аспект. С точки зрения безопасности СССР, сфера влияния в Восточной Европе имела огромное значение. Это было своеобразное предполье, которое делало невозможным повторение ситуации 1941 года. В двадцатые и тридцатые годы СССР был фактически вытеснен из Европы, вдоль его западной границы находился «санитарный кордон» – цепочка враждебных малых государств, которые с радостью присоединились бы (а многие и присоединились в реальности) к любому нападению на Советский Союз. Теперь же вдоль границы страны протянулось подконтрольное ей пространство, что создавало большое стратегическое преимущество. Как писал в сентябре 1946 года один высокопоставленный советский дипломат, «СССР имеет в настоящее время значительно более прочные международные позиции, чем в предвоенный период. Благодаря историческим победам советского оружия, советские вооруженные силы находятся на территории Германии и других бывших вражеских стран, являясь гарантией того, что эти страны не будут вновь использованы для нападения на СССР».

Однако Европой дело не ограничивалось. Нельзя забывать и про Азию. В двадцатые и тридцатые годы в ослабленном до предела Китае шла фактическая гражданская война между центральным правительством Чан Кайши и коммунистическими повстанцами Мао Цзедуна. Советскому Союзу это было довольно выгодно – в Москве были заинтересованы в сохранении независимости Внешней Монголии, которую китайцы считали своей провинцией. Однако когда в 1937 году на Китай напали японцы, это заставило противников на время позабыть свои разногласия. Между коммунистами и Чан Кайши было заключено нечто вроде перемирия. Советский Союз стал помогать китайскому правительству поставками вооружений и военной техники. При этом в Москве предусмотрительно старались не ввязываться в конфликт с Японией – на западных границах ситуация была тревожной. После того как в 1939 году японцы крепко получили по зубам на реке Халхин-Гол, в Токио решили тоже лишний раз с русскими не связываться. В апреле 1941 года был подписан договор о нейтралитете.

А потом каждый занялся, если можно так выразиться, своими делами. Советский Союз сошелся в смертельной битве с Третьим рейхом. Япония в декабре 1941 года напала на США, одновременно продолжая кампанию в Китае. К 1943 году сомнений в победе американцев не оставалось ни у одного трезвомыслящего наблюдателя. В Вашингтоне тоже были уверены в успехе – вопрос был в том, какой ценой и в какие сроки успех будет достигнут. Японцы к тому моменту уже продемонстрировали свой национальный колорит – умение сражаться до последнего и идти в самоубийственные атаки. По некоторым оценкам американских военных, в процессе вторжения на территорию собственно Японии пришлось бы положить до миллиона своих солдат. Появившаяся под самый конец войны атомная бомба положение особо не спасала – она была хороша против густонаселенных городов, но имела ограниченную ценность на фронте. Да и мало было у американцев этих бомб.

Поэтому сначала Рузвельт, а потом Трумэн настойчиво просили Сталина вступить в войну с Японией. Советский лидер согласился – но только после победы над Германией. В августе 1945 года момент настал: советские войска нанесли мощный удар по расположенной в Маньчжурии Квантунской армии. В течение считаных дней крупная группировка японских войск оказалась разгромлена. Для Токио это стало последней каплей: император счел за благо капитулировать.

Потом, спустя годы, американские политики и публицисты начнут сожалеть: и зачем это мы пригласили русских к разделу азиатского пирога, вполне справились бы сами! Из будущего, конечно, всегда виднее. В годы войны никто не считал советскую помощь излишней и ненужной. Однако в итоге Советский Союз действительно небольшой ценой смог добиться многого. Советские войска находились в северной части Кореи и на северо-востоке Китая, оказывая большое влияние на происходившее в этих странах.

В 1949 году китайские коммунисты одержали триумфальную победу в гражданской войне. В этом была немалая заслуга советской помощи. Переход Китая, одной из крупнейших стран мира, в советский лагерь потряс американских политиков. Это означало резкое расширение советской сферы влияния в Азии. И это тоже являлось прямым последствием Второй мировой войны.

До Второй мировой войны Советский Союз был изолированным государством, с которым старались не считаться и само право на существование которого порой отрицали. После Второй мировой он стал сверхдержавой с собственной огромной сферой влияния, способной на равных бросить вызов мощнейшей стране мира – Соединенным Штатам. Не считаться с Москвой теперь не рисковал никто. Говорить о том, что СССР «выиграл войну, но проиграл мир», – грубейшая ошибка.


Вместо послесловия

Обычно в послесловии принято подводить итоги. Но мы с вами, уважаемый читатель, их уже подвели. Повторять написанное не хочется. Думаю, мне удалось со всей убедительностью доказать, что именно Советский Союз внес основной вклад в разгром гитлеровской Германии. Более того: СССР был вполне способен победить в одиночку. Разумеется, это потребовало бы куда больших сил, стоило бы еще большей крови – но конечный исход не оставляет сомнений.

Было бы глупо отрицать вклад наших западных союзников. И США, и Великобритания затратили большие ресурсы, сражаясь с Третьим рейхом. Сотни тысяч англичан и американцев оплатили Победу своими жизнями. И все же эти усилия, какими бы большими они ни были сами по себе, в конечном счете меркнут на фоне того, что совершили советские люди, наша страна.

Этот вопрос решен. Но осталось множество других, не менее интересных вопросов. И, положа руку на сердце, куда более сложных. Например, если взять все тот же вопрос о вкладе в победу и приложить его к Первой мировой. Какую роль сыграла там Россия? Была ли она незаслуженно лишена плодов победы, купленной в основном благодаря крови русских солдат? Или отсталая Российская империя была для немцев сугубо второстепенным театром военных действий, в то время как их судьба решалась на Западном фронте? Почти сто лет назад закончилась Первая мировая война, и почти сто лет существуют разные, порой диаметрально противоположные точки зрения по этому вопросу.

Или вот еще одна, куда более актуальная и больная проблема. Кто победил в так называемой «холодной войне» между СССР и США, продолжавшейся добрых четыре с половиной десятилетия? Действительно ли, как утверждают некоторые американские политики, США одержали полную и безоговорочную победу? Или, как предпочитают говорить отечественные руководители, победила дружба – стороны просто прекратили воевать друг с другом и помирились – а крушение Советского Союза было совершенно самостоятельным процессом, с результатом «холодной войны» напрямую не связанным?

В истории много интересных вопросов, много тайн и загадок. К поиску ответов можно подходить с горячим сердцем, но обязательно с холодной головой. И помнить о том, что докопаться до правды бывает значительно труднее, чем придумать красивую и приятную начальству ложь.


Оглавление

  • Предисловие О дурацких вопросах
  • Глава 1 Кто (больше) виноват?
  • Глава 2 Был ли Сталин союзником Гитлера?
  • Глава 3 Против кого мы воевали?
  • Глава 4 Легендарные четыре процента, или спас ли ленд-лиз Красную Армию?
  • Глава 5 Где и когда был открыт второй фронт?
  • Глава 6 Чей вклад был больше?
  • Глава 7 Кто выиграл мир?
  • Вместо послесловия
  • X