Дмитрий Иванович Яворницкий - Том 3. Военные походы запорожцев, 1686–1734

Том 3. Военные походы запорожцев, 1686–1734 2M, 622 с. (История запорожских казаков-3)   (скачать) - Дмитрий Иванович Яворницкий

Дмитрий Яворницкий
История запорожских казаков. Военные походы запорожцев. 1686–1734. Т. 3

© «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017


Предисловие

Третий том истории запорожских казаков написан автором при более благоприятных обстоятельствах, нежели второй: с начала весны 1894 года и до начала весны 1895-го автор имел возможность жить в Москве и пользоваться там не только печатными материалами, относящимися до истории запорожских казаков, но и весьма значительным количеством архивного богатства, находящимся в первопрестольной столице России. Таким образом, главным и наиболее ценным материалом для третьего тома истории послужили не изданные до сих пор документы, хранящиеся в трех московских архивах: Архиве Министерства иностранных дел, Архиве Министерства юстиции и Отделении архива Главного штаба. Кроме материалов московских архивов, автор пользовался также некоторыми документами Архива коронного скарба, при варшавской казенной палате, писанными на польском языке. Ввиду ценности архивных материалов и ввиду того, что они не изданы и, может быть, весьма не скоро дождутся издания в свет, автор нашел нужным менее важные из них пересказывать собственными словами, более же важные приводить целиком. Третий том обнимает собой период времени с 1686 по 1734 год и касается таких событий, как походы запорожцев вместе с русскими войсками на Крым; участие их в походах Петра на турецкий город Азов; походы под турецкие городки, Тавань, Кизыкермень и другие, на низовье Днепра; участие в полтавском деле вместе с гетманом Мазепой; удаление в пределы Крымского ханства и, наконец, продолжительные и усиленные хлопоты их о возвращении из «мест агарянских» в родные места.


Глава 1

Участие запорожских казаков в походе польского короля Яна Собеского на Молдавию. Сношения московских царей с крымским ханом при посредстве запорожцев. Предписание запорожскому войску от московских царей о совместном действии с воеводой Григорием Косаговым против турецких городков. Пререкания запорожцев с гетманом Иваном Самойловичем и недовольство чрез то на них со стороны московских царей. Грамота царей кошевому атаману Федору Иванику с воспрещением сноситься с жителями турецких городков и с приказанием подписываться «подданными царского величества». Участие запорожцев в первом походе русских на Крым. Действия запорожцев на низовьях Днепра против басурман под начальством кошевого атамана Филона Лихопоя. Возвращение русско-казацких войск из крымского похода к реке Самаре. Лишение Самойловича гетманского уряда. Намерение московского правительства о построении укрепленных городов на реках Орели и Самаре


Вечный мир, заключенный в 1686 году между Россией и Польшей и прекративший давно длившуюся обоюдную с той и другой стороны борьбу из-за обладания Правобережной Украиной, хотя и успокоил Россию на западной границе, зато привел ее к войне на южной: московское правительство, добыв чрез тот вечный мир Киев и вместе с Киевом некоторые другие, ближайшие к нему города, взамен того обязалось помогать польскому королю Яну Собескому в его борьбе с турками и с этой целью должно было открывать поход на Крымский полуостров.

Став в такое обязательство, московское правительство, по всегдашней своей осторожности, не сразу, однако, объявило разрыв Турции и Крыму и сперва вошло с ними в дипломатическую переписку. Эта переписка тянулась с весны 1686 года и до весны 1687-го.

Такая продолжительность переписки объясняется тем обстоятельством, что войну с Крымом и Турцией русские цари считали слишком важным предприятием и потому находили нужным серьезно приготовиться к ней. По-видимому, они не прочь были даже от того, чтобы поставить крымского хана и турецкого султана на мирную в отношении Польши ногу и заставить их без войны сделать уступку в пользу польского короля. Из Москвы в Крым и в турецкие на Днепре города отправлено было за это время несколько «любительных» грамот с претензией за обиды от подданных хана и турецкого султана подданным московских царей. Посредниками в доставке грамот одной и другой стороны были запорожские казаки.

Но одной доставки со стороны запорожцев царских грамот в Крым недостаточно было для Москвы: Москва, главным образом, надеялась на запорожцев как на военную силу, во многих отношениях незаменимую для предстоявшей с басурманами войны. Однако запорожцы вовсе не были склонны к тому, чтобы, так сказать, пойти в одну ногу с историей Москвы.

Между Кошем войска запорожских казаков и правительством московских царей уже в течение 30 предшествовавших лет сложились отношения, в силу которых запорожцы заняли оборонительное, а московское правительство наступательное положение. О равномерности сил в этой борьбе, разумеется, не могло быть и речи: запорожское войско от одного решительного прикосновения к нему московских войск сразу и навсегда перестало бы существовать. Но таких решительных мер Москва не могла предпринять в силу различных причин, не зависящих от нее. В этом отношении московское правительство находилось в полном смысле слова между двух огней. С одной стороны, оно не могло допустить рядом с собой такого явления, как община запорожских казаков, которая основана была на слишком широких народных началах, не слыханных ни в одной республике ни в древнее время, ни в Средние века. С другой стороны – оно находило весьма полезным для себя существование запорожского войска: при слабом экономическом развитии, при бедности в денежном и материальном отношениях и в то же время при быстром политическом росте, который значительно опередил рост экономический, московское правительство не было в состоянии содержать постоянной и сильной армии для борьбы с многочисленными своими врагами, в частности для борьбы с мусульманами и потому, по необходимости, должно было прибегать к помощи запорожского войска, которое ничего почти не стоило московским царям и всегда готово было пойти на борьбу с врагами святого креста и всего славянского мира. Правда, московские цари из года в год посылали запорожцам известную казну; но, во-первых, эта казна слишком была невелика, каких-нибудь 2000 рублей или 500 червонцев на восемь или на десять тысяч человек; а во-вторых, присылка ее не была определена раз навсегда, как это видно из того, что о такой казне нужно было бить челом царям и ежегодно посылать депутатов в Москву и, несмотря на то, нередко не получать ее в течение двух-трех лет[1]. Но запорожские казаки необходимы были Москве не только для борьбы против мусульман, они служили ей щитом и в ее борьбе против поляков: взяв в свои руки с половины XVII века Малороссию и весь ее, как тогда говорили, казакорусский народ. Москва вошла в многочисленные войны с Польшей, и в этом случае запорожцы существенно необходимы были для Москвы: они прикрывали южную границу Московского государства от басурман и давали возможность русским царям сосредоточить все боевые силы на южной границе для борьбы с польским королем.

Резкая противоположность между Запорожьем и Малороссией, с одной стороны, и Великороссией – с другой наиболее стала сказываться во второй половине XVII века. В течение всего этого времени в Московском государстве идет сильное развитие идеи государственности; в Запорожье и в Малороссии в это же время наиболее проявляется стремление к удержанию вековечных прав и вольностей и, чрез них, к сохранению индивидуальности народа. Лучшей формой для сохранения индивидуальности южнорусского народа, по понятию малороссийской массы, считалось казачество. Оттого малороссийский народ впоследствии и изукрасил казаков всеми цветами народно-поэтического творчества; оттого и теперь народ в своих воспоминаниях о казаках ставит казака выше человека и приписывает ему сверхчеловеческие достоинства. Само казачество, в лице наиболее развитых политически людей времени, понимая вполне свою роль, стремится к тому, чтобы организовать из своей среды сильную общину и тем сохранить свои права, свои вековечные вольности, а следовательно, чрез них и самую малороссийскую народность. Однако, при всем усилии малороссийских патриотов, они не могли достигнуть никаких положительных в своем стремлении результатов; в этом они встретили решительное противодействие со стороны московского правительства. Для достижения положительных результатов нужны были и время, и сильная организация в Малороссии и в Запорожье. Но московское правительство не могло допустить самостоятельной организации ни в Запорожье, ни в Малороссии, потому что всякая организация вообще, в частности и организация в запорожском войске, есть сила сама по себе; в сплоченной организации запорожское и малороссийское войско могло бы представить страшную силу, без организации – простую толпу. Оттого московское правительство зорко следит за каждым движением запорожских казаков в отношении проявления ими самостоятельной жизни и в мирное время не терпит их существования. Только в военное время оно прибегает к помощи запорожского войска и тут дает обещание сохранить за казаками и все их старые права, и все их казацкие вольности. Запорожцы понимают истинные отношения к ним московского правительства и, сколько возможно, силятся отстоять за собой существование своих прав и вольностей. Для этого они стараются пользоваться наиболее удобным для них случаем – войнами Москвы с враждебными ей соседями, главным образом с турками и татарами.

Как бы то ни было, но ввиду похода на Крым Москва возлагала на запорожцев большие надежды и, прежде всего, постаралась воспользоваться ими как посредниками между Крымом и Москвой.

Готовясь к походу на Крым, Москва должна была прежде всего выискать повод для нарушения мирных отношений к Турции и Крыму. Таким поводом послужил захват мусульманами на южных окраинах России в полон христиан и нападения татар на запорожских промышленников в разных степных местах. С этою целью посланы были к «султанову величеству» подьячий Никита Алексеев и гетманский «посыльщик» Иван Лисица с просьбой об отпуске русских полоняников из турецкой неволи. К «ханову величеству» отправлены были избранные от запорожского войска. Последние должны были изложить хану жалобы за подданных царского величества, малороссийских жителей и запорожских казаков, которые, ходя для звериных и рыбных ловель пониже Кизыкерменского городка, терпят там, вопреки мирному договору и установленной шерти бывшего хана Мурат-Гирея с Москвой, великие обиды от татар; у таких промышленных людей татары не раз курени разгромляли, «животы» грабили и самих казаков в полон брали.

Крымский хан Селим-Гирей, по-видимому, еще не знал о состоявшемся между Польшей и Россией мирном трактате; если же и знал, то был не вполне уверен в том. Во всяком случае, получив жалобу от русских царей, хан отправил в Москву своего гонца Мубарекшу-мурзу Селешова с обширным к царям листом. Ханский гонец выехал из Бахчисарая в конце апреля месяца, прибыл в Севск в мае, был допущен к царям июля 3-го дня 1686 года. В ханском письме было сказано, что, по жалобе великих государей относительно притеснений и обид малороссийским и запорожским промышленным людям, Селим-Гирей отыскал и «высмотрел» список шерти бывшего Мурат-Гирея, ханова величества, и в том списке нашел статью, которая касается одних торговых людей, имеющих приходить в самый Крым или в другие государства через Крым для торговых дел. О таких людях сказано: обид им не чинить, пошлин с них не имать, товаров у них даром не отбирать. Относительно же казаков, которые ходят для рыбных ловель, звериных промыслов и покупки соли на низовья Днепра, о том, чтобы с них никакой пошлины не брать, в той шертной грамоте не написано ничего. Однако хан «для умножения братской дружбы и любви» всем кизыкерменцам и собственным подданным «крепкий заказ» учинил, чтобы отнюдь с тех казаков, которые сухим и водным путем ходят для добычи не войной и не воровски, никаких пошлин не брать и обид им не причинять. А относительно разгрома казацких куреней, грабежа животов и захвата самих казаков в полон, то, по тщательному расспросу у кизыкерменцев и у ханских подданных татар, оказалось, что таких обид никому не было нанесено и что ни один человек из запорожских казаков не был взят в полон. Напротив того, во всем Крыму известно, что царские подданные, калмыки и донские казаки, не раз подбегали под Крым и немало причиняли в нем бед: пастухов татарских на степях разгоняли, лошадиные стада у них отбивали, по разным дорогам воровали и даже одного крымского посланца, ехавшего со многими людьми назад от султанова величества, побили и погромили. И татары «ради дружбы меж ханом и московскими царями тому казацкому дуровству терпят и противности им никакой не чинят». А еще раньше того донские казаки взяли под Черкасским городком Абдуагу и теперь «таят и мучат его у себя для того, чтобы он сулил за себя окуп большой». Да в шертных же крымских грамотах написано – быть хану другом для царского друга и быть ему недругом для царского недруга, так же поступать и царям, потому что кто царям друг, тот и хану друг, а кто хану недруг, тот и царям недруг, и это постановление нужно крепко с обеих сторон блюсти и достойно друг другу против всякого неприятеля помогать. Теперь, когда крымские войска пойдут против поляков, общих как для русских, так и для татар врагов, то и царям следует из ближних украинных или черкасских городов послать казаков для войны против общих врагов. А что до просьбы государей – позволить запорожцам, согласно грамоте султанова величества, вольно ходить для взятья соли к озерам близко Днепра, не брать с них пошлин и не чинить никаких обид, то нужно, чтобы царские величества прислали ханову величеству список с той утвержденной султановой грамоты, и когда время собирания соли придет, то хан ради вечной дружбы и любви будет радеть о том, чтобы казакам вольно было соль на озерах имать[2].

Когда ханский гонец находился еще в Москве, в это время там получилась весть о задержке московского подьячего Никиты Алексеева и гетманского посыльщика Ивана Лисицы в турецком городе Очакове и о приходе под город Керенск[3] и под другие царского величества украинные города крымского Мамут-султана с воинскими людьми для взятия подлинной ведомости об учиненном русскими царями мире с польским королем и для подговаривания царского величества подданных татар. Ханский гонец, поставленный по этому поводу на допрос, дал такой ответ, что набег тот, вероятно, сделала купа своевольных людей, как делают такие же набеги донские и запорожские казаки на татар, и хотя хан много раз писал о том к государям в Москву, но управа и розыск тем людям и до сих пор не учинены. На то ханскому гонцу возразили, что к запорожцам и донцам послан запрет отнюдь с ханскими подданными ссор и задоров не чинить, а ныне со стороны ханова величества мирным договорам делается явное нарушение тем, что к подданным царского величества, татарам, посылаются «прелестные» листы. Ханский мурза, ввиду такого дела, находил за лучшее, чтобы его отпустили с каким-нибудь нарочным из Москвы в Крым; он ручался, что тот нарочный, доставив его, гонца, в Крым, будет возвращен в целости до Запорот. Но гонцу на это объявили царский приказ, что пока не будут возвращены в Москву подьячий Алексеев и посыльщик Лисица, до тех пор и ему оставаться в Москве. Мурзе советовали так и в Крым написать с добавлением того, что в Москве как ему самому, так и всем людям при нем выдается «со всяким удовольством против прежняго» жалованье от царей. На это ханский гонец отвечал, что об отпуске царского подьячего и гетманского посольства он не станет хану писать, так как хан делает то, что захочет сам, а не то, что скажет ему какой-нибудь мурза; поэтому гонец находит, что держать его, мурзу, в Москве и смысла никакого нет, приехал он к великим государям с любительной грамотой, с любовью должен быть и отпущен из Москвы[4].

Оставив у себя ханского гонца, цари написали о том грамоту к самому хану и отправили ее сперва в Запорожье к воеводе Григорию Косагову и к кошевому атаману Федору Иванику с приказанием доставить ее в Крым с надежным казаком. Воевода и кошевой с общего совета выбрали для той цели запорожского казака Клима Шило да Сумского полка казака Богданова, которые отвезли царскую грамоту к кызыкерменскому бею, и бей отправил ее к хану в самый Крым.

В этой грамоте цари писали, что они принимали у себя ханского гонца, изъявили через него ханскому величеству приязнь и любовь и уже готовы были отпустить его от себя, как вдруг узнали о том, что царский подьячий Алексеев и гетманский посыльщик Лисица, возвращавшиеся «с уволенными» от Магмет-султанова величества русского народа полоняниками, задержаны в турском городе Очакове неизвестно ради каких причин. Оттого великие государи по необходимости и ханского гонца задержали при себе; а когда ханское величество отпустит русских гонцов, тогда без всякого задержания будет отослан и крымский гонец[5].

Пересылаясь с Крымом «любительными» грамотами, московское правительство на этом, однако, не останавливалось и в то же время брало свои меры для борьбы с басурманами. Так, в мае месяце послана была в Сечь царская грамота, в которой приказывалось запорожскому войску собраться всеми силами и чинить промысл «на перелазах» против басурман, где они привыкли переходить через реки и делать набеги на украинские города[6].

В это же время, пока происходила переписка между Крымом и Москвой, польский король Ян Собеский с половины июля месяца уже действовал в Галиции против турок. В самом начале августа он переправился через Прут и оттуда написал 10-го числа к запорожцам письмо с приглашением принять участие в борьбе против общих врагов, басурман.

В этом письме Ян Собеский, называя запорожских казаков мужественными, воинственными, доблестными и храбрыми людьми, любезно верными польскому королю, объявлял им, что июня 21-го дня он получил от царских величеств из города Москвы письмо с просьбой уведомлять о всех своих военных действиях против басурман и на этом основании находил нужным известить о том и запорожцев. Прежде всего король сообщал, что он истребил возле Каменца много хлебных запасов, невдалеке от города оставил для предупреждения вылазок из него неприятелей некоторую часть своего войска. Затем он сообщал, что сам, с главными силами, двинулся в неприятельскую землю и по дороге приказал, на весьма выгодных местах над рекой Прутом, насыпать три земляных окопа и в них поместить сильный охранный отряд войска. Придя в волошский край, он остановился в двух милях от Ясс и Цецоры и там принял от волошского народа добровольное предложение на подданство польской короне; молдавский господарь, по причине нахождения его сына в заложниках у турецкого султана, хотя и «отозвался письмом» к королю, сам, однако, скрылся. Приняв молдавских депутатов, король двинулся к крепости Цецоре, откуда намеревался немедленно двинуться к Яссам, укрепить столицу Молдавского государства, оставить в ней сильный охранный отряд войска и затем идти дальше вовнутрь страны для отыскания неприятельских сил и для принятия под свою защиту всех христианских народов. От пойманных басурманских языков и от доброжелательных людей король получил вести, что крымский калга-султан с значительным войском пошел в Венгрию на соединение с турецким визирем: там христианские войска[7] так стеснили Буду[8], что она едва ли устоит от их напора. Нурредин-султан расположился в Буджаке, и в самом Крыму остался только один хан с войском. Но на врагов напал страх и ужас, и от того страха орда от Буджака и Белограда имеет намерение идти к Днепру и соединиться с крымским ханом. «Предуведомляя о том верное наше войско, не сомневаемся, что, настигая врага в Крыму воинственною рукою, вы уже до сих пор воспользовались столь хорошим и вожделенным случаем для вечной славы их царского величества, любезнейших братьев наших, а также прославления веры христианской, к радости всех правоверных и к вечному посрамлению басурман. А если бы хан стал переправляться через Днепр, и вы бы, чего, впрочем, не думаем, не могли удержать его на переправе, то просим вас, хотя с частью войска, пробившись сквозь неприятеля, к нам прибыть»[9].

Коронный регент Станислав Щука, отправляя королевский лист к запорожским казакам, выразил желание о том, чтобы он доставлен был также донцам и «другим, кого касаться будет»[10].

Для сношения короля с Украиной и Запорожьем в то время установлен был почтовый пункт в Белой Церкви. Оттуда посылались гонцы в Киев, в города Левобережной Украины и в Запорожье. Добытые вести привозились обратно в Белую Церковь и оттуда доставлялись в Дубно, Львов и Заслав[11].

Запорожцы, получив королевский лист и списав с него подлинную копию, копию оставили у себя, а подлинник отослали Ивану Самойловичу, причем известили гетмана о том, что, ввиду просьбы короля, они отправили к нему «доброго конного товариства 2700 человек»[12].

Предприятие польского короля не имело, однако, никаких серьезных последствий ни для него самого, ни для его врагов: заняв столицу Молдавии Яссы, он двинулся было оттуда в Буджак, но тут встретил ханского сына с значительными силами татар; татары, пользуясь летней засухой, зажгли в степи траву и тем приостановили дальнейшее движение короля[13]. Тогда король, не получив вовремя поддержки ни от Австрии, ни от России, прекратил на время войну и воротился к польским границам ввиду наступившей зимы. В Филиппов пост он отпустил от себя запорожских казаков в Сечь, дав каждому из них по 10 битых талеров на казака «за их добре выгодную для себя военную службу» и через них же отправил всему запорожскому низовому войску благодарственное письмо за присылку конного отряда, прося и впредь не оставлять его своим вниманием в борьбе поляков против басурман[14].

Действия запорожских казаков против басурман не могли окончиться одним походом их в Молдавию, и запорожцам предстоял впереди целый ряд войн против исконных их врагов.

Для вспоможения запорожским казакам в их серьезной борьбе Москва послала к ним под начальством генерала и воеводы Григория Ивановича Косагова конных и пеших ратных людей. Отправляя воеводу к запорожцам, цари Иоанн и Петр с царевной Софьей Алексеевной писали кошевому атаману Федору Иванику о том, чтобы он, соединившись с русскими ратными людьми, шел под кызыкерменские места и на переправы Днепра, где татары привыкли переходить реку, и там чинил воинский поиск и промысел, сколько Бог всемогущий поможет[15]. Местом для стоянки Косагова с ратными людьми указан был Каменный Затон[16].

Однако такое приказание царей осталось без исполнения у запорожцев.

В самом начале месяца сентября воевода Григорий Иванович Косагов, стоявший в то время в Каменном Затоне, доносил царям, что, отправившись в Запорожье для общего с казаками чинення промысла против басурман, он говорил много раз о том с кошевым атаманом и всякий раз получал от него такой ответ, что без помощи со стороны гетмана запорожцам воевать с Крымом нельзя: на речке Каланчаке, в двух милях от Перекопа, стоит с многочисленными ордами сам крымский хан, а в Кызыкермене, Таванском и других турецких городках турки и татары «с великою осторожностью живут». В самом Запорожье теперь силы невелики: из казаков одни разошлись ради запасов в города, другие ушли к польскому королю, а человек около 300 пропало под Кызыкерменским городком. Вследствие такого малолюдства в крымские места и под турецкие городки опасно идти, чтобы и последних людей не потерять, – для такого похода нужна помощь из других мест. О такой помощи запорожцы уже много раз писали к гетману обеих сторон Днепра и не получили от него ничего. Без запорожцев же одним ратным людям в крымские и турецкие места ходить и языка добыть нельзя, потому что нет в полку таких вождей, которые бы знали хорошо поле и все крымские места. Оттого ни с Коша, ни с полка в Крым и «по се число» не посылали никого, хотя воевода беспрестанно кошевому атаману о том и говорил, и писал. Но кошевой стоял на одном, что без прибавочных ратных людей крымской войны он не начнет, и если гетман Самойлович не пришлет в Сечь ратных людей, то запорожцы в Крым не пойдут, а будут только свой Кош остерегать[17]. Кроме всего этого запорожцы указывали им и на недостаток челнов как на причину, по которой они не решились начинать войну против басурман[18].

Получив от Косагова такую весть, цари сентября 19-го дня послали кошевому Иванику и всему поспольству, бывшему при нем, новый приказ, чтобы казаки, пользуясь наставшим благоприятным временем, шли походом на турецкие города.

«Нам, великим государям, нашему царскому величеству, учинилось известно, что многие крымские орды с султанами из Крыма пошли на войну в Венгерскую землю против римского цезаря и против королевского величества польского, а в Крыму остался хан с небольшими людьми. По тем ведомостям в такое нынешнее время вам, кошевому атаману, над неприятелями воинской промысл чинить, и вам бы, кошевому атаману и всему поспольству, о том ведать должно и, по совету с генералом и воеводой, собравшись всем низовым запорожским войском, чинить над турскими и крымскими местами и на перелазах, где обыкли крымские войска переправляться через Днепр, воинский промысл. Да что по тому в воинском промысле по нашему царского величества указу учините, к нам, великим государям, писать»[19].

Тем временем, сентября 2-го дня, вернулся из Кизыкерменя в Сечь запорожский казак Клим Шило с товарищем Дмитрием Богдановым и привез с собою ханский лист, который был доставлен из Бахчисарая в Кызыкермень каким-то мурзой и зашит в красную тафту. Вместе с листом Шило принес воеводе весть, что хан вышел из Крыма и стал на реке Каланчаке, на Очаковском и Кызыкерменском шляхах, в двух милях за Перекопом и в двенадцати милях от Сечи и Каменного Затона. Косагов дал Шилу трех новых товарищей и велел ему ханскии лист отвезти немедленно в Москву.

Из доставленного ханского листа в Москве узнали, что крымский хан уже получил подлинное известие о происшедшем между Польшей и Россией мире и о состоявшемся между польским королем и московскими царями союзе для борьбы против Турции и Крыма. Называя себя великим государем, светлейшим, славнейшим, величайшим и любезнейшим, обладателем престола великой Орды и великого крымского юрта, кипчацкой степи бессчетных татар, бессмертных ногайцев тацких и тевкецких, живущих меж гор черкесов, Селим-Гирей упрекал московских царей за союз их с врагами Турции и Крыма – за задержание в Москве крымского гонца мурзы Селешова, за умышленный пропуск времени для размена, по установившемуся давнему обычаю, с обеих сторон пленных и за намерение идти войной под Крымский полуостров и под турецкий город Азов: «Богу известно, что нарушенье (мира) не с нашей стороны; желаем от Бога, кто сей мир нарушил, и то взыщи Бог над ним; мы крепко радели, чтоб в обоих государствах не было задору и войны, а вы с нашим недругом с польским королем, договор, вечный мир и союз учинили на том, что другу их другом, а недругом их недругам быть»[20].

Русские цари, не скрывая более своих отношений к польскому королю, находили нужным действовать пока в отношении хана путем слова и для того написали новую грамоту в Крым. Повторив в новой своей грамоте прежние доказательства тому, что нарушение мирных договоров произошло не с русской, а с крымской стороны, и поставив на вид то, что об этом писано было и Мурат-Гирею, и Хаджи-Гирею, и самому Селим-Гирею, великие государи объявляют последнему, что если он желает быть с ними в миру, то должен безусловно воспретить татарам делать набеги под украинные русские города, немедленно прекратить войну с польским королем, постараться склонить султаново величество к царской и королевской дружбе и добиться у падишаха, чтобы все завоеванное турками у Польши было возвращено польскому королю. Кроме всего этого, хан должен немедленно царского гонца Никиту Алексеева и гетманского посыльщика Ивана Лисицу отпустить из Очакова в Переволочну, куда уже давно отпущен и мурза Селешов.

Кошевому атаману Федору Иванику и воеводе Григорию Косагову послан был из Москвы приказ, чтобы они, поговоря между собой, без замедления отправили с кем пригоже из Запорожья царскую грамоту к крымскому хану. Такой же приказ послан был в Севск воеводе Леонтию Неплюеву, а одновременно с ними и гетману Ивану Самойловичу. Последнему, кроме того, приказано было сделать у Переволочны на Днепре обмен посланного туда крымского гонца мурзы Селешова на царского гонца Алексеева и гетманского посыльщика Лисицу со всеми находящимися при них невольниками и с их пожитками. А для лучшей безопасности того размена поставить на перевозе сотника переволочанского с товариством и по размене пленных всех русских доставить в Москву[21].

Сносясь такими «любительными» грамотами с ханом, московские цари в это же время, согласно условию заключенного мира между Россией и Польшей, исподволь готовились к походу на Крым. Само собой разумеется, что как польский король, так и московские цари в таком предприятии, как война против басурман, не могли обойтись ни без запорожских, ни без малороссийских казаков. А между тем у запорожских казаков с гетманом обеих сторон Днепра в это время шли сильные пререкания и большой раздор. Гетман Иван Самойлович в пространном письме, писанном в конце октября 1686 года к севскому воеводе Леонтию Романовичу Неплюеву, высказывал в самых резких словах причины своего неудовольствия на запорожское войско.

«Да будет вашей милости известно, что на Запорожье послано от меня запасу 500 бочек, денег 2000 золотых, горелки 5 бочек; только ж я, вследствие их неблагодарности, пожалел утруждать людей и подводы под тот запас, потому что ни при каких из бывших гетманов подводами им запасов не вожено и не только подвод не посылано, но издавна, даже при Хмельницком, запасов совсем не давано. Только Брюховецкий тот обычай ввел, чтоб им давать всякий год запасы, но и при Брюховецком запасов подводами (к ним) не вожено, – сами они, запорожцы, от Кишенки челнами отыскивали запасы вешнею порой. Как тогда, так и теперь подводами им запасов не годится посылать, и впредь им в том следует отказать. А что до того, что я, уже при своем уряде, много раз тот запас подводами посылал, то делал я то для того, чтобы справиться с ними во время их шатости, так как они в прошлые времена не только к полякам, но даже к басурманам обращались со своими обсылками. И то радение мое об их управлении чинил по моей верности к великим государям и потому, что не мог с ними тогда сладить. Ныне же, когда, по мирным договорам, они уже поступили в подданство царского пресветлого величества, гладить их тем не годится. Конечно, давать им запасов я не отказываюсь и как определил приготовлять по 500 бочек оного на каждый год и назначил давать им по 2000 золотых готовых денег, так всегда и будет все то доходить к ним… Таким же способом и в этот год, еще с ранней весны я писал им, что запас уже готов и чтоб они сами для себя отыскивали его. Я обещал им доставить до Кодака, откуда они могли бы уже и сами его забрать, так как и дальше того бегают в Варшаву и в Краков за хлебом, а тут дома почему бы им не взять его? Однако они, упорно став на своем, не захотели отыскивать его. Писал ко мне генерал и воевода Григорий Иванович Косагов о том, что они, запорожцы, негодуют против меня, припоминая, как им в городах нет, по воле их сердец, чести. Но они и сами не хранят чести: приехав в города, они причиняют убытки (и делают) озорничества, старшину побивают и людей всяких бесчестят и хотели бы так делать, как делали при Брюховецком. В какой бы город они ни приезжали, останавливаясь там на дворах, окна в избах вышибали и печи разбивали, питье сами себе насильно у людей забирая, беспрестанно упивались, старшого городового или меньшого, кого хотели, побивали, и за то никогда не несли наказания. Всего этого я, при моем уряде, не допускаю, да и допустить не хочу. В городах приказываю удерживать их и впредь самовольства им не позволю, за что они и гневаются и негодуют на меня, забывая то, что во всем сами виноваты, потому что не хотят быть в настоящем исправлении»[22].

Несмотря на такое негодование против запорожцев, гетман Самойлович при всем том вынужден был отправить к ним в виде вспомогательного отряда на все время зимы 400 человек казаков Гадячского полка с запасами по одному возу на казака и с охраной в числе нескольких человек простых людей, которым, по доставке в Запорожье провианта, велено было препроводить назад из-под фур лошадей[23].

Выражая свое крайнее неудовольствие на запорожцев в письме к воеводе Неплюеву, гетман Самойлович в то же время не поскупился изобразить их в самом непривлекательном виде и в послании к царям. Вследствие этого ноября 10-го числа из Москвы в Запорожскую Сечь послана была на имя кошевого атамана Федора Иваника и всего находившегося при нем посольства царская грамота от царей Иоанна и Петра и царевны Софии Алексеевны.

В этой грамоте государи упрекали запорожцев за то, что они, несмотря на готовившуюся войну России с Крымом, не перестают сноситься с басурманами. Крымский хан, ожидая со дня на день прихода русских ратных людей к его владениям, уже покинул полуостров и вышел в Перекоп; все турки и татары, живущие в Кызыкермене, Тавани и Ослам-городке, почуя беду, находились в большом опасении, а в это время кошевой атаман и все запорожское поспольство, несмотря на такое положение дел, ссылаются с теми кызыкерменцами, ездят к ним по разным своим делам и принимают у себя кызыкерменских купцов, приезжающих для продажи соли в самую Сечь. Осуждая такие поступки запорожского войска, цари предписывали кошевому атаману сделать «крепкий заказ» казаков запорожского войска из Сечи в Крым и турецкие ниже Запорот на реке Днепре городки не пускать, ни с какими товарами и хлебными запасами не ездить и в наставшее военное время неприятелям вспоможения в их хлебной скудности не чинить. «А что ты, кошевой атаман, в листах своих к кызыкерменскому бею и к другим пишеш и не прописывает того, что ты подданный нашего царского величества, то ты делаешь то непристойно, понеже Запорожье и вы обретаетесь в подданстве у нас, великих государей, у нашего царского величества, под нашею царского величества высокодержавною рукою, в чем на верную свою службу и на вечное нам, великим государям, нашему царскому величеству, в подданство и присягу свою учинили. И тебе б, кошевому атаману, впредь в листах своих прописывать подданным нашего царского величества. А что у вас впредь учнется делать, вы бы о том к нам, великим государям, к нашему царскому величеству, и к подданному нашему гетману Ивану Самойловичу, писали»[24].

И строгость приказа, и самое положение дел заставляли запорожцев повиноваться требованиям московского правительства. Торговые сношения с Кызыкерменем запорожцы принуждены были прекратить, взамен того они должны были собрать сведения о подлинных намерениях татар в Крыму. Удобным поводом к последнему представлялась доставка царской грамоты в Бахчисарай. Для отправки царской грамоты назначен был, с общего совета кошевого атамана Федора Иваника и воеводы Григория Косагова, запорожский казак Иван Кириллов Богацкий с казаком сумского полка Григорием Собченком да курским рейтаром Григорием Кичигиным.

Иван Кириллов Богацкий, выехав из Сечи ноября 2-го дня на Кызыкермень и Перекоп, ноября 12-го дня прибыл с четырьмя кызыкерменскими провожатыми в город Бахчисарай. Не доезжая до Крыма, в пути, запорожские посланцы видели какого-то польского полоняника, которого татары везли в Крым; от этого полоняника они узнали, что польский король возле города Белограда разбил ханского сына Нурредин-султана, с которым было 10 000 крымских татар, 10 000 янычар да несколько тысяч белогородских татар, самого ханского сына пленил и после того к городу Яссам отступил. По приезде в самый Бахчисарай запорожские гонцы самого хана в нем не нашли и были отведены к ближнему ханову человеку Батырь-аге. Тот ближний человек, Батырь, или Батырча-ага, взял у запорожских посланцев царскую грамоту, распечатав, прочел ее и сказал, что великие государи все доброе пишут в Крым, а потом в тот же день отправил грамоту к хану в город Козлов, запорожским же гонцам велел ханова приказа в Бахчисарае ожидать. В Бахчисарае гонцы прожили четыре дня и тут, то объясняясь с Батырь-агой, то беседуя с разными другими лицами, успели собрать очень важные сведения о намерениях татар. Прежде всего они узнали то, что все татары очень мало верят мирным заявлениям московских царей: воевода Григорий Косагов, говорил Батырь-ага, затем и прислан в Запороги от царей, чтобы готовиться на татар войной. Но если от войск русских царей будет какой-нибудь промысл на татар, то и татары не будут терпеть, и к дружбе, и к недружбе приготовят себя вполне. На такое заявление запорожские гонцы отвечали Батырь-аге, что воевода Косагов прислан в Запорожье с тем, чтобы защищать царские города от наездов татар, а не с тем, чтобы воинский промысл против них чинить. Затем Батырь-ага в разговоре объявил, чтобы великие государи отпустили мурзу Селешова в Крым, потому что ханово величество царского посла Алексеева и гетманского посыльщика Лисицу уже отправил в Москву. Запорожские гонцы и на это нашли у себя ответ: великие государи, говорили они, уже давно отпустили от себя мурзу, и тот мурза находится у гетмана на пути в Крым. При объяснении с гонцами Батырь-ага, между прочим, спросил их и о том, будут ли московские цари присылать хану казну, то есть попросту сказать, давать дань за все прошлые годы, когда они не отпускали ее в Крым. На такой запрос гонцы дали уклончивый ответ, ссылаясь на то, что они о таком деле не знают ничего. Живя в Бахчисарае, запорожские гонцы узнали и о том, что когда в Сечи появился с русской ратью воевода Григорий Косагов, то сам хан со своей ордой вышел за пять верст от Перекопа на Каланчак и стоял там, опасаясь московских ратных людей, до Петрова дня; узнав же, что воевода Косагов, стоя возле Сечи, делает город, а войной в Крым не думает идти, оставил у Перекопа султан-калгу, а сам ушел в Крым. Оставленный султан-калга стоял у Перекопа до приезда запорожских гонцов и потом, войдя в Крым, в ту же ночь послал на подворье к казакам толмача с запросом, зачем они присланы в Крым. Казаки тому толмачу ответили так, что пришли они с царской грамотой в Крым, а что в той грамоте – не ведают ничего. После этого султан-калга распустил свое войско по домам, а сам совсем ушел в Крым. Хотел было султан-калга из Перекопа идти в Белогородчину на выручку ханского сына, высланного против польского короля; но, услыхав о разгроме татар королем, свой поход отложил. Когда же польский король ханского сына взял в полон, тогда крымцы отпустили от себя польского ксендза, который прислан был для чего-то королем в Бахчисарай, но был закован там в кандалы и ходил целое лето в тех кандалах. Теперь того ксендза хан приказал расковать и ради мира с королем велел «с великою честью» в Польшу отпустить, дав ему на дорогу рыдван о двуконь; такой же рыдван дал тому ксендзу и Батырь-ага.

Находясь в Бахчисарае, запорожские гонцы узнали, что крымский хан посылал к калмыцкому тайше Аюку письмо с просьбой о помощи против польского короля; но калмыцкий тайша вместо ответа велел обрезать ханскому гонцу уши, губы и нос и в таком виде отпустить его в Крым. Кроме того, запорожские гонцы дознали и то, что в Крыму уже в течение двух лет не родился хлеб и был большой недостаток в конских кормах.

Отпуская из Бахчисарая запорожских гонцов, Батырь-ага им объявил, что у хана-де был такой план, чтоб ему самому ныне под государевы украинские города идти, а янычарам идти под Запорожскую Сечь, где воевода Косагов с московскими ратными людьми стоял, и для того похода хан изготовил было уже и большое число татарских войск, но когда получил мирную грамоту от царей, то войска те по домам распустил.

Когда запорожские гонцы были уже в обратном пути, то видели возвращавшуюся из похода на польского короля татарскую орду; о белогородской же орде гонцы слыхали, что она оставила у себя третьего султана для обороны против короля[25].

Оставив Бахчисарай, запорожские гонцы направились сперва в Сечь, а из Сечи декабря 13-го дня прибыли в Москву и привезли с собой от Селим-Гирея, Багатырь-Гиреева сына, лист. В своем письме Селим-Гирей писал, что, согласно просьбе великих государей об отпуске задержанного в крымской Украине русского гонца Никиты Алексеева, гонец и все бывшие с ним русские невольники «без убытка» отпущены из Кызыкерменя вверх по Днепру в Запороти. Отпуская царского гонца, ханское величество надеется, что великие государи, в свою очередь, отпустят крымского гонца Мубарекша-мурзу Селешова в Крым. Относительно же упрека со стороны царских величеств ханскому величеству в нарушении соседской дружбы и в нечинении ответа по поводу набегов на Украину азовских людей он, Селим-Гирей, отвечает, что, напротив того, дружбу соседскую нарушает не хан, а сами московские цари: подданные московских царей, донские казаки, захватили под Черкасским городком крымского человека Абду-агу и до сих пор держат его у себя. Кроме того, те же казаки, выплыв в Азовское море на каюках, воевали азовских, ногайских и черкесских людей; потом, соединясь с калмыками, ходили в Чунгур и много конских стад взяли у татар, и хотя крымский хан не раз писал о том царям, но ответа от них на то никакого не получил. Поэтому нарушение соседственной дружбы происходит не от хана, а от самих же царей. И если московские государи действительно желают держать с ханским величеством дружбу и прочный мир, то пусть они присылают, по установленному обычаю, казну (то есть дань) к разменному пункту под Переволочну на Днепре, вместе с казной пусть шлют царскую грамоту и задержанного в Москве крымского мурзу. Тогда будет между Крымом и Москвой настоящий мир. А что до просьбы государей не ходить против польского короля войной, то татары и не думали на короля ходить, а сам король на них трижды приходил, но, однако, «во всех своих приходах темным лицом назад возвратился»[26].

На такой ответ московские цари написали хану декабря 25-го дня третью грамоту с уверением дружбы и любви и извещением об отпуске гонца Мубарекши-мурзы Селешова «с удовольствованием по посольскому обыкновению» через Запороти в Кызыкермень. Замедление тому послу учинилось оттого, что и царскому гонцу Алексееву сделано было замедление в отпуске у татар. Впрочем, отпуская крымского мурзу, великие государи поставляют при этом ханскому величеству на вид то, что ханское величество не пишет ничего в своем листе о примирении Магмет-султанова величества с польским королем и не дает никакого ответа на то, почему с крымской стороны делаются частые загоны под украйные малороссийские и великороссийские города и чрез те загоны причиняются «многия разорения и нестерпимые досады» жителям тех городов. Вместо того ханское величество упрекает великих государей за действия на Азовском море донцов и указывает на это как на повод к разрыву дружбы Крыма с Россией. Чтобы раз навсегда прекратить ссоры, великие государи находят за лучшее выбрать между Запорожьем и Кызыкерменем одно из пристойных мест, выслать туда по равному с обеих сторон числу полномочных людей и установить между царским и ханским величеством прежнюю дружбу и любовь[27].

Написанную грамоту велено было при особом письме послать сперва в Запороти и из Запорот отправить «без замотчания» в Крым с тем казаком, какого «в ту посылку выберет сам кошевой атаман». На случай же, когда хан согласится на съезд представителей в каком-нибудь месте между Запорожьем и Кызыкерменским городком для прекращения обоюдных набегов и ссор, воеводе Григорию Косагову приказано было послать в Крым особых из сичевого товариства полномочных людей. Григорий Косагов, получив разом царскую грамоту и царское письмо, известил государей января 16-го дня 1687 года, что царское письмо он послал в Сечь к кошевому атаману Филону Лихопою, и в Сечи на раде письмо то было прочтено всем низовым казакам, а после той рады к воеводе Косагову приехал с пятью куренными атаманами сам кошевой атаман и объявил, что для отсылки царской грамоты в Крым наряжен казак Игнат Комалдут. И точно, казак Игнат Комалдут прибыл к воеводе января 17-го дня и в тот же день с колонтаевским казаком Голубинченком был отправлен в Крым[28].

Такая неопределенность отношений между Москвой и Крымом длилась в течение конца 1686 года и начала 1687 и держала в напряжении не только крымских татар, но и запорожских казаков. Последние с большим нетерпением ждали, чем кончится задуманный русскими поход на Крым.

Первый поход открылся с весны 1687 года. Для похода в Крым поднято было до 100 000 великороссийских и до 50 000 малороссийских войск. Главнокомандующим великороссийских войск назначен был князь Василий Васильевич Голицын. Начальником малороссийских казаков состоял гетман Иван Самойлович. С князем и гетманом должны были действовать заодно и запорожские казаки. У запорожских казаков кошевым атаманом на ту пору был Филой Лихопой.

Князь Голицын двинулся в путь раньше гетмана Самойловича и уже мая 20-го числа перешел с войском два притока речки Липнянки, впадающей в реку Орель при Нехворощанском городке. Русские двигались большей частью по направлению к югу и расположились у речки Орлика[29].

Гетман Самойлович поднялся из городов Украины в конце месяца мая и шел от города Полтавы с девятью украинскими полковниками, двумя полковниками компанейскими и одним полковником сердюцким; при тех полковниках были: один обозный, один судья, один писарь и два есаула. Перейдя реку Орель, гетман июня 2-го дня соединился у левого берега ее с князем Голицыным и двинулся к реке Самаре[30]. Дойдя до Самары, военачальники прежде всего должны были сделать на этой реке 12 мостов и по этим мостам в течение четырех дней перевозить свои обозы по две тележки в ряд. Вероятно, в это время князь Голицын посетил стоявший у Самары Николаевский пустынный запорожский монастырь и сделал в нем «вклад в 15 рублей»[31].

Перейдя реку Самару, соединенные русско-казацкие войска стали у Острой Могилы и тут, близ речки Кильчени, совершенно высохшей на ту пору от летних жаров, выкопали для питья несколько колодцев в аршин глубиной. Добытая в колодцах вода оказалась и хорошей на вкус, и в достаточном количестве. От Острой Могилы войска, оставя свою временную стоянку, пошли на речку Татарку и оттуда взяли направление между Великих Плес. От Великих Плес прошли через левые притоки Днепра Вороную[32] и Осокоровку, где «речка Терти притягла от моря»[33]. Далее войска двинулись на речку Вольную, где «речка Крымка притягла от Конской». От Вольной войска пошли на вершину Каменки[34]. В это время в армии говорили, что войско идет по правую руку Каменки, и тогда участник похода генерал Патрик Гордон велел искать Каменку, но, по его словам, этой речки не нашли. От Каменки войска двинулись к речке Конские Воды, или Конке, впадающей на две мили ниже острова Хортицы и на 7 миль ниже Сечи, где нашли довольно травы, но мало леса и нездоровую воду. Здесь обе части войска соединились вместе и расположились на стоянку: раньше того некоторая часть армии пошла через речку Московку, и так как это был более краткий путь, то она и пришла сюда раньше. Июня 13-го числа быстро построили через речку Конку мосты и начали советоваться о дальнейшем маршруте. В это время получено было известие о том, что впереди все сожжено и стояло в дыму и пламени[35]. Недалеко от левого берега Конки русско-казацкие войска заметили впереди себя несколько небольших отрядов татар и быстро рассеяли их[36]. Июня 14-го числа армия переправилась через Конские Воды и пошла по сожженным степям. От пыли и отвратительного запаха идти было тяжело; в особенности трудно и нездорово было как для людей, так и для лошадей. Потом войска расположились на небольшой речке Олбе (dem klienen Flusse Olba), невдалеке от Великого Луга, где нашли много воды и травы[37]. В этот день сделали две мили назад. Июня 15-го числа двинулись по сожженным степям к речке Янчокраку[38], где нашли мало травы и никакого леса, но зато множество диких свиней. Тут лошади, видимо, стали худеть, солдаты начали заболевать. Июня 16-го числа пошел сильный дождь, который, однако, только прибил пыль, но не освежил растительности. В это время сделали мосты из фашин через речку Янчокрак, которая в этой местности, благодаря дождю, сделалась очень болотистой; понадобилось три часа, чтобы переправиться через нее. От Янчокрака войска следовали по голым сожженным степям до речки Карачокрака. Июня 16-го числа лошади были уже сильно истомлены, а травы так было мало, что ее хватало настолько, чтобы только сохранить жизнь животным, и если бы приблизились татары, то лошади едва ли в состоянии были вывезти не только телеги с жизненными припасами, но и пушки; кроме того, все знали, что далее все сожжено и опустошено. Следовательно, нечего было и думать о завоевании Крыма. В это время, после долгих споров, решено было часть армии послать на днепровское низовье, а главную поднять до таких мест, где можно было бы найти продовольствие для конницы. Июня 18-го числа главная армия направилась[39] обратно ближайшим путем[40]. Перейдя речку Янчокрак, войска стали лагерем на возвышении Великого Луга, где нашли воду и немного травы, но никакого леса. В этот день прошли 3 мили. Июня 19-го числа армия отдыхала, и в этот день отправлен был гонец в Москву с известием о возвращении войска обратно. Июня 20-го числа армия продолжала путь далее, перешла маленькую речку Олбу и остановилась на реке Конские Воды, где нашла в избытке траву, лес и воду, хотя вода была нездорова. В этот день гетман с казаками перешел через реку и стал лагерем на «той» стороне, русские же на «этой». Было решено отдохнуть здесь несколько дней, чтобы откормить лошадей, изнуренных и не могших везти далее пушки и амуницию; но это принесло мало пользы, так как от воды, вредной для здоровья, в это время и людей и лошадей погибло немало[41].

Так описывает весь маршрут соединенных русско-казацких войск участник похода генерал Патрик Гордон в своем дневнике.

Сам гетман Иван Самойлович о первом походе русско-казацкой армии на Крым доносил в Москву, что от реки Самары русские обозы «пошли дикими полями и, пройдя несколько десятков дней, приблизились к Крыму за 100, а к Сечи запорожской за 30 или 36 верст, за речку Карачокрак, откуда зело горели сердца наши достигнути Перекопа и самого Крыма»[42], но пожар, поднятый татарами в степи, начиная от Конских Вод и до самого Крыма, то есть на расстоянии по приблизительному расчету ста верст, помешал начальникам войска привести свое желание в исполнение.

Степной пожар, как причина неудачи первого похода на Крым, был в то время у всех на устах. И точно, татары и далеко раньше, и много позже этого времени весьма часто прибегали к этому средству для того, чтобы отвратить поход в степь какого-нибудь опасного для них врага. О страшных размерах степных пожаров в прошлые века, когда все степи покрыты были густой, высокой и непролазной, точно лесная чаща, травой, можно до некоторой степени судить по теперешним пожарам в бывших ногайских и запорожских степях. Когда загорится в степи сухая трава, тогда, при господстве там в мае и июне северо-восточных ветров, настает настоящий, со всеми ужасами, ад. Пламя катит верст на сто, на сто двадцать вперед; повсюду раздается страшный треск; воздух делается нестерпимо удушлив и необыкновенно горяч; пожарная гарь слышится за шесть, за восемь часов не доезжая до места огня; дым валом валит полосой ширины в 15–20 верст. Земля делается настолько горяча, что на ней нет никакой возможности стоять. Все, что ползало по степи, жарится, лопается и распространяет везде едкий смрад. Все, что ходило по степи, – звери, дикие кони, рогатый и мелкий скот, дикие свиньи, различные грызуны – все, почуяв беду, бежит от огня стремглав, падает и погибает в пламени и в дыму. Верховые кони, обыкновенно раньше других животных чуя степной пожар, приходят в сильное беспокойство, постоянно ржут и стараются увлечь своих седоков в противоположную сторону от того места, где разливается страшное пламя огня. После такого пожара на сотни верст вся степь превращается в черное поле смерти, где надолго исчезает всякая жизнь. Всякие корма на такой степи исчезают совсем, и нужно ждать слишком большого дождя, чтобы привести землю в надлежащий ее вид, а после дождя необходимо ждать 10–15 дней, чтобы иметь подножный для скота корм. Таковы последствия степных пожаров теперь, но они были гораздо страшней двести – триста лет тому назад при сплошных и непроходимых травах в степи, особенно когда татары зажигали их в разных местах и когда движение ветра шло навстречу шедшим по степи войскам. Поэтому нет надобности заподозревать показание вождей русско-казацких войск, которые считали причиной неудачи первого похода на Крым степной пожар, хотя рядом с этим могло быть немало и других причин, как теперь некоторые исследователи стараются это доказать[43]. Стихийная причина, то есть поднятый татарами в степи пожар и гибель через то степных кормов, – главнейшая из причин неудачного похода русско-казацких войск на Крым. Но и тут некоторые из историков ставят вопрос, кто же, собственно, был виновником пожара в степи, сами ли татары или же вместе с ними и казаки? Уже очевидец первого похода в Крым иностранец Гордон уверял, что это дело не обошлось без содействия казаков: казаки, опасаясь, чтобы Москва, покорив Крым, не отобрала вольностей и прав у самих казаков, могли подать крымцам мысль произвести в степи пожар и не допустить москалей в Крым. Однако Гордон высказал в этом случае лишь собственное мнение и не подтвердил его никакими доказательствами, а потому, не прибегая к предположениям, следует в этом случае помнить то, что степной пожар, как средство защиты от врагов, весьма часто практиковался у татар, и незадолго перед походом русских на Крым татары таким же способом спаслись в Буджаке от польского короля.

Для того чтобы скрыть отступление всей русско-казацкой армии, а также для того, чтобы не дать возможности крымскому хану послать орду против польского короля, а белогородским и буджацким татарам соединиться в одно, решено было на военном совете июня 17-го дня отправить отряд великорусских войск в числе 20 000 человек и отряд малороссийских казаков также в 20 000 человек, или 8 полков, да несколько тысяч запорожских казаков к урочищу Каменный Затон, где стоял воевода Григорий Косагов, там велено соединиться им с Косаговым и идти в поход к Кызыкерменскому городку. Начальствование над отрядом великороссийских войск поручено было окольничему Леонтию Романовичу Неплюеву, а начальствование над малороссийскими полками предоставлено было гетманскому сыну, полковнику Григорию Ивановичу Самойловичу: «И велели мы, на ту сторону Днепра переправившись, к прежде реченному городку Кызыкерменю идти и осадить его шанцами; в тех промыслах приказал я быть и атаману кошевому с войском низовым, который, быв у меня в обозе, обещался во всех работах быть тщательным и верным… Хотя мы и надеялись на Днепровские луга, что (они) не лишат нас конских кормов, для чего и оперлись было обозами с пожженных полей о днепровские воды; но и в них никакой прибыли не обрели, вследствие тех причин, что в Днепр превеликие воды (стоят), которые еще не скоро опадут, показались только островы и холмы… Ради того стали ныне над Конскою Водой, выше устья Янчокрака, против Великого Луга, в сорока верстах от Сечи Запорожской, а сколько времени можно будет стоять, столько и постоим»[44].

Простояв у Конских Вод сколько было возможно, русско-казацкие войска двинулись выше и дошли до реки Самары. На ней уцелело еще 12 мостов от прежней переправы. Первым перешел по мостам гетман Самойлович. Но когда он стал на правом берегу Самары, в это время внезапно все мосты запылали огнем от неизвестной причины и в короткое время все, кроме двух, исчезли. После этого русские занялись сооружением новых мостов на месте сгоревших и потом уже перешли с левого берега реки на правый[45].

Хотя виновник поджога самарских мостов и не был обнаружен, но все стали обвинять в том гетмана Самойловича, что совпадало и с видами начальника русских войск, и с желаниями малороссийской генеральной и полковой старшины: первый, испытав неудачу в походе на Крым, выискивал лицо, на которое можно было бы взвалить всю тяжесть ответственности за несчастный поход; передние, ненавидя гетмана за его корыстный и надменный нрав, давно искали случая, чтобы избавиться от него. Потому, когда русско-казацкие войска перешли реку Самару и стали на правом притоке ее, речке Кильчени, то тут июля 7-го дня недруги Самойловича написали «доношеше об измене и неистовстве гетмана к великим государям» и подали его князю Голицыну, а князь Голицын на следующий день отправил то «доношение» в Москву[46], и через 14 дней после этого «скончалось гетманство поповичево»[47].

После низложения гетмана отправлен был гонец к сыну его, Григорию Самойловичу, и посланный нашел полковника с обозом ниже острова Томаковки, где вручил ему лист старшины о низложении его отца[48]. Сам князь Голицын написал приказ окольничему Леонтию Романовичу Неплюеву «принять и держать за караулом гетманского сына, Григория»[49].

После того главная армия перешла Кильчень и остановилась на рукаве этой речки. Военачальники избрали этот путь, чтобы скорее достигнуть реки Орели, так как до сих пор мало встречали воды и лесу. Июля 10-го числа армия выступила рано и шла по большим равнинам. У реки Орели войска имели остановку, где нашли достаточный запас дров, воды и травы. В этот день были сделаны мосты через реку, а 11-го числа июля войска перешли Орель, оставили пределы Запорожья и направились вдоль речки Орчика, а потом к реке Коломаку[50].

Пока происходили все эти события, тем временем оставленные на низу Днепра воевода Григорий Косагов и кошевой Филон Лихопой не без успеха действовали против басурман. Косагов отправил нескольких человек из своего полка судами к городу Кызыкерменю, а кошевой атаман лично пошел против турок. У урочища Каратебеня, на реке Днепре, между кызыкерменцами с одной стороны и русскими полчанами и запорожскими казаками с другой произошел бой, «и Божией милостью, а предстательством надежды христианские Пресвятые Богородицы и Приснодевы Марии, предстательством и молитвами московских и их чудотворцев и всех святых, а великих государей и всего их государского дома прилежною молитвою и счастием, те их, великих государей, ратные люди и запорожские казаки на Днепр турских людей побили и взяли на том бою два ушкала, а на тех ушкалах знамена да пять пушек да турок 29 человек; а их великих государей ратные люди и запорожские казаки пришли все с того боя в целости»[51].

Считая войну с ханом далеко не оконченной и имея в виду новый поход на Крым, правительница Московского государства царевна Софья Алексеевна между другими мерами для успеха в будущей с басурманами войне предложила князю Василию Голицыну построить на реках Орели и Самаре городки, «дабы оставить в них всякие тягости, запасы и ратных людей и дабы впредь было ратям надежное пристанище, а неприятелям страх»[52].


Глава 2

Избрание Мазепы в гетманы Малороссии и обязательства, данные им московским царям в отношении запорожских казаков. Царская грамота запорожцам об отрешении Самойловича, с объявлением в гетманы Мазепы. Посольство от запорожского войска в Москву казака Матвея Ватаги с пойманным татарским языком. Письмо от Коша к гетману Мазепе с поздравлением и с пожеланием многолетнего правления Малороссией. Враждебные отношения запорожцев к крымским татарам, захват ими татарских языков и отправка их с особыми посланцами в Москву. Пребывание запорожских посланцев в Москве и возвращение их из Москвы в Сечь. Переписка кошевого атамана Григория Сагайдачного с гетманом Мазепой по поводу обещанной им запорожскому войску помощи против мусульман, а также по поводу отдачи войску перевоза в Переволочив на Днепре и присылки жалованья войску запорожских казаков


С падением Ивана Самойловича малороссийским казакам предстоял выбор нового гетмана и вместе с тем новых генеральных старшин. Назначение того или другого гетмана в сильной степени интересовало и запорожских казаков: запорожцы уже давно утратили право личных сношений с Польшей и Москвой, и если им предстояла надобность в том, то они могли это делать только через гетмана малороссийских казаков. Гетман же наблюдал за запорожцами и в том случае, когда они пытались стать в такие или другие отношения с крымским ханом или турецким султаном. Отсюда естественно, что характер и воззрения гетмана не могли не влиять в известной степени на те или другие действия запорожских казаков. В самом избрании гетмана запорожцы в это время принимать участия уже не могли: и совершенная обособленность между украинцами и войском низовых казаков, и полное самовластие, с которым распоряжалась в Малороссии Москва, сделали это участие для запорожцев невозможным. Поэтому лишь только в Москве получилось «доношение» князя Голицына о необходимости отрешить от гетманского уряда Ивана Самойловича и вместо него избрать нового гетмана, то вскоре затем собрана была рада на реке Коломаке и на той раде июля 25-го дня 1687 года вольными голосами «малороссийских казаков и генеральной старшины», в действительности же под диктовку князя Голицына и близких клевретов его, выбран был на гетманский уряд бывший обозный войсковой Иван Степанович Мазепа, старожитного шляхетского украинского рода, Белоцерковского повета, знатный в войске человек[53].

Приняв булаву и присягнув на верность русскому царю, гетман Мазепа подписал 22 статьи, и в числе этих статей две касались запорожских казаков. Во-первых, для защиты от крымского хана великороссийских и малороссийских городов держать в пристойных местах полки и для промысла у Кызыкерменя и других турских городков часть тех полков посылать в Сечь и в иные тамошние места и над теми городками военный промысл чинить. Самих запорожцев держать в прежних местах, и борошно, и плату на каждый год им непременно в таком размере посылать, как им при прежних гетманах выдавалась плата всегда; и то борошно, и те деньги к ним на самый Кош запорожский отсылать; а миру запорожцам с Крымом и с городками (турскими) без воли государей никогда не иметь. Во-вторых, для утеснения Крыма и от нахождения крымских орд на великороссийские и малороссийские города войной на сей (левой) стороне Днепра против Кодака сделать такого подобия шанец, как и Кодак, а на Самаре и на Орели реке, и на устьях Орчика и Берестовой построить крепости и малороссийскими жителями населить и о том во все тамошние города универсалы послать с разъяснением о том, что в те места могут все желающие без всякого препятствия приходить; запорожцы же к тем крепостям и к жителям тех крепостей касаться не должны; кроме того, до окончания русско-татарской войны запорожцы и торговых сношений с татарами не должны вести[54].

Эти пункты Мазепа собственноручно подписал в день избрания его на гетманский уряд июля 25-го дня, и на том крест и святое Евангелие целовал.

Сентября 12-го дня на имя кошевого атамана Григория Сагайдачного послана была царская грамота из Москвы в Сечь с известием об отнятии у Самойловича гетманской булавы, о назначении Ивана Мазепы в гетманы малороссийских казаков и о милостях войску низовых казаков за участие в первом походе на Крым.

«Мы, великие государи, наше царское величество, тебя, нашего величества подданного, низового запорожского кошевого атамана Григория Сагайдачного и все поспольство пожаловали, велели Переволочанским перевозом владеть вам, войску низовому запорожскому; а вашим ли казакам у того сбору быть, или по приказу гетманскому его сборщикам и сборные деньги, что собрано будет, отдавать вам в войсковой скарб, и о том велено ему, гетману, учинить по своему рассмотрению. Да по нашей государской милости послано к вам наше великих государей годовое настоящее жалованье, деньги и сукна, по прежнему, с стряпчим Иваном Прокофьевым Свинцовым да с посланцами вашими, куренным атаманом Юском Михайловым с товарищи; да сверх того нашего великих государей настоящего годового жалованья послано к вам за вашу нынешнюю службу, что вы были в полках бояр наших и воеводе в крымском походе, из полка нашей царственной большой печати и государственных великих и посольских дел оберегателя, ближняго боярина полка двороваго, воеводы и наместника новгородского князя Василия Васильевича Голицына денежной казны 500 Рублев, а велено ту нашу государскую денежную казну окольничему нашему и воеводе Леонтию Романовичу Неплюеву отдать бывшему кошевому атаману Федору Иванику с товариством на все войско низовое запорожское»[55].

Вместо ответа на милостивую царскую грамоту запорожцы послали в октябре месяце в Москву через казака Матвея Ватагу с 32 товарищами татарского языка, взятого в воинских промыслах над Белогородской ордой, причем, пользуясь таким случаем, казаки просили позволения взять в Сечь две медные со станками и колесами пушки, находившиеся на острове Кодацком в распоряжении Семена Любовникова, взамен старых, негодных к стрельбе пушек, находившихся в Сечи. За присылку татарского языка цари Иоанн и Петр с царевной Софьей Алексеевной благодарили запорожское войско особой грамотой, и на просьбу о пушках отвечали позволением – новые пушки с острова Кодацкого взять в Сечь, старые, негодные к стрельбе, отправить на Кодацкий остров; с острова Кодацкого они будут отправлены для починки в Киев, а из Киева, в надлежащем виде, будут возвращены снова в Запорожскую Сечь[56].

В это же время запорожцы отправили своих посланцев с «поганским языком» и в Польшу. С 26 сентября по 10 октября в городе Злочове находились 10 человек запорожских казаков со старшиной Вышетравцем, и им выдано было за все время пребывания в Злочове 523 злотых и 15 грошей[57].

Октября 4-го дня запорожцы написали Мазепе письмо, в котором поздравляли его с получением гетманской булавы, желали много лет оставаться на гетманском уряде, быть полезным своей отчизне Украине и своему малороссийскому народу, оказывать ласку войску запорожскому и не «хирхелёвать на искоренение войска, як начал было хирхелёвать над ним зрадца попович». Письмо отправлено было депутацией из четырех полковников и 80 человек рядового товариства во главе с бывшим кошевым атаманом Федором Иваникой да Афанасием Марченком. Мазепа с большим удовольствием принял поздравление запорожцев, послал им гостинец по сто золотых, по одной куфе горилки и по десять бочек борошна на каждый курень, а на атаманов куренных по кармазину, кошевому Григорию Сагайдачному и войсковой старшине, то есть судье, писарю и есаулу, вдвое против куренных атаманов[58].

Но напрасны были старания запорожцев: Мазепа не мог быть истинно национальным деятелем. Не мог быть потому, что по воспитанию и по понятиям он был более поляк, чем малороссиянин, и его натуре противны были все простонародные стремления и традиции малороссиян. Скрывая, однако, до поры до времени свои настоящие инстинкты, Мазепа, как ловкий, воспитанный и превосходно образованный человек, прекрасно подделался под тон Москвы и старался казаться поборником великороссийских интересов и монархических начал в Малой России. Русские цари безусловно верили искренности Мазепы и предоставляли в его руки все средства (русские войска и наемные компанейские полки) для обороны против его зложелателей и против мнимых врагов Великой России. Таким образом Мазепа, прикрываясь силой и правом, дарованными ему Москвой, выступил против стремлений низшего класса людей Малороссии и вместе с тем против массы запорожского войска. Но малороссийская масса и масса запорожского войска, понимая настоящие стремления Мазепы, всеми мерами противилась ему, и эта борьба, то усиливаясь, то ослабляясь, смотря по времени и обстоятельствам, длится целых двадцать лет (1687–1708) и составляет сущность отношений между Мазепой и запорожским Кошем.

Первое столкновение между запорожцами и Мазепой началось уже вскоре после избрания последнего на гетманство.

В декабре месяце кошевой атаман Григорий Сагайдачный известил гетмана Мазепу через нарочных посланцев о своем походе на басурманские вежи. Для этого похода собрано было пехотное и конное войско и взяты были войсковые клейноты. Пехотное войско под начальством самого кошевого ходило правой стороной Днепра под турецкие городки; конное войско под начальством атамана Ирклеевского куреня Федора и бывшего кошевого атамана Филона Лихопоя ходило левой стороной Днепра. Поход увенчался полным успехом, и запорожцы «при многих трудах и храбрости, а особенно милостию божиего и счастием их царского величества» захватили живыми нескольких человек татар «из городской орды», шедшей по направлению к Крыму на низовом шляху, лежащем над Черной долиной. Декабря 16-го дня походное войско было уже в Запорожской Сечи, и тут татарские «вязни» были подвергнуты допросу с целью добытия от них вестей о басурманских замыслах. После такого допроса решено было собрать большое посольство от всего запорожского войска, взять двух татарских «вязней» и отправить их в Москву для «ведомостей». Для поездки в столицу назначены были бывший кошевой атаман Филон Лихопой, атаман Ирклеевского куреня Федор, атаман Титаровского куреня Ильяш, атаманы куренные – Конеловский, Каневский, Минский, Левушковский, Крыловский и к ним несколько рядовых казаков, в числе коих – Степан Рубан, Василь Мазин, Матвей Ирклеевский (нужно думать, Ирклеевского куреня), всех счетом 40 человек. Выехав из Сечи, запорожские посланцы направились на Переволочну, Решетиловку, Гадяч, Конотоп и из Конотопа прибыли в Батурин. Гетман Мазепа, приняв запорожское посольство и узнав, в каком числе оно вышло из Сечи, нашел невозможным отпустить его в полном составе в Москву и, ссылаясь на царский по этому поводу указ, дозволял ехать не больше четырем-пяти казакам. Запорожцы сильно противились этому, но гетман долго не уступал. Потом, однако, взяв во внимание то обстоятельство, что во главе посольства стоял Филон Лихопой, бывший кошевой атаман и «знатный человек в козацких подвигах», позволил идти в Москву Лихопою «сам-десят», а 30 человек из его спутников оставил близ города Батурина на прокормление и обо всем этом своевременно известил князя Василия Васильевича Голицына через стольника Андрея Ивановича Лызлова.

Отпущенные из Батурина января 14-го дня 1688 года, запорожские посланцы прибыли в Москву января 24-го дня в числе не десяти, а одиннадцати человек и там при расспросе в приказе Малой России дали такого рода показания. Слышали они (уже в пути), что к Запорожской Сечи приходила в большом числе крымская орда и добывала ее в течение трех дней, но милостью Божией и счастьем великих государей «потехи себе и поиска никакого не учинила и пошла прочь от Сечи». О крымском хане от выходцев и от взятых языков им известно, что он возымел замысел и уже находится в полной готовности идти на малороссийские и великороссийские украинные города. О турском султане посланцы слыхали, что он удавлен, а на его место посажен другой, а кто именно – неизвестно. О Венгерской земле цесарского величества римского им известно, что там был бой с турскими и с крымскими войсками и во время этого боя пало много татар и турок, в том числе калга-султан, тело которого отправлено было до Крыма. О королевском величестве польском ничего не известно, а пересылок у короля с ханом не было никаких.

Независимо от показаний запорожских посланцев дали свои показания и привезенные ими пленные басурманы – турской породы кызыкерменский житель Умерко Усманов и черный татарин села Октая Тугайко Шамакаев. Первый взят был запорожскими казаками на половине дороги от Кызыкерменя к Перекопу, куда он ехал с женой и с несколькими товарищами для покупки хлебных запасов. Запорожцы, напав на проезжавших татар, трех человек из них живьем в полон взяли да трех же человек и одну женщину зарубили, и только шесть человек татар от них «отсиделись». О положении дел в Крыму и в Константинополе Умерко Усманов сообщил такие сведения: турский султан действительно удавлен и на его место посажен брат его Урхан-султан. Новый султан находится в Константинополе и оттуда прислал в Кызыкермень свой указ с известием о выступлении в город четырех тысяч человек пехоты с пушками и со всякими воинскими запасами «для осторожности от московских войск». Прежний султан был убит вместе с великим визирем собственными его приближенными людьми, турками и арабами, в Венгерской земле. В Венгерской земле у турок были бои многие и на всех боях тех туркам и татарам удачи никакой не было.

Другой полоняник, Тугайко Шамакаев, про султана, крымских татар и польского короля сказал те же речи, что и турчин Умерко. После сделанного показания оба полоняника били челом великим государям о дозволении им креститься в православную христианскую веру и о принятии их на русскую службу.

Изложив все обстоятельства, происшедшие в Сечи и в Венгерской земле, запорожские посланцы просили великих государей за верную царским величествам службу и за воинские походы пожаловать их поденным питьем и кормом на время прожития в Москве и при отпуске на время поездки из Москвы до Сечи.

По той челобитной запорожских посланцев приказано было навести справки, какой корм и какое питье даваны были низовым посланцам в прежние годы. По наведенным справкам оказалось, что в прошлом году были в приезде кошевые посланцы Матвей Царевский с Филоном Лихопоем и с другими товарищами, привозившие татарских языков, и что в то время им дано было денег на день по 2 алтына, вина по 3 чарки, меду по 1 кружке, пива по 2 кружки, а на отпуске денег по 4 рубля, сукна кармазинного, тафты и пару соболей в 4 рубля. Другим посланцам, бывшему кошевому атаману Федору Иванику и Афанасию Марченку с товарищами, ездившим в сентябре месяце с поздравлением к гетману Мазепе и оттуда являвшимся в Москву, дано было денег по 3 алтына и по 2 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, а на отпуске – денег по 8 рублей, по сукну кармазину, по тафте одной, по паре соболей в 6 рублей каждая пара. Третьим посланцам, приезжавшим в Москву в октябре месяце, Матвею Ватаге[59], с двадцатью тремя человеками товарищей и со взятыми в плен крымскими татарами, дано было денег – Ватаге по 2 алтына и по 2 деньги, казакам по 10 денег, вина Ватаге по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, казакам вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки на день, а на отпуске Ватаге – 6 рублей, сукно аглинское, тафта, пара соболей в 2 рубля каждая, казакам – денег по 4 рубля, по сукну аглинскому, по паре соболей в 2 рубля каждая пара, да в дорогу поденного корму на 3 недели по тому ж, по чему им давано в Москве; кроме того, ветчины три полтя, вина 2 ведра и пива 4 ведра, а для топления изб и для варения пищи давано было по 2 воза дров на неделю да для вечернего сидения по 4 деньги свеч сальных на сутки, а на приезде, когда они были у руки великих государей, в тот день дан был им корм и питье с поденным вдвое.

Сообразно таким справкам приказано было выдать посланцам кошевого атамана Григория Сагайдачного Филону Лихопою, Федору, атаману Ирклеевского куреня, Ильяшу, атаману Титаровского куреня, да восьми человекам рядовых казаков «поденного корму и питья против приезду бывшего кошевого атамана Федора Иваника»: денег по 3 алтына и по 2 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, Федору и Ильяшу и прочим казакам «против приезду Матвея Ватажника», первым по 2 алтына и по 2 деньги, казакам по 10 денег, вина Федору и Ильяшу по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки, казакам меду по 2 чарки, пива по 2 кружки; а на приезде, когда они будут у руки великих государей, в тот день дать им корм и питье с поденным вдвое; а на отпуске дать им, Филону Лихопою 8 рублей, сукно кармазин, тафту, пару соболей в 6 рублей; Федору и Ильяшу денег по 6 рублей, по сукну аглинскому, по тафте, по паре соболей в два рубля пара на человека; восьми казакам денег по 4 рубля, по сукну аглинскому, по паре соболей в два рубля пара человеку да в дорогу поденного корму на три недели по тому ж, по чему давано им в Москве да, купя в ряду, дать два полтя ветчины; кроме того, с даточного двора дать два ведра вина, четыре ведра пива, а для топления избы и варения кушаньев по 2 воза дров на неделю да для вечернего сиденья по 2 деньги свеч сальных на неделю.

Назначенное по росписи содержание показалось запорожским посланцам очень скудным, и потому они подали челобитную о прибавке царского жалованья за их «верную службишку» в таком количестве, как сам Господь Бог известит великих государей». «Тем вашим великих государей жалованьем (по 10 денег на день), мы, холопи ваши, поденным кормом перед своею братьею оскорблены, и преж сего, государи, давано нашей братии поденный корм сполна и сверх поденного корму прислано было нашей братьи ваше великих государей жалованье на многие государские праздники, а нам, холопям вашим, вашего великих государей жалованья праздничного ничего не бывало; а того вашего великих государей поденного корму нам, холопям вашим, не стаёт и мы, холопи ваши, купя хлеб, соль и другой харч, живя в Москве, испроедаемся»[60].

Великие государи по той челобитной приказали выдать казакам сверх поденного корма и питья 5 ведер вина, 10 ведер меду и 10 ведер пива, 2 полтя ветчины да 1 стяг говядины, и после этого запорожцы, по-видимому, остались довольны царской к ним милостью.

Все запорожские посланцы отпущены были из Москвы февраля 6-го дня. Вместе с ними посланы были царские грамоты к гетману Ивану Мазепе и к кошевому атаману Григорию Сагайдачному. В грамоте к Мазепе цари похваляли гетмана за то, что он не пустил всех сорока человек запорожских посланцев в Москву, и предписывали ему на будущее время пускать не более 2 или 3 человек. Кошевому атаману Сагайдачному выражалась благодарность за верную войска запорожского службу с наставлением и впредь с такой же верностью великим государям служить и над неверными басурманами вольный промысл чинить[61].

В то время, когда посланцы запорожских казаков находились в Мрскве, в это самое время кошевой Григорий Сагайдачный, задумавший предпринять новый поход против басурман, но не имевший у себя на то достаточных сил, обратился к гетману Мазепе с просьбой о высылке в Сечь вспомогательного отряда около 1000 человек из малороссийских казаков[62].

Мазепа, обязавшийся в качестве региментаря запорожского войска оказывать запорожцам помощь в борьбе с неверными, ответил Сагайдачному через нарочно посланного в Сечь казака Тимоша Пиковца письмом о готовности прислать кошевому военную помощь для борьбы против басурман.

Однако прошло много времени, и запорожцы, не видя от гетмана никакой помощи, а чрез то не имея возможности начать похода против басурман и испытывая большой недостаток в прокормлении своих лошадей, решили отправить из Запорожья в украинские города на зимовлю несколько сот человек конного войска. Недовольный таким постановлением запорожского войска, гетман послал кошевому атаману Григорию Сагайдачному через товарищей Полтавского полка свой лист и в том листе писал, что из Запорожья уже слишком много, не в пример прошлым годам, вышло на зимовлю в украинские города низового товариства, и то товариство причиняет большую докуку жителям.

Запорожцы, получив гетманский лист, по своему обычаю, прочитали его в своей посполитой раде и, выразумев смысл того листа, чрез тех же товарищей Полтавского полка ответили Мазепе, что во всем этом деле сам же гетман и виноват, потому что он не позаботился прислать вспомогательного войска от себя для совместной борьбы малороссийских и запорожских казаков против басурман. «Если б войско городовое было при нас, то мы, взяв Бога на помощь, по нашей силе, чинили бы в пристойных местах промысл над неприятелями святого креста и в города бы не шли. А великая докука украинским людям происходит не от нас, а больше от компанейцев и сердюков, которые уже с давних лет сидят (в городах) и утеснение людям чинят. Сердюки и компанейцы и по настоящее время великим государям не оказали еще службы никакой: а мы, войско запорожское, будучи под высокодержавною пресветлых монархов рукой и работая верно службой своей, чиним промысл над крымскими и турскими людьми по нашей силе на обыклых местах»[63].

Глухое недовольство запорожцев на гетмана Мазепу скоро перешло в открытое, и они явно стали возбуждать народ Миргородского и Лубенского полков против притеснявших чернь полковых старшин. Этим хотел воспользоваться гетман заднепровской стороны, принадлежавшей Польше, Андрей Могила[64], выбранный в гетманы еще в 1685 году в городе Немирове после смерти гетмана Куницкого[65]. Мазепа перехватил одно письмо Могилы к запорожцам и поспешил донести о том в Москву. Из Москвы получен был приказ укротить запорожцев оружием с помощью бывших в распоряжении Мазепы великороссийских полков.

Запорожцы, не подозревая о таком распоряжении, послали Мазепе новое письмо.

На этот раз они обратились к гетману с упреком за то, что он нарушает исконные права запорожского низового войска. Гетман, принимая в свои руки булаву, дал обещание быть «во всем желательным» запорожскому войску, а теперь вдруг совершил неслыханное за все время существования войска дело: он задержал посланного из города Немирова от польского гетмана Андрея Могилы в Запорожскую Сечь казака с листом. Это – такое дело, на которое ни один из предшественников Мазепы не отваживался: «Мы, войско запорожское, по милости Божией, перед светлыми монархами нашими по сие время ни в чем не потеряли веры. Прочет те листы, умели бы к пресветлым монархам отослать и вашей вельможности объявить. Того для покорно вашей вельможности просим: изволь Нам, войску, объявить, о чем там писано, и прислать список с тех листов, чтоб войско не скорбело о том»[66].

Высказав свое неудовольствие, запорожцы при всем том не хотели мстить злом за зло и извещали гетмана Мазепу через своего кошевого атамана Григория Сагайдачного о действиях и намерениях врагов святого креста, крымских и белогородских татар: крымский хан находился в Крыму; Кантемир-султан с частью орды ради наставшего голода в Крыму пошел против черкес; калга-султан в Белогородчину пошел; а крымские чаусы постоянно приказывают, чтобы орда, по возвращении двух названных султанов домой, готовилась в поход на Русь. По этому случаю запорожцы давали гетману совет – разослать универсалы всем жителям городовым с предупреждением быть готовыми к отпору врагов, а о дальнейших действиях их обещали немедленные и точные известия подавать[67].

На все упреки запорожских казаков гетман Мазепа отвечал им по статьям. Во-первых, большого войска не высылал он из Украины в Запорожье потому, что боялся оставить Украину без защиты в случае прихода крымского хана с ордой, который, по настоятельным слухам, постоянно доходившим из Крыма в малороссийские города, действительно имел намерение сделать на Украину набег. Ради этой причины гетман с самой осени и до последнего времени всех малороссийских казаков в вооруженной готовности держал и как собственное, так и «охотницкое» войско утруждал, а оттого и не мог отправить на зимнее время нужное число войск в Запорожский Кош. Во-вторых, верно служа их царским величествам и желая сохранить хлебные «монаршеские» запасы под Кодаком, гетман отправил туда для оберегания запасов более полутора тысяч человек казаков; кроме того, с тою же целью гетман послал из великороссийских и малороссийских городов ратных людей к другим местам, что также послужило причиной помехи отправления из Украины в Запорожье вспомогательного отряда войск. В-третьих, украинское конное войско казаков не было и по другим причинам послано в Сечь: вследствие трудности из Украины в Запорожье пути, вследствие сильных морозов, свирепствовавших на ту пору в краю; вследствие недостатка в Запорожье кормов, отчего и сами запорожские казаки бросали свои места и шли на прокормление в города, к тому же и украинские кони не привыкли добывать себе из-под снега кормов. Посылать же запорожцам пехоту не было цели никакой, потому что конного неприятеля можно только конным войском воевать. Пехоту же можно было послать лишь в самую Сечь, но Сечь и самими добрыми молодцами, при помощи Божией крепка. Гетман посылал «немалое войсковое собрание» с есаулом Войцею под город Кызыкермень и по этому поводу писал к запорожцам в Сечь, чтобы и они приняли участие в походе полчан под Кызыкермень или под другой какой-либо турецкий городок. Однако запорожцы в том походе Бойцы участия почему-то не приняли и тем в немалое удивление гетмана привели. Относительно полезности или бесполезности компанейских конных и пехотных полков гетман, вопреки заявлению запорожцев о бесполезности их, утверждает противное тому, что они «не без потребы в малой России пребывают». Наемные войска и в других государствах с давних пор имелись и теперь имеются, и содержатся они «для скорейшего в военном деле поступка». В Малой России пехотные и конные полки, находясь во всегдашней готовности к войне, не только не приносят какого-нибудь вреда, напротив того, служат «для всенародной целости щитом»: где только окажется надобность в войсках, туда они по приказанию региментарскому немедленно спешат и немедленно дают отпор врагам; тогда как малороссийские казаки, занятые своим хозяйством, несмотря на крепкие приказы гетмана, не могут так поспешно выступать в поход: «Того ради оставьте, ваши милости, нелюбовь против оных, но любите их по братскому приятельству, помня, что вы и одной породы, и одной веры, и у одних пресветлых монархов находитесь в обладании». А что касается задержки Могилина посланца, ехавшего из Немирова с листом в Запорожскую Сечь, то гетман уверяет казаков, что он сделал то не из какой-нибудь неприятности к ним, а «из подлинной нужды и должности своей», потому что, храня верное подданство их царскому пресветлому величеству, он не только не смеет, но и не желает скрывать перед светлыми монархами присылку «зарубежных» листов. А так как Могила послал свой лист через малороссийские гетманского регимента города, то гетман иначе не мог и поступить, как задержать его у себя и объявить о том пресветлым монархам в Москву. От монархов же гетман получил милостивый указ прислать тот лист в Москву, в Малороссийский приказ, что и было в точности исполнено им. Когда же пресветлые монархи усмотрели, что в том листе шла непристойная и противная мирному договору речь от Могилы к запорожским казакам, то они решили написать о том польскому королевскому величеству с просьбой возбранить Могиле такую безрассудную смелость. «Ваши милости, ведайте, что пресветлейшие и державнейшие монархи наши, их царское пресветлое величество, установив вечный мир с его королевским величеством, навеки в мирных договорах утвердили и с обеих сторон полными присягами закрепили то, что как городовым, так и низовым войском запорожским надлежит владеть превысокому царскому пресветлому величеству и никто со стороны королевского величества не смеет ни посылать своих листов, ни вносить словесных, противных миру, речей как в города нашего регимента, так и на Запорожье… Исполняя приказание своих монархов и охраняя мирные договоры, я потому и задержал тот лист Могилин. О моем же расположении к вашим милостям, добрым молодцам, вы можете судить по тому, что я уроженец того же малороссийского края, как и вы; происходя от тех же предков войска запорожского, я должен верно служить их царскому пресветлому величеству и никогда не думал желать вам зла, на против того, думал об умножении всякого счастья для вас. Вы сами можете судить о моем усердии к вам после пребывания в прошлую осень тысячи человек вашего товариства у нас, когда я одних сукнами, других деньгами, третьих шубами удовольствовал, не считая того, что особо послано к вам на Кош… Изложив все это вашим милостям, предлагаю и советую вам поступать так: если вы получите откуда-нибудь мимо нашего ведома и мимо нашей воли письма, без воли царского пресветлого величества и без нашего гетманского ведома не отписывать на них, но присылать их к нам, а мы к царским пресветлым величествам будем их отсылать и сообразно указу царского величества будем поступать, чтобы и волю монаршескую исполнить, и мирный договор соблюсти»[68].

Лишая запорожцев возможности самостоятельно сноситься с царственными и властными лицами соседних им держав, гетман Мазепа при всем том требовал от них, чтобы они доставляли ему всякие сведения о военных действиях и намерениях турок и татар.

Так, когда распространился слух о низвержении Магомет-султана с престола, то гетман обратился к запорожцам с просьбой доставить ему «подлинные вести о неприятельском поведении басурман». Но запорожские казаки, имевшие столько причин к недовольству на гетмана, ответили ему «язвительным выговором, присланным на письме», и тогда гетман занес на них новую жалобу в Москву[69].

Однако эти пререкания между запорожцами и гетманом Мазепой скоро прекратились и ни к каким на этот раз серьезным последствиям не привели. В начале месяца марта запорожцы послали гетману Мазепе очень длинный лист и в этом листе просили о закреплении за войском низовых доходов с Переволочанского перевоза на Днепре, о присылке в Сечь бубен и армат и рочного, или годового, жалованья, о подтверждении исконных вольностей казаков, об извещении военных замыслов гетмана в предстоящем лете против басурман и присылке в Сечь нескольких тысяч рублей для уплаты сторожевым казакам. Что же касается известия гетмана об отправлении им под турецкие городки войскового есаула Бойцы с отрядом малороссийских казаков в помощь запорожским казакам, то запорожцы свидетельствовались Богом, что от Бойцы они не получали никаких вестей.

«Вельможный мосце пане гетмане войска их царского пресветлого величества запорожскаго, а наш вельце мосцивый пане и добродею в наставшее время постного поприща нам, всему войску низовому, пришло на мысль поздравить вельможность вашу с постом святым четыредесятницей: дай, Христе Боже, вельможности вашей сей пост святой в добром здравии и в счастливом на многия лета пановании проводить его, дабы Господь всемилостивый, при добром здоровье, даровал вам должайший век для опоры веры христианской, на страх и разорение всем врагам и неприятелям креста Христова, на победу и утешение христиан, и дабы вы дождались святых страстей Его, а потом трехдневному воскресению поклонились – того мы сердечно, по нашей искренней расположенности, желаем. Когда посланные с листом вельможности вашей прибыли до Коша к нам целы и невредимы, тогда мы, приняв из рук их лист вельможности вашей, сообразно обычаю нашему войсковому, в посполитой раде публично его прочитали и уразумели, что вы, вельможность ваша, пишете нам в ответ на прежний наш лист и на реляцию нашу, какую мы пред сим вельможности вашей писали, с посланными вельможности вашей мы посылаем и собственных благоразумных товарищей наших, Власа, Костю и Моисея, с листом о нуждах и потребностях наших. Прежде всего напомним вельможности вашей о Переволочанском той стороны перевозе. Этим перевозом жаловали нас пресветлые монархи наши за нашу верную працу и службу, пишучи к нам в поважных монаршеских грамотах своих прошлою осенью за счастливого рейментарства вашего, дабы с него на наши низового войска нужные потребы пожитки отбираемы были. Тогда и вельможность ваша, тому не переча, писал к нам, через посланных наших, сдаваясь на волю войсковую нашу, чтобы мы, для отобрания доходов наших, держали там дозорцу нашего. Как и прежде писали мы вельможности вашей, желаем мы, чтобы на том тракте в оставался дозорца, высланный от вельможности вашей, а причитающаяся нам от того перевоза деньги, на каждый год по 12 000 рублей на Кош присылались. Так и теперь мы до вельможности вашей пишем, вам подтверждая и напоминая, добродею нашему, дабы тот перевоз наш, дарованный от пресветлых монархов наших, ни в чем не был нарушен, и денег на каждый год с того перевоза Нам, войску низовому, дабы присылалось; теперь же вельможность вашу просим прислать нам с ласки вашей на расходы войсковые наши выбранные от прошлого года деньги с того перевоза. Но кроме того пресветлые и премилосердые монархи наши от милостивых щедрот своих жалуют каждый год нас, слуг своих и верных подданных, обыкновенным своим каждогодным жалованьем и за верную нашу им, великим государям, службу милостивым монаршим жалованьем нас обсылают. Так и вельможность ваша, как рейментарь к настоящий опекун наш, изволь каждый раз напоминать о том рочном жалованье и о всех наших недостатках войсковых пресветлым монархам нашим. А больше всего постарайся о том, чтобы нам было так, как было за блаженной памяти отца их, к Богу отошедшего, великого государя, царя Алексея Михайловича, за рейментарство славной памяти Ивана Брюховецкаго, когда Нам, войску низовому, на каждого человека присылалось по жупану да по двенадцати коп. денег. Потом, по взятии небожчика Брюховецкого на тот свет, сколько после него не было гетманов и рейментарей, то все они на свой пожиток то жалованье обращали да и теперь обращают. Мы просим вельможность вашу, как добродея нашего не лишайте нас, как слуг своих, панской любви и зичливости вашей; окажите ваше усердие и постарайтесь все то, что доходило нам с давних времен, испросить у пресветлых монархов наших. Как прежние, отошедшие к Богу, великие государи наши, отец их превеликих государей, и брат, содержали нас, войско запорожское низовое, в своей монаршей милосердой ласке и призрении, во всяких правах, свободах и вольностях войсковых, так и настоящие государи наши, как содержать нас при всех тех вольностях, так и впредь да будут нас в милости своей содержати и ласку свою монаршескую нам во всяких желаниях да оказуют, по старанию и ходатайству вельможносте вашей, добродея и опекуна нашего. В этом мы и на будущее время имеем надежду с своей стороны, увидя такую ласку от пресветлых монархов наших и от вельможности вашей, мы будем готовы верно и радетельно служити им, проливаючи пот свой за имя Бога нашего на превысокую славу пресветлых монархов наших, на пожиток христианству всему. Писали мы пред лик вельможности вашей, дабы вы с ласки панской вашей сообщили нам, войску низовому, о замыслах своих военных на предстоящее лето, ежели будете собираться на неприятеля креста Господня; и теперь о том покорно просим, чтобы вельможность ваша через сих наших посланных отписали и обо всем объявили. А как просили мы вельможность вашу, чтобы вы для сторожи несколько тысяч нам прислали, так и теперь покорно просим: изволь, вельможность ваша, как отец и опекун, о нас, тебе верных слуг, промышляти и нам для сторожи несколько тысяч прислати, ибо, ваша панская милость, сам добре знаешь, что мы, тут оставаясь, ни сеем, ни орем, только от работы своей имеем. Также об арматах и о бубнах, как уже несколько раз писали, так и теперь наипокорно просим, чтобы вельможность ваша к нам на Кош несколько штук армат и бубен без отказа прислали. Пишешь, вельможность ваша, до нас, укоряя о невысылке войска нами и поставляешь всем нам на видеявный, что ты Бойцу, есаула, с немалою купою войска под Кызыкермень послал и через него до нас, войска низового, писал, высказывая желание, чтобы мы на славу пресветлых монархов наших, любовною згодою, либо под Кызыкермень, либо на другое место сообща с тем войском над неприятелями промысл попрацовали. Этого мы и сами очень хотели, да и время у нас на то было. Но Бог свидетель душам нашим, что никакими письмами мы не были извещены от пана есаула и в тот час о том узнали, когда он городки те (турецкие) увидя, назад с войском повернулся. Очевидно, пан Бойца подобным умыслом хотел так поступити, дабы только ему одному, а не нам, войску, досталась слава; однако это иначе сталось, и лучше и для славы и для пожитка было б, если бы он дал знать и нам, войску низовому. Доложено в лист вельможности вашей о пехотах и о компанях, дабы мы не показывали вражды им, но миловали по-братерски згоду, как люди одной породы, одной веры и одних пресветлых монархов. Все мы это хорошо знаем; но и то знаем, что хотя через нас больше працы и услуги пресветлым монархам нашим происходить, но к нам, войску, такой платы, как им, не доходить – им каждый год по кафтану, по кожуху и по нескольку коп. грошей платят; о том мы имеем скорбеть немало. Таким образом, поручив вашему вниманию посланцев наших и пожелав доброго здравия вельможности вашей, отдаемся ласке вашей панской, с Коша марта 3, року 1688. Вельможности вашей, добродея нашего, всех бояр щиро зичливый и в услуге повольный слуга Григорий Сагайдачный, атаман кошовой войска их царского пресветлого величества запорожского низового с товариством»[70].


Глава 3

Царский указ о построении на реке Самаре крепости Новобогородицкой. Протест по этому поводу со стороны запорожских казаков. Письмо запорожцев к гетману Ивану Мазепе в Батурин и дворянину Семену Москалю на остров Кодак. Просьба, отправленная запорожцами к царям о нестроении на запорожской земле городов, и ответ на то запорожцам со стороны царей. Построение городов Новобогородицкого и Новосергиевского. Награда, данная Мазепе и генеральной малороссийской старшине за построение крепостей. Присылка запорожцам царского жалованья и благодарность за то от войска царям. Посольство от кызыкерменского бея к запорожским казакам и волнения по тому поводу в Запорожье. Розмир запорожцев с татарами и походы их на Низ к турецким городкам


Возникшие пререкания между запорожскими казаками и гетманом Мазепой, на время было прекратившиеся, снова возобновились по поводу затеянного московским правительством сооружения русских крепостей на реке Самаре, у северо-западных пределов запорожских вольностей. Сооружение самарских крепостей взял на себя Мазепа уже в самый день избрания его в гетманы. По первоначальному плану Москвы таких крепостей должно было быть несколько: в царской грамоте на пожалование Мазепе гетманского уряда говорилось, чтобы он «для утеснения и для удержания Крыма от нахождения поганских орд на великороссийские и малороссийские украйные города, сделал на сей стороне Днепра, против Кодака, шанец, а на реке Самаре, на речке Орели и на устьях речек Берестовой и Корчика (Орчика) построил бы города и населил бы их охочими малороссийскими людьми»[71].

Однако на первых порах дело ограничилось пока построением двух крепостей на реке Самаре. С этой целью апреля 18-го числа 1688 года гетману Мазепе через стольника Андрея Ивановича Лызлова послана была царская грамота с приказанием собрать 20 000 человек войска малороссийских казаков для строения самарских крепостей и для промысла над Крымом. В помощь гетману назначен был и воевода Григорий Иванович Косагов[72].

Со стороны московского правительства построение крепостей на границе Запорожья, кроме открытой цели иметь постоянный базис для войны с басурманами, заключало в себе и скрытую цель занять наблюдательный пост в виду поселений запорожских казаков и обезвредить действия их, а потом, с течением времени, и совсем прибрать к своим рукам. Запорожцы ясно видели, какую цель соединяла Москва с построением самарско-орельских крепостей, и стали на страже своих собственных интересов.

Первая весть о приказании построения на реке Самаре городов дошла до запорожцев не от гетмана, а от их посланца Филона Лихопоя, находившегося в то время в Москве и отправленного туда за получением царского жалованья для войска. Запорожские казаки, узнав о таком распоряжении московского правительства, поспешили написать (апреля 24-го дня) лист к гетману Мазепе с извещением, что ни кошевой атаман Григорий Сагайдачный, ни все войско запорожское низовое, верховое, днепровое, кошевое, будучее на лугах, на полях, на паланках, и на урочищах днепровых и полевых со всем поспольством старшим и меньшим, не позволят ставить никаких городов на реке Самаре. Войско немало дивится приезду на реку Самара от воеводы Леонтия Романовича Неплюева дворянина Семена Григорьеича Москаля с острова Кодака, где он оставлен был после первого похода на Крым при «государских» хлебных и военных запасах. Этот дворянин Семен Москаль вместе с полтавским хорунжим явился неожиданно для запорожцев «в лесную пущу и пасеку векуистую дедизную войсковую» и стал осматривать там на Кильчени и на Самаре места для сооружения крепости. «На каком основании, каким способом, чьим советом и поводом это делается, мы немало тому дивимся: от века в векуистой пуще нашей никто не ставил никаких городов; не было этого даже и тогда, когда мы находились под владением панов отчизных, ляхов, которые не выпирали нас из праде дезны нашей и из пасеки войсковой и никаких, кроме Кодака, не строили у нас городов».

Запорожцы просили гетмана Мазепу, как законного рейментаря своего, заступиться за них перед великими государями и исхлопотать царский указ о нестроении никаких городов на реке Самаре и тем «не вкорочать» им их вольностей войсковых, за что обещали «барзо и горячо» молить Господа Бога подать помощь богохранимым силам монаршим, также самому гетману вельможному, всем православным людям и всем рыцарям христианским против «агарян, неприятелей креста Господня», все их крепости в ничто обратить, всю реку Днепр от них очистить и все выходы, давние козацкие проторить. Не за грунт, не за маетности и не за роскоши луговые, а за вольности войсковые, за превысокую славу монархов и за набитки людей посполитых запорожцы всегда верно великим государям служили. Да и теперь они всегда «с достоинством груди свои подставляют, головы свои молодецкие покладают и нещадно кровь свою и пот проливают не за что другое, не за какие-нибудь ужитки, а только за помянутые вольности и за церкви божии».

Посылая Мазепе этот лист, запорожцы вместе с тем отправили к нему одного татарского языка, пойманного под турецким городком, и напоминали гетману о недавней отправке к нему трех своих казаков с изложением потребностей и нужд как самого войска, так и стоявшей в ту пору запорожской сторожи на Низу для своей сторожи запорожцы просили прислать две тысячи рублей денег, потому что само войско, по своей бедности и по израсходованию всех медных денег, находившихся в скарбнице войсковой, не имело чем стороже от себя заплатить[73].

Вслед за посланным письмом гетману Мазепе запорожцы послали письмо на остров Кодак дворянину Семену Григорьевичу Москалю с тем же извещением, что они ни в коем случае не позволят строить на Самаре городов, хотя с полным самоотвержением готовы воевать против неверных и за имя Бога и за царя[74].

Не довольствуясь письмами к Мазепе и к дворянину Москалю, запорожцы июня 5-го дня отправили в Москву посланцев со взятым ими татарским языком и через них заявили свою жалобу на построение самарских крепостей самим государям и правительнице Софье Алексеевне.

Из Москвы на жалобу запорожских казаков послана была июня 14-го дня на имя кошевого атамана Григория Сагайдачного царская грамота, в которой говорилось, что гетман Мазепа вышел из Украины не для чего иного, как для похода против басурман и строит самарские крепости не против запорожцев, а против исконных врагов святого креста.

«Божюю милостию от пресветлейших и державнейших великих государей и великих князей Иоанна Алексеевича, Петра Алексеевича и великой государыни благоверной царевны и великой княжны Софии Алексеевны, всея Великие и Малые, и Белые России самодержцев и многих государств и земель восточных, и западных, и северных отчичей и дедичей, и наследников, и государей, и обладателей нашего царского величества подданному низового войска запорожского кошевому атаману Григорию Сагайдачному и всему будучему при тебе поспольству наше царского величества милостивое слово. Указали мы, великие государи – наше царское величество, ближнему нашему окольничему и наместнику карачевскому Леонтью Романовичу Неплюеву с великороссийскими конными и пешими ратными многими людьми да верному подданному нашему войска запорожского обоих сторон Днепра гетману Ивану Степановичу с малороссийскими полками идти на нашу великих государей службу для промысла над неприятельскими крымскими людьми и под городки, под Кызыкермень и иные. Да им же окольничему нашему и воеводе, и подданному нашему гетману, указали мы, великие государи, за помощиею божиего и за предстательством пресвятые Богородицы и за молитвами московских и киевопечерских чудотворцев на реке Самаре для наивящего неприятелю утеснения и для защищения от их же неприятельского приходу на великороссийские и малороссийские городы, а паче защищая самих вас, наших царского величества подданных в Сече живущих, построить город и быти тому городу для пристанища нашим царского величества ратным людям и для склада всяких запасов впредь, даст Бог, воинского на Крым походу. А ныне нам, великим государям, нашему царскому величеству, ведомо учинилось, что у тебя, атамана и у всего войска низового, о том городовом строении некое сомнение быти имеет, будто бы тем строением права и вольности ваши были нарушены и в рыбных ловлях, и в пасеках, и в звериных добычах учинились убытки, о чем вы и к подданному нашему, гетману, писали. И мы, великие государи, наше царское величество, вас, атамана и все низовое войско, сею нашею царского величества грамотою милостивою обнадеживаем, что вам, кошевому атаману и всему войска низового запорожского поспольству, та на Самаре крепость в тяготу и во отнятие пожитков ваших ничем быти не имеет и права ваши и вольности нарушены никогда не будут, а пасеки и рыбные ловли и всякую добычь на обыклых местах имети б вам по-прежнему без всякого сомнения, а обидимы ни от кого не будете; в том бы вам на нашу царского величества милость быти надежными; а когда по милости божией у нас, великих государей, у нашего царского величества, нынешняя война с крымскими людьми престанет, и тогда в той Самарской крепости наш царского величества указ милостивый учинен вам будет. А то вышепомянутое городовое строение делается не для иного чего, только для славы имени божия и на защищение великороссийским и малороссийским народам, а паче и самих вас, от нашествия поганых басурман и для промысла над ними. И вам бы, кошевому атаману и всему войска низового запорожского поспольству, сей наш великих государей указ ведать и нам, великим государям, нашему царскому величеству, служить верно и над общими всех християн неприятелями, над турскими и крымскими людьми, воинский промысел, при помощи божией, чинить обще с нашими царского величества великороссийскими и малороссийскими ратьми, а с крымским ханом и с турскими городками не мириться и ни о чем с ними не ссылаться; а служба ваша у нас, великих государей, никогда забвенна и милость наша государская от вас отъемлема не будет»[75].

Одновременно с царской грамотой отправлен был к запорожским казакам и гетманский лист. Гетман, подобно царям, писал запорожцам, что возводимые на Самаре крепости строятся по приказанию великих государей, перечить воле которых ни в коем случае нельзя, и что цель построения этих крепостей не «утиск и обида» для низового запорожского войска, а защита его и всего малороссийского народа от неприятелей. Письмо Мазепы отправлено было запорожскому войску через казака Семена Вергуна, который вместе с тем вез кошевому атаману Григорию Сагайдачному подарок от гетмана в тысячу червонцев. Отправляя своего посланца в Запорожскую Сечь, гетман Мазепа через него же извещал казаков о предпринимаемом походе своем на самарские броды и о намерении от Самары идти на Крым, а также о скором прибытии с той же целью воеводы Григория Косагова на Запорожье[76].

После всего этого запорожцам ничего другого не оставалось ответить гетману, кроме того, что перечить воле государей они не смеют[77], и тогда гетман Мазепа поспешил известить о том царей через особо посланное (июня 23-го дня) письмо в Москву. В своем письме Мазепа писал, что кошевой атаман Григорий Сагайдачный с покорностью явился на остров Кодак и взял оттуда новые пушки, присланные из Москвы взамен старых для запорожского войска. Князю Василию Голицыну гетман Мазепа сообщил, независимо от письма к царям, «о несопротивлении запорожцев царской воле касательно построения крепости на реке Самаре»[78].

Затаив в себе на время чувство недовольства за построение русских крепостей на реке Самаре, запорожские казаки перенесли свое внимание на ближайших своих соседей, турок и татар. Весной 1688 года куренные атаманы Кузьма Порывай да Иван Шумейко с 15 товарищами отправились для воинского промысла из Сечи к устью Днепра. Выйдя к морю и миновав турецкие городки, Порывай и Шумейко заняли там наблюдательный пост и оставались в таком положении до Петрова дня. Накануне самого Петрова дня они узнали, что к ним ехали еще три конных казака с шестью конями. Но об этом проведал кызыкерменский бей и послал за ними «для взятия языка» на двух лодках турок, 35 человек. Посланные турки, отошед от Кызыкерменя на 3 дня пути, остановились в урочище Кардаш-Урман и пробыли там 17 дней; на 18-й день наехали к ним на стан три конных запорожских казака, и турки немедленно обступили их кругом. Но так как в том месте было болото, то турки могли схватить только одного казака с шестью конями, а другие два ушли в болото и «оттопились» от своих преследователей. Захваченного в плен казака турки послали в город Кызыкермень лодкой, а взятые при нем шесть голов коней отправили туда же полем с двумя турками, между коими был Ахмет Рамазанов из Кемлова. Но когда турки, шедшие полем, отошли всего лишь на три часа пути от урочища Кардаш-Урма, то на них наскочили казаки, стоявшие при устье Днепра, отбили всех коней у них, захватили в полон турчина Ахмета Рамазанова и с этой добычей поспешили в Сечь[79].

В Сечи бывший на ту пору кошевой атаман Филон Лихопой дал Кузьме Порываю и Ивану Шумейку свой лист и отпустил их с четырьмя товарищами к гетману Мазепе, выехавшему в то время на реку Самару в виду постройки на ней московского городка. Кошевой просил гетмана наградить посланных казаков «за их верные труды» и отправить к великим государям в Москву. Мазепа, приняв июля 20-го дня Кузьму Порывая и Ивана Шумейка и расспросив их обо всем случившемся с ними на устье Днепра, отпустил их в числе семи человек[80], после совета с воеводой Неплюевым, в Москву.

Кузьма Порывай и Иван Шумейко прибыли в Москву августа 10-го дня, были у царской руки и, рассказав там о бывшем деле на устье Днепра, прибавили к тому несколько вестей о крымском хане, польском короле, запорожском войске и о действии русских строителей крепости на реке Самаре. Крымский хан, по их словам, находился в Крыму; польский король стоял на Глиняном поле; запорожские казаки – в розмирье с турками, а русские люди – при постройке крепости на Самаре-реке: «Как были они на Самаре-реке, то при них городовой стены сделано было в вышину человека в два. А что город тут построен, то им от того утеснения никакого в том нет и о том (они) благодарят Господа Бога».

В Москве пожелали отобрать сведения и у самого турчина Ахмета Рамазанова. К сказанному казаками Ахмет Рамазанов прибавил вести о калга-султане, который, по его словам, воротившись из Венгрии, стоял за Бугом над Делигулом, выше Кочубеева (теперь Одессы), с сорока или тридцатью тысячами человек орды татар калга-султан имел приказ от хана оберегать Крым и турские на Днепре городки от христианских войск. Самому хану от турского султана было извещено, чтобы он не надеялся на помощь от него и самолично защищал Крым от врагов. Турецкий султан с визирем живет в Царьграде, а султанские войска с сераскер-пашой стоят в Бабе. В городе Кызыкермене находится не больше 1000 человек «всяких чинов людей», остальные, вследствие голода, разбежались еще в прошлом году, и хотя в Кызыкермень прислано из Царьграда 20 с хлебом стругов, но того хлеба не станет и на полмесяца жителям городка. Об Ураз-мурзе и его белогородской орде слышно то, что с ним польские сенаторы чинят договор, чтобы сделать размен пленных с той и другой стороны. А с запорожцами у турок никаких пересылок нет[81].

Не успели Кузьма Порывай и Иван Шумейко отъехать из Москвы, как тут же явились новые от запорожского войска посланцы, куренные атаманы Иван Лотва и Макар Донской с товарищами.

Причина их приезда в Москву была такова. Гетман Иван Мазепа и воевода Леонтий Неплюев, стоя таборами на речке Кильчени, получили известие от каких-то людей, будто бы «запорожцы взяли себе намерение учинитися упорными против монаршеского указу и учинили перемирие с крымским ханом и с турскими городками». Желая проверить это известие на месте, гетман Мазепа и воевода Неплюев отправили июля 11-го дня в Запорожье нарочных посланных с увещательными письмами к низовым казакам. Запорожцы, прочитав те письма, стали «выговариваться из такового оболгания» и сперва написали о том гетману и воеводе письмо; а потом послали двух своих куренных атаманов Ивана Лотву да Макара Донского с шестьюдесятью товарищами, выбранных всем войском[82]. Они «крепко обязывались, что у них никакой противной мысли не бывало, и обещались, что они, как на вечное подданство великим государям святой крест целовали, так верно до скончания жития своего пресветлейшим монархам своим служити имеют, а тех оболгателей, которые, их в должности надлежащей неистовствии ославляли, просили гетмана наказать жестоким наказанием». Правда, запорожцы получили лист от кызыкерменского беглербея, но тот лист доставил им толмач немировского гетмана Могилы, и касался он исключительно вопроса о размене пленных. Толмач был послан господином Могилой для окупа невольников и ходил с той целью по Белогородчине и по всему Крыму и оттуда отпущен был на запорожский Кош с письмом к запорожскому войску от кызыкерменского бея. В этом письме бей ставил на вид низовому войску то, что еще в прошлом году он отпустил «на совесть» в Сечь четырех человек запорожских невольников – Шоха, Янка Молчаненка, Еська Стряпченка и одного старого человека – да в текущем году казака Незамайковского куреня Степана Кулька. Из этих казаков кто обещал за себя уплатить хлебом, кто людьми – татарами, кто талерами, но и до сих пор, однако, никто из них не дал окупа за себя: Шох обещал две бочки муки и одну бочку пшена; Молчаневко обещал вернуть за себя турчина, взятого в двух судах на реке Днепре; Стряпченко учинил присягу своему хозяину турского полоняника за себя прислать; Степан Кулько обещал уплатить 150 талеров за свободу свою; а за старого казака полоняника товарищи его обещали 8 бочек муки прислать, но ни один из них не исполнил вполне обещания своего. Напротив того, Яцко Молчаненко, явившись в Кош к бывшему тогда кошевому атаману Григорию Сагайдачному, занес на кызыкерменского бея жалобу, и тогда после того турские люди приехали в Сечь, то кошевой атаман приказал взять для Яцка Молчаненка на 40 талеров товару у них и через тех же купцов велел к самому бею отписать, чтоб его люди впредь не смели ездить в Сечь. Поэтому кызыкерменский бей нового кошевого атамана Филона Лихопоя просил приказать всем названным четырем казакам, выпущенным «на совесть» из полона в Сечь, весь обещанный ими выкуп полностью уплатить, за что, в свою очередь, обещал промышлять о том, чтобы другим запорожским невольникам по откупу свободу дать. «А Игнатий Яцко взял у нашего человека торгом несколько кожухов и новых товаров и те вели заплатить, и если какой-нибудь наш полоняник пообещает выкуп за себя, отпусти его на совесть к нам, и я велю обещанный им выкуп заплатить»[83].

Для полного оправдания себя перед гетманом Мазепой кошевой атаман Филон Лихопой отправил ему и самое письмо, которое прислал кызыкерменский бей.

После этого гетман Мазепа, убежденный доводами запорожских казаков относительно неизменной верности их московским царям, принял с лаской посланцев их Ивана Лотву да Макара Донского с их товарищами и, выбрав из них «лучших 10 человек»[84], отправил всех с письмом к великим государям и к князю Василию Голицыну в Москву. Иван Лотва и Макар Донской прибыли в Москву августа 10-го числа, когда в ней находились еще Кузьма Порывай и Иван Шумейко.

Те и другие запорожские посланцы были милостиво приняты в Москве, получили там обыкновенное царское жалованье, кроме того, особо, ради праздника Успения Пресвятой Богородицы, праздничное жалованье и отпущены были на Сечь.

Вместе с ними посланы были две царские грамоты, к гетману Ивану Мазепе и к кошевому Филону Лихопою. В грамоте к кошевому атаману Лихопою запорожцы похвалялись за верную великим государям службу и извещались вместе с тем о том, что им, по челобитью гетмана Ивана Степановича Мазепы, через особо присланных из Сечи запорожских казаков, Якова Костенка и товарищей его, отправлено августа 14-го дня обыкновенное и прибавочное жалованье на Кош. За то войско запорожское должно верно и радетельно великим государям служить, всякий воинский промысл над неприятелями креста Господня чинить, всякие о нем сведения гетману Ивану Степановичу Мазепе доставлять, в совете и в послушании по прежнему обыкновению с ним быть[85].

Августа 17-го дня все запорожские посланцы, как Кузьма Порывай и Иван Шумейко, так Иван Лотва, Макар Донской и Яков Костенко, оставили Москву и направились на Тулу и оттуда на малороссийские города. При этом Костенку с товарищами отпущено было 40 подвод, Лотве с товарищами 8, Порываю с товарищами 5 подвод. Подарков атаманам дано на человека по шести рублей, по сукну аглинскому, по тафте, по паре соболей в два рубля каждая пара; кроме того, поденного корма на дорогу. Особо велено было послать оставшимся в городах малороссийским запорожским атаманам по сукну анбургскому, мерой полпята аршина[86].

Пока названные запорожские посланцы успели доехать из Сечи в Москву и вернуться из Москвы в Сечь, тем временем началась постройка городка на реке Самаре, столь желательная для Москвы и столь же нежелательная для запорожского войска. Главная крепость основана была «на русской стороне реки, оподаль от Днепра»[87]. Она заложена была весной, в марте месяце, и «совершенное восприяла бытие свое в первых числах августа» 1688 года. Строителем ее был инженер-полковник («немчин») фон Зален («Фонзалин»), присланный для той цели на Самару из Москвы. Непосредственными начальниками при построении были: гетман Иван Мазепа, воевода Леонтий Романович Неплюев и Григорий Иванович Косагов. Внутри крепости сооружена была деревянная во имя Пресвятой Богородицы церковь, заложенная апреля 23-го дня в пятницу на Святой неделе, на праздник живоносного источника, освященная августа 1-го дня. От этой церкви и самая крепость названа была Новобогородицкой. Кроме церкви в крепости были возведены и другие здания: двор для воеводы, 260 просторных с сенями изб, в том числе одна изба приказная и три избы воеводские, из коих некоторые были перевезены в крепость с острова Кодака; 2 пороховых погреба, 1 ледник и 1 баня, рубленые; 17 раскатов пушечных по городу; 17 для полковых припасов сараев плетеных, в том числе три сарая из байдачных досок; 7 дворов с шестью избами (в том числе две светлицы) гетмана Мазепы, генеральной малороссийской старшины и полковников «для хлебных опрятов». Строителями всех этих зданий были люди полков Косагова, Неплюева, царские стрельцы и малороссийские гетмана Мазепы казаки. С наружной стороны крепости назначен был инженер-полковником особый посад и вокруг посада сделана была валовая крепость с семнадцатью выводами; кругом валовой крепости выкопан был ров шириною с одной стороны от поля, пол-третьи, с другой – 11/2 сажени, глубиною от реки Самары 11/2 сажени и столько же с другой стороны: на проездах этой крепости поделаны были рвы мощеные; через рвы наброшены мосты с надолбами, а внизу сваи вбиты деревянные. Кругом та крепость валовая имела 1641 сажень. Самый город вокруг имел земляного окопу 600 сажен, в подошве 18 сажен; высота его валов до щита заключала в себе 2 сажени; высота щита извне 1/2 сажени, изнутри 1 сажень, глубина рва – 3 сажени[88].

В крепость назначен был воевода и целый штат служилых лиц при нем: дьяк, подьячий, аптекарь с лекарствами, голова, целовальник на кружечный двор и струговые мастера. Число войска по росписи должно было быть: рейтар, копейщиков и солдат 4491 человек, но налицо состояло 4014 человек. Всем рейтарам, копейщикам и солдатам назначено было определенное денежное и хлебное жалованье (рожь, мука, сухари, рыбий жир, пшено, соль, овсяная мука, или толокно, крупа гречневая), которое перевезено было в крепость частью из Киева, а большей частью с острова Кодака[89].

Посад крепости был заселен великороссийскими и малороссийскими поселенцами. Поселенцам велено было садиться за валом на посаде с правом торговать разными товарами, медом и водкой в кабаке, и в сентябре месяце того же года здесь поселена была тысяча семейств из разных малороссийских полков; а в октябре месяце один из обывателей крепости доставил в Москву к царскому столу в подарок «виноград в патоке». Как ратным людям, так и поселенцам предписано было особой царской грамотой не причинять никаких обид и утеснений кодачанам, севрюкам и запорожцам, если они пожелают завести поселки вверх и вниз по реке Самаре ради промыслов, охранять их пасеки и не мешать их промыслам[90].

Воеводой крепости определен был сперва Константин Малиев, но гетман Мазепа нашел Малиева слишком тихим человеком («он человек есть в слове зело тих») и потому временно сдал крепость думному дворянину Григорию Ивановичу Косагову, которого потом последовательно сменили Иван Федорович Вольшский[91] и дьяк Иван Иванович Ржевский[92].

Кроме возведенной крепости гетман Мазепа проектировал построить еще другую при устье речки Быка, впадающей в реку Самару. «То место смежно с шляхами, которыми ходят басурмане-татары под города царского величества и если посадить в ту крепость людей, то от той сторожи никто не мог бы скрыться и пробраться тайно в города»[93].

По окончании работ прислан был для осмотра города «знатный посланный царский» стольник Борис Васильевич Головин с похвальной грамотой и с наградами Мазепе, малороссийской старшине и полковникам[94]. Гетман Мазепа получил «многоценный» подарок «кафтан байберек золотой с пуговицами и алмазами» и 800 рублей денег[95], а старшина и полковники были одарены атласами («объярами»), камками («байбереками») и соболями[96].

Гетман, получив «дорогоценный» подарок, выразил князю Голицыну свою глубокую благодарность и обещал верно служить и всякого добра желать великим государям, не щадя здоровья своего, «до тех пор, пока будет дух в теле его». «А дело (построение крепостей), которое в прошлом году нам на статейных выписках, ваша княжеская вельможность, изволил подать, нынешним летом, в первых числах августа совершенное восприяло бытие; это богоугодное дело, то-есть построение на Самаре крепости, сделано не только к расширению государской державы и к умножению монаршеской на весь мир славы, на страх и утеснение басурман, на защищение и оборону христианско-православного народа, но и на крепкий выузданный своеволи непостоянных людей мунштук»[97].

По окончании построения крепости гетман Мазепа и окольничий Неплюев разъехались восвояси – первый в Батурин, второй в город Севск[98].

Вынужденные против воли признать необходимость построения крепости на реке Самаре, запорожцы не переставали, однако, высказывать свое неудовольствие по этому поводу и вскоре после окончания построения города написали гетману Мазепе письмо с укоризной за появление в запорожских вольностях московской крепости, за бездеятельность его в отношении врагов православной веры, басурман, за удержание у себя следуемых войску запорожскому хлебных запасов и за недопущение в Сечь малороссийских ватажников с разными продуктами.

«Уже раньше этого мы писали через батуринского сотника Дмитрия Нестеренка к вашей вельможности, сообщая вам о следующем: мы ожидали от вашей милости, что, изготовивши полки вашего регимента, вы со всеми вашими городовыми войсками и полками учините настоящим летом мужественный с неприятелем бой; но ныне видим, что то войско стоит даром и собрано оно только для основания города, да и город так разумеем, как нужно, что он не особенно нужен и не для чего его было там строить, разве только для убытка, удержания и умаления Нам, войску, а не для убытка и ущерба неприятеля. И было бы достойнее вашей вельможности, если бы вы, как мы писали, вместе с монаршескими силами, предприняли войну и пошли на неприятеля креста святого и, разбив укрепленные городки и замки его, в тех готовых городках владение свое установили. Тогда б славнее была бы и наша жизнь, и всего народа христианского малороссийского утвердилось бы житие, слава в соседних государствах и монархиях возросла б. А неприятель, видя то, принужден был бы падать духом, чрез что все давния казацкие стежки и дороги водяным путем были бы протоптаны, неприятелям была бы немалая досада и утеснение. Тогда б мы имели в Бозе такую надежду, что силы неприятельские не могут устоять против войск монаршеских… А как раньше писали мы относительно ватаг и людей торговых, что зело тому удивляемся и крепко на то жалуемся, ничего не зная, ради каких причин в течение всего лета не пропускают ни к нам ватаг и торговых людей, ни от нас никого из казаков, так что добывши рыбу, нам некому ее и продать. И подлинно уже в течение трех лет мы в таком положении. А ваша вельможность, став на собинном уряде гетманом, уже в то время обещали войску быть нам желательным всегда и надлежаще удовлетворить нас, ватаги к нам пропускать, борошно в обыкновенное время давать; однако, вот уже около двух лет, как борошна нам нет; о других неприятностях мы и не упоминаем, – о том ведает только Бог. Чего ради Ныне изволь, ваша вельможносте, приказать, чтобы к нам были пропускаемы и на перевозах не были задерживаемы ни ватаги, ни общие охотники; об этом мы все тебя, как региментаря, просим: не изволь забывать нас, как истинных слуг своих. Подлинных вестей о поведении неприятельском последнего времени мы никаких не имеем; только выходцы передают, что часть орды, в числе нескольких тысяч, с султанами пошла под слободы или под Каменец-Подольский – точно не знаем. Подав милость и рассуждение обо всем, предаемся с нижайшим поклоном. С Коша августа в 24 день 1688 года. Вельможносте вашей, благодетеля нашего, всего блага истинно желательные и к службе готовые Хвилонко Лихопой, атаман кошевый войска их царского пресветлого величества запорожского низового с товариством»[99].

В более резкой форме выразили запорожцы свое негодование по поводу построения Новобогородицкой крепости в письме к воеводе Григорию Косагову. По отходе из Новобогородицка гетмана Мазепы и воеводы Неплюева в крепости оставлен был с войском воевода Григорий Косагов, и ему приказано было от царей и гетмана Мазепы отправить в Сечь посланцев и через них объявить запорожскому войску о намерении совместного с запорожцами чинення воинских промыслов против неприятелей. На такое заявление кошевой атаман Филон Лихопой со всем товариством запорожских низовых казаков послал воеводе письмо, исполненное жестоких укоризн за отнятие у войска привольев на реке Самаре.

«Лист ваш, который вы прислали к нам сентября 12-го дня через ваших посланных, мы получили. В этом листу вы извещаете нас о том, что, по указу государскому, по отшествии к городам окольничего Леонтия Романовича Неплюева и его милости господина гетмана, ваша милость оставлены в том новом городе с войсками для промысла против хана и его орд. Но вы во всех ваших листах пишете об этом, толкуя только на словах, а не на деле о промысле, тогда как вам тою войною совсем не для чего хвалиться и писать об ней, точно мы ничего того не знаем. А мы хорошо знаем, что не через кого иного, только через совет ваш и пуща наша вековечная и пасека разорена, а город тот, который теперь построен, вовсе не есть то город, а один учиненный смех, вы оглянитесь только назад, и увидите, что всех тех, кто хотел лишить нас наших вольностей и умалить нашу войсковую честь, всех тех встретила хула и пагуба. Остерегайтесь же, чтобы и вас не постигло то же, что постигло бывшего гетмана. Как тогда было наказание от Господа Бога, так и теперь Господь Бог все то взыщет на душах ваших. И вы не старайтесь причинять обиды и притеснешя товариству ни тем, которые в Кодацкой крепости, ни тем, которые в Самаре»[100].

Ввиду предстоявшей борьбы русских с басурманами и ввиду трудности самого дела и гетману Мазепе, и воеводе Косагову ничего не оставалось делать, как держать себя на мирной ноге в отношении запорожских казаков и отвечать им на их письма в добром и успокоительном тоне.

Сентября 12-го дня гетман Мазепа послал запорожцам длинное письмо и, называя их «милыми приятелями и братиями», сообщал им о том, что великие государи как хранили раньше, так и всегда хранят запорожское войско в милостивом призрении и, по челобитью войска, а по прилежному прошению гетмана, повелели выдать казакам монаршеское годовое жалованье «с прибавочным своим милостивым дарованием». Это жалованье, по монаршему указу, велено было послать через «знатную особу» из полка думного дворянина Григория Ивановича Косагова; по особенному же к запорожцам вниманию гетман, ради сохранения и целости казны той, отправил от себя батуринского сотника Нестеренка. Гетман надеется, что «добрые молодцы», приняв то милостивое жалованье, отдадут великим государям «покорное» челобитье и покажут себя достойными царской награды: «Так как чин ваш рыцарский не для чего иного, как только для творения над неприятелями креста святого военного промысла, и то вам утеха и похвала, что вы басурман неприятелей побуждаете и тем Нам, наследникам своим, чуть ли не на весь свет имя доброе стяжаете, то не пренебрежите, ради дел рыцарских, сколько Бог подаст вам силы и помощи, и чините над неприятелем радение… Да и мы, гетман, при богохранимых монаршеских силах, гулять не будем, станем поступать сообразно нашей должности, не будем щадить трудов и работы над теми всего христианства неприятелями. И в этом ваша милость, все будьте совершенно надежны, потому что, хотя пресветлые монархи наши нынешним летом всех своих силе на войну против неприятелей, кроме нескольких полков, и не выводили, однако на будущее время они не оставят того намерения, которое уже предпринято»[101].

Царское жалованье «отпущено» было из Батурина сентября 10-го дня с подьячим Андреем Щеголевым и сотником Димитрием Нестеренком и отправлено было «без всякого нарушения» сперва в Новобогородицкую крепость к воеводе Григорию Косагову, а от Косагова с усиленным конвоем доставлено было в Запорожскую Сечь. Запорожцы выразили большую благодарность великим государям за милостивое жалованье и обещали «верно при надлежащей статечности царскому пресветлому величеству служить и послушными гетману быть»[102].

Выражая за присланное жалованье благодарность царям, запорожцы «при всем том, вопреки требованию гетмана Мазепы, решительно отказались сноситься с воеводой Косаговым и доставлять ему всякие вести о замыслах басурман. Такое, по их выражению, неподобное дело невозможно было по двум причинам: по очень большому расстоянию и по очень большому опасению от рыскающих везде неприятелей. Запорожцы находили, что так как воевода имеет царский указ идти к Перекопу, то лучше всего ему последовать сообразно указу и идти на неприятелей походом. Тогда и запорожцы с большой охотой пойдут не только к Перекопу, но и к самому Крыму. Но только в намерении Косагова они имеют большое сомнение, и хотя бы действительно оказалась большая надобность в походе, то воевода найдет причину отговориться от такого дела. Поэтому лучше было бы, если бы сам гетман прислал запорожцам несколько тысяч собственных казаков; тогда запорожцы могли бы в начале зимы пойти и под Перекоп, и под турецкие городки или в другие, где случай указал бы, места. «И если, вельможность ваша, на прошение наше так учините, и то дело будет пристойнейшее и подлиннейшее и у пресветлых монархов наших будет нам с похвалою. А что пишете к нам о запасах, которые к нам всегда на подводах присыланы были как при бывшем гетмане, так и ныне, изволь, вельможность ваша, приказать к нам на Кош привезти; в чтоб мы имели из Коша те запасы отыскивать, то неподобное дело»[103].

За столь «угодное великим государям обещание» со стороны запорожцев верно служить царскому величеству цари приказали послать им похвальную грамоту через посланца Лотву с товарищами. С своей стороны гетман «зело похвалял запорожских молодцов» и увещал их всегда быть верными Москве. Что же касается упрека, который запорожцы сделали гетману за то, что он не шел обще с окольничим и воеводой Неплюевым разорять турецкие городки, то это сделали запорожцы не по праву и не к лицу: «И то вы пишете непристойно: когда пресветлейшие монархи наши премудро рассмотрительным своим разумом ведают, каким порядком и в какую пору премощные силы свои к добыванию крепостей посылати, и ведают, в какую пору от того удержати, то они, пресветлейшие монархи, премощные суть направители войны и мира, а мы, подданные, должны есмы следовати их монаршеской воле». А что до того, будто бы гетман оказывает слишком мало запорожцам ласки, то это запорожцы совсем напрасно говорят. Напротив того, гетман, чему может быть свидетелем весь малороссийский народ, всегда и хлебом, и солью, и добрым принятием, и денежными подарками, и разными гостинцами, посылаемыми на Кош, оказывал склонность запорожским казакам. Да и то неправда, будто бы гетман запрещал ватагам с запасами с Украины в Запорожье ходить: того у него не было и в уме; днепровые побережники могут сами подтвердить, что такого запрета ни в прошлом, ни в настоящем лете не было и быть не могло. Было лишь запрещение не ездить, вследствие опасности от набегов татар, по соль на реку Берду. Ввиду стечения больших войск на Самари-реке сами ватажане избегали идти с продажными запасами в Запорожскую Сечь и предпочитали где поближе свои запасы продать, чтобы и деньги тот же час взять, и всякой опасности избежать. Что же касается хлебных запасов, пожалованных государями запорожским казакам, то они, как уже и раньше писано о том, вследствие занятия военными переходами украинских людей, не могут быть доставлены в Сечь, а будут привезены в крепость Кодак и из Кодака своевременно будет извещено о том в Кош.

Желая выказать свое усердие и свою верность московским царям, гетман Мазепа поспешил сообщить великим государям о требовании со стороны запорожцев войны против басурман и представил казаков «людьми необузданными, которые вяжутся не в свое дело» вместо того, чтобы слушаться на этот счет царского пресильного монаршеского указа[104].

Но московскому правительству нужно было так или иначе успокоить запорожских казаков; оно имело в виду новый поход на Крым и начало брать к тому разные меры заранее. Так, в конце месяца сентября новобогородицкому воеводе Григорию Косагову и дьяку Макару Полянскому предписано было обжечь все степи по направлению к Перекопу и к Сечи, в особенности же по окрестностям реки Самары, но делать это велено было через людей надежных и «чинов пристойных» с остереганием, чтобы о том не узнали запорожские казаки[105]. Для того же, чтобы узнать подлинные вести о крымцах и о настроении самих казаков, велено было послать надежного человека в Запорожскую Сечь. По царскому приказу воевода Новобогородицкого городка Иван Вольшский послал солдатского строя майора Юрия Буша. Возвратившись из Запорожья к воеводе в городок, Юрий Буш донес, что, будучи в Сечи, он слыхал и на раде, и в куренях, что запорожцы верно служат великим государям и никаких сношений ни с кем не имеют; с Крымом же у них перемирие установлено для соляного промысла на короткий срок, и как казаки наберут соли, тогда размирятся с ним. Хан же крымский, собравшись со всей ордой, пошел по вызову к турскому султану для каких-то дел. В бытность свою в Сечи Юрий Буш застал там гетманского посланца Григория Старосельского, присланного Мазепой с той же целью – для собирания вестей о намерениях запорожских казаков. Запорожцы весьма дружелюбно отпустили от себя Буша и дали ему провожатых до Кодака. Григорий же Старосельский оставался некоторое время по отъезде Буша в Сечи и затем уже оставил Кош[106].

Самому воеводе Григорию Косагову приказано было пока списываться с запорожскими казаками ради воинского промысла и добывания сведений о замыслах басурман; в случае же подхода крымских и белогородских татар под Новобогородицкий городок, чинить, обще с войском низовым, промысл против басурман, но самому лично для той цели в Запороти не ходить и людей ратных туда не посылать. Кодачанам и севрюкам, которые живут теперь и впредь ради промыслов, будут жить в вершине и внизу по Самаре-реке, к устью ее, обид и утеснений не чинить никаких и крепко остерегать от того, чтобы и пасеки их, и всякие промыслы на Самаре-реке были в целости и охранении от ратных людей; а черкасам прихожим, без царского указа, никому селиться и строить возле города того дворов не велеть, кроме торговых людей, которые будут со всякими товарами и съестными запасами приезжать: таким торговым людям всякую повольность чинить, привет к ним держать, всячески их оберегать, места им отводить, чтобы приохотить их и впредь приезжать и от приездов не отлучить[107].

Приказание, полученное Косаговым от царей о решительном приготовлении к действиям против мусульман, как нельзя больше совпало с общим настроением запорожских казаков. Казаки, собравшись в числе 250 человек перед Филипповым постом, отправились из Чертомлыкской Сечи под начальством Ивана Гусака для промысла в поля и для взятья языков. Иван Гусак повел казаков под турецкие городки и расположился на шляху, ведшем из Кызыкерменя в Перекоп. Гусак стоял на том шляху в течение одиннадцати дней и дождался того, что на него наткнулся перекопский бей Шангирей-султан, с агою Саит-Касимом и со ста двадцатью татарами. Шангирей-султан раньше этого времени вышел из Перекопа с целью взять у русских языков и добыть подлинную весть о царском и козацком войсках, для чего он направился на речку Самари под Новобогородицкий городок. Пройдя степью 8 дней тихо, чтобы не изморить коней, татары не дошли до городка за 6 миль и там поймали четырех человек казаков, ходивших за добычей на зверей. Но в тот же день в степи поднялась сильная вьюга и пошел большой снег, вследствие чего татары нашли за лучшее поворотить к Перекопу назад. Проскакав три дня, татары стали на Соленых Водах, в одном дне хода от Кызыкерменского городка, и начали там кормить своих лошадей. Тут, в ночное время, наскочили на татар запорожские казаки, следившие в течение суток за движениями их и на урочище Белоозерце произвели над ними погром: многих татар побили, потому что они не давались живьем, десять человек взяли в полон, больше ста штук захватили с собой коней и отбили всех пленных казаков, взятых под Новобогородицким городком. Возвращаясь назад, запорожские казаки из пленных десяти человек татар четырех срубили в пути, потому что они были столь сильно ранены, что не могли за казаками идти[108].

Нужно думать, что эти же походы запорожских казаков против мусульман разумеет и Ивашка Григорьев, московский стрелец. Ивашка Григорьев, московской рати стрелец, послан был вместе с другими стрельцами августа месяца 1688 года для доставки хлебных запасов из Киева в Новобогородицкий городок. После «отдачи хлебных запасов» Григорьев в Киев ехать не захотел и «остался от своей братьи для гулянья в Новобогородицком городке», а из того городка скоро пробрался вместе с ватагой запорожских казаков в самую Сечь, где на ту пору кошевым атаманом был Филон Лихопой. В Сечи Ивашка Григорьев и прожил больше года среди казаков и принимал участие в походах запорожцев рекой Днепром под турские городки – Кызыкермень, Аслам и Стороханский[109] – и степью под крымские улусы к речке Тонкой. Запорожцы предпринимали эти походы много раз и всякий раз угоняли от крымских улусов и от турецких городов большие конские стада[110].

Возвратившись в Сечь, запорожские казаки решили всех пленных татар числом шесть человек отправить в Батурин и из Батурина доставить в Москву. Для этого выбрано было 30 человек казаков[111] под командой атамана Роговского куреня Семена Ганджи. Посланцы прибыли в Батурин и привезли гетману Мазепе письмо от новопоставленного кошевого атамана Ивана Гусака. В этом письме сказано было то, что, согласно гетманскому желанию добыть подлинные вести «о поганском поведении» татар, запорожские казаки по обыкновению своей молодецкой охоты и по древним обычаям своим, чиня повольность превысокому монаршескому престолу и своему региментарю, гетману малороссийских казаков, собравшись немалым числом, ходили «остерегать» басурманские шляхи и на том промысле счастьем царского пресветлого величества и своей молодецкой отвагой побили перекопскую и городчанскую орду и после того со всей своей ватагой и с Иваном Гусаком, который в нынешнее время (писано декабря 10-го дня) учинился атаманом войсковым, возвратились с языками благополучно в Сечь. Из Сечи кошевой атаман пленных татар отправляет к гетману через лично участвовавших в походе казаков и просит его вельможность оказать за труды и учиненные работы им милость господскую свою. Языков же, сняв с них допрос, к царскому величеству отослать и для «оживления коней и самих (козаков) становище им зимнее доброе в городах показать».

Отправляя это письмо, кошевой Иван Гусак от себя и от всей старшины передавал гетману низкий поклон и обещал «верно и радетельно» пресветлым монархам и самому гетману служить; за то просил своего благодетеля и отца «запорожское войско в призрении и добротной милости блюсти, понеже войско на нужную потребу свою не имеет ничего, надеется на господскую милость одну и ждет, что его вельможность не презрит войско милостивым оком своим».

Гетман Мазепа, несмотря на усердную просьбу кошевого атамана Ивана Гусака, всех посланцев низовых в числе 30 человек в Москву не пустил и дал дозволение ехать к царям только пятнадцати «самым знатным и в промыслах военных труждающимся» казакам; да и то, опасаясь, чтобы «поступок его не был похулен» в Москве, он послал извинительное великим государям письмо, а вместе с тем обращался с просьбой «к своему зело милостивому господину приятелю и благодетелю» князю Василию Голицыну исходатайствовать запорожским посланцам, как «знатным в Запорожье и бывалым в промышленных трудах людям увидеть пресветлые монаршеские великих государей и великой государыни их царского пресветлого величества очи».

Впрочем, ходатайствуя за запорожцев и стараясь о снискании им милости великих государей, гетман Мазепа в то же время представил князю Голицыну неблаговидный поступок запорожских казаков по отношению к царскому толмачу и высказывал просьбу «обличить» по этому поводу казаков «в царствующем граде Москве». Дело касалось толмача Дениса Лихонина, который послан был по царскому указу в Крым и ехал туда вместе с гетманским «посыльщиком» через запорожскую степь. Запорожцы, вообразив почему-то, что оба посланца едут в Крым с целью заключить с ханом мир, схватили их и стали добиваться от них листов; не добившись листов, хотели к пушкам приковать, для чего собирали раду два раза и только под конец, едва через силу, отпустили посланцев в Крым. Гетман, узнав о том, тех казаков немало «гонял», а в их лице и все войско низовое в том непристойном поступке уличал. Откуда дошла к запорожцам весть о цели поездки царского толмача в Крым, гетман никак не мог узнать, и хотя он «накрепко» подверг по тому поводу допросу взятых запорожцами в плен татар, но ничего и от них не узнал: татары говорили одно, что ни запорожцы о том их не спрашивали, ни они о том запорожцам не сказывали[112].

Тем временем запорожские посланцы Ганджи с товарищами и татарские пленники Маймуйлайк Жумашев с другими татарами прибыли в Москву и дали там показания о замыслах турок и татар. Крымский хан, калга-султан и нурредин-султан отправились в Белогородчину; турецкий султан послал из Царьграда хану саблю да кафтан, приказывая ему идти на войну в Мультанскую землю за то, что мусульмане цесарскому величеству поддались. Калга-султан после похода в Белогородчину прошел в Венгерскую землю и скоро думает вернуться в Крым. Сам же турецкий султан находится в Царьграде, войска его стоят по границе от Венгерской земли; цесарские войска вели большие бои с турскими и отняли у турок много городов. С польским королем у хана пересылок нет. А около Перекопа и по Перекопскому валу никаких построек и починок не сделано и только в прошлом году крымцы, услыхав о том, что на Крым московские ратные люди идут, решили на перекопский замок четыре пушки встащить; всех же пушек больших и малых во всем Перекопе будет около ста. Хан же в то время выходил для отпора русских на Молочные Воды со всей ордой, и все татары находились в великом опасении от русских войск. А насчет царского величества войск в предбудущее лето у крымских татар, от взятых ими языков, ходит такая молва, что если настанет весна, то русские двинутся всеми силами на Крым, и татары очень опасаются того. Поэтому хан отдал приказ всем своим ордам в полной готовности быть: кроме того, к приходу русских войск хан надеется заручиться помощью от напских (sic) ногайцев, горских черкес и белогородских татар; а придут ли еще к крымцам калмыки, о том не известно никому. Правда, раньше этого времени послы калмыцкие часто приезжали в Крым, да и теперь калмыцкий посол с отрядом в 1000 человек и с 3000 для продажи коней в Белогородчину пошел, но какие цели имеет он, также не известно никому. От турского султана крымцы помощи не ждут, потому что турский султан едва ли будет в состоянии сам себя «очистить» от цесарских войск. На хлеб у крымцев в прошлом году был урожай, и в нем они скудости не имеют никакой. В таком же положении находятся и жители Кызыкерменя, Шахкерменя (Шагинкерменя) и других турских городов: около них строений и починок нет никаких[113].

Прибывшим в Москву запорожским посланцам дано было по приезде на харчи: денег 1 рубль, вина 3 ведра, меду 3 ведра, пива 8 ведер; потом по докладу князя Василия Голицына выдано было на харчи: денег 1 рубль, вина и меду по 4 ведра, пива 12 ведер. Для выдачи же продовольствия на последующие дни взяли во внимание роспись, представленную в октябре и ноябре месяцах, когда в Москву приезжали запорожские посланцы Матвей Ватага и Яков Гусак с пленными татарами. Рассмотрев поданную роспись, великие государи января 13-го дня приказали выдать Семену Гандженку и всем его товарищам в такой мере продовольствие, какое выдано было Якову Гусаку. А именно: Семену по 2 алтына, казакам по 10 денег, вина Семену по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки; казакам вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки в день. На отпуске дано: Семену денег 6 рублей, сукна аглинского 5 аршин, тафты 5 аршин, пару соболей в 2 рубля; казакам денег по 3 рубля, сукна по одному аглинскому, соболей по паре в два рубля. В дорогу поденного корму на 3 недели по тому же, по чему им давано на Москве, да дан купленный в ряду осетрик; кроме того, питья по два ведра пива и вина. А на приезде, как были запорожские посланцы у руки великих государей, в тот день дан им корм вместо стола с поденным вдвое. Для топления избы и для приготовления кушаньев давалось им по возу дров на неделю да для вечернего сидения по две деньги сальных свечей на сутки[114].

В день отъезда из Москвы запорожские посланцы получили две царские грамоты для передачи их гетману Мазепе и кошевому атаману Гусаку. В грамоте к Мазепе государи «похваляли» гетмана за его верную службу и за прислание взятых в плен татар и приказывали написать от себя к кошевому атаману и всему войску с теми же запорожцами письмо с наказом чинить над турскими и крымскими людьми всякие промыслы, доносить о всех воинских поведениях гетману малороссийских казаков и, согласно прежним царским указам, оказывать полное повиновение ему. В грамоте к кошевому атаману Гусаку высказывалась такая же похвала низовым запорожским казакам за их верную службу великим государям и так же предписывалось, насколько Бог подаст помощи, промышлять над турскими и крымскими людьми[115].

В то время, когда цари и гетман Мазепа всякими мерами старались удержать возле себя запорожских казаков, в это же самое время на них простирали взоры свои и мусульманские соседи их. Так, в начале декабря месяца пришло от кызыкерменского бея Тимур-шаха-мурзы к кошевому атаману Ивану Гусаку письмо, которое произвело немалое смятение в среде казаков. Письмо это прислано было с видимой целью размена пленных татар на пленных казаков, но с действительной целью завязать сношение с войском низовым: турки знали о приготовлениях русских по второму походу на Крым и потому хотели заручиться союзом с запорожцами против них[116]. Запорожцы поняли, разумеется, настоящую цель присылки письма, и потому многие из них приняли кызыкерменского гонца далеко не так равнодушно, как следовало того ожидать. Собравшись на общую раду в Сечи, они стали шуметь и кричать: одни говорили, что было бы весьма хорошо для войска заключить с Крымом мирный договор и тем открыть с татарами свободный торг; другие, напротив того, доказывали, что крымцам верить нельзя, а нужно с ними воевать. Последние ждали, что живший в ту пору в Запорожье начальник русских войск Григорий Косагов поведет казаков на Крым и откроет с татарами войну. Не для чего иного построен и Новобогородицкий городок, как для борьбы с врагами святого креста. Но надежды на Косагова по-прежнему оставались для запорожцев все еще одной мечтой, и все Запорожье сильно волновалось чрез то: «Нас просто обманывают – говорят, будто крепость построена для военного времени, а на войну не идут, и выходит, что ее построили только в досаду нам»[117]. Однако к серьезным последствиям это волнение, как и большая часть всех подобных волнений среди запорожских казаков, не привело, тем более что с наступлением весны 1689 года русские цари безотлагательно решили предпринять второй поход на Крым.


Глава 4

Второй поход русско-казацких войск на Крым. Движение русско-казацких войск к Перекопу и возвращение их назад чрез речку Белозерку к реке Самаре. Бунт иноков Самарско-Николаевского монастыря и усмирение их русскими войсками. Построение русскими новой крепости выше Вольного брода на реке Самаре. Посольство от крымского хана к запорожским казакам с мирными предложениями. Удаление князя Голицына из Запорожья и ответ запорожцев крымскому хану. Недовольство гетмана Мазепы на запорожцев за сношение их с ханом. Сношение запорожских казаков с польским королем. Волнение и моровая язва в Запорожье. Установление дружеских отношений между гетманом Мазепой и запорожскими казаками. Приготовления запорожцев к борьбе против басурман


Несмотря на печальный результат первого похода русских на Крым, московское правительство не думало оставлять мысли о борьбе с ханом и в 1689 году снова двинуло свои войска в числе 112 000 человек против татар. В этом походе принимало участие и войско запорожских низовых казаков. И на этот раз начальником русских войск назначен был князь Василий Васильевич Голицын, но гетманом малороссийских казаков был уже не Самойлович, а Иван Мазепа, а кошевым атаманом запорожских казаков состоял Иван Петрович Гусак, сменивший собой Филона Лихопоя. Иван Гусак еще в апреле месяце, 11-го числа, сообщил гетману приятную весть о разбитии цесарцами турок под Адрианополем и вслед за этим сообщением поспешил выступить со своим войском в помощь русско-казацким полкам[118]. На этот раз путь военачальников шел через реки – Орель, Самару, Карачокрак, Белозерку и Каирку, далее через Овечьи Воды, Зеленую и Черную долину и Каланчак[119]. Во время пути русско-казацкие войска выдержали два сражения – одно, пройдя Зеленую долину, мая 14-го дня; другое в Черной долине мая 16-го дня. Вероятно, к этому же времени нужно отнести показание казака «Сеченского» полка, уроженца города Кишенки, Юшки Гаврилова[120] о действиях Сеченского полковника Лугивского, ходившего из Запорожья с московскими полками под Перекоп, о возвращении его из-под Перекопа назад, о хождении самого Юшки Гаврилова с товарищами для загона лошадей под город Кызыкермень и о взятии его там с двумя казаками в турецкий полон[121].

Мая 20-го дня соединенные русско-казацкие войска были уже у Перекопа, и хотя второй поход их на Крым не был так несчастлив, как первый, но все же результаты его были слишком невелики. Простояв у Перекопа несколько времени в тщетной надежде на предложение мира со стороны татар, русско-казацкие войска повернули от Крыма назад. Июня 1-го дня князь Голицын достиг речки Белозерки, левого притока Днепра, и расположился лагерем в виду Запорожской Сечи, желая дать отдых своим войскам. Простояв у речки Белозерки в течение нескольких дней, Голицын снялся с лагеря и поднялся выше в степь. Июня 12-го дня он дошел до речки Самары и остановился в виду Новобогородицкого городка.

В это время произошло печальное дело осады русскими войсками Самарско-Николаевского запорожского монастыря. Запорожские казаки, наружно примирившиеся с мыслью о построении на реке Самаре русских городков, в душе не переставали, однако, возмущаться против московского правительства за построение их, и в этом усердно поддерживали казаков иноки Самарско-Николаевского монастыря. Возмущение против русских поднято было каким-то монахом из польских шляхтичей и подготовлено еще раньше возвращения Голицына из второго похода на Крым. С возвращением же из Крыма князь Голицын решил искоренить всякую мысль о вражде иноков к русским и велел обложить войсками кругом весь монастырь. Тщетно кошевой атаман Иван Гусак хлопотал у Голицына и у его любимца гетмана Мазепы о помиловании иноков, русские войска, несмотря на все просьбы кошевого Гусака, «облегли крепким облежанием» весь монастырь, прекратили всякий выход из него монахам и вход в него посторонним лицам, захватили в свои руки всю монашенствующую братию и подвергли ее жестоким пыткам и истязаниям. После этого благосостояние Самарско-Николаевского монастыря надолго пало и из стен его немало разбежалось иноков, искавших себе спасения в дальних от Запорожья странах и в безопасных от всяких нападений обителях[122].

В это же время князь Василий Голицын, стоя в Новобогородицкой крепости, отдал приказание построить на реке Самаре в урочище Сорок Байраков, выше Вольного брода, обыскав место, новый город «со всеми городовыми крепостями и с оборонною от неприятелей твердынею, в которой бы крепости могло построиться и жить, кроме воеводского двора и церковного места, и казенных и зелейных амбаров и погребов, 500 человекам ратным людям пешого строя»[123].

Город этот заложен был после осмотра местности полковником Вильямом фон Заленом июня 20-го дня 1689 года и окончен июля 18-го дня того же года. Он построен был рейтарами и солдатами под руководством воеводы Ивана Вольшского и дьяка Макара Полянского «на угожом и оборонном месте, у вод, родников, лесов, сенных покосов, ровных и хлебородных полей». В нем возведены были: воеводский двор, приказная изба, казенный погреб, для полковых и хлебных припасов амбары, 50 для служилых людей изб, а по углам сделаны были особые выводы. Вокруг города сделан был ров и вокруг рва земляной в 600 сажен длины от поля вал или окоп; по тому валу устроены были караульные и проездные с верхним боем башни и поставлены рогатки, а по горе от реки Самары поделаны надолбы; по стенам поставлено было 50 раскатов, а с двух противоположных сторон устроено было двое, по две сажени ширины, ворот. Мерой весь город тот 376 сажен без 12 вершков; вышина городовой стены в пошве (подошве) 8 сажен; высота до щита – 2 сажени; щит по стене высоты с лицевой стороны у сажени, с внутренней стороны 1 сажень; всей вышины городовой стены со щитом полутретьи сажени. «А от города к реке Самаре, по обеим сторонам реки лес большой и учинен заповедник вниз реки по Великий курган, что ниже Вольного брода, а вверх по Великий буерак и по лесок, который вышел из большого леса в тот Великий буерак».

По приказу князя Василия Голицына, этот город назван почему-то Новосергиевским городком[124]. У летописца Самуила Величка под 1690 годом упоминается на реке Самаре городок Вольный, или Новосергиевский[125], и этот Вольный городок, очевидно, и есть новый город Голицына, построенный «на реке Самаре, у Вольного брода».

Земляные укрепления этого городка сохранились еще и до настоящего времени на правом берегу Самары, выше села Вольного Екатеринославской губернии Новомосковского уезда и носят общее название у местных жителей «городка»[126].

Июня 24-го дня гетман Иван Мазепа, оставив реку Самару, ушел со своими казаками в Гетманщину, а через три дня после отхода гетмана из Запорожья оставил реку Самару и князь Василий Голицын.

С возвращением русско-казацких войск от Перекопа к реке Самаре Новобогородицкой крепости оставлены были все «государские хлебные и боевые запасы» – возы, пушки, порох, пули – и с этого времени крепость Новобогородицкая надолго сделалась местом для постоянного резерва московских войск в борьбе с турками и татарами и частью с войском низовых казаков[127].

Итак, ни первый, ни второй поход русских на Крым не увенчались успехом и помимо бесславия русскому оружию принесли много бесполезных денежных затрат и привели к потере большого числа людей. Однако для самой Москвы эти походы не могли иметь такого решающего значения, как для Украины и в особенности для Запорожья: Москва сильна была и своим правительством, и своими военными силами, и своим значительным расстоянием от Крыма. Не в таком положении было Запорожье: близость сильного врага и отсутствие значительных боевых сил поставили запорожских казаков в очень незавидное положение после двукратной неудачи русских в Крыму и после последних отхода из Запорожья в Москву. Оттого с этого времени мы видим колебание запорожских казаков то в одну, то в другую сторону: с одной стороны, запорожцы выказывают несомненную склонность к московским царям и желают твердо стоять за них против мусульман; с другой стороны, боясь турок и татар, они входят в мирную сделку с басурманами и выступают против интересов московских царей. Понятно, что считать запорожцев за такой их образ действий изменниками русского царя нельзя, а надо, глядя на такие действия их, помнить истину, что всякому человеку ближе всего свой интерес, и с этой точки зрения судить их. Так запорожцы действительно и представляли себе свое положение после печального похода русских на Крым. К тому же перед глазами у них был Новобогородицкий городок, где засели московские воеводы и московская рать, представители иных, чем в Запорожье, порядков и начал.

Когда русские и украинские войска повернулись назад, Иван Гусак проводил князя Голицына до речки Белозерки, откуда сам поспешил в Сечь. В Сечь в это время прибыл гонец с листом от крымского хана, и кошевой атаман собрал по тому поводу войсковую раду для чтения присланного листа. В листе хан предлагал запорожским казакам мировую, а за то давал им два обещания: «Которая была их казачья вотчина на реке Самаре и где ныне поставлен город, они, крымцы, им, казакам, поступаются; по речкам и в степях по самое Чермное (то есть Черное) море всякими угодьи, и в тех угодьях по речкам и по лугам звериною и рыбною ловлями (заниматься) и по соль ходить повольно и безопасно». Но как ни заманчиво было предложение хана, запорожцы, выслушав ханское письмо, оставили его на тот час без всякого ответа и мирно отпустили ханского гонца в Крым[128]. В то время, ввиду близости русской армии, ни кошевой атаман, ни все запорожское войско не могли иначе и поступить. Но после отхода гетмана и князя из пределов Запорожья у казаков свободно развязались руки, и они ясно представили себе свое незавидное положение: предоставленные собственным силам, запорожцы должны были выносить всю тяжесть от наступления со стороны мусульман на собственных плечах. Мусульмане же, счастливые двойной неудачей русских во время их похода на Крым и оттого гордые сознанием собственного величия, естественно, могли думать о походе на Украину и из Украины на южные города московских царей. В таком случае они могли обрушиться всей массой своих орд прежде всего на запорожских казаков. И запорожцы для того, чтобы отвратить от себя страшную грозу, уже тотчас после отхода князя Голицына из Украины решили воспользоваться недавним предложением крымского хана и вступить с ним в мирный договор. Исполнение этого поручения возложено было на атамана Незамайковского куреня Процика, или Прокопа Лазуку. С этой целью в Сечи собрана была войсковая рада и на той раде составлен был лист с условиями мира между Запорожьем и Крымом. Условия мира были таковы: крымцы должны дать обещание, что они не будут препятствовать запорожцам «промышлять всякими промыслами по всем речкам, лугам и угодьям без всякого вредительного опасения» со стороны татар. Запорожцы взамен того дают обещание не мешать крымцам, когда хан сам пойдет с ордой или вместо себя пошлет своих султанов и мурз под украинные города московских царей[129].

Посланный с этими условиями мира в Крым атаман Процик Лазука имел там полный успех: хан совершенно принял предложение запорожцев и отправил в Сечь вместе с запорожским посланцем одного мурзу и 20 янычар с письмом к кошевому атаману и ко всему войску низовых казаков: «И в то время запорожцы о том миру против того письма (ханского) меж себя верились: запорожцы целовали крест, а мурзы с янычары за хана шертовали на куране (приносили присягу на Коране). И был тот мурза с янычарами в Сече дня с четыре, из Сечи отпущен в Крым с честью. И ныне запорожцы по той присылке с ханом и с татары в миру и под турские и крымские города для здобычи не ходят»[130].

Когда гетман Мазепа узнал о мире, происшедшем между запорожскими казаками и крымским ханом, то он прибег к самой решительной и рациональной в таких случаях мере: он издал запрет всем малороссиянам провозить из Украины в Запорожье хлебные и другие продовольственные запасы и отрезал доступ запорожцам в города Малороссии.

После этого положение запорожцев сразу оказалось столь незавидным, что им ничего другого не оставалось делать, как изворачиваться и просить снисхождения у гетмана. Кошевой атаман Иван Гусак, и раньше того не особенно сочувственно относившийся к мирной сделке запорожцев с крымским ханом, потом согласившийся на то лишь под давлением всей казацкой массы, теперь написал Мазепе письмо августа 11-го числа 1689 года и в том письме уверял гетмана «в своей сердечной и истинной верности и правде служить царскому пресветлому величеству» и в полной готовности со стороны казаков «полагать молодецкие головы и проливать кровь христианскую за престол монаршеский». Письмо послано было в город Батурин через казаков Каплинца и какого-то Максима, казака Сергиевского куреня. Кошевой просил гетмана ходатайствовать перед великими государями о присылке низовому войску милостивого жалованья и с своей стороны дозволить пропуск хлебных запасов из городов Украины в Запорожье. За такую милость Гусак от всего войска обещал не переставать чинить промысл над неприятелем креста Господня и в знак своей верности доносил гетманской вельможности, что христианский цесарь победил под Адрианополем турецкого султана и едва не взял его в плен, если бы султан не убежал в самый город; что цесарь расположился у стен города, держит турок в осаде и может взять в свои руки самый город[131].

В ответ на письмо запорожских казаков гетман Мазепа отправил из Батурина в Сечь подьячего малороссийского приказа Савина с значным казаком Кнышенком и с двумя запорожцами и через них писал кошевому и всему низовому войску о том, чтобы они от перемирия с басурманами, согласно обещанию верно служить великим государям, отстали и начали военный промысл против них чинить. А так как в это же время к запорожскому войску послано было царское жалованье через дворянина Никифора Путятина и то жалованье уже дошло до города Севска, но тут было задержано, то гетман послал спросить в Москву, отсылать ли ему в Сечь царское жалованье и собранное с Переволочанского перевоза годовое борошно и отпускать ли ему запорожских посланцев или же удержать при себе до тех пор, пока запорожцы не разорвут с Крымом мира и не дадут обещания начать с ним войну[132].

Тем временем запорожские посланцы Каплинец и Максим, казак Сергиевского куреня, были уже на пути из Москвы и испытали большую неприятность близ Севска; выехав из города, они сперва попасли своих коней и потом, дождавшись ночи, отправились в путь. В это время на них напали жители деревни Поздвешовки, побили запорожских провожатых, отняли у запорожцев пожалованную им от государей бочку меду в дорогу и выхватили из саней сакву, в которой были жалованный жупан червоный, два шелковых плетеных пояса, два вершка (верха для шапок) кармазиновых, четыре лота шелку, одна белая рубаха и одни шаровары. Кроме этого, по приезде в город Батурин на тех же запорожских посланцев напали стрельцы полка Спешнева и убили двух товарищей[133].

Известие об этом привело в сильное негодование все Запорожье, и тогда властный Кош, не довольствуясь установленными отношениями с Крымом, решил найти себе более могущественного покровителя, нежели хан, и остановил свое внимание на польском короле. Обстоятельства, по-видимому, вполне благоприятствовали тому. В начале августа того же 1689 года Мазепа выехал из Украины в Москву, и запорожцы распустили слух о том, что гетман Мазепа будет сменен с уряда и вместо него «некий иной чин имеет быти». Они приглашали к себе торговых людей из Украины и объявляли им, что татары казакам не враги, что хан отпускает всех недавно взятых на берегу Днепра в полон христиан. Однако слух оказался наполовину неверным, и в конце сентября гетман вернулся на Украину и тут через преданного ему запорожского писаря Сажка узнал о слухе, пущенном запорожцами на Украине, а также и о том, что запорожцы задумали войти в союз с польским королем и отдаться ему в протекцию.

И точно, запорожцы надумали не только о союзе с польским королем, но даже о подданстве ему. Основание к тому имелось у них полное. Лучшие и более прозорливые люди из запорожского низового войска далеко раньше этого времени задумывались о будущей судьбе «матки отчизны» своей. Уже раньше того некоторые из запорожских патриотов думали о том, как бы вырвать Запорожье из рук Москвы, которая все ближе и ближе подбиралась к «низовым молодцам» и шаг за шагом лишала их исконных вольностей, дорогих сердцу каждого казака. Сперва высказана была мысль о том, чтобы соединиться с Турцией, но потом остановились на мысли вернуться к Польше. Ноября 5-го дня 1689 года запорожцы, собравшись на раду, решили снарядить большую депутацию и отправить ее с листом к польскому королю Яну Собескому. Кошевой атаман Гусак, человек с задатками сильной воли и с несомненными административно-полководческими дарованиями, своими поступками и смелостью несколько напоминавший знаменитого кошевого Ивана Сирка[134], но человек еще молодой и малоопытный, хотя и был против такого решения войска, но под конец должен был уступить народной воле и принять решение рады о посылке письма к королю. В составленном по этому поводу письме запорожцы объявляли королю, что Москва нарушает их вольности, что она хочет сделать их рабами царей и бояр, и потому просили королевское величество о том, чтобы он «привел их под свою державу», за что обещали верно служить ему, как служили их деды и отцы прежним королям. «Пусть святой дух осветит сердца вельможностей ваших, – писали запорожцы польскому гетману, – и даст вам здравый совет, а наше желание таково, чтобы оба народа, польский и малороссийский, соединились в одно». Посланцами от низового войска к королю были куренные атаманы – Незамайковского куреня Процик Лазука и Кисляковского куреня Забияка с двумястами человек рядовых казаков. Они снабжены были от кошевого атамана проезжим листом и особым к коронному гетману, с просьбой о покровительстве запорожскому войску, письмом[135]. В числе последних находился и бывший стрелец Ивашка Григорьев, раньше того ушедший из Новобогородицка в Сечь «для гулянья». Находясь несколько времени в Запорожье, Ивашка Григорьев слыхал от многих казаков, что войско запорожское склоняется к польскому королю потому, что недовольно жалованьем, присылаемым ему от московских царей: по 10 алтын да по 2 локтя сукна на человека в год, а от короля-де польского они чают себе большей платы[136]. Но эта жалоба, если она и высказывалась, очевидно, шла из среды маломыслящих людей, живших лишь интересами дня и вовсе не заглядывавших в грядущие времена. И точно, в данном случае выдвигался вопрос чрезвычайной для запорожцев важности, который далеко не всем из них мог вместиться в голову: требовалось спасти вольности от притязаний Москвы, которая с огромными силами уже пробиралась в Крым и если на первый раз не взяла его, то зато побывала в самом сердце Запорожья, открыла все казацкие нетри, построила на заветной всем казакам реке Самаре городки Новобогородицкий и Новосергиевский.

О сношении запорожцев с польским королем гетман Мазепа узнал от самого же запорожского посланца Процика Лазуки. Процик Лазука, посланный с тайным наказом от кошевого атамана и войскового писаря в Варшаву на сейм еще в декабре месяце, в «Пилиповский» (Филиппов) пост, не только не оправдал возложенного на него доверия, но даже раскрыл все планы кошевого и самого короля сперва одному своему приятелю Федору Ельцу и потом через него самому гетману Мазепе. Федор Елец, казак Киевского полка, с дозволения своего полковника, ездил «в польскую сторону с торговыми вещами» и пробрался в самую Варшаву. В Варшаве он увидел давнишнего своего знакомого Процика Лазуку, вошел с ним в приязнь и даже заключил на том с ним клятву. Процик Лазука «ради благочестивого христианства» обещал Ельцу объявить обо всем, что скажут ему король и коронный гетман литовский, и для того приказал ему из Варшавы заехать в город Немиров и там ожидать его, Лазуки, прибытия. В Немирове же Лазука обещал дать своему приятелю и лист к коронному гетману от запорожского войска. Федор Елец всем тем воспользовался как нельзя лучше: он свиделся с Лазукой в селе Ковалювце возле Немирова и потом сам был доставлен киевским полковником Григорием Карповичем к гетману Мазепе. Мазепа, тотчас по прибытии к нему Ельца, немедленно отослал его в Москву и вместе с ним послал писанное к нему лично Проциком Лазукой из Польши письмо. Сам от себя гетман писал в Москву, что посланец запорожских казаков Процик Лазука давал ему «предостерегу» о неприятельском с польской стороны против великих государей намерении, сообщал известие о намерений великого литовского гетмана Сапеги в предстоящую зиму исполнить злое намерение поляков в отношении русских и прислал даже запорожский лист, до гетмана коронного писанный и нарочно им, Мазепой, удержанный, в котором «безумное атамана кошевого и писаря объявляется суесловие»[137].

Вслед за прибытием Ельца пришло к Мазепе письмо и от Лазуки. Лазука доносил, что, будучи на сейме в Варшаве, он слыхал сам-на-сам от короля о том, что у них было постановлено. Во-первых, определено было – сейму не быть в течение семи лет; во-вторых, решено было, что поляки заключат мир с ордой втихомолку, а относительно похода на орду пустят только одну славу; поляки уже получили город Каменец, но распускают слух, будто будут воевать его мечом. Кроме того, король изустно сказал Лазуке о том, чтобы запорожцы, дети его, немного пообождали, и тогда он, как благожелательный для своих подданных отец, отберет их к себе. «А что король говорил мне (бодай ему не допомог Бог в том!), я сообщу твоей милости тайно от других. И слыхал я снова из королевских уст, что поляки будут около Долонного и около Бердичева сена робить, там же будет и войско их зимовать, и то будто бы для того, чтобы ударить на татар. Листы те, которые король будет посылать, отправляй, милостивый добродею, до Сечи тем же человеком, которому я выдал их, ибо то умный и опытный человек[138]. Лист, который написан был из Сечи до короля, я отдал королю; а лист, который написан был до польного гетмана, я задержал у себя и посылаю его для лепшего уразумения твоей милости. А того человека, будь ласков, награди, так как я сам, покинув все в Немирове, не имею худобы никакой, ибо, как идет поголоска, того человека, где-то за городом, в Курчаке, татары разбили и чуть было в неволю не захватили. Изложив все это твоей панской милости, остаюсь благожелательным как перед светлым государем. Тебе, милостивому государю, пану и добродею, тот человек скажет устно очень секретную речь, которую я слыхал от польного гетмана и своими глазами видел его. Твоей милости Процик Лазука, полковник на тот час будучий»[139].

В Москве уже знали о сношениях запорожских казаков с Польшей от находившегося при польском короле русского резидента Волкова. Волков успел донести в Москву о цели приезда запорожских посланцев в Варшаву и о результате их миссии. Посланцы, явившись к королю, передали ему, что запорожцы не получают от Москвы хлебных запасов, что они сильно стеснены и не могут свободно ходить на низовья Днепра за добычей; что это обстоятельство поставило их в необходимость помириться с крымским ханом, но что они теперь бьют челом королю, чтобы он принял их под свою оборону и прислал бы им свой указ о том, как им быть с московскими царями и крымским ханом. Кроме того, Волков доносил, что он осведомился у коронного гетмана Яблоновского о причине приезда запорожских посланцев к королю, и гетман ответил, что запорожцы приехали для вступления в королевскую службу под тем предлогом, что к ним цари не присылают хлебных запасов и что у них оттого большой голод, но что король ни в коем случае не примет их под свою протекцию, так как не желает нарушать мирного договора Польши с Россией. От тайного же сторонника своего, какого-то подольского православной веры шляхтича, занимавшего должность покоевого при королевской особе, русский резидент слыхал, что король призывал к себе Лазуку и Забияку и дал им обещание принять запорожцев в оборону «тайными вымыслами». Имея дружбу с Крымом, король всеми мерами старался произвести между городовыми и запорожскими казаками смуту с той целью, чтобы всех вообще казаков привести к себе, потому что вечный мир, установленный между Польшей и Россией, королю невыгоден и непотребен, – ему жаль городов и земель, уступленных московским государям[140].

Процик Лазука, возвратившись в Запорожскую Сечь, привез с собою 300 червонцев, данных королем для раздачи низовому товариству. Об этом немедленно известил гетмана Мазепу его тайный сторонник Михайло Сожко, запорожский войсковой писарь[141]. Тогда гетман послал от себя в Сечь казака Горбаченка и приказал ему сойтись с Проциком Лазукой и подробно от него разузнать о всех разговорах, которые он слыхал в Польше. Процик Лазука в тайной беседе с Горбаченком сообщил ему, что запорожских посланцев король принял с большим почетом, что коронный гетман увещевал их служить королю, а сам король, вручая Лазуке 300 червонцев для раздачи запорожскому товариству, обещал прислать потом побольше через каких-то знатных особ киевских. Сам от себя Лазука просил Горбаченка передать гетману Мазепе, чтобы он не верил полякам: «Из того, что я слыхал там от коронного гетмана и других знатных панов, вижу, что они зла желают нашей Украине»[142].

Не получив таким образом от польского короля решительного ответа, запорожские казаки снова вернулись к вопросу о дружбе с крымским ханом и на этот раз решили закрепить с ним вечный мир. По этому поводу между товариством образовалось две партии – одна партия за союз с Крымом против Москвы; другая партия за союз с Москвой против Крыма. Одним казалось выгоднее быть в миру с Крымом, чтобы пользоваться добычей соли и рыбы в крымских озерах; другим казалось полезнее держаться Москвы, чтобы получать от царей денежное и хлебное жалованье.

Первая партия, однако, взяла верх над второй, и запорожцы в начале 1690 года вновь вошли в сношение е крымским ханом.

Гетман Мазепа, узнав о таком решении, послал января 11-го числа запрос в Москву о том, как ему поступить с государевой казной, присланной для запорожского войска с запорожскими посланцами Каплинцем и Максимом, находящимися в Батурине.

Казну велено было задержать, а запорожских посланцев отпустить в Сечь.

Марта 5-го дня гетман отпустил посланцев в Сечь и с ними отправил гадячского сотника Подлесного да батуринского казака Даниила Бута с обширным листом оставить «непотребное дело» и снова возвратиться к русским царям. Вместе с запорожскими посланцами отпущен был бывший кошевой атаман Филон Лихопой, который, выехав еще прошлой осенью с товарищами из Запорожья, прожил в течение всей зимы на становищах в малороссийских городах. Отпуская Каплинца и Филона Лихопоя в Сечь, гетман советовал им по прибытии на Кош объявить всему войску в том, чтобы оно, во имя всегдашней своей верности московским государям, сменило настоящего кошевого Ивана Гусака и войскового писаря Михаила Сажка и вместо них выбрало других лиц, а перемирие с басурманами порвало раз и навсегда. Того требует и честь славных рыцарей низовых, и прямая польза их.

«Мои милостивые приятели и братия, господине атамана кошевой и все старшее и меньшее товариство войска их царского пресветлого величества. Не меньшая печаль и немалая скорбь Нам, гетману и всему войску запорожскому городовому от того происходит, что вы, братия наша, то ж что и мы, будучи Малой России истинные сыновья, не хочете в общей с нами обретатись единомышленное™ и по присяге вашей не радеете быть у великих государей своих, их царского пресветлого величества, в надлежащем послушании и покорности, но столь далеко забрели в упрямстве своем и ожесточились, что обратили всегдашнюю монаршескую милость великих государей во гневе и, несмотря на многократные указы монаршеские и непрестанные напоминания разорвать с басурманами мир, вы все-таки, к удивлению всего христианского мира, никакой готовности к разорванию мира не показали. Напротив того, еще не так давно, в присутствии находившегося в Запорожье царского посланного, как сам, ваша милость, атаман кошевой, так и писарь ваш Сашка, многое пререкание чинили против монаршеского имени и тем пресветлым монархам нашим еще большую досаду причинили, и хотя государи, как христианские цари, не отменили своего обыкновенного милосердия, приказав отпустить к вам ваших посланных Ивана Каплинца с товарищами, но все же ни своего милостивого жалованья, которое уже на дороге находилось, ни хлебных запасов и перевозных переволочанских денег посылать к вам не велели, посланных ваших мы без задержания к вашим милостям отпускаем и с ними своих посланцев, с нашим листом, сотника полкового гадячского, Тишку Подлесного с товариством посылаем и, не теряя надежды на склонение сердец ваших, прилежно и горячо напоминаем, чтобы вы, ваша милость, оставив неповиновение монаршеской воле, безотлагательно склонились к счастливому и похвальному с неприятелями разрыву и больше с ними проклятого союза не держали. Еще недавно то было, когда вы, ваша милость, видя учиненное, вследствие необходимых и уважительных причин, монаршеское с басурманами перемирие и не найдя в том для себя никакой корысти, но вспоминая смелые против басурман дела своих предков, сами против них воспалились, как содержится это в нашей памяти, и хотя снова, ради окупа невольников чинили с ними, басурманами, мир, однако же делали то на короткое время и долго не держали его. А ныне, когда все христианские государства находятся с ними в войне, вы, не стыдясь страха божьего, не рассудив о вашей правдивой христианской должности, так долго и так твердо держите с ними перемирие, что, несмотря на приказание монархов своих, разорвать не хочете. И не стыдно ли вам, живя под своими монархами и защищаясь монаршескою милостью, держаться такого упрямства, которое вместо славы знатную грамоту приносит? Для прибыли ли или для доброй памяти на предбудущие века вы то делаете, что указа монаршескою, которого, как божьего повеления, всем нам надлежит слушать, вы не послушали? Уже ли у вас нет такого человека, искренне любящего правду, который бы дал вам толчок, ради исполнения воли монаршеской и распространения доброй славы вашей, к чиненню промысла над теми неприятелями басурманами? Всем вам, как старшим, так и меньшим, достойно было бы здравым умом и единомышленным советом рассудить о том, что то дело есть дело очень бесчестное и в предбудущие времена на войско срамоту приносящее; когда христианские монархи со своими святыми союзниками неприятелей басурман со всех стороне воюют, вы, с басурманами братаясь, чините им охлождение и отдохновение. В самом деле, пошел бы крымский хан из Крыма на помощь упадающему турчанину, если бы вы в воинских промыслах против басурман обретались и если бы вы к перемирию и всему христианству вредительному, и монархам своим противному, не пристали? Но когда те неприятели, после многих над ними от христиан побед и без вашего им вспомоществования, притеснены будут до конечного разорения, на что и нужно, при помощи божией надеяться, то тогда как вы поступать будете и на кого у вас будет надежда в то время? Польская страна, как сами знаете, в той же союзной войне против басурман обретается и поступка вашего похвалить не захочет. А если бы кто-нибудь (из поляков) в том и дал вам поблажку, то тут самая память вам подскажет, что если бы войску запорожскому было хорошо при польской державе жить, то не было бы надобности и Хмельницкому восставать против того. И если вы испортите то, что сделали раньше вас добрые молодцы, то какова же из того выйдет вам похвала? И так ради будущих неудобств и страшного бесчестья, которое вы себе навлечете, вы, ради Бога, ради спасения ваших душ и ради целости малороссийского народа, учините послушание своим пресветлым монархам, разорвите то свое христианству вредительное с неприятелями басурманами перемирие; оставьте ту ненадобную отговорку, будто того учинить нельзя ради товариства, на добычах обретающегося, ибо я знаю, что тому товариству в один час можно послать предостережение, так что с них ни един волос не пропадет. И коль скоро вы то благое и богобоязливое послушание учините, тотчас мы постараемся о том, что вам пришлют милостивое монаршеское жалованье и от нас борошно и деньги перевозные; сверх того вам умножится и на будущие времена монаршеская милость и наша региментарская любовь, и дача особая будет дана. А главное из того розмирья выйдет то, что все христианские народы возрадуются от вашего постоянства; если же к тому и промыслы свои покажете, то заслужите похвалу всего света, доброю молвой везде расходящуюся. А что посланным вашим в Батурине учинилось печальное дело и что там были убиты до смерти два ваших товарища, то ради того случая не печальте сердец ваших, потому что убийство то случилось по одной злобе убийц, а не по приговору кого-нибудь, и наказание тем убийцам, по указу царского пресветлого величества, будет по истине и по справедливости»[143].

Независимо от этого гетман Мазепа послал особых «подлинных людей» в Запорожскую Сечь и в турецкие городки для собирания там точных вестей.

Однако посланцы не принесли гетману никаких вестей. «Подлинных людей» кошевой совсем не пустил в городки; Каплинец и Лихопой отказались гетману писать. Но у Мазепы был верный слуга переволочанский дозорца Иван Рутковский, который не замедлил снестись с гетманским посланцем Бутом, находившимся в Сечи, и с его слов поспешил послать Мазепе «подлинную» о запорожцах весть. Положение дел в Запорожье, по словам Рутковского, было таково.

В то время, когда Бут находился в Сечи, туда прискакал какой-то казак Миргородского полка верхом на лошади без седла («охлупе») и объявил о том, что гетман Мазепа собрал полки для того, чтобы идти против татар, и два полка, Полтавский и Миргородский, имел послать под турецкие городки; полковники двух последних полков условились собраться на реке Ингульце и оттуда идти под Кызыкермень. Получив такую весть, запорожские казаки, собравшись на раду, решили о походе малороссийских полков под Кызыкермень предупредить турецких властей и для этого отправили войскового пушкаря с двумя простыми казаками. Войсковой пушкарь поскакал в Кызыкермень и о грозившей опасности городку объявил кызыкерменскому писарю Шабану. Шабан написал запорожцам благодарственное письмо и тут же объявил, что мусульмане не боятся встречи с малороссийскими полками, так как к турецким городкам скоро будет крымский хан, только что одержавший победу над немцами в Венгерской земле и теперь направлявшийся к Кызыкерменскому городку. Платя благодарностью за благодарность, Шабан предупреждал кошевого Гусака, что на крепость Кодак идет московский воевода с полком, но что запорожцы, несомненно, найдут себе помощь у хана для отражения их врагов. В то время, когда войсковой пушкарь прибыл в Кызыкермень, там находился атаман Незамайковского куреня Иван Коваль, хлопотавший об отдаче какого-то казака Филиппа вместо пленного татарина. Кызыкерменский бей дал и войсковому пушкарю, и атаману Ковалю по письму от себя и отпустил их в Сечь. Письма были доставлены в Сечь и прочтены на раде в присутствии всех казаков, но запорожцам сильно не понравилось то, что хан шел с победоносным войском назад: они опасались, как бы он не обратил своего оружия и на самих казаков. Но тут от татар пришла новая весть: что они действительно ждут к себе хана и не на одних словах готовы помогать запорожцам: уже и теперь татарская орда, быв под Черным лесом и услыхав, что запорожцы ждут к себе возвращения отправленного к польскому королю собственного посла, которому компанейские войска «заступили» путь, послали от себя отряд на выручку того посла.

Эта весть совершенно успокоила казаков, но сам кошевой атаман Иван Гусак или колебался насчет истинных намерений татар, или же хотел в отношении Мазепы вести независимую политику от казаков и потому, готовясь отпустить от себя гетманского посланца Бута, просил его передать дозорце Рутковскому, что он вовсе не враг ни гетмана, ни царя, и если гетман пожелает что-нибудь учинить против врагов, то пусть даст о том весть, и кошевой готов будет служить гетману и радеть государям. Но такому настроению кошевого Гусака помешало одно обстоятельство, происшедшее в Кызыкермене и сделавшееся известным в Сечи.

В Кызыкермень из города Лебедина приехал один человек но фамилии Иван Гутник и привез туда для продажи партию сукна. Явившись к писарю Шабану, он скоро подружился с ним и, подвыпив, стал говорить, что у него дома есть дети, которые ходят в школу и учатся читать письма, и что для науки своих детей он хотел бы получить от писаря какие-нибудь листы, за что готов писаря даже и подарить. Писарь Шабан, не подозревая в той просьбе никакого дурного умысла, собрал писанные к нему от запорожских казаков письма и передал их Гутнику для его детей. Гутник стал те письма читать и удивлялся тому, как запорожцы величают крымского хана. Но случившиеся там запорожские казаки услыхали чтение своих писем и сразу поняли коварный умысел гетманского агента. Гутник же, дав писарю кинбияк (?), поспешил уехать от него, направив свой путь через запорожскую степь. За ним поехали и бывшие в Кызыкермене казаки. Прибыв в Сечь, они объявили в ней о том, с чем ехал через Запорожье Лебединский купец, и кошевой атаман послал за ним войскового есаула вдогон. Но было уже поздно, и Гутник, оставив степь, успел доставить добытые им письма в Переволочанский перевоз. Тогда кошевой атаман, сильно озлобленный таким обстоятельством, распорядился не пропускать никого в Запорожье без предварительного обыска, и кроме вина и тютюну не позволил ничего привозить в Сечь. Он видел, что по Запорожью везде снуют гетманские агенты, в виде торговцев и купцов и стараются разузнать все тайны запорожского войска. При всем этом гетман все-таки успел разузнать, что запорожцы с особенным нетерпением ждут возвращения своего посла от польского короля и что как только тот посол придет, то они заключат с Крымом мир и пойдут войной на Москву: им бы только Полтаву захватить, а там они сумеют всех к себе привратить. Гетман знал и то, что, не переставая думать о войне, запорожцы вышли по нескольку человек из каждого куреня частью на собственные речки и побросали язы для рыбных добыч, частью на урочище ниже турецких городков «с ясками повольно»[144].

Пока шли эти объяснения между гетманом Мазепой и запорожскими казаками, тем временем крымский хан, возвращаясь из похода на Венгерскую землю, прошел в Белогородчину и оттуда направился в Крым. Дав в Крыму несколько времени отдохнуть своим коням, он задумал, собрав большие орды, идти мимо Кызыкерменского городка Чигиринской стороной на украинные города. Тогда гетман Мазепа, получив такую весть, собрал свои полки и вышел с ними сперва к Гадячу, а потом спустился поближе к Днепру в городок Голтву. Но неприятель, увидя собранные малороссийские полки, открытого нападения сделать не посмел и послал несколько загонов под Черкасы, Белую Церковь и Синяву да под Новобогородицкую крепость и другие самарско-орельские городки. Для защиты Новобогородицкого городка гетман поспешил отправить марта 9-го дня из Полтавского волка 1000 человек казаков, а сам отступил в Дубны и послал государям запрос, как ему дальше поступать. Но государи предоставили гетману окончить это дело так, как он сам лучше найдет. Тогда гетман, продержав всю зиму сторожу от татар, расставил по всему берегу Днепра от Орели до Киева войска в орельско-самарских городках, Переволочне, Келеберде, Кременчуке, Потоке, Власовке, Городище, Чигорин-Дубровке, Жовнине и Еремеевке, – а сам вернулся в Батурин 1689 года марта 15-го дня.

Мазепа был убежден, что неприятели, благодаря взятым мерам, не посмеют делать нападений на малороссийские города. Запорожцы же одни без татар не казались страшными для гетмана: он был уверен, что если бы они и захотели внести между малороссийским народом мятеж, то не могли бы найти сочувствия себе. К тому же гетман отдал всем полковникам крепкий приказ никого из городов в Запорожье ни с борошном, ни с чем другим, ни порожним для рыбной ловли не пропускать; а если бы кто пожелал идти для рыбных ловель в реку Буг, или в речки полевые, или в озера «на сей стороне Днепра, которые повыше Сечи суть», то таковой должен давать за себя поруку, что он с той рыбной добычей возвратится без замедления назад и ни на какой своевольный путь не пойдет. Гетман взял все меры и относительно запорожских посланцев, которые находились под Немировом, в обратном пути, чтобы их «перенять и в свои руки загрести»: он поставил «бдительного и неленивого, в верности известного человека» полкового конного есаула Ивана Рубана с отрядом в несколько сот человек доброго товариства на правой стороне Днепра меж Черным лесом и Чигирином, куда послам лежал обратный путь. Есаулу Рубану гетман отдал строжайший приказ «неусыпное око» над ними иметь, всякими способами радеть, чтобы их в Батурин привести, за что гетман от имени великих государей самому есаулу Рубану и его наследникам обещал великую милость оказать и награждение дать[145].

Московское правительство, похваляя гетмана за его распоряжение и деятельность во время прихода на Чигиринскую сторону татар, имело, однако, главную мысль о том, чтобы так или иначе вновь запорожское войско на свою сторону склонить.

Но случившиеся в то время обстоятельства не только не благоприятствовали такому стремлению московского правительства; напротив того, сильно взволновали запорожское войско и поддержали в нем враждебное настроение против Москвы, в особенности же против гетмана Мазепы. Названные выше запорожские посланцы Иван Каплинец да Максим, казак Сергиевского куреня, заявили жалобу севскому воеводе Ивану Юрьевичу Неплюеву и гетману Мазепе о пограблении у них возле Севска разных вещей из их личного скарба и об убиении двух их товарищей, есаула Степана Рудого да казака Леска, из которых первый умер немедленно, а второй немного спустя, февраля 22-го дня в Батурине, за Путивльскими воротами, на рогу. Следствие по убийству тянулось с февраля месяца до июня, и по розыску дела оказалось, что убийцами запорожцев были сиповщики Фома Никифоров, Андрей Учуй, Михайло Дубовый да Данило Гордеев с товарищами, всех девять человек. Они напали на двух названных запорожских казаков и одному из них в трех местах голову пробили, а другого до полусмерти прибили, а платья, сняв с них, в навоз против войсковых изб спрятали. По этому поводу из Москвы пришел приказ сперва пытать порознь каждого из убийц, находившихся под караулом в Батурине, а потом казнить их смертью, если они сделали такое злодеяние по умыслу; «буде же совершили его пьянским обычаем», оставить в живых, но подвергнуть пытке и допросу и потом подвергнуть наказанию. Гетман Мазепа нашел, что убийцы совершили «свое дело» в пьяном виде, и потому, не подвергая их пытке, одних из них велел сослать на вечное житье на Самару, других в Переяслав. Но первые, вследствие морового поветрия, открывшегося в то время в Запорожье, оставлены были в Батурине на неопределенное время и только вторые отправлены были с женами и детьми на место ссылки[146].

И разбойство русских, и самое решение по этому поводу со стороны гетмана вызвало у запорожцев большое негодование и поддержало враждебное настроение против Москвы.

В это же время произошло и другое обстоятельство, сделавшее немалое волнение между запорожцами. В конце апреля месяца в Запорожье открылось моровое поветрие, не прекращавшееся в течение всего лета. От того поветрия в Новобогородицкой крепости поумирало много московских ратных людей, в том числе и сам воевода крепости Алексей Иванович Ржевский с сыном[147]. Соседний с Новобогородицким городом, Новосергиев, или Вольное, весь вымер и навсегда остался в запустении. От Самары моровое поветрие спустилось ниже и коснулось самой Сечи.

Гетман Мазепа узнал о моровом поветрии, открывшемся в Запорожье, от своего дозорцы Ивана Рутковского, которого известил о том мая 10-го числа 1690 года Китайгородский сотник Семен Ревенко.

Вслед за моровым поветрием появилась в августе месяце в Запорожье саранча. Страшная масса ее заслонила солнце, помрачила небо, наполнила воздух невыразимым смрадом и задушила своим зловонием множество лошадей, волов и коров[148].

Узнав об открывшейся в Запорожье моровой язве, гетман Мазепа поспешил сообщить о том в Москву. Он писал, что многие из реймента гетманского люди, ужаснувшись моровой язвы, «повтикали» из Новобогородицкой крепости в разные стороны. Многие из великороссийских ратных людей также бежали из города; они «тулялись» по степям, по байракам, по лугам и по островам днепровскими в тех разных местах одни поумирали, другие, хотя и остались живы, скрывались друг от друга. Тела умерших оставались долго в тех «пустых» местах и наводили великий страх на живых людей. Ввиду такого страха гетман, желая прежде всего сохранить царскую казну в городе Новобогородицке, приказал послать в дикие поля возле города тысячу человек казаков Полтавского полка и на смену его столько же казаков Миргородского полка. Но казаки тех полков, не раз бывавшие в бою с неприятелем, не решались идти на явную смерть в Новобогородицк. Тогда Мазепа распорядился послать за реку Орель самого полтавского полковника Федора Жученка. Федор Жученко повиновался воле гетмана, но скоро донес ему, что половина злосчастного города сделалась добычей страшного пожара, и потому спрашивал, как поступить ему с уцелевшим в нем имуществом. Гетман велел полковнику наблюдать город от окончательного со стороны неприятелей разорения, а самим полчанам предписал отнюдь не брать никаких вещей умерших от моровой язвы людей – ни одежды, ни денег, которые бы нашлись в диких полях и байраках; людей «поветренных» к себе не пускать, рыбы у запорожских промышленников не покупать[149].

Это распоряжение, в связи с прежним обстоятельством, еще более возбудило запорожцев против гетмана Мазепы.

А между тем московское правительство, уже давно знавшее о намерении запорожского войска отдаться под протекцию польского короля и заручиться постоянным союзом с крымским ханом, решило во что бы то ни стало отклонить запорожцев от такого дела. Гетману Мазепе вновь предписано было, чтобы он приложил всякое старание привести запорожцев к послушанию и к разрыву с татарами. И гетман приложил свои старания, действуя то увещаниями, то деньгами. В этом случае весьма много помогла Мазепе та неустойчивость и в мыслях, и в действиях, которая составляла характерную черту казаков запорожского низового войска и которая обыкновенно проявлялась как раз в самые решительные моменты их намерений: запорожцы всегда любили пошуметь, наговорить много угроз по адресу своих зложелателей, любили «покуражиться», как они сами говорили о себе, а потом внезапно смирялись и приходили совершенно к другому решению. Так у них бывало зачастую. Так произошло и на этот раз.

Гетман Мазепа, получив царское предписание, выбрал самого ловкого и самого хитрого из своих сподручников казака Горбаченка и, вручив ему письмо и денежные подарки для кошевого атамана и старшины, отправил его в Сечь. В своем письме Мазепа поздравлял все запорожское низовое войско с праздником светлого Христова Воскресения, объявлял кошевому атаману Ивану Гусаку о посылке ему подарка в 20 левов, всей старшине в 8 левов на человека и за то обращался к ним со словом убеждения отстать от басурман и пристать по-прежнему к своим православным царям[150].

Посланец прибыл в Сечь мая 12-го дня и в тот же день вручил войску гетманский лист, а кошевому атаману и старшине передал гостинец левами. Гетманский лист, по обычаю войска, прочитан был на раде, и через два дня после того на него написан был ответ. В ответном письме запорожцы писали, что гетман ничего им нового не сказал, кроме того, чтобы казаки разорвали с неприятелями мир и взялись за военный промысел против них. Убеждая в этом запорожское товариство, гетман сам не только для того никакой помощи войску не оказывает, – ни деньгами, ни хлебным продовольствием, но даже охотного люда из Украины на Запорожье не пускает и только сладкими своими обещаниями запорожцев, точно малых детей, утешает. От этого он красноречиво собой напоминает известную пословицу: «Доки зийде сонце, жебы роса очи их выисть». А чрез это может выйти вместо старой, добытой отвагой добрых молодцев войсковой славы, столь дорогой для всего казацкого народа, одна пагуба для запорожского низового войска. «Много раз мы писали до вашей вельможности, требуя от вас, чтобы вы прислали нам все необходимое и все потребное для военного предприятия, денег на сторожу, хлебных запасов на войско, свободного к нам прохода охочим людям, но вы, ваша вельможность, того не делали и теперь не делаете, а только, утешая своей ласкою, тем нас впевняете. Поэтому нам, не видящим от вас никакого внимания и расположения, зачем же власне с неприятелями розмириться и какое нам от того будет потом утешение и награда, разве сами себе уменьшим пожитку? Да и можем ли мы с нашими малыми силами возстать против такого воинственного неприятеля? Если, вельможность ваша, потребуете от нас, чтобы мы розмирились с неприятелями, то нам нельзя будет после этого не только распространиться, но и носа высунуть. Другое дело будет, когда вы учините досыть все так, как мы просили в первом и в теперешнем просим письме: тогда мы не будем больше причинять вам в этом дел никакого безпокойства. Если же вы не исполните согласно нашей просьбы, то не утруждайте больше ни себя, ни нас, и подобных писем к нам не присылайте. А что пишете, ваша вельможность, о том, что пресветлые монархи наши указали быть нам сим летом на военной службе, то мы всегда готовы к военному промыслу, и за нами это дело не станет, да и сборовнам болыцих не прийдется чинить: как скоро зачуем о сближении сил монарших, не замешкаем того ж часу и перемирие с неприятелем разорвать. А на сей час сообщаем вести, какие имеем о неприятельском положенья: крымский хан находится в Ядерном, вся орда повернула до Крыма, сын хана находится в Белограде»[151].

К листу от всего запорожского низового войска особо приложено было письмо к гетману Мазепе от кошевого атамана Гусака и от всей «за ним» войсковой старшины. Кошевой от себя и от всей старшины благодарил гетмана «упавши до ног его» за присланные в подарок левы и обещал с своей стороны всяким добром «отдячити и зичливыми услугами отслужити», но при этом покорно просил гетманскую ясновельможность исполнить просьбу всего запорожского низового войска: принять жалобу на уряд, то есть на начальников переволочанских: на сотника и на шапара за то, что они невыносимые кривды, убытки и бедствия людям причиняют, над войском запорожским насмехаются, говоря торговым людям, чтобы они не возили в Запорожье ничего другого, кроме дегтю да горилки. Такие слова – большая скорбь и обида для войска, и кошевой со старшиной просит гетманскую вельможность не оставить втуне таких слов переволочанских начальников[152].

После этого гетману ничего не оставалось сделать, как задобрить запорожцев. Он послал им при самом любезном письме годовое борошно и деньги с Переволочанского перевоза от прошлого года, обещал, кроме того, прислать деньги от царской казны и малороссийского скарба. Но за все то настоятельно просил низовое товариство разорвать перемирие с басурманами, которые, не опасаясь запорожцев и считая их своими друзьями, успели сделать несколько на христиан нападений под Белой Церковью, на Миус и Кальмиус и увести немало людей православных в поганскую неволю. Гетман убеждал запорожцев вспомнить рыцарскую отвагу и чинить на татар нападение, как делали это полковые есаулы малороссийского войска Рубан у Мотронина и Иван Искра на вершине Вовчей, отнявший взятый татарами ясырь под орельскими городками, и полковник Семен Палий с молодцами Переяславсксго полка под Белой Церковью за Гнилым Текичем[153].

Такие доводы подействовали наконец на запорожцев. Уже в мае месяце отряд запорожского войска ходил в помощь полякам против татарских загонов и на обратном пути получил от коронного гетмана Яблоновского проезжий лист через польские владения[154]. В июле месяце сам гетман Мазепа писал к великим государям, что запорожцы, как донес ему бывший в Запорожье священник из города Кобеляк, объявили свое намерение сделать нападение на турецкие городки по Днепру. По этому поводу Мазепа поспешил послать кошевому атаману Ивану Гусаку известие об отправлении малороссийского войска под город Кызыкермень «для разорения» турских крепостей и просил кошевого помогать ему собственными войсками или, по крайней мере, «не давать знать татарам о таковой посылке»[155]. Конечно, запорожцы приняли и ту и другую гетманскую просьбу с большой охотой, но зато в счет будущей своей услуги просили гетмана исходатайствовать у царских величеств денежное и хлебное жалованье для войска за два прошедших года[156].

Просьба запорожских казаков на этот раз была исполнена без замедления. Сентября 17-го дня по указу великих государей прибыл в Запорожскую Сечь стольник, воевода и полковник Афанасий Алексеевич Чубаров; с ним вместе прибыли конотопский сотник Федор Кандыба и арматный есаул Тимош Пиковец с особыми подарками на войсковой скарб и на Божию церковь от самого гетмана Мазепы. Стольник привез с собой червонные золотые, кармазинные и амбургские сукна, атласы, бархатные вершки, соболи, свинец и зелье (порох). Все это жалованье еще с прошлого года задержано было в городе Севске, но теперь благополучно доставлено было в Сечь и роздано по составленной у гетмана Мазепы росписи кошевому атаману, старшине и всему войску. Сентября 19-го дня у кошевого, Ивана Гусака, куренных атаманов и у всего войска низового собрана была большая рада. На ту раду кошевой вышел в кармазиновом, подбитом соболями кафтане и с камышиной, оправленной золотом и дорогими каменьями; куренные атаманы также все вырядились цветно и стройно. Перед началом рады пушкари стреляли из пушек, довбыши били в бубны и литавры[157]. На собранной таким образом раде все войско низовое постановило с крымским ханом и с турскими городками учиненное перемирие разорвать и в первых числах следующего месяца в турские городки с этой целью розмирное письмо послать. А для известия о таком решении великим государям определено было отправить куренного атамана Переяславского куреня Ивана Рубана и с ним от всякого куреня по одному человеку.

Обо всем этом донес гетману Мазепе стольник Афанасий Чубаров сентября 21-го дня со стану подле реки Соленой, отъехав 15 верст от Сечи[158]. Сам гетман поспешил известить о том великих государей, радуясь повороту чувств со стороны запорожского низового войска[159].

Независимо от донесения Афанасия Чубарова гетман Мазепа получил донесение от самого кошевого атамана. Кошевой атаман Гусак со всем низовым товариством сообщал гетману, что запорожское войско принимало в Кошу царского стольника и бывших с ним сотника Кандыбу и есаула Пиковца в полной посполитой раде. На той раде прочитана была с полным вниманием грамота царских помазанников Божиих, аки дар многоценный, и вслед за грамотой выслушан был лист гетманский. Державнейшие великие государи изволили явить свою монаршескую милость, прислали отправленное еще в прошлом году, но задержанное в городе Севске царское жалованье. Теперь это жалованье, по челобитью гетмана, добродея запорожского войска, благополучно дошло в Сечь и роздано всему как старшему, так и младшему товариству. И присылка этого жалованья оказалась как нельзя более кстати: вернувшись в прошлом году из похода под Перекоп на Сичу, запорожцы, рассудив, что им нечем содержаться, нашли нужным учинить с басурманами и с крымским ханом перемирие: «Что имели мы раньше запасов, то, ходячи под Перекоп в две дороги, съели, надеясь на монаршеские силы и на взятие Перекопа; но Голицын не только Нам, но и всему городовому войску, учинил великий жаль и слова монаршого не статчил, и мы никакого утешения из того витязства не получили; а вследствие того и перемирие (с басурманами) учинили. А что вельможность твоя, пишешь, почему мы о святей Тройце розмирья с крымским царством не учинили, то мы рады были бы учинить то розмирье, но, как раньше в первом нашем письме вам писали, так и теперь пишем, что по божьему попущению между нами вкинулось моровое поветрие, от чего мы ни одного товарища (казака) не могли задержать, да и до настоящего времени всех не можем на Кош собрать. За то, вельможность ваша, на меня гнева твоего не накладай. От нас же, войска запорожского, никому из городового товариства, как старому, так и молодому, кривды никакой не делается; находится ли кто на Кошу или остается одностайне на речках полевых. Как детям одного отца наше товариство городовым вашей вельможности товарищам; один одному, кривды ни на Днепре, ни на речках полевых не чинят. А мы, войско запорожское, как усердно и верно на вечное подданство пресветлейшим и державнейшим великим государям непрестанно служили, так и будем служить, а вельможность вашу, как добродея и рейментаря нашего иметь себе желаем. И так как мы не имеем другого отца и иного опекуна, кроме вельможности вашей, сияющего в качестве светлого дня для всей Малой России, то мы покорно просим вашу вельможность, чтобы вы на нас, запорожское низовое войско, имели ваше ласковое и веселое панское око. Смеем и теперь покорную нашу до вельможности вашей, добродея и рейментаря нашего, внести просьбу: изволь похлопотать для нас, войска запорожского, у великих государей, помазанников божиих, чтоб к нам и за настоящий год дошло монаршее их жалованье. А что до присяги гетмана Зиновия Хмельницкого и всего низового и городового войска, учиненной великому государю, блаженной памяти Алексею Михайловичу, отцу великих государей, то мы по той присяжной нашей присяге и теперь все войско запорожское низовое, общее с городовым, держимся и остаемся под счастливою рукою их царского пресветлаго величества и готовы одностайне исполнить все повеленное нам от великих помазанников божиих, лишь бы нас, войско запорожское низовое, их десница не забывала»[160].

Отпустив от себя царского стольника Афанасия Чубарова, запорожцы немедленно снарядили большое посольство в числе около 80 человек и отправили его сперва в город Батурин, а из Батурина велели ехать в Москву[161]. Во главе этого посольства были атаманы куреней Переяславского Иван Рубан и Крыловского Харько, называемый иначе Захарием; за ними следовали: есаул Леско Сила, писарь Яков Богун, атаман Ирклеевского куреня Цабидя, атаман Щербиновского куреня Губа[162].

Запорожские посланцы везли с собой два письма – одно к гетману Мазепе, другое к великим государям. В письме к Мазепе кошевой атаман Иван Гусак и все запорожское поспольство предупреждали гетмана о выезде из Сечи Ивана Рубана и атамана Харька с товарищами в Москву и просили его вельможность отпустить всех посланных к великим государям для получения на наступивший новый год[163] монаршеского жалованья с прибавкой сукнами и деньгами; кроме того, независимо от царского денежного жалованья, товариство добивалось получить от самого гетмана хлебные запасы, которых за целый год не было прислано. За присланные же деньги – тысячу червонцев на войсковой скарб, полтораста золотых на божью церковь, за подарок златоглавых риз, епитрахиля и сосудов церковных запорожцы били гетману челом и усердно его благодарили. Не довольствуясь этим, запорожцы покорно просили гетмана приказать «своим господским словом, чтобы в войско запорожское ватажники с запасом приходили», да чтобы в войсковой скарб денежный сбор от Переволочанского перевоза присылали. По ходатайству его вельможности и по милости великих государей войско запорожское пожаловано было Переволочанским перевозом, но только от того перевоза для войска никакой нет прибыли: на том перевозе ходят две липы (лодки) гетманского дозорцы Рутковского, одна липа сотника Полуяна да одна липа священника Василия, которые и берут себе всю от перевоза денежную прибыль. За все будущие милости гетмана войско обещает, когда сойдется снизу все товариство до Сечи, послать розмирный лист к турецким городчанам о святом Покрове и чинить с басурманами воинские промыслы. Относительно морового поветрия, бывшего в Запорожье, казаки писали, что теперь его нечего опасаться, так как оно уже совершенно прекратилось[164].

В таком же духе писало все запорожское низовое войско, кошевое, днепровое, низовое, будучее на полях, на полянках, на всех урочищах – днепровых и полевых, в Москву к великим государям. Пожелав пресветлым монархам доброго здравия, победы и одоления на всех врагов православной восточной церкви, войско извещало об отправке в Москву «знатных особ» Рубана и Харька с товарищами, било челом, приклонивши к стопам царским свои головы, о милостивом жалованье на наступивший год за верные свои службы и выражало полную готовность чинить, не дальше Покрова, розмир с басурманами[165].

Едва прибыли Иван Рубан и атаман Харько в город Батурин и едва гетман успел отправить в Москву гонца с запросом, пропустить ли ему из Сечи в столицу посольство от Коша[166], как запорожское низовое войско отправило к гетману Мазепе новых посланцев, атаманов Полтавского и Кушовского куреней с товарищами. Новое посольство выражало гетману большую благодарность за присланное им в Кош жалованье и борошно и просило немедленно дать знать в Сечь, будет или не будет война с басурманами. Гетман, получив такой запрос, поспешил ответить запорожцам, что лист их запросный он послал в Москву, но известия оттуда, за осенним беспутьем, подучит, вероятно, не так скоро; что с басурманами у русских война и раньше никогда не прекращалась, но как будет теперь он, гетман, того на письме сказать не может, так как всякие военные замыслы, как запорожцы сами хорошо то понимают, должны сохраняться в строгой тайне. Дав такой уклончивый ответ на запрос войска о войне противобасурманской, гетман Мазепа вслед за тем октября 17-го дня послал кошевому атаману Гусаку свой лист с известием, что по ходатайству его, гетмана, и по щедроте великих государей, запорожским казакам велено выдать годовое царское жалованье, которое будет прислано по первому зимнему пути в Батурин, а оттуда доставлено в Сечь. Но только гетману немало удивительно то, что запорожцы, пообещав разорвать мир с басурманами не дальше праздника Покрова, однако и до последнего времени этого не делают и никакой о том не подают вести. Ввиду этого гетман советует запорожцам непременно разорвать с басурманами перемирие, чтобы не навлечь на себя «монаршескую немилость, региментарскую нелюбовь и всего света неславу», и немедленно открыть с басурманами военный промысл[167].

Тем временем первые посланцы запорожского войска Иван Рубан и атаман Харько с товарищами, прибыв в Батурин, отправились, по указанию гетмана, в Конотоп и простояли там две недели. Гетман задержал их частью с той целью, чтобы пустить их в Москву не раньше зимы и тем устранить всякую возможность занесения в столицу морового поветрия; частью с тем, чтобы до отхода их в путь получить от государей указ, как с ними поступить. Но так как запорожские посланцы постоянно докучали гетману об отпуске их в Москву, то гетман «боясь, по его словам, привести их в отчаяние и горшее неповиновение и тем не посеять пререканий и плевельных речей, каковых в сие время нужно было особенно остерегаться», отпустил их в город Севск и сообщил о том севскому воеводе Леонтьеву, а потом донес и в Москву к государям; самим же запорожцам на семьдесят одного человека выдал подорожную и приказал доставлять им во всех городах, где нужно, 40 подвод без всякого замедления[168].

По получении извещения от гетмана Мазепы о выезде запорожских посланцев государи приказали отправить два указа, один в Севск на имя воеводы Леонтьева, другой в Калугу на имя воеводы Сухово-Кобылина. Воеводе Леонтьеву приказано было в случае приезда в город Севск запорожских посланцев принять их, постановить на добрых дворах, где пристойно, дать им пристава и тому приставу внушить иметь к ним привет, ласку и бережение и объявить им, чтобы они оставались в Севске впредь до царского указа. Жалованье им приказано было выдавать, применяясь к прежним примерам, из кабацких и таможенных доходов. А платье их, суконное, киндячные и кумачные кафтаны и сорочки, которые у них окажутся, перемыть и купить им по сорочке и по порткам из севских же доходов. Товары, седла, оружие, которые будут с ними, все описать, оставить в Севске и велеть сохранять в целости, чтобы все то не погнило, не было испорчено ржой или мышами. При отпуске из Севска также оставить их лошадей и кормить до возвращения посланцев из столицы. Из Севска их отпустить с приставом в Калугу не раньше, как за две недели до праздника Рождества Христова. Если же запорожцы начнут жаловаться на задержание их в городе Севске, то говорить им, что такое задержание произошло оттого, что в Запорожье в недавних месяцах и числах был мор и чтобы они не имели в том задержании никакого сомнительства, а также не обижались бы за распоряжение о платье, как, ввиду прилипчивости болезни, это делается во всех государствах. В Москву же они будут отпущены скоро и получат указ о том от великих государей. На такое распоряжение воевода Леонтьев отвечал государям, что на встречу запорожских посланцев он посылал майора Луцевина да стародубца Лихонина и от них узнал, что всех посланцев 71 человек и при них 82 лошади, что моровое поветрие было с весны в Запорожье небольшое и теперь совершенно там прекратилось; что платье, в котором они выехали из Запорожья, они побросали в Глухове и что кошевой атаман и все низовое войско после их отъезда хотели розмириться с басурманами. Приезжих поместили в ямской слободе, дали им приставом Дениса Лихонина и назначили содержание из остаточной от прошлого года наличной денежной казны на всех 71 казака по 26 алтын и 4 деньги на день, кроме того, на месяц по полусотни муки ржаной на человека, всем обще круп овсяных 2 чети, соли 31/2 пуда, применяясь к прежним дачам. Тут же им в приказной избе объявили, что они будут, ввиду морового поветрия, оставлены в Севске до зимнего пути и до морозов, после чего поедут в Калугу и из Калуги в столицу[169].

С такими же точно наставлениями послан был царский указ и воеводе Сухово-Кобылину в Калугу. По росписи, приложенной к указу, определено было выдавать Ивану Рубану по 3 алтына и по 3 деньги, вина по 3 чарки, меду и пива по 3 кружки; казакам семидесяти человекам по 10 денег, вина по 2 чарки, меду и пива по 2 кружки человеку на день[170].

Оба воеводы, севский и калужский, получив царские указы, исполнили их в точности. Севскому воеводе запорожские посланцы отвечали, что товаров у них никаких не имеется; что платья свои они еще в Глухове побросали, что о задержании своем в городе Севске они никакого сумнительства не имеют, лошадей своих они сдали на прокорм в Севский уезд, а седла и ружья отдали, по росписи, для склада в казенный амбар на присмотр осадному голове Гломаздину.

Пробыв до зимнего пути в городе Севске и потом получив 28 рублей, 13 алтын и 2 деньги да 20 ведер вина на прокорм в течение осьми дней в дороге, запорожские посланцы из Севска переехали в Калугу, а из Калуги прибыли в Москву[171].

По приезде в Москву запорожские посланцы получили содержание – на 71 рубль двуденежных хлебов, калачей столько ж, рыбы свежей мерзлой на 3 рубля, пол-осьмины круп, муки на 6 алтын и 4 деньги, по 3 воза дров на неделю, ценой 2 алтына и 2 деньги за воз, для топления палат и для варения кушанья, товарищам Ивана Рубана по 2 алтына и по 2 деньги человеку на день, а в тот день, когда были у руки великих государей, дано было корма с поденным вдвое, на отпуске же к прежнему в прибавку по 1 рублю, а всего с прежним по 5 рублей на человека, самому Рубану и его товарищу Фоме[172] приказано было на отпуске дать сукна английского по 5 аршин из казенного приказа[173].

Отпуская из Москвы запорожских посланцев, великие государи велели вручить им грамоту для передачи кошевому атаману с объявлением, что посланцы войска запорожского низового Иван Рубан и атаман Харько были допущены пред очи государей и что всему войску низовому посылается милостивое государево жалованье.

На отъезде из Москвы запорожские посланцы Иван Рубан с товарищами подали челобитную великим государям на том, что, будучи задержаны в течение шести недель в Севске, они «испроелися», потому что там им выдавалось царского жалованья всего лишь по одному литовскому чеху; кроме того, когда они были в Севске, у них пало 8 лошадей, да на выезде из города пало от голода 3 лошади. И потому казаки просят великих государей выдать им жалованье за «пропалых» лошадей да приказать вернуть им рухлядь из казны, отобранную у них в Севске. По той челобитной запорожских посланцев велено было государями послать грамоту севскому воеводе Леонтьеву с приказанием выдать атаманам по 7 денег, рядовым казакам по 4 деньги на день из кабацких и таможенных доходов; о лошадях же приказано было сделать розыск, а ружья и всякую казацкую рухлядь возвратить в целости и всех посланцев отпустить из Севска на Запорожье без задержания[174].

Таким образом, вернувшись вновь под власть московских государей и под регимент малороссийского гетмана, запорожские казаки открыли набеги на татарские и турецкие города и селения и в этом провели конец 1690 года. Так, в исходе ноября этого года запорожцы напали на Перекопской дороге, в урочище Стрелице, под предводительством ватага Максима на татарский отряд, провожавший ханскую казну и немецкий ясырь из Очакова до Крыма, пять человек татар из того отряда насмерть убили, а четырех живыми с собой взяли и в Москву отослали[175].


Глава 5

Появление в Запорожье Петрика и планы его об освобождении Малороссии и Запорожья от московского ига. Письмо гетмана Мазепы к запорожскому товариству по поводу бегства в Сечь Петрика. Брожение умов в Запорожье вследствие бегства туда из Гетманщины казаков и посполитых людей, питавших ненависть к Мазепе. Приезд царского посла в Сечь с жалованьем и недовольство запорожских казаков на Москву. Волнение в Сечи по поводу отправки гетманского посланника в Крым. Казнь казака Матвеевца кошевым атаманом Гусаком и ропот за то на него со стороны товариства. Удаление Петрика в Кызыкермень и из Кызыкерменя в Крым. Письмо Петрика к запорожскому войску. Договор Петрика с крымским ханом, извещение о том запорожцев и разделение их на два лагеря. Объявление Петрика гетманом Малороссии, выступление татар из Крыма к Каменному Затону и свидание их с запорожцами. Отношение кошевого атамана Гусака к Петрику и настроение казацкой массы в Запорожье


Начало 1691 года ознаменовалось для запорожских казаков появлением у них некоего Петрика, которой пришел в Сечь со смелыми задачами так или иначе спасти родину от самовластия гетмана Мазепы и от грозившей Малороссии опасности быть вконец подавленной со стороны Москвы. Это не был какой-нибудь проходимец, искавший приключений среди запорожского войска. Это была горячая голова, ясно сознававшая недуги своего отечества, твердо решившаяся взять на себя роль спасителя Украины и заодно с ней Запорожья и с этой целью удалившаяся в Сечь[176]. Запорожье еще сохранило некоторую независимость от Москвы, и потому через запорожцев можно было добиться полной независимости Украины, если только ясно представить им печальное положение дел на Украине, если свернуть казаков в сторону от Москвы и объявить последней открытую и решительную войну. Запорожцы, всегда мужественно стоявшие за свои вольности и староказацкие права, теперь, в такой решительный момент, могли встать поголовно, как один человек, и спасти Украину и Запорожье от страшной им Москвы, против которой они глухо боролись уже со времени гетмана Богдана Хмельницкого.

Появление Петрика на историческом поприще Запорожья и Малороссии произошло при следующих обстоятельствах. Петрик, называемый иначе Петром Ивановичем Иваненком или Петром Ивановичем Петричевским, был родом из Новосанджара Полтавского полка, занимал должность старшего канцеляриста при генеральной войсковой канцелярии, был женат на племяннице генерального писаря Василия Леонтьевича Кочубея по имени Ганна. Принадлежа к натурам живым, беспокойным, легко увлекающимся, но вместе с тем считающим себя призванными к великим делам и чрезвычайным подвигам, Петрик составил себе план отторгнуть, посредством Крыма и Турции, Малороссию от Великой России, сделать ее независимой от Москвы и открыть крымцам походы на города Российского государства. Своими действиями он хотел повторить действия гетмана Петра Дорошенка, несколько лет тому назад пытавшегося те же самые замыслы привести в исполнение. Обстоятельства поначалу благоприятствовали Петрику как в самой Украине, так и в Запорожье. Дело в том, что и предшественники гетмана Мазепы, и сам Мазепа раздачей земель чиновно-административному сословию Малороссии, закреплением за чиновным сословием людей простого звания, а также введением откупной системы, так называемой «оранды» шинков, сильно восстановили против себя и простой народ, и малороссийское казачество. Многие из украинских жителей, недовольные заведенными на родине порядками, стали бросать села, деревни и хутора и убегать на Запорожье, на вольные земли и воды. Прибыв на Запорожье, они говорили, что на Украине жить невозможно, что там завелись новые, из малороссийской же братии, паны, закрепостившие за собой множество народа; что там нельзя заниматься свободно промыслами и торговлей; что там, наконец, уже давно ничего нет малороссийского, а все повелось панское.

Этим недовольством малороссийского народа, а чрез него и запорожцев, и решился воспользоваться Петрик для своих целей. В январе месяце 1691 года, после праздника Святого Крещения, приехали из Москвы в Батурин особые нарочные с царским жалованьем гетману и всей малороссийской генеральной старшине посланцы. Гетман, получив привезенное жалованье, некоторым из полковников, бывшим на ту пору в Батурине, лично вручил их часть, а некоторым, не случившимся в гетманской столице в тот час, отправил собственными посланцами. Между неприехавшими был полтавский полковник Федор Жученко. К Жученку послан был на всеедной неделе старший канцелярист Петрик Иваненко. Передав жалованье по принадлежности и получив от полковника благодарственный гетману Мазепе «респонс», Петрик из Полтавы уехал в Новосанджар, будто бы с тем, чтобы навестить там своих родных. Выехав из Новосанджара уже Великим постом, Петрик, неизвестно для каких целей, перебрался за реку Воркслу в поле; там он оставил, под скирдой сена, свои сани и, сев на коня, в сопровождении своих слуг, направился Днепром по льду и скоро прибыл в Запорожскую Сечь[177].

Прибыв в Сечь, Петрик объявил казакам, что он ушел из Украины на Запорожье единственно вследствие изменившихся к нему чувств Мазепы: «Гетман стал к нему быть недобр, оттого он и покинул его»[178]. Сидя в Сечи, Петрик первое время, однако, ни о чем другом, по-видимому, не думал, кроме своих семейных дел. Так, из Сечи он написал в это время два письма – одно к дяде своей жены, генеральному писарю Василию Кочубею, другое к самой жене Ганне. В письме к Кочубею он говорил, что бежал на Сечь от злой жены своей, посягавшей на его собственную жизнь; а в письме к жене писал, что, не называя ее «непристойных и злотворных» поступков, он предоставляет ей жить, богатеть и прохлаждаться без своего мужа, а для него просит прислать зеленый кафтан, один котел, треног да ременное путо; хлопство же оставить в целости, как было[179].

Гетман Мазепа, узнав о бегстве Петрика в Сечь, написал в Кош письмо с известием о покраже Петриком из генеральной канцелярии каких-то бумаг, с увещанием запорожцев отстать от Петрика и с требованием прислать беглеца в Батурин. Петрик, разведав о предписании гетмана, стал ходить по куреням, бить челом казакам и просить их не выдавать его гетману. Казаки то обнадеживали его, то говорили, что беглеца надо выдать гетману. Собрана была рада, и на раде поставили вопрос, как быть с Петриком. Тут также одни высказались, что Петрика нужно выдать гетману, а другие, напротив того, возражали, что этого не следует делать. В числе последних был и сам кошевой атаман Иван Гусак, который говорил в том духе, что если выдать одного Петрика, то это значит лишиться на будущее время всех, имеющих приходить в Сечь: в Сечи спокон веков ведется такой обычай, что там всем вольный приход. После долгих споров последняя партия взяла верх, и Петрик остался в Сечи. Ловкость, находчивость, знание канцелярского дела были причиной того, что скоро после этого Петрик приобрел доверие казаков и сделан был писарем запорожского войска.

Настроение, охватившее в это время массу запорожского войска, как нельзя более соответствовало планам Петрика. Это настроение выразилось нескрываемым негодованием против гетмана Мазепы, и виновниками того были малороссийские казаки и посполитые люди, оставившие Гетманщину и ушедшие в Запорожье. Подавляемые самовластием гетмана, возмущаемые произвольной раздачей с его стороны различным своим «похлебцам» людей и маетностей и увеличением податей и налогов, недовольные стеснительными мерами в отношении продажи в городах спиртных напитков, негодующие на гетмана за стремление его создать в Малороссии дворянское сословие, за введение ненавистной панщины, за постоянные сношения его с Москвой и за запрещение свободных сношений Малороссии с Запорожьем, малороссияне открыто выказывали свою ненависть к гетманским порядкам и, не стесняемые никем в Запорожье, дали толчок здесь к народному брожению. Беспокойное настроение запорожской массы не замедлило сказаться весьма скоро.

В начале февраля месяца 1691 года приехал в Сечь стольник Афанасий Чубаров, подьячий Вонифатий Парфентьев и гетманские посланцы Глуховец и Харевич с царским жалованьем в 500 червонцев, несколько штук соболей и сукон, 500 бочек муки и собранных с Переволочанского перевоза 5000 золотых[180]. Приняв царские дары, запорожцы стали негодовать на то, что жалованья прислано им мало; один из куренных атаманов, взяв соболя, бросил их на землю и закричал: «Это жалованье не в жалованье! Служим мы долго, а кроме этого ничего больше не выслужили! Такие соболи мы и прежде видали! Пришли к нам москали, велят нам с турком воевать, а сами с ними мирятся». Другие казаки в тон куренному атаману кричали так: «Если так, то надобно старших москалей побить или в Чертомлык посажать, остальных в городки отдать. Соболи присланы только четырем, а надобно присылать нам всем, как донским казакам присылают. Велико жалованье прислали 500 червонцев. Нам надо присылать по 5000»[181].

Едва успели отъехать из Запорожья царские посланцы, как в Сечь явился от Ивана Мазепы посланец Пантелеймон Радич. Радич послан был с гетманскими листами собственно в Крым с скрытой целью, как кажется, предупредить хана насчет замыслов Петрика, но с видимой – размена христианско-мусульманских пленных. Поездка Радича в Крым, вследствие неизвестности запорожцам настоящей цели ее, возбудила у них подозрение. Поэтому, когда Радич с товарищами прибыл в Сечь и, явившись на войсковой совет, подал там кошевому атаману гетманское письмо, то запорожцы, выражая негодование по адресу Мазепы, стали кричать: «Недавно гетман зневолил (нас) своими письмами с ордою розмириться, а теперь вас посылает в Крым, видимо о нас торгуясь». Когда же Радич обратился к казакам с приличным на такой крик выговором, то казаки едва не прибили посланца и его спутников поленьями. Потом, собирая ежедневные рады, они хотели было вернуть посланца назад, не допустив его до Крыма. И только после многих крамол, собравшись на новую раду февраля 17-го дня, постановили отпустить Радича к Кызыкерменю, причем нашли нужным послать вместе с ним собственного толмача с реестром забранных татарами в полон казаков[182].

В тот же день, то есть февраля 17-го числа, кошевой атаман Иван Гусак написал письмо гетману Мазепе, в котором прежде всего просил прислать недополученное войском за прошлый год жалованье и дать известие относительно времени похода царских войск против неприятелей; затем упрекал его за гадячских мещан, являвшихся сперва в Сечь, а потом в город Батурин «для закупления» Переволочанского перевоза; укорял за город Келеберду, куда запорожцы, благодаря распоряжению гетмана, не имели свободного права присылать на зимовлю своего «войскового арматного стада»; негодовал за раздачу на Украине маетностей знатным товарищам запорожского войска, требовал дать пристанища тем из казаков, которые, уйдя из Малороссии в Запорожье, много трудились на военном поле, а потом пожелали для отдохновения вернуться на родину; домогался присылки для низового войска, кроме 500 бочек муки, отрубей из всех мельниц полтавского полка; упрекал гетмана за то, что он дозволяет ходить двум парам лип (лодок) на Переволочанском перевозе на сотника и священника Переволочны, наконец, выставлял на вид то, что гетман только на словах, а не на самом деле показывает запорожскому войску свою ласку и приязнь[183].

Еще не пришел ответ от гетмана запорожцам на такое письмо, как в Сечи произошло обстоятельство, взволновавшее все курени: это казнь кошевым атаманом Иваном Гусаком казака Матвеевца[184].

Об этом событии передает очевидец Емельян Доброскок так. Это было в четверг на второй неделе Великого поста. В Деревянкинском курене был казак Матвеевец, в попойке веселый товарищ, на войне удатливый казак, много раз бывавший ватагом, не раз бравший в полон татар, доставлявший их в Москву и чрез все то стяжавший себе уважение от всех своих «куринчиков». Будучи однажды в Москве, Матвеевец виделся там с людьми имеретинского («милитинскаго») царя, которые приглашали его, когда он вернется в Сечь, набрать возможно большее число товариства и идти к пределам имеретинской земли для покорения людей, не подчинявшихся имеретинскому царю, за что и ему самому, и его дружине обещалась большая награда и добыча как лично от царя, так и от войны с неприятелями. Для верности дела одни из людей царя, черкешанин, даже заключил договор с Матвеевцем. Вернувшись из Москвы в Сечь, Матвеевец получил от черкешанина «картку», в которой ему напоминали о его обещании послужить и показать радение имеретинскому царю. Тогда Матвеевец «прюхотил» многих товарищей, составил себе план похода и решил идти челнами сперва по Днепру, из Днепра рекой Конкой до вершины ее, от Конки, перевезя челны через поле на лошадях, до реки Кальмиуса; затем до Кальмиусу[185] снова в челнах до Азовского моря и, наконец, Азовским морем до самой земли имеретинского царя. Сообразив весь этот путь, Матвеевец стал просить кошевого о двух морских судах, какие минувшей осенью взяты были кошевым атаманом с низовым войском на Днепре у неприятелей после розмирья с ними. Кошевой атаман Гусак отвечал на тот раз Матвеевцу отказом, но пообещал ему исполнить его просьбу спустя некоторое время. Прошла зима; пошли весенние воды. Тогда велено было все суда, стоявшие ниже Сечи для защиты от турецких городов, взять под охрану. Матвеевец, видя, что его желание не исполняют, очень опечалился и, заметив один, стоявший под Сечью, дубовый челн, направил к нему своих товарищей, убогих «харпаков», изъявивших согласие ехать с ним в дорогу, чтобы они взяли тот челн и увезли его в дальние от Сечи места. Но кошевой атаман Иван Гусак, узнав о том, потребовал к себе Матвеевца для допроса. Матвеевец пошел к кошевому не один, а взял с собой товарищей, куренного атамана Москальца, знатного товарища Остапца и около двух десятков простых казаков. Придя к кошевому, он стал спрашивать, зачем его звал кошевой к себе. Кошевой с гневом напал на Матвеевца за то, что он, без позволения, забирает челны и уходит из Сечи в неведомый путь. Матвеевец стал отговариваться, и кошевой, выйдя из себя, ударил его по щеке. Не стерпев обиды, Матвеевец схватил кошевого за грудь и стал с ним драться. За кошевого вступились куренные атаманы, за Матвеевца – его товарищи. Но сторона Матвеевца была перебита и перевязана. Матвеевца и его товарищей обвинили в бунте; троих бунтовщиков, самого Матвеевца, Москальца и Остапца, сковали железными ланцюгами, но товарищи Матвеевца разбрелись, Москалец ушел; остались только двое – сам Матвеевец и Остапец. В пятницу второй недели Великого поста кошевой Гусак собрал раду, на раде изложил преступление Матвеевца и спросил, какого наказания достоин он. Бывшее на ту пору низовое товариство и куренные атаманы на такой спрос кошевого ответили, что Матвеевец и его товарищ достойны смертной казни. Тогда решено было осужденных казнить немедленно. Палач, татарский невольник, Матвеевцу немедленно отнял голову, и казненный того же дня был погребен на месте казни; но с Остапцом случилось удивительное чудо: несколько раз татарин ударил его по шее, но никак не мог отрубить ему головы: так и остался он недорезанным. Тогда товарищи взяли его на излечение и стали заживлять его раны. После этого войско запорожское стало негодовать и «похваляться на зомсту» (месть) на кошевого Гусака за то, что он, не дождавшись казаков, ходивших на днепровые луга и в другие места ради рыбной добычи, казнил всеобщего любимца, казака Матвеевца. Особенное неудовольствие высказывали на кошевого те триста человек казаков, которые занимались ловлей осетров в днепровских порогах, они «чинили великое пререкание» на кошевого за то, что он такого человека, как Матвеевец, много раз бывшего в военных промыслах, осудил не по обычаю и поведению запорожского войска. Казаки находили, что Гусак казнил Матвеевца из зависти, боясь, чтобы войско не избрало его своим кошевым[186].

Гетман Мазепа о происшествии, бывшем в Сечи, донес царям особым листом, в котором высказывал свое негодование по адресу кошевого, называя казнь казаков варварским поступком со стороны Ивана Гусака: «Такого скорого и сурового каранья на Запорожье от бывших атаманов кошевых над проступками не бывало, знати (знать) то сей атаман Иван Гусак взял межи войском низовым силу, что так поступити важился»[187].

Самим запорожцам гетман Мазепа в это время отправил обширный лист в виде ответа на посланное ими марта 17-го дня укоризненное письмо. На запрос запорожцев о времени похода царских войск против неприятелей гетман отвечал, что на подобный вопрос он вовсе ничего не может отвечать, потому что разглашать о том преждевременно нельзя, чтобы не дать неприятелю времени собрать собственных для отпора сил; когда же окажется надобность в походе, то запорожское войско будет о том извещено царским указом и гетманским универсалом и за свои подвиги против басурман получит монаршескую милость и гетманское доброжелательство. О гадячских мещанах, хлопотавших «о закуплений» Переволочанского перевоза, гетман заявляет, что те люди много причинили ему неприятностей, досад и «ругательных слов», и потому гетман сам приносит на них жалобу в Кош. По поводу запрета присылки в Келеберду на зимовлю «войскового арматного стада» гетман отвечает, что он никогда в том войску никаких препон не делал и никаких пожитков с Келеберды себе не присваивал, и если запорожцы не всегда встречали там радушный прием от местного сотника, то причиной тому они же сами: приезжая туда на зимовлю, они держат себя там слишком надменно («всякий из них высоким себя чинит там») и много себе позволяют, причиняя людям немало кривды и неприятностей. Нужно, чтобы Кош, отправляя казаков из Запорожья в малороссийские города для отдохновения, посылал с ними, для удержания их от самовольства, старших «крепостью умоцованных» и чтобы те казаки располагались на жительство к своим родным и знакомым и не причиняли никаких неприятностей бедным людям. Что касается требований со стороны запорожского войска присылки ото всех мельниц полтавского полка отрубей, то об этом не было никаких распоряжений ни от прежних гетманов, ни от предшествовавших государей и потому в войско как посылалось, так и теперь посылается 500 бочек муки разом, не считая того, что дается по частям («на раздробь») всем запорожским казакам; приезжающим к гетману и уезжающим от него. Из перевозных же доходов гетман ни единого шеляга на себя не берет и все, что получается, отправляет в войско запорожское, исключая того, что зарабатывают перевозом две пары лип на Божьей церкви и на сотника в Переволочне, но и это установлено еще прежними гетманами, до уряда самого Мазепы. А что до раздачи заслуженным лицам из запорожского войска разных маетностей на Украине, будто бы «для похлебства делающейся», то и это неправда: еще со времени гетмана Богдана Хмельницкого и до Мазепиного уряда в малороссийских городах всегда значные и заслуженные добрые молодцы войска запорожского, не только на старшинстве бывшие, но и рядовые товарищи, кто того был достоин, «заживали», с царской и войсковой ласки, разные маетности, и теперь делается то же самое, нового же ровно ничего, и раздача таких маетностей никакого убытка войску запорожскому не причиняет. О внимании же и приязни гетманской к запорожскому войску всем известно: гетман никогда никого из запорожских товарищей не отпускал от себя без подарков деньгами и сукнами и всегда старался у великих государей о прибавке войску запорожскому милостивого царского жалованья и теперь будет стараться о том же, лишь бы только запорожское войско, согласно своей присяге, верно служило монархам, не верило никаким клеветникам, которые вносят раскол и ссору между товариством низовым и гетманом и причиняют беды державе великих государей и вред отчизне Малой России[188].

Нельзя не заметить того снисходительного и заискивающего тона, в каком написано к запорожцам гетманское письмо. Оно и понятно: бегство в Запорожье Петрика, недовольства, отовсюду раздававшиеся на гетмана в Малороссии, волнения в самом Запорожье сильно беспокоили Мазепу, и ему нужно было так или иначе успокоить запорожцев, а для этого следовало обратить их внимание на другую сторону. Гетман от имени великих государей послал представление кошевому атаману Гусаку оставить всякие раздоры и чинить промысл против врагов святого креста, для чего им дозволялось взять старые челны на реке Самаре у Новобогородицкого городка.

Но этот призыв не произвел должного действия на запорожский Кош. Против крымцев в это время действовали только так называемые охотницкие казаки. Руководимые каким-то сотником Юском да фастовским полковником Семеном Палием, они напали в начале весны на урочище Пересыпи, за Очаковом, на возвращавшихся «с немецкой войны до Крыма» татар, шедших под начальством двух султанов – Девлет-Гирея и Батырь-Гирея. В этой стычке запорожцы многих неприятелей в плен забрали, многих покололи, немало добычи захватили и одного языка гетману Мазепе отослали, которого гетман, в свою очередь, отправил в Москву[189].

Сам вельможный Кош ответил гетману только в начале месяца мая. Для того отправлен был в город Батурин сечевой казак Федор Лях с обширным от всех запорожцев письмом. И тон, и содержание письма показывают, что запорожцы вовсе не думали смиряться перед гетманом и что они по-прежнему считали себя обиженными им. Прежде всего они потребовали от гетмана выдачи им пожалованных от государей челнов и необходимого количества для починки их железа и смолы, а потом разразились укоризнами на гетмана за построение Новобогородицкого городка, за утайку восьми тысяч «перевозных грошей» от Переволочанского перевоза, за недоставку муки с мельниц Полтавского полка, за недозволение проживать запорожцам вместе с их арматными конями в Келеберде, за допущение гетманским посланцем Пантелеймоном Радичем, ездившим в Крым для размена пленных, захвата на реках Миусе, Кальмиусе и Берде запорожских рыбных и соляных промышленников в басурманскую неволю, когда, вследствие пущенного Радичем преждевременного слуха о имеющем быть мире между Украиной и Крымом, те промышленники слишком далеко углубились в татарские урочища и были полонены басурманами.

Многочисленные тайные агенты, которыми Мазепа наводнял Запорожье, поспешили отправить ему важные вести из Сечи и объяснить настоящее в ней положение дел. По словам таких агентов, в числе коих был какой-то «законник», запорожцы, после двухдневной рады, тайно отправили от себя двух куренных атаманов с товариством в Крым, с целью замириться с ханом, к тому подбивал их «проклятый» Петрик, который советовал запорожцам идти войной на Украину и, оставляя в ней в покое посполитых людей, истребить всех панов да сердюков, захвативших на Украине маетности, и поставить гетмана «с своей руки»[190].

При всем том гетман старался держаться с запорожцами на мирной ноге. Он приказал воеводе Новобогородицкого городка передать запорожцам пожалованные им лодки, а от себя послал в Сечь четыре воза «гнучого» железа, 10 бочек смолы для поправки челнов; кроме того, на сооружение сечевой церкви пожертвовал сто золотых грошей, 12 бочек разного борошна, 10 полтей и 10 сал[191]. Что до обвинений, высказанных ему Кошем, то на них гетман отвечает по пунктам. Город Новобогородицкий построен не по гетманской воле, а по воле самих государей, и жаловаться на это дело, столь спасительное для всех христиан в борьбе с басурманами, нет никакого резона, скорее запорожцы могли бы быть недовольными за построение турками днепровских городов Шагингирей и Кызыкермень, закрывших казакам выход на Черное море, нежели на сооружение Новобогородицка, возведенного не для утеснения запорожских вольностей, а для отражения басурманских на Запорожье и на Украину постоянных набегов. Недоплата перевозных денег от Переволочны – простое со стороны запорожцев недоразумение: запорожцам посланы деньги все сполна, и если бы было доказано обратное, то за утайку тех денег дозорца гетманский Иван Рутковский будет лишен жизни. Хлебные запасы, в количестве 500 бочек муки, также все сполна отправлены в Запорожскую Сечь, сверх этого гетман немало роздал запасов хлеба частью отдельным лицам низового товариства, частью полевым ватажникам, частью тем «заслуженным, которые, находясь в войске в нищете и убожестве, в городах проживали. Келеберда как была, так и осталась на положении всех городов Полтавского полка: гетман из нее ничего себе не берет, но ставить ли там одних коней арматных, а товариства не ставить – об этом не было и речи, потому что все города войсковым становищам подлежат. А что до захвата промышленных людей на Миусе и Кальмиусе в басурманскую неволю через преждевременное оглашение гетманским посланцем Радичем о имеющем быть мире между русскими и крымцами, то в том гетманский посланец не виноват нисколько, и кто пустил такую поголоску о мире и тем причинил шкоду бедным людям, не взявшим чрез то мер предосторожности и ушедшим далеко от своих пределов, за то пусть сам Господь Бог отомстит ему на его голове[192]. Пантелеймон Радич, посланный в Крым и в другие крымские «басурманской владзы края о свободе невольничей», не выполнил своего поручения вследствие перемены бывшего хана и султанов на новых и вернулся назад из Крыма с одним знатным татарином, которому дано было поручение всех бывших в малороссийских и великороссийских городах пленных татар зареестровать и доставить о том ведомость новому хану в Крым. Опасаясь некоторых «неуважных людей» из запорожского войска, Радич, по собственной воле, нашел нужным в Запорожскую Сечь вовсе не заезжать, а от Кызыкерменя прямо к Переволочне пробраться. Сделал это он отнюдь не сообразуясь с волей гетмана, а по собственному желанию. Находясь в Крыму, Радич слыхал, что крымцы очень склонны заключить с русскими государями мир, но русские государи на тот мир, без согласия соседних государей, особенно польского короля, не согласны, и потому запорожцам следует держаться того же положения в отношении крымских татар[193].

О своих сношениях с Кошем гетман сообщил в Москву, причем присовокупил к тому известие о бегстве «здрайцы» Петрика в Запорожье и «о перейме превратного его злоумия письма», писанного из Сечи в Малороссию к какому-то канцеляристу[194].

В одно время с тем, как велась официальная переписка между Кошем и гетманом, шла тайная «через певных и секретных гетманских посланцев» переписка между гетманом же и кошевым атаманом. Гетман, соблюдая строгую тайну, извещал Ивана Гусака о скорой и непременной войне России с Крымом и советовал кошевому ввиду того собрать запорожское войско «укупу» на Коше. Не имея оснований не верить гетману, Гусак собрал все войско до Коша и ждал с нетерпением, когда гетман объявит о походе во всеобщее сведение. Но так как проходили дни за днями, и гетман не объявлял никакого похода, то кошевой очутился в весьма затруднительном положении и с трудом мог удерживать на Кошу войско, которое, получая ничтожное жалованье и не имея никакой добычи, стало уходить к польскому королю на службу. Положение кошевого сделалось еще более затруднительным оттого, что он в это же время должен был ладить с крымским ханом. Пользуясь печальным случаем захвата басурманами на какой-то реке, вместе с челном, казака Искры и желая вызволить несчастного пленника из неволи, кошевой атаман Гусак, сообща с добрыми молодцами, отправил в Крым несколько человек товариства с видимой целью заключить перемирие с Крымом, с действительной проведать о том, что делают в Крыму басурмане и сколько осталось их дома. Пребывая с гетманом в прежней дружбе, кошевой с возвращением в Сечь из Крыма посланного товариства немедленно известил о том гетмана, а пока наипокорно просил его сообщить секретным способом через щирых людей своих, как ему, кошевому, поступать с войском: если военного дела совсем не будет, тогда нечего войска и на Кошу держать, а нужно отпустить его на добычи, потому что до сих пор (до 5-го числа июля месяца) ни казаки, ни чумаки, согласно гетманскому указу, не имеют позволения оставить Запорожской Сечи и идти в города на промыслы[195].

Каков пришел от гетмана Мазепы на запрос кошевого атамана ответ – неизвестно, но в конце того же июля месяца Мазепа отправил к царям грамоту о запорожском казаке Куленке с его товарищами, которые «во время сражения с калгой-султаном взяли одного языка», а в начале августа месяца сам получил тревожные вести о настроении запорожского войска. Августа 13-го числа Мазепа послал из Батурина в Переволочну своего чедядника к дозорце Ивану Рутковскому с приказанием достать в Днепре живого осетра и, «осоливши его добре», доставить его, как можно скорее, в город Батурин, куда гетман «на сей час сподевается к себе гостя вдячного из Москвы».

Пользуясь таким случаем, дозорца Рутковский послал гетману Мазепе весть о делах и настроении запорожского войска. Жил за порогами Днепра, писал Рутковский, один «врельский»[196] человек. Понимая письмо, он находился при Божьей церкви; но потом, оставивши Запорожскую Сечь, вернулся к себе и от преданных гетману лиц, его гетманской особе слишком известных с некоторых пор, рассказал о «злостях и шаленстве» Петрика, убежавшего на Сечь[197]. Петрик «прибирает» к себе кошевого с товариством, в особенности казаков того куреня, в котором сам живет, и подбивает их идти войной на Русь (то есть Малороссию), пользуясь «теперешним миром». «Я, говорит он, пане кошовый, горло свое ставлю, и велю мене на составы порубати, коли тобе вся Украина, почавши от самой Полтавы, не поклонится; тилко хоть шесть тысячей озми (возьми) орди (орды) да пойдем в городи: мене пошли вперед с килко сот коими в Полтавщину, – я знаток, з якого конца зачати, да и дедусь мой не буде спати за свою зневагу, що его зкинули с полковництва, а гетман зараз на Москву утечет, бо там его вся душа, а тут тилко тень его, войску запорозкому; одни скарби(ы) в Польшу сестре отвез, а теперь на Москву другие почав возити, та и сам туди ж к чорту покрутится, одно (лишь только) с татарами перейдемо Днепр. Як був гетман на Москве, так рок (рек), щоб такий город посеред Сечи поставити, як на Самаре побудовав». В другой раз тот же Петрик в разговоре с кошевым атаманом говорил так: «Пане кошовый, не помогут (разве не помогут) нам братя наше, которих сердюки – арендаре да тие дуки (богачи), що им царе (цари) маетности понадавали, мало живих (вых) не идят (едят), едва почуют, що ты з войском рушишся з Сечи, то сами оны (они) тих чортув панув подавят, а мы же прийдемо на готовый лад, да и коло (около) самого гетмана есть там добрие люди, которых лепше (лучше) послухают, нежели его самого, не знаючи допустят утекати з Москви, и так ему мало одного часу од них не склалося лихо». На такие речи Петрика кошевой атаман Гусак различно отвечал ему, смотря по собственному настроению: коли был трезв, то журил Петрика и говорил ему так: «Покинь, Петре, не брыдь ледачого»; да и от стариков ему за такие речи доставалось в бороду. А когда кошевой был пьян, то и сам много ледачого говорил, и на тот час «стачечные и зичливые» казаки принуждены были по необходимости молчать[198].

Посылая в Батурин такую весть, дозорца Рутковский просил гетмана отнюдь не открывать там имен тех «особ, которые суть зичливые в Сечи вельможности гетманской», потому что раньше того, когда кто-то из Батурина в Сечь сообщил о пересылке от какой-то особы для гетмана цидулки, то ту особу едва казаки не убили, и она «выкрутилась только чернецством да священством», то есть через монахов да священников.

Но гетман Мазепа, помимо дозорцы Рутковского, получал вести и от своего казака Сидора Горбаченка. Сидор Горбаченко прислал в Переволочну «цидулку» с какой-то загадочной формулой: «Тот писал – хто читав, а где скрыто – мало хто ведает» и, по-видимому, давал ответ Мазепе по поводу его требования о выдаче «запорожца» (конечно, Петрика), которого казаки не желали выдавать гетману.

Запорожцы, ничего того не подозревая, показывали свое расположение гетману Мазепе и обращались к нему с просьбами о даровании им разных милостей. Так, осенью того же 1691 года от кошевого атамана Ивана Гусака и всего запорожского низового войска отправлены были в город Батурин два куренных атамана Ничипор да Яков с писарем, есаулом и с товарищами на 60 конях для поездки в Москву за получением там годового войску запорожскому жалованья. Гетман беспрепятственно пропустил из Батурина в столицу запорожское посольство в полном его составе и получил за то благодарность от всего низового войска. Выражая свою признательность за возможность войсковым посланцам «обачить монаршеские очи», запорожцы вслед за тем отправили к самому гетману двух казаков Петра Гука и Ваську Переяславского куреня с новой благодарностью за присланное белое железо для церкви и напоминали Мазепе о его обещании прислать для сечевой церкви «наместных» образов, белого железа на две «бани», то есть на два купола («железа того было 600 и 3 аркуши»), и на другие церковные потребы, а также доставить кресты, невод и за прошлый и настоящий год запасы. «И то вельможности вашей сообщаем, что в грошах великий барзо стался брак, так что за чехи ни в коем случае нельзя купить борошна: эти чехи находят гладкими и потому негодными. Мы же их не куем, и откуда они приходят, туда и отходят. Теперь же от приходящих к нам из Украины людей пущена, ради их наживы, такая молва, что как арендари, так и полковники принимают деньги только на выбор, а ватажане, понадавав нам чехов то за рыбу, то за иную добычь, потом за борошно вновь не хотят брать. У нас ходит монета, подобная той, какая ходит на Руси (то есть в Малороссии), и мы иной не имеем монеты – ни талеров, ни червонных золотых. Через это ватажане с Руси (Малороссии) перестали ходить к нам, и мы не знаем, сделано ли то по рейментарскому указу, или сталось то без рейментарского указа». Об этом кошевой Иван Гусак просил гетмана дать свой ответ войску, а пока благодарил его вельможность за какой-то «подаруночек» и извещал о том, что султан с ордой, лишь только станет Днепр, имеет намерение вторгнуться за Днепр[199].

Запорожское посольство выехало из Сечи сентября 22-го дня с извинительным листом от всего низового войска к пресветлейшим державнейшим великим государям за то, что войско без указа и маестаты великих монархов с басурманами перемирие заключили: то сделано было ради нужды, бедности и убожества запорожцев. А теперь, согласно указу великих монархов, запорожцы готовы за православную веру кровь свою проливать и за государево величество жизнью своей жертвовать[200].

Так прошла осень и настала зима. Запорожские казаки, отвлеченные на время мелкими походами против татар, с наступлением зимы вернулись к своим куреням и зимовникам, и тут снова вышло на сцену дело бывшего малороссийского войскового канцеляриста Петрика: Петрик, теперь уже не скрывая своих планов и намерений, начал открыто делиться своими мыслями с передовыми казаками запорожского товариства и старался, так или иначе, поднять все войско против Москвы и ненавистного малороссийскому народу гетмана Мазепы. Слова Петрика подхватывались тайными агентами гетмана Мазепы, находившимися в Сечи, передавались его дозорце Рутковскому в Переволочну и из Переволочны доносились в Батурин. Рутковский, извещая гетмана о затеях Петрика, прибавлял, что, по собранным из достоверных источников сведениям, под гетмана подкапывается генеральный писарь малороссийского войска Василий Кочубей, имеющий виды на гетманскую булаву. Этот Кочубей для того и Петрика в Сечь послал: «Знаю, что гетман не будет жив, говорил наедине одному полтавцу Петрик, от моего пана писаря: писарь хотел, усмотри время, его заколоть, и я живу каждый день, ожидая о том ведомости»[201].

Не дождавшись, однако, вести от Кочубея и не встретив полного и решительного сочувствия от запорожских казаков, Петрик внезапно и тайно от всех, кроме самого кошевого атамана Гусака, ушел после Егорьева дня из Сечи в турецкий город Кызыкермень; за ним последовало около 60 человек запорожских казаков, и в числе их казак Василий Бузский. Целью поездки Петрика в Кызыкермень было поднять татар против Москвы за освобождение Украины, так как в Запорожье он нашел недостаточное число сочувствующих его предприятию людей.

Прибыв благополучно в Кызыкермень, Петрик спустя неделю написал оттуда запорожцам письмо. В том письме он просил прощения у товариства за то, что ушел из Сечи без ведома войска, благодарил за хлеб, за соль и за избрание его в войсковые писаря, а после всего того изложил низовому войску весь свой план, ради которого он оставил Украину, бежал в Запорожье и из Запорожья ушел в Кызыкермень: «Часто многим из вас говорил я, в каком опасении от разных неприятелей пребывает наш малороссийский край и до какого приходит упадка, благодаря ненавистным владетелям; и говорил, чтоб вы промыслили об этом усердно; но так как никто не хотел приняться за дело, то я стал за войско запорожское и за весь малороссийский народ, для чего вошел в государство крымское; когда предки наши жили с этим государством в союзе, то никто нам не смеялся, а теперь все вы, добрые молодцы, будете довольны договором, который я заключу с Крымом»[202].

Запорожские казаки, получив Петриково письмо, собрались на раду и на ней стали говорить, что Петрик неспроста ушел в Крым и что про то, вероятно, знает кошевой атаман. Кошевого атамана стали «истязать» (допрашивать), но он клялся, что о замыслах Петрика не знает ничего. По прочтении Петрикова письма между запорожцами произошел разлад, одни, главным образом старшина, отвергали предложение Петрика войти в союз с крымцами; другие, большей частью чернь или сирома, объявляли, что они готовы войти с ним и с крымцами в союз и идти походом на государевы украинные города. Рада окончилась тем, что кошевой атаман Иван Гусак написал Петрику письмо и в том письме спрашивал его, кто послал его из Малороссии в Запорожье и имеет ли он от человека, который его послал, какие-нибудь листы и если имеет, то кому писаны те листы[203].

Сам Петрик между тем из Кызыкерменя переехал в Крым. Явившись в Крым, он обратился за содействием в своих планах к крымским мурзам; но мурзы, за исключением немногих лиц, отнеслись к предложению Петрика слишком легко и устроили для него самое лучшее, чего он особенно желал, – свидание с ханом наедине. Представ пред ханским лицом, Петрик сразу ему объявил, что он прислан в качестве доверенного лица от всего войска запорожских казаков с предложением заключить общий союз для совместного похода под города московского царя. Кроме Запорожья хан может вполне надеяться и на всю Украину, горевшую ненавистью против Москвы за введение ею порядков, ненавистных жителям всех малороссийских городов. Счастье неожиданно помогло просителю: в это время к Петрику с Украины пришли какие-то четыре казака, и находчивый писарь уверил хана, что то прибыли полномочные малороссийские люди просить у крымцев помощи против москалей. Хану такая просьба вполне по сердцу пришлась: перед этим он вел с Москвой переговор о том, чтобы заключить обоюдный мир, но так как условия, предложенные Москвой, не понравились ему, то он только ждал случая, чтобы отомстить Москве. К тому же хан никак не мог забыть и двух походов русских на Крым.

Во все время, пока Петрик хлопотал в Крыму, запорожские казаки были с гетманом Мазепой на мирной ноге. На ту пору у них состоял кошевым атаманом Федько. Кошевой Федько извещал гетмана малороссийских казаков, что запорожцы приняли у себя царского гонца Василия Айтемирова и гетманского гонца Василия Белецкого, отправленных вместе с сотником Якимом Кнышом к хану в Крым. Для безопасности гонцов Запорожский Кош отрядил двух значных казаков Ивана Лотву да Якова Ворону, которые, проводив гонцов в самый Кызыкермень, от Кызыкерменя вернулись вместе с Якимом Кнышом назад. Теперь, отпуская от себя Кныша, запорожцы заносят гетману жалобу на его дозорцу Рутковского, который еще с зимы не пропускает в Сечь ватаг, идущих с борошном за рыбной добычей на Низ. Весь Запорожский Кош просил гетмана избавить казаков от подобных своевольств и напоминал ему о его обещании прислать черного железа на церковную потребу и ланцюгов для поднятия крестов на сечевой храм. Кроме того, Запорожский Кош заносил свою жалобу на некоторых малороссийских казаков, которые, ходя на бесбашей, причиняют крымскому ханству много шкод и тем дают повод для татар нарекать на низовых казаков, будто бы те шкоды причиняют не кто другой, как именно запорожские казаки. За всем тем кошевой атаман Федько подавал гетману Мазепе весть о назначении в Кызыкермень беем Кенан-мурзы, который перед тем был в Москве и потом, находясь проездом в Сечи, «мило вспоминал гетманское рейментарское имя», а теперь из города Кызыкерменя пишет гетману свой лист[204].

Тем временем Петрик успел добиться того, о чем он так усердно хлопотал. Горячая речь, большая находчивость, смелый план увлекли хана войти с ним в союз, и хан заключил с Петриком, как представителем всего войска запорожских казаков, формальный договор. После заключения того договора Петрик апреля 11-го дня принес от себя присягу «на вечный от войска запорожского крымскому панству покой».

«Я, Петр Иванович, писарь войска запорожского низового, присягаю всемогущему Господу Богу во святой Троице единому, и пресвятой деве Марии и всем святым, что, соболезнуя о потере и последней пагубе от явной и несомненной с разных сторон происходящей опасности милой отчизне нашей Малой России и всем, в ней находящимся обывателям и желая сохранить, при всемогущей помощи Бога, целость ея, писал я несколько раз, ради учинення с крымским царством вечного мира, до писаря кызыкерменского Шабана и теперь пишу до его милости пана кызыкерменского бея. То все я на вечное время, до конца моей жизни, додержу и буду стараться привести к тому всех имеющих при мне быти властей. Между нами, войском запорожским и царством крымским, будет вечный мир и братерская згода, мы будем друг друга оборонять от всяких, с каких бы сторон ни наступали, неприятелей, и кому будет наяснейший хан его милость и все крымское царство приятелем, тому и мы будем приятелем, а кому будет неприятелем, тому и мы неприятелем, также кому мы будем приятелем, тому и царство крымское имеет быть приятелем, а своевольных людей будем укрощать с обеих сторон. Все это я в целости додержу и никакого пункта не нарушу, в чем мне, Боже, да помоги. А если б с моей стороны была настоящему миру какая-нибудь отмена, то пусть меня на душе, и на теле, и в замыслах Господь Бог покарает. Аминь. Вышеименованный писарь Петр Иванович»[205].

Мая 18-го числа Петрик написал на имя кошевого атамана Федька другое письмо и в нем изложил самые статьи договора, которые он с крымским ханом учинил. В тех статьях было сказано так: по освобождении Украины из-под ига Москвы Ахтырскому и Сумскому полкам со всеми городами и принадлежностями их быть под властью войска запорожских казаков; Харьковский и Рыбинский полки на Чигиринскую сторону перевести; Чигиринская сторона имеет быть в границах, как ее Хмельницкий с ордой завоевал, и также должна под власть запорожских казаков поступить. За ту подмогу Петрик вместо воздаяния обещает всем татарам Муравские шляхи отворить[206]. Заканчивая самое письмо, Петрик говорил так: «Кто хочет – добывай себе рыбу, соль и зверя, а кто хочет добычи московской, пусть идет с нами, потому что мы скоро с войском запорожским и с ордами пойдем у Москвы всю Украину отбирать»[207].

Того же месяца мая, 27-го числа, Петрик послал в Сечь кошевому атаману Федьку третье письмо, в котором извещал запорожское войско, что сам хан ушел воевать немцев[208], а на Украину вместо себя послал калга-султана, который скоро будет в Каменном Затоне, куда для заключения договора должны приехать кошевой атаман и представители от всего запорожского войска.

Независимо от Петрика писал кошевому сам калга-султан. Он извещал Федька, что, хотя вследствие сборов хана в турецкую землю замедлил выходом из Крыма, тем не менее вскоре с войском крымским, ногайским и черкесским, с братом своим Маберек-Гиреем и с Яман-Сагайдаком, готов идти «на потребу» запорожского войска. Относительно запорожских посланцев, отправленных от войска в Крым для обоюдного размена пленных людей, калга-султан писал, что хотя они несколько времени, вследствие военных в Крыму сборов, и были задержаны на месте, но тем не менее в тот день, когда татары выйдут из Крыма, выйдут вместе с ними и сечевые посланцы. Что же касается самих полоняников, то калга-султан просил нисколько не сомневаться на этот счет: за них много раз ходатайствовал пан писарь Петро, и как только татарское войско дойдет до Каменного Затона, то о таком деле султан нисколько не постоит и надеется и другие вопросы к обоюдной пользе свести[209].

Запорожцы, получив письма Петрика и калга-султана, по-прежнему разделились на две партии: партию сиромы и партию старшин. Первая партия принимала предложение Петрика и намеревалась идти на Украину с тем, чтобы бить там богачей-дуков и арендарей-грабителей; вторая партия отвергала предложение Петрика и не соглашалась с первой. В то время кошевым атаманом был все еще Федько. Старшина нашла, что кошевой не умеет управлять страстями черни, и потому решила выбрать вместо него нового кошевого. Федько сперва противился такому решению, но когда казаки бросились за поленьями, то он поспешил отказаться от своего звания, и тогда вместо него выбран был прежний кошевой атаман Иван Гусак. Зная настроение массы, Гусак сперва отказался было от предложенной ему чести и привел казакам такое сравнение: «Теперь, когда свет зажжен, вы меня в этот огонь гоните, чтоб я гасил его: кто такое дело начал, тот пусть и кончит». Но потом, в силу настояний всего товариства, Гусак взял булаву в руки и поспешил успокоить войско[210].

Гетман Мазепа, имевший много врагов на Украине, хотел было воспользоваться затеей Петрика и уничтожить одного из своих скрытых недоброжелателей генерального писаря Василия Кочубея: будучи сам «Махиавель и хитрый лис», как называли его запорожцы, Мазепа всю затею Петрика взвалил на плечи Кочубея. Последнему грозила неминуемая беда, но он в июне месяце написал оправдательный лист киевскому митрополиту Варлааму Ясинскому и в нем клялся и душой, и телом, и имуществом, что он неповинен «в злом начинании» Петрика, несмотря на клевету, которую распускают его враги.

«Его милость (гетман Мазепа) как сначала стал связывать бегство Петрика с моим именем, так и теперь своего вымысла не выпускает из головы, а различные клеветники подтверждают возводимую на меня ложь. Они говорят, во-первых, будто бы я дал ему, Петрику, на приведение каких-то моих замыслов полторы или три тысячи золотых денег, для подтверждения чего прислан был из Полтавщины один хлопец, служивший при Петрике, но раньше того бывший в Запорожье и будто бы слыхавши в Сиче о получении тех денег из уст самого Петрика; но только когда хлопца спросили о том здесь (в Батурине) канчуками, то он отклонил от меня такую напасть; во-вторых, прошлой зимой донесено было из Полтавщины, будто несомненно я дал тому Петрику деньги, и не три тысячи золотых, а две тысячи червонных золотых, в-третьих, донесено киевскому полковнику, что какой-то запорожец говорил, будто бы я дал Петрику в руки денег в битых талерах 30 000 золотых, в-четвертых, полтавский Протопопенко, будучи в Кызыкермене, донес ясневельможному о слышанном там, будто я по два или по три раза посылал свои листы до крымского хана, затягивая его на войну против христиан». Во всем этом Кочубей считал себя совершенно неповинным и «пренаикрепчайше просил у митрополита отческого милостивого себе заступления, превысокого представительства и премудрого предложения, абы человека без суда и розыска не изгубили и не испровергнули»[211].

Тем временем Петрик вновь написал июня 22-го дня из Акмечеги (Симферополя) к запорожскому войску письмо и в нем снова возбуждал казаков к восстанию против московского правительства, малороссийского гетмана и призывал к союзу с Крымом.

«Не раз открыто говорил я вам, старым и меньшим, добрым молодцам, в какой опасности обретается наш малороссийский край и до какого упадка приходит отчизна наша чрез ненавистных монархов, среди которых мы подлинно житие свое имеем: как львы лютые, рты свои разверсши, хотят поглотить нас о всякое время, то есть учинить своими невольниками. И недивно, что так поступает король польский, потому что мы издавна были его подданными и, за божиего помощью, с ордами при Хмельницком выбились из подданства и такой ему причинили урон, от которого он и по сие время не может оправиться и всеми силами старается, как бы снова взять в подданство малороссийский народ, и через нас отомстить за учиненную ему обиду. Хан крымский за то на нас враждует, что мы ему и всему его государству, живя в соседстве с давних пор, на поле и на воде чинили беду в людях и добычах, как и теперь чиним. Не удивительно, что московские цари, которые не через меч нами завладели, перевели наш край Чигиринский на заднепровскую сторону, обсадились нашими людьми со всех сторон, и откуда бы ни пришел неприятель, наши города и села попалив, наших людей в неволю набрав, возвращаются назад, а Москва за нами, как за стеною, цела и, всем этим не довольствуясь, старается всех нас сделать своими холопами и невольниками. Для этого первых наших гетманов Многогрешного и Поповича (Самойловича), которые за нас стояли, забрали совсем в неволю, а потом и нас всех хотели взять в вечное подданство, но им Господь Бог, ради невинных душ, не помог привести в исполнение своих замыслов: они хотели разорить Крым, осадить своими людьми кызыкерменские города, потом прогнать нас из Сечи и учинить по городам воевод. Не могши исполнить этого, они позволили нынешнему гетману пораздавать городовой старшине маетности, а старшина, поделившись нашею братией, позаписывали их себе и детям своим в вечность и только что в плуги не запрягают, а уже как хотят, так и поворачивают, точно невольниками своими. Москва для того нашим старшим это позволила, чтоб наши люди таким тяжким подданством оплошились и не противились москалям исполнять над нами свои замыслы, то есть, учинив по городам воевод своих, взять нас в рабство вечное: когда наши люди от таких излишних податей и тяжестей замужичеют, то Москва Днепр и Самару осадит своими городами, как уже в Орлике город и на Самаре в двух городах москалей посадили, а в это лето над Днепром в Протовче и на Самаре в нескольких местах города чинить имела. К тому же я вам, добрым молодцам, много объявлял, что король польский, имея досаду на царей московских за то, что они не воевали Крыма, хотел с ордами идти на Москву, но прежде отобрать в свое подданство нашу Украину. Если бы это ему удалось, то хорошо ли бы нам было? Сами вы, добрые молодцы, подлинно знаете, что делалось при Чарнецком и при других панах лядских, которые приходили на нашу Украину, как они нас мучили. Не бывали ли братья наши на колах, в прорубях в воде, не принуждены ли были казацкие жены детей своих в вару варить, не поливали ли ляхи людей наших на морозе, не сыпали ли они огонь за голенища, не отнимали ли жолнеры имения? Этого ляхи еще не забыли и теперь готовы то же самое над нами делать. А если бы московские цари заключили мир с крымским ханом, для чего уже и посла своего в Крым послали, а нас своими городами над Днепром и над Самарою осадили, то разве не исполнились бы их замыслы, то разве не сделали бы нас сперва паны, а потом москали как птицу, хотя крылья и имеющую, но ощипанную и разве спокойно не учинили бы нас своими вечными невольниками. Если бы король польский или цари московские с крымским ханом помирились, то к кому бы нам было приклониться, кто бы нам в такой беде подал помощь? Если и ныне, когда мы за Москвой находимся, татары берут нас в неволю и кто как хочет, так и пользуется, то тогда еще больше брали бы и пользовались, а в городах кызыкерменских вы вновь давали бы от зверей и от рыб десятину, а от соли и от котла по полуефимку. Много раз, во время моего пребывания в Сече, я советовал вам, добрым молодцам, взяться за такое дело и не допустить до последнего упадка и до крайней опасности нашу любезную отчизну Украину; но так как никто из вас взяться за то и стоять за своих людей не захотел, а уже много раз наша Украина имела быть заневолена, то я, оставив отца своего, жену, детей, родственников, с немалою маетностию, пришел к вам, добрым молодцам, на Запорожье и, призвав ныне Господа Бога и пречистую Его Матерь, христианскую заступницу, на помощь, взялся за то дело… А потом, приехав в Кызыкермень, договорился об учинении мира с беем, его милостью Кенан-мурзою. Затем, приехав в Перекоп, те статьи и присягу, которые чинил в Кызыкермене, я подтвердил на вечные времена с наияснейшим ханом его милостью и со всем государством крымским. Это видели очами своими и ваши посланцы Леско Сыса с товариством и вам, добрым молодцам, надеюсь, уже пересказали. Бог видит, что не для своей славы, а для целости и обороны малороссийского нашего края, для помноження и охранения вольностей запорожского низового и городового и для вольной войсковой на Днепр добычи я начал это дело. А чтоб вам, добрым молодцам, славному войску запорожскому, все то от мала до велика было ведомо, посылаю пункты и присягу свою вашей милости. Те пункты и присягу я учинил именем всей Украины и всего запорожского войска и дал их государству крымскому, а его милость Кенан-мурза-бей свои статьи и присягу дал от всего Крыма. И то все я вам посылаю. Те статьи от слова до слова вы можете вычитать в посполитой раде, и в них, как я разумею, вы ничего вредного для себя и отчизны нашей любезной не найдете. А если бы из милостей ваших кто-либо сказал, для чего мы имеем воевать своих отцов, матерей, жен и приятелей и куда мы, разорив наш край, денемся или кто даст нам тогда хлеба; то не дай, Боже, чтобы мы воевали свою отчизну, и я вам, добрым молодцам, предлагаю, какая же то добрая птица, которая марает и разоряет гнездо свое, и что то за добрый господин, который воюет свою отчину? Когда же придем к Каменному Затону, то ваша милость, добрые молодцы, кто захочет с нами идти в нынешнюю дорогу и пособить компании, тут же из Сечи прибывайте, и мы будем иметь с вами совет, куда нам с ордами идти, дабы городам своим, селам и людям в них находящимся, никакой и самой малейшей обиды не учинити, ибо не для того начали мы дело, чтобы своих людей воевать, а для того, чтобы при помощи божией, освободить их и себя от москвичей и панов наших грабительной неволи. А как, за благоволением и помощью Бога и за вашим войсковым ведомом и советом, это дело окончится, то вы сами, как разумные головы, рассудите, лучше ли быть в неволе или на воле, лучше ли быть чужим слугою или себе господином, лучше ли быть у москаля или у поляка невольником мужиком, или лучше вольным казаком. Ибо когда славной памяти гетман Богдан Хмельницкий с войском запорожским и с ордами из-под лядского ига выбился, то не добро ли нашей Украине делалось? Или не было ль у казаков злата, серебра, добрых сукон, коней и иной скотины? А когда мы стали московским царям холопами, то наша Чигиринская сторона пришла в полное разорение, а нас перегнали на сю сторону Днепра, то ни у одного нашего брата не только животов, но и лаптей не стало, большая часть нашей братии очутилась в московских городах заневоленной и всякий год берут их там татары вместо дани в тяжкую крымскую неволю, о чем не стоит и писать много, потому, что сами вы, добрые молодцы, знаете, как делалось сею зимой в полку Переяславском, а раньше того в полку Харьковском под Змиевым и в других местах. Кроме того, объявляю вашим милостям и то, что господин заднепровский гетман, по совету всех полковников тайно прислал ко мне человека с таким словом, как только мы с ордами к Самаре приблизимся, то все они от Москвы имеют отстати и, соединясь с нами, пойдут воевать Москву, этот человек и теперь при мне обретается, и я вашим милостям, как даст Господь Бог прийти к Каменному, покажу его вам, а что он говорил тут под присягою, то слышали ваши посланцы и вашим милостям, прибыв в Сечу, изустно и подробно обо всем скажут. Поэтому будьте, ваша милость, во всем надежны и безопасны, и кому люба благостыня, и вера своя, и отчизна, свобода жен, детей и родственников от московской неволи, идите с нами. Если же кто хочет идти в добычу на рыбу, соль и зверя, то пусть идет вниз Днепра, на Молочную, на Берду, на Бог-реку, куда кто захочет, только берите с Коша письма, дабы о вас ведало крымское государство, чтобы от вас не было Крыму и городкам какого нибудь убытка, а от Крыма и от городков вам не только не будет не малой обиды и убытка, но даже и волос с головы вашей не пропадет. А султан, его милость, отпуская вперед себя Батырчу-агу и несколько мурз, отпускает к вашей милости и одного вашего посланца Ивана Щербину, а другого Якова Ворону, отпустит, когда сам за Перекоп выйдет. А вслед за Батырчей-агой идет и сам калга-султан и как прийдет к Каменному Затону, там обо всем будет словесная речь и дума»[212].

В том же июне месяце, как рассказывал об этом старосанджаровский житель, освободившийся из крымской неволи, Никита Антоненко-Сластюн, крымский хан, вместе с калга-султаном, Батырча-мурзой, многими беями и мурзами и другими крымскими начальниками, выехал в Черную долину в самый понедельник зеленых святок и, находясь в расстоянии одной или полутора миль от Перекопа, учинил на открытом месте раду. На другой день после той рады калга-султан призвал к себе из Перекопа Петрика, бывших с ним 15 человек казаков и несколько человек запорожцев, нарочно из Сечи в Крым присланных для освобождения из неволи пленников и в числе их Никиты Антоненка-Сластюна. Когда Петрик, по тому зову, прибыл из Перекопа в Каланчак, то его немедленно объявили гетманом всей Малороссии и дали ему хоругвь большую, прапор малый, бунчук с конским хвостом, пернач серебряный, чугу златоглавую[213] и коня с полным прибором турецкого; ближнему советнику Петрика[214] коня и чугу одну; пятнадцати казакам его и приехавшим для освобождения из неволи полоняников запорожцам дали по одному киндяку и по паре сапог сафьяновых. На другой день после этого Петрик призвал к себе всех запорожских посланцев и освобожденного из неволи Никиту Антоненка-Сластюна и, выпивая вино, стал говорить им, что чрез него имеет начаться такая война, во время которой отец на сына, сын на отца пойдет; но все это он усмирит, только бы пристало к нему войско низовое. Говорил он и то, что переселит жителей с левой стороны Днепра на правую и сделает свободными всех от аренд, индуктов, сердюков, подвод, ральцев и других повинностей. Передавал он и то, что надеется получить помощь в малороссийских городах и что имеет больше поводов сердиться на Кочубея, чем на Мазепу.

После объявления Петрика гетманом хан поехал против маджаров (венгров), а калга-султан, Батырча-мурза и Петрик решили идти к Каменному Затону, несколько выше Чертомлыкской Сечи у левого берега Днепра, там, где речка Конка впервые впадает в Днепр[215].

Прежде прихода к Каменному Затону Петрик отправил письмо к Ивану Гусаку с требованием, чтобы кошевой встретил его в Каменном Затоне с хлебом-солью. На это кошевой послал Петрику ответ, что кто его отправил в Крым, тот должен и встречать, а как кошевой его не посылал, то не намерен его и встречать. Самому калга-султану кошевой отписал, что запорожцы, соблюдая верность царскому пресветлому величеству, до Петриковой душегубной прелести не склоняются, отчизны своей воевать с ним не станут, а калга-султана просят, чтобы он Петрика, как Иуду и изменника, и близко не приводил к ним. После Петрова дня пришел сперва на Каменный Затон Батырча-мурза с 5000 татар, а за ним калга-султан и сам Петрик с 15 000 татар и 12 человеками запорожских казаков[216].

Прибытие Петрика в Каменный Затон, как и следовало ожидать, произвело в Запорожье большое замешательство среди казаков, и если они не пошли навстречу татар, то тому был причиной кошевой Иван Гусак, человек твердой воли и прозорливого ума. Не желая ставить себя в открытую вражду против татар, он поспешил «поновить» с крымским юртом и с турскими на Днепре городками мир на том, чтобы казакам вольно было на низовьях Днепра добываться рыбными ловлями и соляными промыслами. В то же время он твердо решил так или иначе отвратить запорожскую чернь от предприятия Петрика. Между тем в Запорожье уже начиналось настоящее брожение умов. Пользуясь поновленным с басурманами миром, одна ватага запорожских казаков, предводимая каким-то полковником, двинулась было к низовьям реки Днепра с намерением подать известие тем товарищам своим, которые раньше того ушли в немалом числе на промыслы к лиману Днепра. Но этому движению воспрепятствовали сами басурмане, которые не хотели пустить двигавшейся ватаги казаков мимо турецких на Днепре городков, и тогда полковник, руководивший ватагой, остановился на острове, называемом Носоковским, и стал принимать к себе всех приходивших к нему людей. Другая ватага выбралась было сухим путем возами для соляной добычи к Азовскому морю на урочище Берды. Кошевой атаман эту часть промышленных казаков велел остановить и впредь до будущего рассмотрения своего в Каменном Затоне задержать. Но только эта ватага, собрав большой табор возле себя, стала ждать прихода Петрика и татар и потом хотела идти на Молочные Воды и на Берды. Тогда кошевой Гусак объявил, что кто дерзнет идти ватагой из Каменного Затона, того он прикажет «жестокою виселицею наказать». Третья ватага числом около 500 человек под начальством ватага Мартышевского, собравшись «пехотным походом», пошла на Азовское море «для учинення над басурманами водными проходами промыслов», но задержалась в одном месте по письму кошевого Гусака. В это время какой-то золотарь из Опушного заколол ватага Мартышевского, но казаки застрелили золотаря, выбрали себе другого ватага и пошли на море; дорогой, идя по лугам, они много бед людям принесли и объявляли везде, что им уже не для чего возвращаться назад. Четвертая казацкая ватага стояла в поле недалеко от Сечи, ожидая там случая, куда бы ей пойти. Кроме этого было еще несколько ватаг. Такова ватага Федька, который стоял на Сокольной и грабил проезжих людей; и хотя за ним посылали, чтобы он ехал в Сечь, но он не слушался того приказания. Возле Федька стоял какой-то Степан с такой же своевольной, что и при Федьке, которая отбирала у проезжих людей хлеб, рыбу, котлы и ждала Петрикова прихода[217]. Все это в сильной степени беспокоило кошевого Гусака, который, желая очистить проезжие пути от разных ватагов, имел послать по два казака из каждого куреня. Но более всего тревожила кошевого Гусака весть о затее Петрика и о приходе с ним в Каменный Затон татар. «Кошевой и куренные атаманы с товариством, – писал сам гетман Мазепа в Москву, – неотходно от Сечи обретаются и чают Ныне в Каменном Затоне калга-султана с ордами и с изменником плутом Петриком… Но если он, тут, придет на то урочище Каменный Затон, то они хотят порадеть: ухватив в свои руки, там же умертвить»[218].


Глава 6

Отправка гетманом Мазепой в Сечь посланца Горбаченка. Тайная беседа Горбаченка с кошевым Гусаком и извещение о том от гетмана в Москву. Приезд Петрика в Каменный Затон; свидание его с кошевым Гусаком. Рада в Запорожской Сечи по поводу предложения Петрика и уклончивый ответ со стороны кошевого Гусака. Универсал гетмана Мазепы к малороссийским казакам с объявлением о замыслах изменника Петрика. Обмен посланцами гетмана Мазепы и кошевого Гусака по поводу замыслов Петрика. Первый поход Петрика на Украину и быстрое возвращение его назад. Вопрос об арендах на Украине и вмешательство в это дело запорожских казаков. Второй поход Петрика на Украину и позорное отступление его


Гетман Мазепа, уверившись доподлинно в неизменной преданности запорожских казаков русскому престолу, отправил в Сечь, по приказу царей, своего посланца Сидора Горбаченка с тем, чтобы похвалить Ивана Гусака и все запорожское войско за постоянство и за верность великим государям и уговорить кошевого атамана, дабы он того плута Петрика схватил и в город Батурин прислал. Посланец должен был передать всему войску гетманский лист, а с кошевым атаманом поговорить наедине и за его услуги двойную «заплату» ему пообещать, в залог чего передать ему гостинец – 20 ефимков и турецкую саблю в 40 рублей да товарищам его судье, писарю и есаулу по 10 ефимков также наедине вручить. Гетманский посланец, прибыв в Сечь, прежде всего представился кошевому Гусаку и имел с ним тайный разговор. Кошевой Гусак зазвал Сидора Горбаченка к себе в чулан и там, поцеловав перед ним крест, стал уверять, что он во всем желает добра гетману и что гетман по тому самому нисколько не должен сомневаться в нем.

Затем, когда в Сечь приехал татарский посол и на собранной раде был вычитан Петриков лист, то кошевой, вернувшись к себе, пригласил гетманского посланца в курень и изложил ему все то, что на раде произошло. Кошевой рассказал, что у них в Сечи был один казак, который за свое злое дело, то есть за то, что многие в курене вещи покрал, был прикован «к кобылице» за шею замком, но ему кто-то тот замок на шее разбил и он из Сечи к Петрику ушел. Того казака будто бы сам гетман с листами к Петрику прислал; но казак, находясь в Сечи, зарыл от страха где-то в землю листы. Только ни сам кошевой, ни запорожские казаки не верят в пересылку через того казака гетманских листов; если гетману и городовому войску была какая-нибудь «налога» от Москвы и нужно было за ту «налогу» запорожское войско поднять, то он бы к самому войску, а не к «тому дураку» свой лист послал. Ни турецкому, ни Петрикову листам запорожские казаки веры не придают, потому что в них нет правды никакой и все то измышляют гетманские враги с намерением ссору с Москвой учинить и военный поход на украинные города объявить. У гетмана немало таких врагов, и если он не отсечет трем «тамошним» голов, то ни ему в гетманстве покоя не знать, ни Украине добра не видать: первому – Полуботку; другому – Михайле, а третьему – что всегда при нем живет, сам додумается кому. А относительно запорожцев пусть гетман не думает, будто все бунты начинаются именно от них или от тех, что приходили на добычу из городов, то есть от казаков Лубенского полка, которые не хотят аренды платить, оттого бунтуются и желают с Петриком идти, или от казаков Гадячского и Полтавского полков, которые говорят, что гетман в городах и в селах много старост постановил, потому бунтуются и Петрика ждут. Хотя всех таких в Запорожье набралось до 10 000 человек, но кошевой отпустил их за добычей по соль, и когда часть их, вместе с войском низовым, повстречалась с татарским послом, то она даже и не хотела слушать «прелестных» татарских листов. А что пишет крымский хан, требуя присяги себе от атаманов всех куреней, когда он придет в Каменный Затон, то они никогда той присяги ему не дадут и сам кошевой атаман без аманатов с татарской стороны в Каменный Затон не пойдет: он будет просить хана к себе и поступит так, как скажут атаманы куреней. Если же хан в Сечь не пойдет, то тогда, когда татары пришлют 12 человек «добрых людей», кошевой сам-друг или сам-четверт может поехать в Каменный Затон, и то единственно для того, чтобы истинную правду узнать, а вовсе не для того, чтобы татарам присягать и, чего не дай Господь Бог, великих государей воевать. Да и где денутся запорожские казаки, когда потеряют последнюю частицу своей земли? Нелюбо им уже и то, что на Заднепровье пусто и нет там никого. Бывший во время этого разговора при кошевом атамане, товаристве и старшине «зело старый» казак говорил, что он уже несколько десятков лет, благодаря Бога, прожил и многих, которые с великими государями хотели вести войну, помнил хорошо, но только никто того не учинил, а потому и «сей без всякой добродетели щенок», что может учинить, если все казаки единодушно будут держаться стороны московских царей? Особо от других, наедине, кошевой атаман гетманскому посланцу говорил, чтобы гетман прислал к нему какого-нибудь «доброго и надежного» казака, но так, дабы никто о том не знал, и чтобы тот человек в то время, когда придет в Каменный Затон «тот дурак», был бы там с кошевым и обо всем доподлинно гетману передал; да чтоб гетман 15 000 войска в каком-нибудь тайном месте приготовить велел, и когда «тот еретик» задумает свой умысл, «на слободы или где ни есть» обратить, то чтобы над ним можно было немедленно промысл учинить и самого его в руки захватить. А за все то кошевой атаман велел передать гетману просьбу о том, чтобы Москва милостивее обходилась с малороссийскими людьми, так как всякий, кто ни приедет в Запорожье из городов, жалуется на живущих в городах москалей, что они малороссийских людей бьют, крадут и насильно отнимают у них добро, а детей увозят в возах в Москву. Сам Горбаченко, находясь в раде запорожских казаков и присматриваясь к тамошнему поведению их, усмотрел, что меж низовыми казаками, из голытьбы, нашлось много малодушных и легкомысленных голов, которые, забывшись, говорили много противных речей, показывали явную склонность к врагу Петрику и к «басурманской прелести» татар, рассуждая так, что не для чего им такого случая упускать, который может им добычу принести[219].

Отпуская из Сечи гетманского гонца, кошевой атаман Гусак и все войско низовых казаков написали гетману июля 4-го числа из Коша письмо низовых и в нем обещали «во всякой верности царям и гетману пребывать и никаким обманчивым и прелестным словам у себя места не давать», и кроме одного «своего недостатка», который они допускали и в прошлые времена, другого не чинить, а именно: ради рыбной, звериной и соляной добыч держать с басурманами мир. Во всем остальном, как обещались казаки, верно царским величествам служить за веру христианскую и за церкви божии стоять, так и пребудут верными навсегда. А за все то и гетман пусть явит им милость свою: возвратит тех людей, которые «ненадлежаще» находятся в подданстве по полкам. Особо от всего товариства написано было от кошевого, судьи, писаря и есаула гетману секретное письмо. В этом секретном письме кошевой атаман благодарил гетмана «за поздравление его на уряде кошевства» и за присланные ему и главной старшине гостинцы и призывал Бога во свидетели, что как, не будучи еще на уряде кошевства, он пребывал расположенным к гетманской вельможности господской, так и теперь, насколько хватит сил, останется в «приятной желательности» к своему благодетелю и отцу. В доказательство же своей верности объявлял, что запорожским казакам изменник Петрик посылает Батырча-агу, двух беев и мурз с несколькими людьми и приглашает охочих из казаков идти войной на Москву. Но только ни кошевой, ни запорожские казаки без воли гетмана не решатся ни на какое дело, и какой совет подаст им сам гетман, как «милый» их отец, на том они и будут пребывать, а в случае прихода Петрика и татар в Каменный Затон кошевой со всем войском немедленно о том гетману даст знать. Гетман же, в свою очередь, должен озаботиться о том, чтобы изготовить войска тысяч девять человек, с которым кошевой мог бы «добре» против общих врагов постоять. Кроме собственного письма кошевой Гусак в знак своей верной службы царям послал гетману подлинные, писанные рукой Петрика, статьи, на которых последний крымскому хану присягу свою учинил[220].

Гетман Мазепа, едва дождавшись прибытия своего гонца, со всеми привезенными им письмами от запорожских казаков, со всеми добытыми статьями Петрика и со всеми сведениями относительно поведения запорожской голытьбы, немедленно отправил того же гонца в Москву, вручив ему для великих государей собственный гетманский лист с объявлением о готовности в случае прихода врагов к украинским городкам из-под Гадяча идти за реку Псел[221].

Великие государи, получив все посланные Мазепой известия относительно Петрика и запорожцев, приказали отправить гетману лист, в котором, снимая с него всякое подозрение за сношение с Петриком через посредство беглого казака, за все его скорые и умные распоряжения жаловали милостиво и премилостиво похваляли, и такой же лист велели послать из Москвы в Сечь с обнадеживанием монаршеского жалованья низовым молодцам[222].

Тем временем, после отъезда из Сечи гетманского посланца Сидора Горбаченка, прибыли июня 8-го числа в Каменный Затон Петрик, Батырча-ага и с ними около 30 000 татар и около 1000 человек черкес; при Петрике было около 30 человек запорожцев, и в числе их самыми близкими Василий Бузский и Иван Щербина. Последним указано было «прельщать» низовых казаков и склонять их на сторону Петрика и татар. Для этого Василий Бузский дал казакам, бывшим при Петрике, липу, и те казаки перевезлись из Каменного Затона в Сечь. Через четыре дня после прибытия в Каменный Затон Петрик, выбрав какого-то казака, велел ему переправиться через Днепр и доставить кошевому атаману Ивану Гусаку письмо. В посланном письме Петрик извещал, что вскоре имеет прибыть в Каменный Затон калга-султан со множеством орд и что кошевой атаман с войском низовых казаков должен сделать султану встречу в поле с хлебом-солью, если же этого кошевой не сделает, то Петрик захватит в свои руки всех запорожских промышленников на речках Молочная и на Берда[223].

Когда посланный человек прибыл с таким письмом к кошевому Ивану Гусаку, то кошевой Гусак, взяв письмо и прочитав его, человека избил, поданное письмо собственной рукой изорвал и тут же открыто объявил, что он никогда того не сделает, чтобы почитать встречей султана, врага святого креста, что он как был, так и останется постоянным в своей верной службе великим государям[224].

Но Петрик и Батырча-ага, встретив такой отпор со стороны кошевого Гусака, на том не успокоились: они начали раздавать запорожским казакам ружья и лошадей, и тогда к ним стало переходить товариство из Сечи в Каменный Затон. Так, перешел атаман Пашковского куреня Леско Сыса со всей пехотой. Немало потянулось к Петрику и малороссийских городовых казаков; услыхав о приходе татар в Каменный Затон, городовые казаки в большом числе пустились в Запорожскую Сечь. Гетманский дозорца старался задерживать их у Переволочны и давал пропуск только более или менее благонадежным, например, таким, которые шли с чернецом[225].

Тех, которые пошли было в низовье Днепра за рыбной и соляной добычей, Петрик вернул назад и приказал им следовать за собой. А за теми, которые двинулись было на Молочную и Берду, послал 2000 человек орды и приказал ей вернуть всех таких казаков в Каменный Затон, в случае же сопротивления велел жечь их возы и самих с лошадьми гнать в татарский стан. В те промыслы пошел было табор в 3000 человек. Вернув этот табор назад, Петрик велел поставить его так, чтобы на 10 казаков приходилось 100 человек татар.

Петрик, имея целью обмануть гетмана Мазепу, рассылал по городам письма и в тех письмах объявлял, что он не ищет гетманства, потому что гетман имеется уже готовый, что он хочет быть лишь писарем при гетманской особе и имеет надежду, придя за реку Самар, видеть все войска на своей стороне. Особо от этих листов посланы были и другие какие-то листы в Запорожскую Сечь. В Сечи те листы читались до полудня и во свидетельство слов тех листов водили в Каменный Затон государевых послов, которые шли в Запорожье из Москвы. Сечевые гультяи подняли бунт и хотели было истребить всех атаманов, чтобы они не дали никакой вести гетману Мазепе о происходившем в Сечи. Но гетман получал вести то от русских людей, бывших в Сечи, то от случайных проезжих, как, например, от бывшего духовником у казаков инока Межигорского монастыря Дорофея; то от самих же запорожских казаков, каковы, например, Степан Рубан, Гаврило Пуленко и другие, которые хотели гетману и великим государям верно служить. Так, сами запорожцы схватили в Каменном Затоне двух человек татар и одного из них закололи, а другого под предлогом доставки до «господы»[226] казак Гаврило Пуленко, сам-шост, доставил для расспросных речей гетману Мазепе, а гетман Мазепа поспешил отослать его в Москву.

Желая вернее подействовать на запорожскую толпу, Петрик распустил слух, будто он имеет у себя какие-то секретные письма гетмана Мазепы, разделяющего вместе с ним все его планы и предприятия. После такого заявления кошевому атаману ничего другого не оставалось делать, как послать избранных к Петрику казаков для рассмотрения гетманских листов. Июня 16-го дня, в субботу вечером, кошевой Гусак и все низовое запорожское войско послали нескольких человек куренных атаманов и с ними бывшего кошевого атамана Григория Сагайдачного в Каменный Затон и велели им «досмотреть» те письма, какие имеются у Петрика. Куренные атаманы с Григорием Сагайдачным пробыли в Каменном Затоне весь день воскресенья и, возвратясь к ночи в Сечь, объявили, что Петрик действительно ссылается на какие-то гетманские письма, но что он не желает им показывать их, а покажет только самому кошевому атаману, когда кошевой приедет лично в Каменный Затон. Тогда, июля 17-го дня, в понедельник кошевой атаман Гусак, с ним несколько куренных атаманов, 600 человек товариства[227] сели в лодки и от Сечи направились к Каменному Затону.

Подойдя к урочищу, они пристали к одному острову и стали советоваться, каким образом им стать в Каменном Затоне и видеться с калга-султаном. Снесшись с калга-султаном, они выпросили у него четырех мурз заложников, оставили их на острове, а сами вышли на левый берег Днепра и стали там «вооруженным чином». Калга-султан, узнав о переправе Гусака с правого на левый берег, послал к кошевому людей и через них просил со всем товариством явиться к нему в султанский намет, стоявший поодаль от левого берега Днепра. Кошевой атаман сперва отговаривался и, в свою очередь, просил султана приехать к запорожскому товариству, но посланные султана возразили, что «непристойно такому великому господину», как калга-султан, приходить первому к запорожскому войску. Тогда кошевой атаман, посоветовавшись с товариством, решил идти к султану. Тут татары подвели кошевому коня, и он, взяв с собой нескольких человек куренных атаманов, приехал к султанскому намету и нашел там, кроме султана, писаря Петрика. Когда кошевой и куренные атаманы вошли в намет султана, то поздоровались с ним[228], заняли, по его приглашению, указанные места и провели в намете время с обеденного часа до вечернего. Кошевой атаман прежде всего обратился с вопросом к султану, от кого привез Петрик в Крым письма и каковы те письма. На это султан отвечал, что Петрик писем ни от кого ему не привозил; но, приехав в Крым, уверил хана и султана на словах, что он обнадежен самими запорожскими казаками. Кошевой на это возразил, что запорожцы Петрика к хану не посылали, и когда он бежал из Запорожья, вовсе о том не знали. После этого кошевой с тем же вопросом обратился к Петрику. Петрик сперва отговаривался и требовал, чтобы запорожцы безусловно верили его слову, но потом, когда кошевой настойчиво потребовал от него гетманских писем или хотя присяги в том, что он имеет их, сознался, что у него никаких гетманских писем нет, что его никто из старших, ни из меньших к тому делу не подговаривал, а заключил он мирный договор с крымским ханом «своим разумом, ужалившись тягостями и нестерпимыми обидами малороссийского посполитого народа». После такого разговора с Петриком калга-султан потребовал от куренных атаманов принести присягу на приязнь крымскому государству: во время похода татар на Украину Крыму не вредить; татар, которые будут возвращаться из-под русских городов с добычей, не громить. Когда куренные атаманы дали на том присягу, то калга-султан начал настаивать на том, чтобы немедленно идти на города московских царей[229]. Но от этого предложения кошевой атаман старался всячески отговориться: он попросил у султана три дня на размышление, говорил, что без рады всего низового войска сам не может такого дела решить, поставлял на вид, что идти ему в такой трудный поход не с кем, потому что одна часть его войска ушла к устью Днепра в Прогнои, другая к урочищу Бердам и Молочным на соляную добычу; на Кошу же осталось войско ненадежное, и приневолить его к такому делу решительно невозможно. Однако ни кошевой, ни старшина никого не будут неволить, и кто из войска захочет идти в поход, того не будут удерживать, кто не захочет, того силой не будут высылать. Впрочем, не желая брать на себя никакой ответственности, кошевой атаман спросил на этот счет совета у бывших с ним куренных атаманов, и тут один из атаманов дали такой ответ, что не приходится войску идти заодно с басурманами воевать православных христиан, а другие отвечали так, что коли уж султану принесли присягу, то можно с ним и на войну под малороссийские города идти. После всех этих разговоров калга-султан и Батырча-ага подарили кошевому серого коня с седлом и со всем конским убором, кроме того, чугу златоглавную да кафтан бархатный, куренным атаманам и знатным казакам по кафтану да по чуге, а «своевольцам», бывшим при татарах, дали денежное жалованье, по коню да по саадаку и после того всех отпустили в Сечь. Во время разговоров кошевого атамана и знатного товариства пришлое с ними войско все время стояло у днепровского берега до поворота к нему атамана. К вечеру того же дня кошевой с товариством был уже у левого берега Днепра, а к ночи – в Запорожской Сечи.

На другой день июля 18-го числа, во вторник, калга-султан и Петрик прислали в Сечь казака Сысу с запросом, пойдет ли кошевой с ними на войну или нет. Кошевой собрал рано утром войсковую раду и на ней предложил вопрос, как быть с Петриком. На этот вопрос дан был двоякий ответ: одни говорили, что не годится с басурманами ходить войной на христиан, другие доказывали, что после принесенной присяги татарам можно с ними и на войну идти. Кошевой был на стороне первых, и потому сложил с себя свое звание; за ним последовали судья, писарь и есаул; в свое оправдание они говорили, что их принуждают разные крикуны идти с басурманами на православных христиан, но они не хотят допустить во время своего управления Запорожьем такого зла. Между войском целый день происходило полное разногласие: одни кричали «добре», другие кричали «зле»; в это время весь день атаманская «комышина» лежала на столе среди вечевой площади и всякий, кому ее предлагали, отказывался от нее. Ранним утром следующего дня выступили на площадь знатные товарищи, заслуженные и престарелые воины, и собрали новую раду. Они решили просить кошевого и всю старшину вновь взять на себя свои должности и по-прежнему управлять войском. Кошевой, писарь, судья и есаул после долгих колебаний и упрашиваний со стороны товариства наконец согласились возвратиться к прежним должностям. Тогда атаман, выйдя на раду, сказал: «Кто хочет идти за плутом Петриком, того я не удерживаю, а кто будет постоянно сидеть на Кошу, того высылать не буду». Калга-султан просил кошевого прислать из Коша знатных людей, которые «к Петрику привязались», но кошевой отказал ему и в этом, говоря, что он «о всем о том поведении донесет письмом гетману»[230].

Между тем гетман Мазепа, получив все известия из Запорожской Сечи, сперва сообщил о том в Москву, потом, июля 28-го дня, разослал по всем своим полкам универсал, в котором предостерегал своих казаков «от плута и здрайцы» Петрика, приглашал всех слушаться одних своих старшин, держаться стороны царского пресветлого величества; изображал, как, живя «статечно» под высокодержавною великого государя рукой, все обогатились во всяком пропитании, имуществе, добре; напоминал, до чего доведены были обитатели тогобочной Украины, особенно в то время, когда полковник Сирко внес «мешанину» в город Умань и другие места, многим людям смерть приготовил, многих заставил лишиться имуществ и потом, не будучи в состоянии удержаться на своем «непрочном житии», ушел оттуда других слобод искать; представлял действия Сулимки, Суховия, Ханенка, разорившие и в пустыню обратившие тогобочную Украину, достойную слез и великой жалости. В заключение гетман призывал всех к строгому повиновению и ненадежных людей приказывал заключать в колодки и отсылать к нему в Батурин[231].

Вероятно, в таком же роде послан был лист от гетмана и запорожским казакам на имя кошевого атамана Гусака. Этот лист до нас не дошел, но кошевой, приняв его и вычитав, отвечал гетману следующее: «У войска запорожского злого умысла нет, и знать того не хотим; к такому безумию склонным может быть только тот, кто Бога единого в Троице не знает. Правда, и Хмельницкий был в союзе с татарами, но потом поддался пресветлым монархам. Тогда в посполитой раде такой приговор был, чтоб никаких досад на Украине не было; а ныне утеснения чинятся. Ваша вельможность правду пишете, что при ляхах великие утеснения войсковым вольностям были; за то Богдан Хмельницкий и войну против них поднял, чтоб от их подданства освободиться. Тогда мы думали, что во веки веков народ христианский не будет в подданстве; а теперь видим, что бедным людям хуже, чем было при ляхах, потому что кому и не следует держать подданных, и тот держит, чтоб ему сено или дрова возили, печи топили, конюшни чистили. Правда, если кто по милости войсковой в старшине генеральной обретается, то такому можно и подданных иметь, тогда никому не досадно, как и при покойном Хмельницком бывало. А ныне слышим о таких, у которых и отцы подданных не держали, а они держат и не знают, что делать с бедными подданными своими. Таким людям подданных держать не следует, но пусть, как отцы их трудовой хлеб ели, так и они едят»[232].

Пока происходил этот обмен писем гетмана с кошевым, возле Петрика стали собираться охочие до войны запорожцы. После ухода кошевого атамана Гусака из Каменного Затона в Сечь Петрик и калга-султан простояли еще около недели в Затоне, поджидая к себе своевольных запорожцев. Когда таких запорожцев собралось 500 человек, то Петрик и калга-султан собрали раду, и на той раде решено было «звать» Петрика гетманом; в это время калга-султан дал Петрику клейноты, и Петрик, приняв их, стал считать себя гетманом и выбрал для себя старшину: трех полковников, Василия Бузского, Кондрата Михайлова и Леска Сысу, и шесть человек сотников. После этого, для пополнения численности своего войска, Петрик послал к запорожским ватажанам, находившимся на Молочных Водах и Берде, посланца и через него приглашал их к себе для похода в московскую землю, в противном случае грозил всех их изловить и в татарскую неволю отдать. От Каменного Затона Петрик поднялся выше, и в шести милях от Затона на речке Маячке встретил ватажных людей, шедших с Молочной с добычей; их было около 3000 человек. Узнав подлинно, что все замыслы Петрика дело «воровское» и что при нем не было кошевого, ватажане заперлись было на острове над Маячкой и отказались идти вместе с Петриком. Но наутро Петрик прислал своих людей в табор ватажан с приглашением идти к нему на соединение. Тогда некоторые из ватажан послушались этого приглашения и пошли к Петрику. Петрик сделал некоторых из них урядниками, и они, возвратившись в табор, стали разбирать свои возы. Увидя такое дело, другие ватажане начали бежать из табора. Петрик послал за бежавшими татар и запорожцев, которые вернули их назад. Справившись с ватажанами, Петрик поднялся к речке Московке и отсюда отправил «прелестные письма» в Полтавский полк к царичанским и Китайгородским жителям с разными доводами сдаться ему. От Московки Петрик поднялся к речке Татарке на левом берегу Днепра, против Кодацкого порога[233], и тут вместе с калга-султаном собрал раду для решения вопроса, с чего начать свой поход на Украину, то есть идти ли прямо на Полтавский полк или же сперва взять самарские городки. Решено было прежде всего идти к самарским городкам не для взятия их, а для прокормления скота, которому нечего было есть, так как в полях весь хлеб был потравлен и притолочен массою татарских коней. От самарских городков положили идти к речке Орели, служившей раздельной линией между Запорожьем и Гетманщиной, и взять поорельские городки Царичанку и Китай-город. Дойдя до речки Самары и перейдя ее, Петрик разослал от себя июля 29-го дня орельским жителям такого рода «прелестный» универсал.

«Вам всем, товариству и посполитым обывателям орельских мест, доброго от Господа Бога здоровья и благополучия желаю! Уже вашим милостям известно, что я, зная, в каком стеснении живет войско запорожское, а также видя несносные кривды в отношении вас и притеснения, происходящие от Москвы и от наших немилостивых панов, и по всему тому, имея намерение избавить вас от подданства, ушел в крымское государство и с этим делом в Крым ездил. Теперь, когда я вышел с ордами из Крыма к Каменному Затону под Сичу, то тут все войско запорожское, при кошевом атамане и всех куренных атаманах, учинило войсковую раду; в это время утвержден был с крымским государством вечный мир, скрепленный с обеих сторон присягой, после того, на другой раде, по воле всемогущего Бога, меня выбрали гетманом и приказали с теми ордами и с войском запорожским идти войной для вашей обороны против Москвы. Ради этого, рушивши из Каменного Затона со всем запорожским войском и соединившись с тем войском, которое было на Молочной, и со всеми ордами, находящимися при калга-султане, мы пришли до Самары, откуда и шлем вам наш лист настоящий, дабы вы, давши веру тому и учинивши между собой настоящий порядок, выслали на встречу его милости султана и войска запорожского свою старшину и сами в ту военную дорогу с нами на неприятеля своего, москаля, готовились, чтобы не носить больше невольнического ярма на своих вольных казацких шеях и скинуть его с помощью божией. Ведайте, что эта война на москаля не ради чего иного началась, как ради ваших вольностей и общего всенародного посполитого добра. Нет надобности много писать вам, – сами знаете, что делают с вами москали и драпежные (хищные) паны и что вам чинится от арендарей, – все то сами хорошо знаете, потому что они объездили вам ваши шеи и всю вашу худобу позабирали. Станьте же, без всякой отговорки, за свои вольности, беритесь сполна, со всею щирою правдою с нами, войском запорожским, и теперь, когда Господь Бог всемогущий поможет выбиться из-под ярма московскаго, то вы учините у себя такой порядок, какой сами захотите и будете пользоваться такими вольностями, какими пользовались предки ваши за Хмельницкого. Теперь войско запорожское утвердило вечный мир с крымским государством на таких условиях, чтоб Чигиринская сторона Днепра нам отдана была с принадлежностями в тех пределах, как Хмельницкий с ордами отвоевал ее; да чтоб сегобочная сторона, со всеми полками и городами, при нас оставалась, а кроме того, чтоб вольно было, без всякой дани, добывать рыбу, соль, зверей в Днепре, Буге и во всех реках и речках. Тогда выбившиеся, с божиего помощию, от теперешнего подданства, могут, куда захотеть, туда и идти на свою родину, где раньше того кто проживал, – беспокойства и тревоги ему нигде не будет, потому что крымское государство на том и присягу дало свою, что будет нас всегда оборонять от Москвы, от ляхов и от всяких других неприятелей. Если же теперь вы не встанете за свои вольности, то сами знаете, что потеряете; вы останетесь вечными московскими невольниками, и никто за вас никогда более не заступится; а теперь чего у Бога милостивого просили, того и дождались, беритесь только смелей, всеми силами своими за вольность свою. Желая вам, чтобы вы были вольными, жили в покое и во всем успех имели, поручаю вас Господу Богу! Дан на Самаре 1692 року, июля 29. Звишменованный гетман (Петро Иванович) рукою властною. Так как мы имеем работу около добывания Самары, то прибывайте к нам немедленно со всем своим военным порядком; если же не прибудете, то смотрите, чтоб сами не потеряли своего дела»[234].

Разослав свои универсалы по южным малороссийским местечкам и городам, Петрик решил взять приступом в ночь с субботы на воскресенье, июля 31-го дня, Новобогородицкую крепость. С ним были все казаки-ватажане с полковником Сысой и 500 человек татар, как те, так и другие пешие. Казаки и татары подступили к нижнему городу, успели зажечь две башни и несколько дворов и захватить около ста штук овец и несколько ульев, но в это время по ним начал стрелять из пушек гарнизон из верхнего города, и казаки стали отступать. Во время отступления один из полковников Петрика, Кондрат Михайлов, и два казака, Яков Макаров и Иван Демков, попались в руки защитникам города и потом отправлены были в Москву, где они дали свои показания о всем ходе дела Петрика до прибытия на Самару. Приговоренные к смертной казни и помилованные по ходатайству царицы Натальи Кирилловны, но наказанные кнутом и «заорленные» клеймом на левых щеках с буквой В, они сосланы были в Сибирь в дальние города на вечное житье[235].

Между тем Петрик от реки Самары двинулся дальше к берегам реки Орели. Жители орельских городков Царичанки и Китай-города встретили его с хлебом-солью, и Петрик, не найдя здесь сопротивления, двинулся к Маячке. Петрик ожидал и от жителей Маячки того же, что выказали перед ним жители двух названных городков, но маячанцы, несмотря на посланный им «прелестный лист властного гетмана», отделывались молчанием.

Тем временем гетман Мазепа уже давно собирал полки, чтобы двинуться навстречу Петрику и калга-султану и разом истребить всю их затею. Он дожидался только русской рати, но, не дождавшись ее, послал свои полки к Маячке. Тогда Петрик и калга-султан немедленно повернули назад, быстро перешли речку Самару и очутились на речке Татарке. На Татарке от Петрика ушло большинство запорожцев, кроме 80 человек, с которыми он направился к Перекопу и расположился там в ханских окопах. Гетман донес письмом (октября 20-го дня) в Москву «об отвращении запорожцев от татар», и запорожцам послано было из Москвы жалованье 1000 золотых червовых черяз дворянина Заненого и подьячего Русинова. Посланцы прибыли в Сечь в начале декабря, а 23 декабря оставили ее благополучно и направились через Малороссию в Москву[236].

Из Перекопа Петрик вновь стал посылать запорожцам свои письма, развивая мысль, что дело, начатое им, далеко еще не приведено к концу и что он, Петрик, не успокоится до тех пор, пока не окончит его. Но в Сечи он совсем уже не встретил никакого сочувствия. Кошевого Гусака, обвиненного в получении подарков от приходивших с Петриком татар, сменили с кошевства и назначили вместо него Василия Кузьменка; вместе с кошевым сменили судью, писаря и есаула. При смене прежней старшины многие курени были разбиты, сичевая церковь забросана поленьями, торговые люди пограблены[237].

Гетман Мазепа находил, что для удержания запорожских казаков от своеволия на будущее время нужно построить крепость в Каменном Затоне и содержать там постоянный с орудиями гарнизон. Но иначе посмотрели на это дело в Москве.

Правительство обратило внимание на то, что как Петрик, так и запорожцы указывали на два зла, практиковавшиеся на Украине: отдачу в аренду шинков и пожалование чиновникам маетностей или земель вместе с людьми. Спрошенный по этому поводу гетман Мазепа отвечал, что аренда, столь ненавистная украинскому народу через жидов, необходима для добывания денег на войсковые расходы, но что о замене этого способа собирания податей в Малороссии он давно хлопочет и ждет ответа от старших и меньших самого народа особ. Относительно земель гетман отвечал, что маетности, пожалованные чиновным людям по царским указам, отобраны быть не могут; маетности же, дарованные по гетманским универсалам, могут быть и назад отобраны от тех чиновников, которые не состоят у дел или почему-либо негодны к службе. О таких-то маетностях главным образом и хлопотали запорожцы: «Запорожцы много раз писали нам, считая для себя неприятной, а для народа обременительной раздачу многих сел разным лицам в подданство; да и ныне через нарочного нашего посланца знатного казака Юска, которого мы посылали к ним с увещательным листом, словесно наказывали, чтоб маетности от меньших особ были отобраны: не так вступаются они об уничтожении аренды, как об убавке тех маетностей, и если мы их не отберем, то между народом встанет смута. Мы уже давно разослали повсюду универсалы, чтоб никто из владельцев не смел в пожалованных ему селах отягощать жителей большими работами и поборами и делать им какие бы то ни было обиды, чтобы на владельцев притеснителей крестьяне подавали нам челобитья, по которым будет непременно расправа»[238].

К самим запорожцам в Москве отнеслись, по всем видимостям, вполне благосклонно. В последних числах ноября послан был из Москвы в Сечь воевода Зеленый с милостивым царским жалованьем запорожскому войску. Прибыв в Батурин, воевода Зеленый взял с собой, по указанию гетмана, для охраны казны, короновского сотника Тихона Довгелю да товарища сотни батуринской Сидора Горбаченка. Провожатые воеводы взяли с собой гетманский «упоминательный» лист с предписанием, дабы запорожцы, обретаясь в надлежащей верности к великим государям, приняли с благодарностью милостивое жалованье и служили великим государям всегда в непоколебимой верности и радении. Жалованье было доставлено по назначению, и гетман Мазепа в начале декабря донес о том в Москву[239].

Но ни царская милость, ни предписание гетмана не могли успокоить запорожскую массу в то время, когда в Крыму находился Петрик с его планами отторжения Малороссии от Москвы. В начале 1693 года Петрик вместе с Нурредин-султаном, Шир-беем и сорока тысячами[240] атар, склонив на свою сторону нового хана Селим-Гирея, сменившего собой Саадат-Гирея, вновь собрался походом под малороссийские города. Решено было снова начать с Запорожья.

В начальных числах месяца января прибыл в Сечь из Кызыкерменя некий Шабан и стал спрашивать казаков, по многу ли им царь платит жалованья. Казаки отвечали, что царского жалованья им приходится по 18 шагов. Тогда Шабан спросил казаков, как им лучше, получать ли по 18 шагов, или же, когда придет хан, получать по 10 червонных на казака. Приезд нежданного гостя произвел сильное смятение в среде запорожских казаков. В это же время, а именно января 14-го дня, в субботу прибыл в Сечь известный ватаг, некогда бывший кошевой Федько, и тогда в Сечи открылось настоящее междоусобие. Прежде всего сбросили с кошевства Василия Кузьменка, потом казаки одних куреней пошли войной на казаков других куреней, всю церковь забросали поленьями, одного знатного казака Корсунского куреня убили, всех торговых людей ограбили, на иных платья посдирали, но в конце концов снова вернулись к Василию Кузьменку и на кошевстве его поставили. Все это произошло вследствие прибытия Федька, который, очевидно, держал сторону татар и Петрика, но, не успев склонить к тому Кузьменка, собрался зачем-то уходить в города.

На другой день после происшедшего в Сечи смятения кошевой Кузьменко получил весть от одного казака, видевшегося на Низу Днепра с городчанскими татарскими овчарами, о выходе «некоего султана с ордой» из Крыма к турецким на Днепре городкам: султан ждал Петрика, соединясь с которым думал первее всего ударить на Запорожскую Сечь, а потом идти под малороссийские царского величества города. Кошевой не замедлил сообщить о том Мазепе через знатного Сергиевского куреня казака Максима, выехавшего из Сечи «на зимовлю для прокормления в города», и советовал гетману взять свои меры предосторожности, не допустить басурман до разорения сел и захвата у крестьян животов, и хотя кошевой еще не вполне верил полученным слухам, но все же находил, что «лучше времени быть осторожным, нежели после беды мудрствовать». Вслед за тем тот же кошевой получил «подлинную, неотменную и совершенную ведомость» о выходе из Крыма ханского сына и Петрика с огромной ордой к турецким городкам для похода оттуда под малороссийские города и также поспешил уведомить о том гетмана Мазепу через нарочного гонца, атамана Пашковского куреня. «Простите меня, – заключал свое письмо к Мазепе кошевой, – что худо писал, понеже зело прилежной и скорой приказ был». Гонцу велено было скакать день и ночь, чтобы как можно скорей донести гетману необходимую весть и дать ему возможность достойно встретить врагов.

Вслед за сичевым гонцом поскакал к Мазепе другой гонец, от дозорцы Рутковского, с известием о том, что подлинно «под городки» пришел с Петриком ханский сын, а за ханским сыном идет и сам хан и идут они сперва под Запорожскую Сечь, а оттуда под Переволочну и далее под порубежные малороссийские города. Рутковский немедленно оповестил всех по городам людей о приближении татар и поднял в них настолько дух, что люди ни «сполоху не боятся, ни сумнения меж собой никакого не берут». Но главные пути уже сделались опасными от татар, и всех едущих откуда-либо в Сечь хватают и Петрику отдают. Запорожский казак У майского куреня Яков, приезжавший в Переволочну «за своим никаким делом» и уже выбравшийся было с ватажкой в Сечь, вернулся от Саксагани снова в Переволочну, потому что пройти в Сечь за ордой он уже не мог. «Не с добрым умыслом приезжал в Переволочну сей уманского куреня казак, потому что стал в той господе, в которой стоял Сидорец, а ныне с ватажкою возвратился в Переволочну назад; как они не поступают, мы им не верим, и сами себя стережем». О подлинном настроении запорожских казаков дозорца имел самые верные известия от собственного шпиона, какого-то «писаря кошевого» (то есть писаря при кошевом или писаря войскового), который клятвенно выражал свою готовность верно служить гетману, но за то просил исхлопотать у ясновельможного благодетеля «на вспоможение чего-нибудь, что ни есть доброе», но чтобы только подарок тот дошел по назначению, а не так, как послан был «через Сидорца с прилучившеюся монаршеской казной, когда гостинец тот в раздел пошел»[241].

Но гетман Мазепа и без того всячески старался угождать запорожским казакам и так или иначе расположить их к себе. Так, в это время он послал в сичевую Покровскую церковь полный резной работы, «с изуграским (иконным) украшением, как требует лепота божественной церкви», иконостас. Иконостас этот отправлен был с господарем гадячского замка Степаном Трощинским; с ним посланы были мастера дела, иконник и столяр, первый для того, чтобы поставить на пристойном месте каждую икону, второй для того, чтобы починить попортившееся в дороге. Посылая такой ценный подарок запорожцам, гетман высказывал пожелание, чтобы казаки жили в добром здравии и согласии, имели крепость и силу, всегда побеждали неприятеля и чрез то приобрели добрую славу и чтобы в будущем церкви Божии православные воздвигались не только в самой Сечи, но воссияли бы и на Низу Днепра в жилищах басурманских, на славу монаршего престола и хвалу низового войска[242].

Не о том думали Петрик и его властный покровитель крымский хан. Петрик, по приказанию хана, отправил воззвание в Сечь и приглашал все низовое войско пристать к нему и к бывшим с ним татарам для борьбы против гетмана и царей московских.

«Милостивый господине атамане, и все старшее и меньшее славного войска запорожского низового товариство. Вашим милостям, добрым молодцам, старшему и меньшему славного войска запорожского товариству, отдаю мой низкий поклон и желаю, от Господа Бога доброго здравия, счастливого поведения и над всякими врагами победы и одоления. Ваша милость, все старшие и меньшие добрые молодцы, войско запорожское, уже знаете то, для чего я пошел в Крым и о каком дел с крымским царством прошлым летом я договаривался, – это вы знаете, во-первых, из статей, которые я отослал вам, ваша милость, в письме; во-вторых, изустно вы говорили в Каменном Затоне со мной и с бывшим калгой-султаном и ради этого вы изволили отпустить, ваша милость, охочее войско в виду похода, заодно с ордой, на (украинские) города для освобождения из подданства (Москве) нашей малороссийской породы. Но когда мы пришли с товариством вашим на Русь (южную) и помирились с орельскими городами, тогда в крымском государстве произошло большое замешательство: из Белогорода пришла весть, что мурзы и беи, ходившие на Немцове с ханом, не захотели повиноваться хану; тогда и мурзы, бывшие с нами, встревожились этим и, принудив калгу-султана, не сделав никакого потребного дела, возвратились назад. Придя же в Крым, они как хана, так и ходившего с ними калгу-султана отставили от господарства. Теперь же, когда в Крым пришел новый его милость хан, Селим-Гирей, которого все крымские господа так искренне желали и при котором все хорошее и раньше чинилось, у нового хана, со всем господарством крымским, была рада. На этой раде постановили, если Господь Бог поможет, исполнить то, что хотели: вырвав из московского подданства нашу Украину и освободив ее от всего злого, жить с нами по-братерски, как было при славной памяти гетмане войска запорожских казаков, Богдане Хмельницком. Ввиду этого хан, его милость, отдал приказание идти в поход всем своим силам, а именно: орде крымской, белогородской, ногайской, джаман-саадакам, черкесам и калмыкам, а для совершенной надежды всем придал им своих сейменов, людей огнистых. С этими силами хан, его милость, отправил всех своих сыновей-султанов; наместником от себя назначил славного рыцаря Шан-Гирей (Шагин-Гирея) – султана, которому дал полномочие с вами, добрыми молодцами, запорожским войском, говорить и мир поновить, – тот именно мир, который вы учинили и своею клятвою подтвердили в Каменном Затоне в прошедшее лето. Я снова вам, добрым молодцам, объявляю, что хан, его милость, для нынешнего дела, которое предпринимается ради целости и обороны крымского и малороссийского государства, простит вам, войску запорожскому, все те убытки, которые ваше товариство захватом коней и людей причинили в разных местах государству крымскому. Только вы, ваша милость, добрые молодцы, стойте на одном слове – сделать что-нибудь себе и Украине доброе. Если же вы будете поступать то так, то сяк, как прошлым летом поступали, то смотрите, чтобы вы себя не потеряли, потому что господа крымские все, что меж вами делается, уже уразумели и на том постановили, чтоб с этого времени не иметь от вас ни докуки, ни убытков, ни обмана. Я же вам, добрым молодцам, и советую и прошу вас: возьмитесь вы со всей крепостью за свои войсковые вольности и за целость всего малороссийского и, пользуясь большим собранием орды, идите, ваша милость, со всем товариством и с клейнотами войсковыми немедленно, и мы надеемся, что лишь только вы пойдете, то мы согласимся со всем краем и, при помощи Бога, от Москвы освободимся. Когда же, ваша милость, ныне не пойдете, то ведайте, что вы погубите ваши вольности, а Украины до веку из московского подданства не вызволите. Когда же, ваша милость, ныне пойдете, то как здесь, по выходе из Сечи, кого захотите, старшим назначите, так и на Руси, когда Господь Бог даст нам соединиться с нашим краем, какой пожелаете, порядок учините. А что некоторые между вами, добрыми молодцами, говорят, что и летом, когда орда и войско запорожское ходили в поход, тогда не шли, как обещали, на Москву, а привели орду в свои же казацкие города, то вы, ваша милость, добрые молодцы, сами разумные головы и знаете то, как идти на Москву, не согласившись о том со всем краем. Когда же ныне, ваша милость, изволите пойти, то, лишь только даст Бог, согласимся со всеми городами, тотчас же, при помощи божией, пойдем на Москву и, что там Господь Бог позволит, то мы там, в Московщине, и чинить будем. Тут же вашим милостям, добрым молодцам, сообщаю о малоросских купцах, в Крыму задержанных, о Захаре Яковенке, Зелененьком и Константине. Яковенко пойман с листами от московского и гетманского послов писанными; а за Зелененьким и за Константином то открылось, что они посланы его милостью, господином Мазепою в лазутчиках, в чем они, побранясь между собой, сами признались и если бы не было здесь нас, то с душами и с пожитками все бы здесь пропали, а ныне мы их всех при себе содержим. Вручая вашу милость Господу Богу, вашим милостям желательный приятель и слуга Петр писарь»[243].

Не довольствуясь отправкой этого обширного воззвания, Петрик вложил в него еще две «цыдулки», и в первой из этих «цыдулок» писал следующее: «И то, ваша милость, добрые молодцы, разумные головы, войско запорожское, рассудите вы, что не всегда московские цари такое вам будут давать жалованье, как теперь часто присылают червонные золотые: это Москва делает потому, что слышит в лесу волка, а когда это дело минет, то не только того жалованья не даст вам Москва; но, помирившись с Крымом (как ныне о том усердно старается), вас из Сечи выгонит, вольности ваши войсковые отнимет, Украины нашей часть отдаст орде в неволю, а остаток возьмет в свою неволю вечную. И тогда к кому приклонитесь, кто вам поможет и кто из неволи (чего не дай Боже) избавит вас? Сами, ваша милость, добрые молодцы, войско запорожское, знаете ту, поистине правдивую, сказку, что за кого стоит крымский хан, тот будет и пан. Если московские цари с крымским ханом вечный мир учинят, о чем так прилежно стараются, то хотя бы вы и к полякам кинулись, то не будет вам от них помощи, потому что поляки и сами Москве ничего не сделают, а Москва с Крымом сделает все, что захочет; теперь уже Москва на Самаре свои города имеет, в Киеве и в Переяславе людей своих держит и в иных наших городах силу (войско) свою имеет; а когда еще запрет Днепр, то никому и никак нельзя будет дохнуть. Дивно то, что прежде вы все жаловались на неправды от Москвы и от своих господ, вы говорили, что нет такого человека, который бы начал дело и подал бы вам повод. А теперь, когда, за божиим позволением, такие люди нашлись на то, ваши войсковые вольности в реке Днепр и в иных местах окрепили, а потом хотели ваших жен и детей и жилища ваши вырвать из московской неволи и от рабства господ украинских, тогда вы неохотно выказали на то вашу волю: вы только охочее войско на Русь пускали, а сами, лучшие люди, в Сечи остались. И разве вам то не любо, что хоть вы Крыму и убытки чините, однако везде вы безопасно, до самого моря добываетесь и рыбой, и солью, и зверем. А к Москве вы привязались даром, как та рыба судак, которой, хотя неводом и не тянут, сама привяжется к нити: сами, ваша милость, знаете, не туда ли рыболов кладет ту рыбу судака, куда и ту, что затянет неводом? Так если и вас москаль затянет в свою мочь, хотя вы теперь и даром держитесь, то так же поступит, как и с теми людьми, которых давно в своей власти имеет. Я советую вашим милостям, добрым молодцам, если вы хотите доброе что сделать и свои вольности спасти, то делайте это ныне же, пока время имеете; а когда время это упустите или потеряете, то уж никогда его иметь не будете, и как лишитесь своих вольностей, так возьмете на свои души грехи всей Украины, которая вами защищается и на вас надеется»[244].

В другой «цыдулке», приложенной к тому же первому воззванию к запорожским казакам, Петрик писал так: «Напрасно, ваша милость, называете меня в вашем письме изменником и прелестником. Чем я вас, добрых молодцев, обманул и прельстил? Разве тем, что предоставил в вашу волю Днепр и все находящиеся возле Днепра речки, где вы всюду, до самого Очакова, безопасно добываетесь и рыбою, и солью, и зверем? Вы сами знаете, какие пожитки от того имеете, однако вам это, кажется мне, немило и недостаточно, что вы меня, вашего слугу войскового, за вольности войска запорожского сердечно убивающегося, безвинно хулите и бесчестите. Знайте, господа молодцы, то, что если это дело пройдет даром, которое я, при помощи божией, для вашей прибыли и для блага нашего малороссийского народа начал, и вы, добрые молодцы, за него не возьметесь, то уж не знаю, будете ли вы добычиться на Низу и на Молочной реке солью, рыбою и зверем»[245].

Положение запорожцев было таково, что им во что бы то ни стало нужно было выиграть время, пока и сами они усилятся, и гетман Мазепа соберется с полками для отпора наступающих врагов. Для этого нужно было вступить в переговоры с Крымом, – благо повод всегда был налицо: мирные промыслы запорожских торговцев на рыбу и на соль. Поэтому из Сечи отправлена была какая-то депутация к нурредин-султану с письмом и от него к новому хану. Депутаты должны были хлопотать о том, чтобы утвердить присягу, какую заключил еще гетман Богдан Хмельницкий с Крымом и какую при прошлом хане запорожцы заключили в Каменном Затоне.

На представления запорожцев нурредин-султан отвечал письмом из урочища Носоковки. Предпослав кошевому атаману и всему старшему и меньшему куренному товариству свое поздравление, он извещал их о повороте из Крыма запорожских посланцев и о выезде в Сечь вместе с запорожскими посланцами посланцев наияснейшего крымского хана с письмом ко всему запорожскому войску; просил, по прибытии крымских посланцев, прочитать и выразуметь письмо хана, заключить всем войском святой покой и вечное перемирие с Крымом и потом готовиться для союзного действия с нурредин-султаном против врагов Украины и Запорожья. Сам нурредин-султан со всеми крымскими силами уже идет к запорожцам вслед за ханскими послами и когда дойдет до Сечи, тотчас «разговорится с казаками устными речами», а пока желает им всякого добра от Бога[246].

Но запорожцы за это время уже успели получить известие от гетмана Мазепы о полной готовности дать отпор басурманам и потому сразу переменили свой тон в отношении нурредин-султана. Они ему отписали, что готовы, согласно условию, заключенному с калга-султаном, ввиду того, чтобы безопасно заниматься соляными, рыбными и звериными промыслами, держать полный мир с Крымом, но идти в поход под города русского государя не желают.

Тогда нурредин-султан обратился к запорожцам с листом и напомнил им об их желании подтвердить присягу, принесенную войском в Каменном Затоне. Условия той присяги предъявлены были в ту пору вместо запорожцев Петриком и состояли в том, что казаки обещали идти в воинский поход заодно с крымцами и соглашались отпустить от себя охочее войско под команду калга-султана. Однако в настоящее время они от того обязательства отказываются, заявляя, что на московскую войну не пойдут и при всем том желают такого мира, чтобы им вольно было и рыбой и зверем довольствоваться. «Такого вашего мира нам ненадобно, и от нынешнего времени от нас вы покоя уже никакого иметь не будете; а на то наше письмо, если мира надобно, пусть или сам кошевой атаман с товариществом, подумав, возможно скорей к нам для устного разговора приезжает, или несколько знатных человек из товарищества присылает; если же вам мира ненадобно, то вы на сей нам лист последний учините ответ»[247].

На все предложения, угрозы и предостережения Петрика и нурредин-султана запорожцы ответили письмом, составленным января 15-го дня войсковым писарем Созонтом Грабовским. Начав отдаленно с небесных знаков, открывающих дурную или хорошую судьбу человека, затем перейдя к почитанию православных царей, всесильно обретающихся панов, родных отцов и матерей, дорогих сродников, начитанный и красноречивый писарь войсковой Созонт Грабовский перешел наконец к самой сущности дела и обратился с жестокими упреками к «проклятому воплощенному врагу» Петрику. «Хотя ты, Петре, именуешься человеком православного рода, но взялся, на все злое устремившись, за такое дело, через которое много христианского народа погибло. Воистину, Господь не потерпит, но отомстит за это. Ты вносишь губительное опустошение мечем своим, вместе с богомерзкими басурманами, в самое основное гнездо православия, Москву, или, правильнее сказать, Малую Россию. Рассуди же сие: на кого та вся клятва падет, как не на тебя самого. И в самом деле, пока ты что-нибудь сделаешь или и ничего не сделаешь Москве, а народу малороссийскому уже явная, через твой с государством крымским воинский поход, пагуба настанет, чего не дай, предвечный царю небесный. Впрочем, об этой твоей губительной затее мы, войско запорожское, доподлинно еще не знаем и желаем вполне доведаться и совершенно убедиться: по наущению ли кого другого, или же сам собою, как нам докладываешь, в листе своем, к нам писанном, якобы за отчизну нашу стоя, поднял на то крымское государство, чтобы, избавившись и освободившись от рабства и подданства как московских, так и наших панов, принять перемирия на вечные времена, вместо совместной жизни с Москвой, от всего государства крымского. Рассуди же ты о том, хорошо ли так будет: отлучившись от своей православной веры, ввергнувши гнездо свое малое, бедную Украину, в соседство с басурманами, этими супротивными дьяволами, гонителями креста господня, мы погубим нашу православную веру и, главное, что нужно сказать, попадем в вечное рабство и неволю, к чему не допусти их, Боже, а нам не дай дождаться этого в вечные времена. А ты, предавшись отчаянию и забывши создавшего и искупившего тебя кровию своей пресвятою, вместо того чтобы видеть после тьмы, в вечные роды, свет не вечерний, наслаждаться, всегда радуясь о Господе, чертогами небесными, – ты самовольно отдался бездонному аду с душою и с телом и устремился на зло и противление Богу всемогущему, – единодушно желаем тебе беседовать на вечные времена. И так как ты имеешь данные тебе ханом, его милостью, клейноты, то с ними и иди от нас, войска запорожского, туда, куда имеешь намерение идти, не надеясь получить клейнотов войсковых: так как ты передался в Крым без нашего ведома, нас оставив, нам изменив и милостью нашею, данною тебе, пренебрег, то и теперь без нашего ведома поход твой делай, а нам больше ни в чем не докучай»[248].

Еще резче ответили запорожцы нурредин-султану. Они положительно ему объявили, что ни писать «псу» Петрику, ни выходить из Сечи вовсе не желают[249]. Это было ответом огромного большинства запорожского войска, и только самая ничтожная часть его, да и то подонки общества, пристала к Петрику.

Таким образом, все предприятие Петрика и его басурманских союзников и на этот раз окончилось ничем. «Они своими погаными попытками монаршеской державы только коснулись», как выразился Мазепа в своем письме по этому поводу в Москву.

Гетман Мазепа остался вполне доволен приемом, оказанным войском запорожских казаков Петрику и пришедшим с ним татарским ордам. Сообщая о том во все малороссийские полки, он писал: «Когда басурмане, желая прежде всего прельстить к своему соединению запорожских казаков, подошли под Запорожскую Сечь, то запорожцы, стоя непоколебимо в верности своей к великим государям и в послушании к нам, отказали им поганцам сурово, говоря, что не только не будут им помогать в злом намерении их, но, если бы они настаивали на своем, готовы будут бой с ними чинить. О том походе татар запорожцы прислали нам известие во вторник, хотя поганцы ударились в среду под Переволочну в поход»[250].

Относительно верности запорожцев русскому престолу Мазепа в это же время, а именно января 31-го дня, написал письмо и в Москву.

В этом письме гетман рассказывал о том, как нурредин-султан и некоторые другие султаны с ордой более чем в 40 000 человек, с побудки проклятого и скверного врага и изменника Петрика, пошли было из Крыма на разорение малороссийских городов; но, однако, благодаря радению самого гетмана и усердной службе запорожского низового войска, едва тронули своими поганскими копытами богохранимую землю царей, как немедленно, сломя голову, со стыдом и бесчестием возвратились назад. Неприятели сперва подошли было под самую Сечь и стали прельщать запорожское войско к своему «скверному единомыслию». Когда же запорожские казаки, сохраняя непоколебимое постоянство монархам и послушание гетману, отказались следовать за врагами, то татары пошли под украиные города, сперва под Переволочну, потом под Кишенку. Узнав, однако, о полной готовности со стороны жителей названных городов дать решительний отпор им[251], они со «всеми своими нечестивыми силами» повернули «оттоль горе реки Ворсклы полевою стороною» и рушили под Полтаву. Однако и под Полтавой, кроме того, что похватали «огурных и недбалых людей на сенах и на дровах», ничего другого не сделали, «отторгулись» на Коломак и далее в дикие поля[252].

Хотя гетман Мазепа и был на этот раз доволен поведением запорожцев, но сами запорожцы не были довольны гетманом. Услышав о действиях татар у Переволочны, Кишенки и Полтавы и об уводе ими в плен многих украинцев, казаки послали Мазепе укорительное письмо и в нем спрашивали гетмана, кто виновник всему происшедшему бедствию, что было причиной замедления со стороны гетмана в отпоре неприятелей и через то «згубы и руины посполитого» украинского народа.

На такое письмо гетман Мазепа отвечал запорожцам обширным листом, в котором старался снять с себя всякую в этом деле вину и взвалить ее то на самих людей, попавшихся к неверным в полон; то на «здрадника, пекельного пса, дьявольского сына, шалберника» Петрика; то, наконец, на самих же запорожцев. Прежде всего, писал Мазепа, басурмане успели распустить свои чамбулы только до города Кишенки, а от Полтавы они уже были оттерты и бежали стремглав всей своей поганской купой. Затем из украинских жителей они захватили только людей огурных, которые не слушали ни приказа, ни угроз старших, беспечно проживали по уединенным хуторам и беспутно в самое тревожное время ездили по сено и по дрова в разные места. Да и возможно ли всякий раз предупредить поганский набег на украинские города? Готовы ли к этому были всякий раз антецессоры или предшественники Мазепы? Известно, что поганцы большую часть своих вторжений делали внезапно и так же внезапно исчезали. И теперь, хотя запорожские посланцы, прибывшие в Батурин с известием о походе нурредин-султана на Украину, сообщили о том, татарам ничего нельзя было сделать: гетман узнал о вторжении султана во вторник, в среду и в четверг изготовил арматные тяжары, в пятницу рушил поспешно в военную дорогу к Лубнам, а неприятели, побывав под городами, в эту же пятницу отошли назад. И то нужно сказать, что двигаться всякий раз со всеми тяжарами против легкоконного врага гетману невозможно да и для края весьма невыгодно: известно, что ни украинские, ни великороссийские войска без сена, дров и оброков не могут проходить по городам, а в таком случае, при частых походах наших, мы сами бы разорили собственный край; край же наш и без того беден лесом и всякой растительностью, что же другое от того могло бы выйти, кроме шкоды и опустошения? Нужно и то припомнить, что все предшественники Мазепы, в случаях вторжений неприятельских на Украину, лично против них никогда не поднимались, а посылали против них свои отряды, и если бы всякий раз двигаться против басурман с войсками и с тяжарами, то это было бы неприлично рейментарскому званию гетмана и весьма убыточно для войска, да и как гетману гоняться пехотой и конницей за легким и быстрым неприятелем? Если же Мазепа и двинулся с войсками против нурредин-султана, то он опасался, как бы тот неприятель не сунулся меж украинские города по наущению скаженного пса изменника Петрика. Этот безбожный изменник Петрик и виновен в набеге татар на города. Нельзя скрыть и того, что немало виновны в этом и сами же запорожцы: Петрик, этот щенюк пекельный, исполнившись яда, обокрал канцелярию, опозорил гетмана, ушел в Сечь, рассеял там зломысленные плевелы и так подольстился к войску, что даже был выбран писарем войсковым. Когда же гетман потребовал выдачи изменника Петрика, то запорожцы отказали ему в том и чрез то подвергли Украину бедствиям от басурман. Теперь остается, взяв в помощь Господа Бога, соединиться всем вместе и действовать против поганцев, пока станет здоровья и пока будут целы головы на плечах[253].


Глава 7

Приезд гетманского посланца Трощинского в Сечь и нарекания со стороны запорожцев на Мазепу. Извинения, посланные по этому поводу гетману со стороны кошевого Кузьменка. Отписка гетмана в Москву и ответ царей на отписку гетмана. Сношения мусульман с запорожцами. Присылка в Сечь царского жалованья и обещание со стороны запорожцев верно служить царям. Просьба запорожцев к гетману о поднятии войны против басурман. Выбор кошевого Рубана, перемирие с Крымом и переписка по этому поводу с гетманом и с Москвой. Волнение в Запорожье во время прибытия туда гетманского посланца Кныша и толмача Волошанина. Объяснение гетмана с войском низовых казаков. Просьба к запорожцам патриарха Адриана о выручке из татарского полона боярских детей Шишигиных. Доброе настроение запорожцев в отношении гетмана. Новый призыв Петрика к запорожцам и отказ со стороны их Петрику. Подвиги запорожцев против татар и похвала им со стороны патриарха Адриана. Семен Палий и запорожцы


Появление Петрика с татарами в городах Украины хотя и не имело особенно важных последствий, произвело, однако ж, большое смятение в среде запорожских казаков. И это вполне понятно: увлеченные заманчивыми планами Петрика об отторжении Украины от Москвы, татары с большим рвением бросились из Крыма на левый берег Днепра и обрушились на пограничные орельские местечки и города. Такие действия татар поставили в крайне двусмысленное положение запорожцев: по справедливом и здравом рассуждении они должны были действовать в таком случае против татар, и в этом деле им должны были помогать малороссийские казаки и русские, стоявшие на Украине полки. Однако московское правительство, слабое в то время двоевластием своих царей и потрясенное недавним бунтом стрельцов, не могло думать о войне против мусульман. Сам гетман, без воли царей, не смел предпринимать решительных мер против татар. Такое положение между двух огней заставляло запорожцев бросаться от одной крайности к другой: то заключать с татарами мир, то объявлять им вражду, то изъявлять свою покорность гетману и московским царям, то выражать свое неудовольствие против гетмана и московских царей. В существе дела запорожцы были на стороне московских царей; потеряв всякую надежду получить какую-нибудь помощь от Москвы, запорожцы просили, по крайней мере, расширить гетманские права и тем предоставить гетману самостоятельные действия против мусульман. Такое «шатостное» положение со стороны запорожских казаков продолжалось около двух лет, и все-таки это зависело не от них. Винить в этом случае запорожское войско в измене царям нет оснований никаких: объяви Москва сегодня войну против басурман, сегодня же и запорожцы пошли бы против них воевать, потому что к войне у запорожцев была и потребность, и страсть. Лучшим подтверждением этих слов может служить поход царя Петра на турецкий город Азов весной 1695 года. Но пока открылся этот поход, запорожские казаки в течение 1693 и 1694 годов поставлены были в необходимость искать защиты только у самих себя, высказывать вследствие этого свои неудовольствия гетману и московским царям и за то получать от них названия изменников и «шатостных» людей.

Первым поводом к пререканию между гетманом и Запорожским Кошем послужил приезд господаря гадячского замка Степана Трощинского в Запорожскую Сечь 1693 года февраля 13-го дня. Степан Трощинский послан был гетманом еще в половине месяца января с целью доставки в Сечь резного иконостаса, пожертвованного в новый Святого Покрова храм. Для того храма Мазепа давал разный запас, отправлял деньги, иконы, посылал столярных мастеров и, наконец, отправил через пана Трощинского целый иконостас. Степан Трощинский, доехав до города Полтавы, задержался там вследствие набега на Украину татар и поднявшихся через то военных тревог. Прождав в Полтаве до тех пор, пока орды не повернули из Украины на Крым, Степан Трощинский двинулся потом вниз и февраля 13-го дня прибыл в самую Сечь. Невдалеке от Сечи навстречу Трощинскому вышли собором священники в числе шести особ с местными иконами и сам кошевой атаман с наличным запорожским войском. Священники пешие несли иконы на руках; кошевой и войско везли пушки и «огненное ружье». Приблизившись к послу, все казаки отдали поклон святому иконостасу и сделали честь выстрелами из пушек и из мелкого ружья, после чего взяли иконостас и повезли его в церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Сечь. В церкви установили, как нужно, иконостас и отпели молебен за здоровье великих государей и гетмана малороссийских казаков. После окончания молебна Трощинский отдал войску гетманский лист, и казаки читали на раде тот лист, «и, благодарение Господу Богу и благодетелю всех, не говорили никаких коварных слов»; самому же посланцу велели в доме стать. После того пан Трощинский прожил в Сечи 5 дней, и в течение этого времени к нему приходили разные бунтовщики, большей частью пьяные люди, по 50, по 100 человек, бранили и бесчестили его, а вместе с ним поносили гетмана и Москву.

Все, что слыхал Трощинский в Сечи, он представил гетману в четырнадцати отдельных статьях.

1. Запорожские казаки без своего посла, которого они отправили в Крым после прихода Петрика на Русь и который все еще не вернулся в Сечь, не хотят дать татарам своего слова и присягнуть на том, как они присягали летом в Каменном Затоне калга-султану и Петрику.

2. Крымские татары всех тех казаков и всех купцов, которые ходили за своим промыслом в Крым и были забраны на Низу, свободно отпустили от себя.

3. Запорожские казаки просят подлинной ведомости о том, готовиться ли им весной к походу на Крым или нет: если цари и гетман не будут воевать татар, то казаки учинят вечный мир с ордой, как было при Хмельницком учинено, и, соединясь все сообща, пойдут воевать Москву и убивать панов.

4. Запорожские казаки о годовом жалованье не посылали в Москву потому, что учинили прошлым летом с калгой-султаном и с Петриком присягу на вечный мир, а для вида отговариваются тем, что боялись задержки своих посланцев в Москве.

5. Но, кроме того, запорожские казаки не посылали в Москву еще и потому, что боялись татар, которые, услыхав о таком посольстве их к московским царям, могли бы забрать тех из товарищей войсковых, которые летовали и зимовали на рыбном и соляном промыслах.

6. Нурредин-султан со всеми басурманскими силами и с Петриком стоял под Сичею два дня, а каковы предлагал им словесно и на письмах подавал «прелести», то ему, Трощинскому, тайно запорожский писарь в руки подал; впрочем, войско запорожское, будучи верно великим государям и господину гетману, «в своем совершенном постоянстве удержалось».

7. Как только Трощинский приехал в Сечь, тогда о татарах там не было никаких известий; но потом запорожцы проведали о скором возвращении татар и начали на Москву и на гетмана свое неудовольствие выражать: «Вот панами они называются, а не хотят бедных людей оборонять; сами по домам живут, а татары как хотят, так Украину и разоряют. Почему бы гетману в степь, к реке, на встречу татар, не идти? Разве и он с Петриком и со своею старшиной одно разумеет? Или он не наговорился с Москвой о том, чтоб наш народ через татар обнищать, а потом, когда на Украине слишком мало останется людей, с остатком делать то, что делать хотят?»

8. Слышим мы, что гетман с Москвой хочет другую Сечь у Каменного Затона делать, чтоб нас в свои руки забрать. Был бы здоров наш Днепр, а мы другую Сечь найдем и все-таки никому над собой смеяться не дадим.

9. Говорили запорожцы и о том, что-де Москва и гетман постоянно пишут к ним, требуют розмирья с неверными и войны против них, а сами всеми силами хлопочут о том, чтобы заключить с Крымом мир.

10. Запорожцы поневоле-де принуждены держать с татарами мир, потому что у них и силы нет с таким великим царством воевать, а кроме того, казаки принуждены держать с татарами мир еще и потому, что они и сыты, и пьяны, и одежны от добычи рыбной и соляной.

11. А что по милости царской запорожцы получают казну, то с той казной они давно бы от голода померли, потому что теперь, когда поделятся меж собой, на всякого товарища денег достает не больше 18 шагов, а сукна на человека несколько больше локтя, и выходит, что сердюки и компанейцы получают больше запорожских казаков; пусть гетман даст на всякого казака по 20 золотых, по кафтану да снадобье хлеба, тогда запорожцы не будут с татарами держать мира никогда.

12. Скажи гетману и о том, чтобы ватажников с запасами и со всякими торгами пропускал к нам; если же не будет пропускать, тогда мы будем в другом месте себе хлеба искать, и тогда уже гетман со своим сонмом заднепрянских панов пусть осматривается кругом.

13. При самом выезде Трощинского из Сечи пришли атаманы Брюховецкого и Дядьковского куреней и обратились с такими словами к нему: «Слышишь ли ты, Трощинский, скажи обо всем этом гетману, а гетман пусть отпишет царям, что все войско шумит и, как говорят, что ты ухо гетмана, то для того тебе и говорим, чтобы ты все гетману передал; иному не за обычай то: иной казак не посмеет гетману передать, потому что его тотчас же бросят в тюрьму и скажут, что у него запорожский дух, да и паны не допустят гетману передать, а тебе добро, потому что ты часто у гетмана и спишь».

14. Хотя такие гнилые слова говорят и не все, но все-таки большая часть, и хотя в Сечи есть люди постоянные и желательные (царям), но они, опасаясь голытьбы, которая может их прибить, молчат; оттого и выходит, что злобных в десять раз больше, нежели добрых людей[254].

Независимо от известий, полученных Мазепой от своего посланца, гетман получил известия о настроении запорожских казаков и от кошевого атамана Василия Кузьменка. Кузьменко писал Мазепе в одной «цыдулке» и в двух листах. Он благодарил гетмана за оказанные милости запорожским казакам и обещался, вместе с писарем войсковым, как великим государям, так и вельможному гетману свое «приятство соблюдать». Кузьменко особенно прославлял щедроты и усердие гетмана к храмам Божиим: «Гетман и на главе дома Успения Девы Марии в киевопечерской лавре сделал неизреченное украшение от злата и в запорожской Сечи на благословенном мест славу вечную себе воздвигнул и честь Господеви воздал». Просил о пожаловании войску, для уплаты мастерам, строившим церковь в Сечи, пятисот золотых да нескольких кусков зеленой полуобъяри на занавес. За все это запорожское низовое войско многократно благодарит благодетеля своего, желает ему телесного здравия и душевного спокойствия, высказывает надежду, что за такое дело Преблагословенная Дева покроет его своим омофором, служители же престола Господня будут возносить за него благоприятную жертву. «А что касается, вельможность ваша, того твоего вопроса, в миру ли мы с басурманами или нет, то на это отвечаем так. Наше перемирие, которое мы держим до сих пор с басурманами, никому не делает убытка, но служит только к лучшей прибыли. Возьми в соображение, ваша милость, то, что если бы мы, войско запорожское, не держали с татарами мира, то откуда была бы нам добыча и харч? И то надо сказать, что хотя у нас с басурманами и мир, но он не служит помехою ни монархам нашим, ни вельможности вашей, ни всей Украине; напротив того, через это самое вы получаете от нас очень часто и самые точные известия (о делах в Крыму). Впрочем, в настоящее время мы, не видя до сих пор у себя посланного нашего в Крым товарища, не имеем никаких известий; но как скоро он приедет в Сечь, тот же час известим вельможность вашу о том»[255].

Оба письма написаны были в официальном тоне и продиктованы всей радой запорожского товариства. Но к ним приложено было личное кошевого Кузьменка к гетману Мазепе письмо, в котором Кузьменко объяснял, что запорожское войско весьма охотно пойдет на войну против басурман, лишь бы только на то была воля царей; все басурмане так привыкли к набегам на украинские города, что для них захватить на Украине бедных людей – то же, что с собственных дворов хлеб или иное имущество свое взять; какая же слава монархам и вельможному гетману от того? Кроме того, гетману нужно во все полки универсалы разослать, в особенности же дозорце Рутковскому приказать, дабы ватаги из Украины в Запорожье могли безопасно ездить с товарами к запорожским казакам. А за верность великим государям со стороны казаков, за то, что они постоянно без всякого нарушения службу свою хранят, просить государей прислать с прибавкой царской казны. «Впрочем, если я что-нибудь неприятное вашей вельможности написал, то прости мне, дураку, ибо я пишу по приказу войсковому, и знай, что если бы каким ни есть образом донеслось, что я начинаю что-нибудь сверх воли казаков, то они тот же час в раде убили бы меня; а если они что приказывают, то доброго не приказывают ничего, а противное все; я сам на об стороны пишу и им перевожу в хорошем виде на доброе дело ваше»[256].

Обо всем, что гетман Мазепа узнал о запорожских казаках, как из показаний своего посланца Трощинского, так и из писем кошевого Кузьменка, он сообщил, марта 1-го числа, в Москву особым листом, доставленным тем же посланцем царям. В конце этого листа гетман сообщал и о том, каким образом он распорядился относительно сделанных, вследствие просьбы кошевого атамана Кузьменка и ходатайства воеводы Семена Неплюева, шести пар пушечных колес: по царскому велению, колеса те должны были быть сделаны на Самаре и отосланы в Кодак; но гетман, верный подданный царского пресветлого величества, рассуждая о настоящем поведении запорожцев, нашел нужным тех пушечных колес кошевому атаману и войску не отсылать, потому что запорожцы не имеют от государей никакого указа, чтоб им на войну выступать. Теперь все запорожцы сидят в своем гнезде и охраняют свою Сечь от мусульман, а в таком случае им пушки годятся и без колес. По всему этому гетман находит за лучшее все те колеса до будущей весны в Новобогородицком городке удержать, а будет ли о том иное повеление великих государей, то он «вручает премощной монаршей воле»[257].

Ответ гетману Мазепе последовал марта 13-го дня. Цари, за обращение гетмана к запорожцам, за посылку в Запорожье церковного иконостаса, за приведение казаков к постоянству и послушанию, за доставку в Москву всех писем и за всю его верную и радетельноусердную службу, милостиво жаловали и премилостиво похваляли, а о посылке пушечных колес из Новобогородицка в Запорожье советовали ему учинить по собственному рассмотрению[258].

Тем временем запорожцы, не получая от гетмана никакого ответа на свое письмо относительно похода на Крым и не зная, что им предпринять, бросались от одной крайности к другой. Так, весной того же 1693 года крымский хан прислал в Сечь своего посланца с предложением товариству поновить мир, какой был заключен в урочище Каменном Затоне между крымцами и войском низовым. Запорожцы встретили ханского посланца с большим почетом и дали ему присягу строго соблюдать с Крымом мир; для заключения же мирных условий отправили собственных посланцев на Крымский полуостров. Они не отказывались даже и от похода на украинские города, но только не с Петриком, лишенным совсем военных способностей, а с прославившимся в то время военными подвигами знаменитым полковником Семеном Палием: «Дадим гетманство Палию, вручим ему все клейноты, Палий пойдет уже не Петриковою дорогой, – он знает, как прибрать к рукам украинских панов»[259].

Однако этот мир оказался столь прочным, что в конце месяца марта кызыкерменский бей Магмет прислал казакам укорительное письмо за нарушение данной ими клятвы, требовал освобождения из плена шести человек татар, попавших к запорожцам в полон, да снова предлагал свою дружбу и мир[260].

Но теперь запорожское войско неожиданно перешло в другой тон и стало добиваться, во что бы то ни стало, войны с Крымом и для того стало ждать помощи от гетмана Мазепы и московских царей.

В мае месяце отправлено было в Сечь со стольником Новосильцевым, подьячим Фроловым и гетманским посланцем Олейниченком войсковое жалованье, сукно, порох и свинец. Особо от гетмана отправлен был Сидор Горбаченко с видимой целью известить запорожцев о присылке им милостивого царского жалованья, с действительной – проведать «о тамошних поведениях и о всяких ведомостях». Сидор Горбаченко прибыл сперва в Переволочну к дозорце Ивану Рутковскому и там нашел жителей в тревоге от набега татар, которые перед тем, мая 28-го дня, сделали нападение на Нехворощу и Келеберду и захватили там много людей в полон. Ввиду этого дозорца Рутковский нашел за лучшее купить для Горбаченка лодку[261] и в ней отправить его по Днепру, в сопровождении надежных проводников, в самую Сечь.

В Сечи в это время был кошевым атаманом вместо Василия Кузьменка Иван Гусак. Встретив с подобающей честью царских и гетманских гонцов, Гусак и все запорожское войско благодарили царей за присланное милостивое жалованье и объявляли о своей преданности Москве и о нерасположении к Крыму. Сам Гусак в особенности добивался войны с Крымом. «Видишь ли, – говорил он потом наедине Сидору Горбаченку, – сколько здесь прихожей из городов голытьбы, а в раде против всякого говорить нельзя; если бы, по радении гетмана, отворилась война на басурман, то вся эта голытьба пошла бы на войну и все пререкатели пропали бы в боях»[262].

Отпуская от себя царских послов, кошевой атаман и все запорожское низовое войско вручили им ответное для передачи великим государям письмо и в том письме писали, что они подлинно желают учинить с «головными» своими неприятелями розмир, потому что те неприятели постоянно наступают «своим вольным промыслом» на запорожских казаков и на веру всех православных христиан. Но для того чтобы верно действовать против басурман, запорожцам нужно иметь помощь из великороссийских ратников и украинских казаков и дозволение открыть поход хотя под город Кызыкермень. Благо и случай к тому благоприятный выпал: хан крымский со всеми силами своими крымскими, черкесскими и калмыцкими предпринял в Венгерскую землю «свой дьявольский поход», а других своих султанов с частью татар послал в какой-то польский повет, якобы на Вольшь[263].

В таком же роде написали кошевой и близкие к нему казаки письмо и гетманскому дозорце Рутковскому через нарочного гонца. Отправив тайно к дозорце письмо, они просили как можно скорей («днем и ночью») доставить его своему благодетелю, вельможному гетману, в Батурин. Теперь все войско в сильном волнении и одна часть его желает мира, другая мира «не благоволит и просит» отмщение неприятелям учинить. Пишут же они дозорце «тайно» потому, что в среде их немало есть таких людей, которые, услышав что-либо в Сечи, немедленно доносят о том в турецкие городки[264].

Гетман Мазепа давно уже знал, в каком тревожном положении находились запорожцы, и потому, получив известие от своего дозорцы о желании казаков идти походом против басурман, поторопился отправить от себя обширный лист в Москву и в том листу, став на точку зрения запорожцев, доказывал, что нужно во что бы то ни стало воспользоваться счастливым положением дел и открыть поход против басурман. Гетман «дерзает великим государям писать об этом не ради желания запорожских казаков, а ради большого дела превысокого монаршеского имени, которое они, басурмане, не так, как надлежит, почитают, и просит, при добром запорожцев намерении, войска на басурманские жилища поднять». Нужно воспользоваться тем благоприятным временем, когда запорожцы еще не успели с турецкими городчанами своего перемирия поновить, потому что после того весьма трудно будет их от басурман оторвать. К тому же есть немало и других причин, которые настоятельно требуют войны против басурман. Первая причина – это православная вера и монаршеская слава; вторая причина та, что басурмане делают набеги на богохранимую царского пресветлого величества державу, главным образом на города Малой России, разоряют там храмы Божии, уводят в полон немало казаков и народа христианского; наконец, войны этой, кроме запорожцев, единодушно желают и вся малороссийская чернь, и вся генеральная старшина[265].

Но несмотря на представление гетмана, из Москвы отвечали по-прежнему отказом: великие государи воинский поход на турецкие города в предстоящее лето решили «удержать» до тех пор, пока возвратится из Крыма царский гонец Айтемиров с ханским ответом на государеву грамоту, и на основании этого предписывали гетману объявить о том и всей малороссийской генеральной старшине, и всему запорожскому войску. Что же касается неотступной просьбы запорожцев о помощи для борьбы их с мусульманами, то такая помощь излишня для них, потому что большого похода на басурман не будет, а о мелкой войне не стоит и думать, так как мусульмане всегда живут в большой осторожности, и малыми «забегами» причинить им какой-нибудь вред невозможно.

Мазепа, выросший в придворной среде, всегда чуткий к переменам тона державных особ, поспешил послать государям оправдательный лист с изъяснением того, что если он и хлопотал, чтобы «наскоро» подать запорожцам просимую помощь, то имел в виду единственную цель – отклонить их от союза с ханом и приготовить к будущему на Крым походу: через это не было бы у казаков такой «противности, какая теперь у них против великих государей и самого гетмана учинилась»[266].

Когда гетманский гонец скакал с письмом в Москву, в это время между запорожцами распространилась весть о том, будто бы гетман, поднявшись из Батурина, прошел к Гадячу и остановился в нем с войсками, готовясь выйти на войну против татар. Обрадованные такой вестью, запорожские казаки, нимало не медля, отправили 18 человек из своей среды к Мазепе с просьбой о том, чтобы он подал им помощь в предстоящей борьбе войска против басурман. Гетман, приняв казацких посланцев, одним из них велел вернуться вместе с письмом к атаману Гусаку; другим – остаться при себе для доставления вестей на случай войны. Но оставленные при гетмане запорожские посланцы, увидя собственными очами, что гетман из Батурина не трогался никуда, стали просить его отпустить их в Сечь; но Мазепа нашел нужным, впредь до царского указа, удержать их при себе[267].

Несмотря на такую неудачу, верная Москве партия запорожцев все еще не теряла надежды на возможность войны с Крымом, и потому июня 23-го дня кошевой атаман Иван Гусак послал грамоту царям с выражением готовности войска верно служить Москве, с просьбой о прибавке низовому войску царского жалованья и о дозволении запорожцам сделать нападение на татар.

Но в этот же день в Запорожье произошло большое смятение среди казаков, следствием чего было то, что большинство запорожцев признало мир с Крымом необходимым для себя, и когда кошевой Гусак объявил себя против такого решения войска, то Кош лишил его булавы и вместо него выбрал кошевым Семена Рубана, атамана Полтавского куреня, а собравшееся войско распустил по разным местам для рыбных промыслов и для добычи соляной[268].

Гетман Мазепа, узнав о происшествии в Сечи, поспешил послать в Кош успокоительный универсал. Но масса запорожская, уже давно изверившаяся в Мазепе, вычитав тот «неважный» гетманский лист на «повальной» раде, не нашла нужным даже отвечать на него и послала гетманскому дозорце жалобу на Мазепу за то, что он задерживает у себя запорожских послов и без «слушного указа» не отпускает их от себя. Будучи обижены гетманом в одном, запорожцы не хотели просить его ни о чем другом: раньше, ввиду задуманного похода против басурман, они сделали было распоряжение не допускать из Украины в Запорожье никаких ватажных людей; теперь же, вследствие несостоявшегося похода русских на Крым, просят дозорцу дозволить всем ватажанам и купцам свободно проезжать из Украины в Запорожскую Сечь. К тому же теперь нет никакой и опасности от татар: только что возвратившиеся от крымского хана запорожские послы, нашедшие его в Белогородчине, на устье Дуная, в Килии, заключили там с ним мирный договор[269].

Гетманский дозорца о происшествии, случившемся в Запорожской Сечи, проведал и другим путем: он держал на откупе войскового писаря запорожских казаков Созонта Грабовского и от него получал первые и самые достоверные известия о всех важнейших делах в Сечи. Созонт Грабовский, прежде чем отослать дозорце письмо кошевого Рубана и всего войска, сделал на нем собственноручно приписку с изъяснением истинного положения в Запорожье дел. В этой приписке значилось, что Иван Гусак добровольно снял с себя кошевство вследствие нежелания казаков разорвать с Крымом мира; что в турецкий город Кызыкермень прибыл какой-то купеческий караван, который намеревается идти сперва в Сечь, а из Сечи на Украину, в города; что в караване том находятся двое интересных для дозорцы людей[270]; что в Царьграде выкуплен на волю некто Челин и отправлен в Крым; извещая обо всем этом в своем письме, Созонт Грабовский просил дозорцу прислать верного и нарочного для всяких вестей человека в Запорожскую Сечь и самого писаря каким-нибудь гостинцем подарить: «Скороскоро до мене посылай посланца своего верного, уведомлю о всем, да с гостинцем посылай»[271].

Гетман Мазепа, по получении от своего дозорцы последних вестей, поспешил послать о том весть в Москву. В письме, писанном июля 2-го дня, он сообщал, что после прибытия в Сечь от хана запорожских и вместе с запорожскими ханских послов, доброе намерение казаков служить Москве «развратилось», и теперь все казаки, даже те, которые всегда были против мира с Крымом и против всех вообще басурман, решили возобновить и на долгое время подтвердить с Крымом мир, на тех условиях, как год тому назад в Каменном Затоне он был заключен. Бывший на ту пору кошевой атаман Иван Гусак, сохраняя нерушимо верность великим государям, восстал против перемирия с Крымом, не пошел на собранную по этому поводу раду и отказался от своей булавы. Тогда войско, руководимое толпой неспокойных и мятежных голов, вместо Ивана Гусака выбрало на атаманство Семена Рубана, куренного Полтавского куреня, который еще раньше, чем был поновлен с татарами мир, стоял в числе других за Крым.

Сообщая царям о событиях, происшедших в Сечи, гетман Мазепа высказывал сожаление о том, что запорожцы ввели его в обман своими просьбами о присылке к ним вспомогательных войск для борьбы против басурман, что по теперешнему их поведению можно судить, как мало заслуживают они доверия к себе; что между ними есть немало «шатостных и непостоянных» голов, делающих то, что им прихоть, а не то, что благоразумие велит. Теперь запорожцы, возобновив с крымцами мир и надеясь на спокойное настроение со стороны татар, станут кичиться перед гетманским послом и «против нынешнего со стороны царского величества отозвания» дадут гордый ответ. Уже и теперь запорожские казаки, гордые миром через Крым, не сочли нужным ответить на гетманский лист с предложением военных промыслов против басурман: они отписали лишь гетманскому дозорце о выборе у них Семена Рубана вместо Ивана Гусака, самому же гетману отказались вовсе писать[272].

Осудив поведение запорожских казаков, Мазепа тем не менее не переставал сноситься с ними по разным делам. Еще до похода на Украину «щенюка» Петрика посланы были к крымскому хану «для добрых мирных дел» царский гонец Василий Айтемиров и гетманский посланец Василий Белецкий, но и до последнего времени ни тому ни другому не было отпуска из Крыма.

Ввиду этого в половине июля месяца 1693 года, по царскому приказу, гетман Мазепа отправил в Крым надежного и бывалого человека, толмача Петра Волошанина, с царскими грамотами к крымскому хану и лично к русскому гонцу Василию Айтемирову. В качестве спутника Волошанину Мазепа определил доверенного казака Якима Кныша. Отправляя толмача с царскими грамотами, гетман дал ему собственную грамоту для вручения великому визирю и особое письмо для передачи кошевому атаману Семену Рубану. В письме к Рубану Мазепа объяснял кошевому, что упомянутый толмач Петро Волошанин посылается не для чего иного, как для разузнания, почему царский гонец Василий Айтемиров и гетманский посланец Василий Белецкий так долго задерживаются в Крыму, а также для отыскания некоторых пленных, как, например, сотника Китайгородского Белана, захваченных татарами в разное время в украинских городах. Предупреждая об этом кошевого атамана, Мазепа просил не задерживать толмача в Сечи и, дав ему надежных провожатых, отправить поскорее в турецкий городок Кызыкермень[273]. О таковом действии своем гетман Мазепа сообщил через своего гонца Романа Селезнева также в Москву, вручив ему для передачи царям копии с самих писем, посланных к Айтемирову в Крым и к Рубану в Сечь[274].

Из Москвы гетману отвечали похвальным листом, о пропуске ватаг на Запорожье велели по своему усмотрению чинить, а относительно бывшего кошевого атамана Ивана Гусака объявляли, что служба его царскому величеству известна и что пусть он царской милости ожидает за нее[275].

Отправляя в путь толмача Волошанина, Мазепа в это же время должен был отпустить от себя и запорожских посланцев, девять человек, оставленных им еще в мае месяце для подання будто бы в Сечь вестей на случай, если откроется у русских с басурманами война, и бесцельно проживавших в гетманской столице Батурине.

Уже в начале июля месяца гетман послал известие в Москву о том, что запорожские посланцы, оставленные в Батурине, не желают дольше оставаться в нем и усиленно просятся об отпуске их в Сечь. Ввиду этого гетман, не желая дольше удерживать их при себе, отпустил посланцев на Сечь, но дал им лист для передачи кошевому атаману и всем низовым казакам с объявлением о том, что на поход против татар к нему, гетману, до сих пор не пришел повелительный монаршеский указ, а как только тот указ придет, гетман немедленно войску запорожскому о том даст знать. Лично государям Мазепа по этому поводу писал так: «Если бы в то время намерение запорожских казаков, по вашему монаршескому указу, было поручено мне, то я мог бы еще в ту пору привести войско запорожское до чинення военных промыслов против тех креста святого врагов, особенно ввиду того, что и сам, бывший на тот час, кошевой атаман Иван Гусак всех товарищей настойчиво к тому побуждал, и многие из товарищей вместе с Гусаком хотели разорвать с басурманами перемирие и начать с ними войну и, как разумные политики, они писали, что война та может окончиться и счастливо, и прибыльно, коли не откладывать ее на долгий срок; если же войну отложить на размышление и на долгий срок, то для счастливого окончания ее могут найтись разные препятствия. Таким образом, когда я без вашего, великих государей, премощного монаршеского указа, не смел им наскоро оказать никакого вспомоществования, а посланные мои гонцы о том к вам, великим государям, на долгое время задержаны были в Москве, тогда доброе намерение тех лучших запорожских людей не пришло в исполнение: в это время вернулись из надунайского города Килии от хана запорожские посланцы к принесли в Сечь известие о подтверждении бывшего в Каменном Затоне перемирия у татар и казаков. Тогда легкомысленные и шатостные люди подняли своею речью на ноги всех казаков и не только пресекли всякую мысль о разрыве с татарами и о начинании против них военных промыслов, но даже с радостью захотели с ними поновить перемирие. В это время лишился атаманства и кошевой Иван Гусак; само же войско, собранное в Сечь ради будущих военных промыслов, было распущено по разным местам для рыбной и соляной добычи. Теперь трудно настроить войско запорожское так, чтобы оно от поновленного с поганцами перемирия отстало, и ныне гетману с войском и с народом нужно всякой от запорожцев шкоды ждать»[276].

И точно, запорожцы вновь стали во вражду к гетману, и эта вражда с особенной силой выразилась с прибытием в Сечь царского толмача Петра Волошанина и гетманского посланца Якима Кныша.

Выехав из Батурина июля 14-го числа, Яким Кныш встретил толмача Петра Волошанина у крепости Переволочны и направился с ним прямо в Сечь. Июля 21-го дня Яким Кныш и Петро Волошанин прибыли в Сечь и в тот же день представились кошевому атаману Семену Рубану и всему сечевому товариству. Семен Рубан собрал войсковую раду из наличных казаков, и на той раде гетманский посланец вручил кошевому царскую грамоту и гетманские листы. Кошевой, приняв грамоту и листы, передал их писарю Созонту Грабовскому и велел ему вычесть ее перед товариством вслух. Когда писарь взял в руки царскую грамоту и дошел в ней до тех слов, где сказано было, что «нынешнего лета воинскому походу под турецкие городки не быть» и что того желают сами государи, а не гетман и его старшина, то запорожцы, прервав чтение, стали кричать, что это сделано несомненно по гетманскому желанию и что самая грамота также несомненно исходатайствована у великих государей тем же гетманом с целью оправдать себя и всю старшину в глазах запорожских казаков. После этого запорожцы стали кричать, как они, уведомившись, что походу под турецкие городки не бывать, учинили с мусульманами мир, а гетман, узнав о том, сделал под них подкоп и послал для добычи под Очаков, на Прогнои, бывшего кошевого Федька[277]. «Тот Федько похватал ходивших за солью турок и татар и многих из них побил, а татары побрали за это наших запорожцев, невинных, на соляной добыче, 50 человек. Гетман должен нам выдать всех пленных, взятых Федьком, и его самого, а если этого не сделает, то пусть ждет нас с ордами к себе на зиму в гости, – увидит тогда, что ему, его панам, арендарям и дозорцам будет. Бывший гетман Иван Самойлович такого подкопу над нами не делал; однажды только попробовал было он сделать такой же подкоп, но когда Сирко написал ему, что на него готовится сто тысяч сабель, то он испугался и прислал тотчас же к нам вина, ветчины и всякого запаса. А этот гетман называет нас пастухами, а его дозорца, Рутковский, ватаг с запасами на Запорожье не пропускает: только мы скоро Рутковского возьмем в руки, чтоб нам больше пакости не делал. Пока Мазепа будет гетманом, нам от него добра нечего чаять, потому что он всякого добра желает Москве и на Москву смотрит, а нам никакого добра не желает; только тот гетман будет нам на руку, которого мы поставим в черной раде»[278].

О воинском промысле запорожские казаки говорили так, что они только тогда пойдут на басурман, когда получат от Москвы помощь войском и жалованье деньгами в таком количестве, как посылает она донским казакам. Впрочем, искренне желали мира с неверными только пехотные казаки; конные же, напротив того, хотели против басурман войны, потому что во время войны они могут получить языка, обменять его на пленного казака, могут продать его и получить прибыль за него. Гетман, приказывая запорожцам идти войной на басурман, сам посылает в Крым послов для обмена бывшего Китайгородского сотника Белана, который запорожцам делает такую же шкоду, как и бывший кошевой Федько. Придя в сильный гнев, запорожцы под конец хотели было взять у толмача письма, распечатать и прочесть их, но от того удержал их писарь войсковой.

Оставив без всякого ответа гетманский лист, запорожцы три дня держали у себя послов[279], поджидая, пока не придут в Сечь с воинских промыслов запорожские и городовые казаки. Только тогда, когда в Сечи собралась масса городовых казаков, кошевой атаман вторично собрал раду и поставил всем вопрос, как поступите с грамотами и с толмачом. Тогда на раде постановили толмача отпустить, мир же с турецкими городками только с приходом русских войск разорвать, а до тех пор о том и не помышлять, потому что от этого выгоды войску не будет никакой.

Августа 9-го дня войско отпустило из Сечи царского толмача и с ним вместе отправило своих посланцев: Данила, казака Щербиновского куреня, да Андрея толмача, казака Донского куреня, с просьбой к нурредин-султану в Крым об освобождении пятидесяти человек запорожских казаков, взятых турками на добыче соляной после промысла Федька. Посланцам своим войско велело объявить в Крыму, что Федько ходил не из Запорот, а из малороссийских городов и что о его замыслах запорожцы вовсе не знали ничего.

Волнение, поднявшееся в Сечи, не улеглось и с отъездом из нее царского посла. На этот раз запорожцы, недовольные чем-то на нового кошевого Семена Рубана, снова хотели избрать Гусака. Но Иван Гусак открыто всем объявил, что он согласится принять атаманскую булаву только тогда, когда войско порвет с неверными мир. Но запорожцы ради одного Гусака отказались разрывать с татарами установленный мир и нашли нужным по-прежнему оставить Семена Рубана своим кошевым, переменив только войскового судью, вместо Фирса избрав Андрея Горба, человека постоянного как в поступках, так и в речах.

Понося Мазепу и осуждая все его дела, запорожцы не пощадили в этом отношении и самой Москвы: куренные атаманы, приходя к кошевому Рубану в его курень, говорили между собой, что когда московские войска, придя под турецкие городки, ничего не сделают там и повернут назад, то запорожцы, соединясь с ордой, станут бить москалей.

Тайный сторонник Мазепы войсковой писарь Созонт Грабовский, беседуя с Якимом Кнышом, объявил ему наедине, что как только хан крымский вернется из Венгерской земли, так запорожцы немедленно утвердят с ним мир и потом пойдут на великороссийские города: «В малой же России им не для чего воевать, потому что она сама в себе, кого надобно, повоюет: винокурники, пастухи, овчары и голутьба всех своих начальников и панов побьют. Хотят запорожцы идти на великороссийские города за то, что им присылается из Москвы не такое жалованье, как донским казакам. Запорожцы сердятся и за то, что на Самаре построены города и осажены людьми; что вырублен их стародавний лес; что на Орели сидит воевода с воинскими людьми, тогда как в статьях Хмельницкого написано так, что московским ратным людям быть на Украине только в трех городах. И то запорожцам в большую тягость, что Москва гетманов, старшину и полковников, кого виновным найдет, без ведома казаков берет и ссылает в Сибирь: виновных в какой-либо вине нужно судить по войсковым правам. Обидно запорожцам и то, что когда они просят войска в помощь себе, то гетман и воевода отговариваются тем, что на то указа нет, без которого они не смеют никуда войск посылать, чем точно водят запорожцев за шею: от татар низового войска они не боронят, напротив того, через войско и сами в покое живут, войску же через то убыток один: татары хватают их братию и в неволю шлют. Оттого запорожцам непременно нужно выбиться из-под московского ярма: когда они достигнут того, тогда не будет им пленения от басурман»[280].

При отпуске из Сечи Кныша запорожцы вручили ему для гетмана Мазепы письмо и велели передать последнему обо всем, что Кныш, находясь в Сечи, слыхал.

В этом «невежливом и досадительном» письме, как сам гетман его обозвал, казаки называли Мазепу не отцом, а вотчимом Украины, желающим ей не добра, а ищущим ей зла, и напоминали ему, как он сам же, подбивая все низовое войско против «головных» неприятелей и врагов святого креста и тем самым обнадежив всех казаков, заставил всех воинского похода ожидать, а потом вдруг объявил, что без воли и царского указа войско не может ни подниматься, ни идти против басурман. Тогда войско, не ожидая от гетмана промысла против басурман, принуждено было, ради недостатков своих, перемирие с ними поновить. Поновив же перемирие и прекратив всякие поиски против них, войско вдруг узнало о том, что гетман отправил от себя в Прогнои Федька и сделал то не столько для добывания языков, сколько для смятения и пагубы низовых казаков. Тот Федько, по гетманскому наказу, взял живьем на соляных промыслах 40 турок и очаковских волохов и 8 из них человек изрубил; за это очаковцы и перекопцы напали на запорожских казаков, 52 человека взяли живьем, 4 человека закололи насмерть, некоторых ранили в бою; из последних немало было привезено в Сечь. По всему этому запорожцы немало дивятся «такому скверному» промыслу Федька и задают гетману вопрос, не хочет ли он искоренить тем самым весь свой народ? Осуждая «бесчестный» промысл гетмана, отдающего христиан в неволю басурман, войско объявляет, что не потерпит ему, если он не доставит в Сечь безвинно захваченных казаков и если он и впредь такую же измену и пагубные дела будет чинить: лучше вспомнить древнюю воинскую доблесть и не дать рже съесть себя… Пусть гетман пришлет взятых Федьком турок и волохов в запорожскую Сечь, и войско отправит их для обмена на своих, отосланных в неволю, казаков. Пусть гетман пришлет также и самого Федька для наказания его за то, что он, за войсковой хлеб и за доброту, нанес войску такую пагубу и причинил множество хлопот. Пусть бы Федько иначе объявил славу свою, – не так объявили ее под Очаковом Новицкий, а под Кызыкерменем этой зимой Палий, который с 20 000 войска полонил 18 человек татар и на то место столько же поморозил своих казаков. Пусть бы Федько так же рыцарски поступил, как поступил знатный товарищ Максим, казак Сергиевского куреня. Максим, не желая чинить никакого подкопа и измены войску запорожских казаков, пошел в дикие поля и там, при Божьей помощи, побил нещадно безбашную[281] орду, хватавшую возле Келеберды и Переволочной, на переволочанском шляху, в неволю христиан. Тому Максиму от всего войска – слава и похвала, а Федьку – бесчестье и немилость и от невольников проклятье. Заканчивая свое письмо, запорожцы просили гетмана не задерживать у Переволочны проезжих с хлебными запасами ватаг и торговых людей, шедших из украинских городов в Сечь[282].

Написанный лист вручен был гетманскому посланцу Якиму Кнышу, и сам Кныш мирно отпущен был из Сечи «на города». Выехав из Сечи, Яким Кныш пристал к какому-то греческому каравану и вместе с ним потерпел «пригоду» (бедствие) от татар: у речки Омельника на караван наскочил татарский чамбул, или разъезд, который разгромил купцов и вместе с ними пленил Кныша с имевшимися при нем листами от запорожских казаков. Но на ту пору случился в степи запорожский ватаг Максим Зацный, который, узнав о бедствии, постигшем купеческий караван, бросился по следам татар, настиг татарский чамбул из Чапчаклии за Бугом-рекой, там всех «поганцев в труп положил», десять человек языков в полон взял, и меж ними гетманского посланца Кныша с большими при нем листами нашел, которого немедленно на свободу отпустил. После этого Яким Кныш прибыл в Батурин и обо всем случившемся с ним гетману Мазепе сообщил.

Гетман Мазепа, ожидавший от запорожцев «всякой приязни и послушания» и вместо того нашедший «доткливое, ущипливое и вельми досадное от них письмо, каких не пишут не только младшие старшим, но и равные к равным», не замедлил дать им на него обстоятельный ответ. Запорожцы, писал Мазепа, упрекают его за то, что он не идет ни на Крым, ни на турецкие днепровские городки; но они забывают то, что гетман без монаршеского указа вовсе не может предпринимать таких дел. Упрекают запорожцы гетмана и за то, что он побуждает их идти на басурман, а сам не идет; но они и тут забывают то, что все предшественники Мазепы сами под неприятельские земли не ходили, а только до войска низового «уставочно» писывали, приказывая над неприятелями военный промысл чинить. «Ваши милости, вопреки правды, называете нас отчимом, будто мы не имеем попечения о целости Украины и, преподнося нам такие острые стусы, сами оказываетесь несправедливыми, когда поступаете так, как вам хочется, а не так, как монаршеский их царского пресветлого величества повелевает указ и как указывает вам наше гетманское наставление и совет: от монархов и от нас писано вам, чтобы вы над неприятелями промыслы чинили, а вы снова с ними перемирие подтвердили; поступая так самовольно сами, вы, однако, нас злословите и тем навлекаете на себя то, что кто-нибудь и вас назовет пасынками, а не сынами отчизны Украины. Многократно нарекаете на нас и за то, будто вы прошлой зимой дали нам знать о неприятельском приходе, а мы будто не дали тем неприятелям отпора. Но мы, как тогда писали вам, так и теперь повторяем, что ваше известие о тех неприятелях пришло к нам, в Батурин, во вторник, а басурмане с нурредин-султаном, по наущению проклятого изменника Петрика, успели подойти к Переволочне на другой день, в среду; когда же с войсковыми тяжарами управились и рушились в пятницу из Батурина, неприятели бросились под Полтаву и в тот же день сломя голову повернули назад… Вы упрекаете нас и за то, будто мы допускаем ходить отважным рыцарям из городов под басурманские жилища и будто в прошлое время напрасно трудились под Кызыкерменем Новицкий и Палий. А особенно сердитесь за то, что бывший кошевой атаман, пан Федько, погромил с товариством в Стрелище басурман и побрал несколько языков; вы хотите за это Федьку отомстить и требуете выдачи его. На это мы ответим так: не следовало бы вам в тех военных поступках учить нас, – мы и сами, по милости Бога, имеем столько разума, чтобы разобраться в том. А что Новицкий и Палий, быв под Кызыкерменем, важных результатов не оказали там, то ведь и сами монархи иногда даром возвращаются назад. Да и ходили-то те названные Новицкий и Палий под город Кызыкермень не с тем, чтобы город тот добыть, а с тем, чтобы страх и шкоду неприятелям учинить, и вернулись не напрасно они: запирая неприятелей в валах, они воротились с языками до нас. Пан же Федько, бывший кошевой атаман, с вашим же низовым товариством в поле ходил не с тем, чтобы на Стрелицу хотел пройти, в чем мы и не поощряли его, а с тем, чтобы поближе где-нибудь настигнуть врагов, но ни на Бердахе, ни на Молочных, ни на Тонких, ни на Сиваше, ни на Каланчаке не мог найти языка и потому принужден был к Стрелице идти, где помощью Бога ему и посчастливилось хорошо. Но нехорошо то, что вы за то поганское поражение гневаетесь на него. Если вас тревожит в этом случае то, что вы с ними, погаными, подтвердили мир, то Федько и не знал того. Да и то вы знаете, что ваши условия без нашего гетманского ведома состоялись и что мы никаких обязательств не брали на себя… И так за ту невинную вину непригоже выдавать вам пана Федька: даст Бог, с течением времени, и сам он, пан Федько, непременно приедет к вам и как задушный войска низового товарищ ваш, удостоится полной дружбы от вас. А что до вашего упрека в том, что мы не советуемся с вами о походах на военные промыслы против басурман, вам не объявляем о том и чрез то будто приказуем вам шкоду чинить, то тут самое дело оправдывает нас: всякое войско, собираясь против неприятеля в поход, не разглашает о том, а старается внезапно обойти и ударить на него. Так и нам замысла и намерения своего в таких делах объявлять никому не надлежит. Да если бы мы когда-нибудь к вам и написали о том, то без сомнения из Сечи же неприятели и узнали бы все и не только стали бы осторожно себя вести, но и приготовились бы дать отпор. Ведь вы и сами не захотите скрывать того, что в Сечи есть немало таких людей, которые все, что они только услышат на ради войсковой, читанное в листах, или слышанное на словах, сейчас же передают о том в Кызыкермень. А что до ваших обещаний и до ваших угроз, соединившись с татарами, идти на истребление нас, то мы, как всегда рады всякому из вас доброму молодцу, нисколько не испугаемся и тогда, когда кто из вас, желая христианского кровопролития, захочет на недоброе дело прийти. Мы, гетман, и все войско городовое, кроме того, что носим такие же сабли при боку, какие всякий воёвник носит при себе, и помощью всесильного ими отбороняемся от врагов, но мы имеем кроме того и другую, сильную и крепкую, великих государей защиту для себя… Да если бы вы, озлобившись, пошли по селам и по украинским хуторам и произвели разорения там, то вы привели бы в слезы и в убытки ваших отцов, братьев, сестер, дядей, теток и других кровных и знаемых своих. А если бы вы еще и церкви, на хвалу Его святого имени поставленные, поруйновали везде, то какое же вам самим от того было бы утешение и какая была бы слава? Вы не только всеми народами были бы обруганы и срамотною гоньбою обнесены, но и сам Господь Бог не дал бы вам жить на свете и не оставил бы без наказания ваших душ… Однако мы думаем, что никто из вас, розумных и уважных голов, не осмелится выходить на опустошение своей отчизны и на терзание ей внутренностей; конечно, вы только на словах такие неподобные речи можете плодить; да и не на том положило свое основание войско ваше запорожских низовых казаков, чтобы своей отчизне приносить вред; а на том свило оно свое гнездо, чтобы на поле и на море басурман воевать и их поганские жилища разорять, чем все ваши предки войска запорожских казаков стяжали себе, доброе имя на весь свет. Наконец, если вы, ваша милость, не будете их царского пресветлого величества указы исполнять и не перестанете нас вашими пасквилями и ущипливыми языками донимать, то объявляем вам о том, что мы прикажем всех ватажных людей задерживать в городах и ни одного человека из них до вас в Сечь не пускать»[283].

Для того чтобы сделать известным поведение запорожцев царям, гетман Мазепа отправил в Москву своего посланца Якима Кныша и приказал ему словесно сообщить думному дьяку Емельяну Игнатьевичу Украинцеву обо всем, что привелось ему слышать в Сечи. На бумаге он, гетман, тех запорожских речей не писал потому, что «вследствие своего безумия и невежества и вследствие своего развращенного поведения, запорожские казаки произносили не только на гетмана, но и на силы царских пресветлых величеств многие дерзостные пререкания и хульные наречения и будут так хулить до тех пор, пока у них будет на атаманстве Семен Рубан, настоящий их кошевой». Этот кошевой, задержав гетманского толмача, обесчестил и изувечил его, бил обухом его по голове. Как после всего этого поступать «с буесловым, самовольным и злоумышленным» войском запорожских казаков? Забыв страх божий, запорожские своевольники напали на греческих купцов, ехавших из Нежина через Запорожье в турецкие города, и когда гетман представил атаману требование отыскать пограбленный казаками товар, то кошевой отказал ему в том, дав такой ответ, что такого товара он вовсе не может отыскать[284].

Вручая думскому дьяку Украинцеву гетманский лист, Яким Кныш от себя о запорожцах и их замыслах сообщил, что по возвращении из Венгрии в Крым хана и татар запорожцы имеют намерение непременно заключить с ними мир и идти сообща с басурманами на великороссийские города[285].

Известию, присланному Мазепой, придали в Москве весьма серьезное значение, и потому решили взять против запорожцев крайние меры: посланы были приказы воеводам белгородскому Борису Петровичу Шереметьеву и севскому князю Петру Лукичу Львову быть готовыми к воинскому походу с конными и пешими войсками и, по первому требованию гетмана, идти «без мотчания» к отпору неприятелей, крымских татар и запорожских казаков, чинить над ними промысл, сколько поможет Бог. Самому гетману послана была царская грамота с известием, что в его распоряжение даны воеводы Шереметьев и Львов с наказом проведать о злом намерении запорожских казаков и всеми мерами стараться отводить их от того. «А что запорожцы говорили на раде непристойные слова и писали к тебе, подданному нашему, в листу своем с Кнышом невежество, о том мы, велите государи, нашей царского величества грамоты посылать к ним не указали, потому что послана к ним недавно наша царского величества грамота, с которой послан к тебе, нашему подданному, чрез войскового канцеляриста Михаила Забелу, августа 29-го дня, список и о посылке той грамоты нашей на Запорожье, буде доведется, велено тебе, подданному нашему, учинить по своему рассмотрению. И если та грамота наша будет к ним послана и они ничем не отзовутся на нее, то тогда и будет учинен наш указ. А что они писали тебе о присылке волохов и басурман, которых взял Федор Степанов[286] с товарищами, для размена на них запорожских казаков, взятых на соляной добычи, то мы, великие государи, указали на этот счет пообождать в виду того, что запорожцы сами послали в Крым, для освобождения тех казаков, посланцев, казака куреня щербиновского да толмача Андрея, и велели посланцам говорить перед татарами, что Федор ходил из городов, а не из Запорожья, и что те, казаки взяты на добыче обманом. И если запорожским посланным в Крыму откажут и взятых казаков без размена не освободят, и запорожцы снова начнут просить о присылке к ним взятых Федором волохов и басурман, то тебе б, подданному нашему, по своему рассмотрению учинить и о том нам, великим государям, отписать; главное, на что тебе в этом деле надо смотреть, это то, чтобы не повадить запорожцев, не опечалить городовых и полевых воинских промышленников и не опорочить мужества и храбрости их»[287].

Весть о посылке в Москву Якима Кныша скоро дошла в Кош, а слухи о решительных мерах, предпринимаемых Москвой, заставили запорожцев вновь обратиться с письмом к Мазепе. Сентября 11-го дня они написали длинное письмо гетману и поспешили отправить его с нарочным казаком.

В этом письме запорожцы писали, что напрасно гетман, ссылаясь на все прежние ответы к нему войскового Коша, находит, будто казаки нанесли ему большое оскорбление и тем самым стали во враждебное и неприязненное к нему отношение: руководясь одною истиной, казаки на такое обвинение отвечают, что если они так и поступили, то имели на то полное основание; они хорошо знают, что дерзко перечить и неприлично отвечать своему начальнику – противно Богу, и сделали так вследствие унижения со стороны самого же гетмана их чести и славы и вследствие порицания им всего запорожского низового войска. Однако измены в том с их стороны никакой не было: они как служили своим монархам и как оказывали повиновение гетману, так верно и теперь служат и повинуются, но ни от монархов, ни от гетмана не имеют никакого внимания и никакого призрения. Если же гетман и недоволен на запорожцев, то недоволен за то, что они возбуждали его к войне против басурман, и в этом с их стороны не могло быть ничего дурного; напротив, чрез то могла быть лишь одна «векопомная» слава, как запорожскому войску, так и самому гетману. На единодушное желание войска войны с басурманами гетман пишет, чтобы войско не учило его и не возбуждало к военному промыслу, а раньше того много раз писал запорожцам, называя их и самого себя сынами единоутробной матери восточной кафолической церкви, купленными кровью Сына Божия, и настаивал, чтобы они, живя во благе и послушании, не склонялись ни на какие басурманские льстивые обещания и ни на один час ни в чем не верили им. И запорожцы, помня страх божий и гетманское назидание, соблюдали постоянство, за которое не следовало бы называть их пасынками украинской отчизны. Из уст гетмана запорожцы слышат и благословение и проклятие: благословляя, гетман называет их сынами единоутробной матери восточной церкви; проклиная, называет их вместо истинных сынов пасынками и тем самым заставляет казаков искать себе такого отца, который не называл бы их пасынками. Теперь гетман, отказывая запорожцам в помощи, требует от них военного промысла над неприятелями, и запорожцы всегда готовы стараться для военного промысла и славного дела, но сами они, при своем бессилии, не могут вполне показать своего рыцарства и заслужить милости монаршей и внимания своего рейментаря. Впрочем, при всем том, они и теперь находятся далеко не в бездействии: добрые молодцы из запорожского товариства, зная все пути рыцарского дела, с полной отвагой на поле и на море шкодят над басурманами, кладут их под свои ноги и доставляют живых языков гетманской вельможности и великим государям. А что до упрека гетмана за перемирие, заключенное запорожцами с басурманами, и требования его разорвать это перемирие и расправляться мечом с татарами, то это перемирие полезно и самому гетману, и запорожскому войску: гетман чрез то часто узнает «авизии» о неприятельских замыслах; запорожцы чрез то получают хлеб, соль и всякого рода изобилия. Довольствоваться тем, что получает войско от гетмана и от великих государей, решительно невозможно: по дувану (разделу) на каждый курень приходится по шести бочек муки, присылаемой в Запорожье с гетманской ласки, да по два алтына (иногда с небольшим) денег и по одному аршину сукна на человека, присылаемых с милости монаршей. Если войско будет надеяться на такое жалованье и не иметь другого промысла, то можно ли ему довольствоваться им в течение долгого времени? Ей-ей, вовеки нельзя! Оттого запорожцы могут жить, только сами о себе стараясь. Состоя в перемирии с басурманами, они все-таки не оставляют своих рыцарских дел, делают на них из своего славетного гнезда, Сечи, постоянные набеги и впредь о том же будут стараться. В таком случае враждовать и гневаться на запорожское войско нет никакого основания. Сам гетман, известный своей скрытностью, тайно от запорожского войска посылал в Прогнои, ради неприятельских языков, бывшего кошевого Федько, и тот Федько принес большой вред войску: он захватил в полон нескольких человек басурман, а басурмане забрали около 70 человек запорожского товариства. Наконец, что касается упрека со стороны гетмана кошевому Семену Рубану, по побуждению которого будто бы написаны все укорительные письма гетману и который будто бы дерзнул коснуться гетманского гонора гнилыми словами, то на это все войско отвечает, что содержание всякого письма большей частью зависит не от кошевого, а от всей войсковой рады: что войско прикажет написать в письме, того ни пан кошевой, ни писарь, без разрешения войска, переменить не могут. Все докорливые речи, которые дошли до гетмана, писаны с порады войска и вызваны были его неприязнью к запорожцам. Как поступает гетман, так делают его дозорца Иван Рутковский и сборщики «мостовой» платы у Переволочны: Рутковский присылает запорожцам муку в смоляных и дегтярных бочках, а сборщики удерживают у перевоза малороссиян, идущих в Сечь с различными харчами, и большие с них взимают поборы. Так как этого раньше никогда не было, то запорожцы просят гетмана того дозорцу от должности отставить, а «индуктовые сдирцы» раз навсегда прекратить[288].

Высказавши Мазепе все, что было на душе, запорожцы сделались несколько уступчивее в отношении гетмана, а гетман, в свою очередь, стал несколько внимательнее в отношении запорожцев. В Москве также отнеслись к запорожцам благосклонно и нашли нужным послать им подарок – сто половинок шиптуховых сукон; в это же время приказано было послать подарок в 30 рублей и бывшему кошевому атаману Федору за его царскому величеству верную службу.

С царским подарком послан был подьячий Лука Хлопенский. Выехав из Москвы в начальных числах сентября, подьячий прибыл в город Батурин и там вручил сукна гетману Мазепе, а сам вернулся в Москву. В Батурине, при осмотре пожалованных сукон, оказалось, что три половинки их были запачканы дегтем. Гетман, узнав о том, сильно обеспокоился этим обстоятельством, но все-таки нашел нужным отправить целиком царский подарок запорожскому войску и препоручил исполнить это дело одному из самых хитрейших людей своего регимента, казаку Сидору Горбаченку. Горбаченко, выехав из Батурина и добравшись до Запорожья, остановился в семи милях от Сечи и оттуда послал о себе известие кошевому атаману Семену Рубану. Кошевой атаман Семен Рубан, по получении известия о прибытии гетманского гонца, собрал большую войсковую раду и для устранения могущих произойти между казаками беспорядков отдал приказание по всем куреням запечатать все шинки со спиртными напитками. Прибыв в Запорожскую Сечь, Сидор Горбаченко явился прямо в раду, собранную, по обыкновению, на главной площади в виду сечевой церкви. Помолясь на церковь и поклонившись на все четыре стороны честному товариству, Сидор Горбаченко вручил кошевому гетманский лист и просил «вычти» его на раде. Кошевой атаман, взяв в руки тот лист, передал войсковому писарю, и писарь вычитал его перед всем товариством. Казаки выслушали весь лист до конца, благодарили великих государей за присланный подарок; осмотрели подарки и нашли, что раньше того никогда от царей не было присылаемо такого хорошего сукна. Но писарь и судья, заметив три половинки сукна запачканными дегтем, поспешили спрятать их под спуд и объявили казакам, чтобы они расходились по своим куреням, потому что сукна и без их присутствия будут приняты все сполна[289].

Октября 23-го числа гетман Мазепа извещал через почту государей о добром расположении к нему запорожских казаков и о том, что они вновь выступили врагами басурман. Так, в это время бывший кошевой атаман Филон Лихопой разбил турок, находившихся в Кызыкермене, и взял нескольких человек из них в полон; запорожцы через гетмана просили государей о дозволении размена пленных казаков на пленных басурман[290]. Одновременно с Лихопоем действовал против татар и бывший кошевой атаман Федько, перед этим бивший челом великим государям за «пребогатую монаршескую милость» и обещавшийся за то верно служить царскому престолу. Федько послан был самим гетманом с отрядом казаков «под неприятельские жилища для добытая татарского языка и для проведания о намерениях и замыслах неприятельских». Вследствие больших снегов и крепких морозов Федько долго, однако, не подавал о себе никаких известий, но потом одна часть его товариства вернулась в города, а другая вместе с самим Федьком осталась у устья реки Днепра, близ неприятельских жилищ, «для чинення дальнейших поисков о языке»[291].

Но гетмана заботила в это время кроме Запорожья еще и сама Малороссия. В Малороссии в то время всех занимал так называемый арендный вопрос. Как известно, гетман Мазепа отменил «оранду», в виде временной меры, лишь на один год. По истечении года он собрал в Батурине старшин, и когда выяснилось, что сбор денег с торгов и шинков принес гораздо меньше доходов, нежели прежде, то гетман поставил вопрос, как быть в этом случае. На такой запрос генеральная старшина отвечала так, что выгоднее и менее для населения разорительна аренда, нежели пошлина. Тогда гетман напомнил старшине, что такое решение вопроса снова вызовет неудовольствие со стороны запорожских казаков. На это гетману ответили тем, что запорожцам до того никакого дела нет, да и к тому ж они и у себя допускают такую же «оранду», какая существует в городах: от всякой куфы или бочки наличного количества вина они отбирают целую треть на старшину и на куренных ата манов, а остальное велят продавать по установленной войском цене. Но Мазепа, не довольствуясь таким ответом, отобрал мнения на этот счет и от простых людей, и когда большинство и здесь подало свои голоса за «оранду», тогда гетман обратился за утверждением такого решения в Москву[292].

Тем временем весть о сношениях гетмана с Запорожьем скоро дошла в Крым и была принята там как дурной для татар знак. Вследствие этого в начале января 1694 года кызыкерменский бей написал кошевому атаману Семену Рубану письмо с уверением добрых чувств к запорожскому войсковому товариству и с просьбой о присылке в Кызыкермень пленных татар.

Что ответил на то бею кошевой – неизвестно. Но того же января 24-го дня Семен Рубан послал благодарственное письмо Мазепе за присылку в новосооруженную «в целом деисус иконным изображением» в сичевую церковь Св. Покрова жертвенника, воздуха и светильников для престола; извещал о посылке к гетману четырех пленных турок и о возвращении в Крым из Белогородчины хана «под час рождественских свят».

Но едва прошло после этого несколько дней, как в Сечи снова началось брожение среди казаков. В это время кошевой атаман получил обширный лист от беглеца Петрика с новым приглашением идти на борьбу с Москвой. С получением письма Петрика в Запорожье опять поднялся спор: одни хотели идти за Петриком, другие отказывались от того. Всех больше тянули к Петрику временно проживавшие в Сечи ватажные промышленники, пришедшие туда из малороссийских городов: «Это такие люди, что, живучи на Украине, не смеют языка раскрыть там, а как только заберутся в Сечь, откуда у них плодятся речи и рассказы, возбуждающие к бунтам! Иной мелет спьяна, а иной хоть не пьет, дьявольский сын, да без пьянства горечью дышет, собака, и не токмо что на гетмана и на панов, но и на самих монархов с желчью слова говорит»[293].

Гетман зорко следил за настроением запорожских казаков и обо всем происходившем у них получал точные сведения через тайных агентов своих, находившихся в самой Сечи. Мазепе то доносили, что запорожцы стали на мирную ногу в отношении басурман[294]; то сообщали, что казаки, познав басурманскую неправду, постанови ли розмириться с ними и даже задержали у себя двух турчинов и нескольких человек татар, выехавших из Крыма на Украину с казаком Петром Вербецким, с целью отыскать своих пленных сыновей и обменять их на пленных христиан[295]. И точно, апреля 13-го числа кошевой атаман Семен Рубан доносил гетману о сражении запорожцев под Кызыкерменем и о взятии казаком Максимом Сергиенком нескольких татар в неволю. Однако, спустя десять дней после этого, сам гетман Мазепа писал в Москву, что к нему прибыл из Запорожской Сечи в город Батурин «певный» казак, который для того и находился в Сечи, чтобы, доведавшись основательно о всяком намерении запорожцев, о том гетману давать знать. Теперь этот казак, явившись с вестями, сказывал, что кошевой атаман Семен Рубан и все запорожское войско принимали у себя ханского посланца, возобновили и подтвердили прошлое, бывшее в Каменном Затоне, перемирие с ханом, передавал, будто хан вновь имеет подняться со своими ордами в предстоящее лето на Украину, полагаясь не столько на свою саблю и военные промыслы, сколько на «обманчивые прелести», которыми обнадеживает его проклятый враг Петрик[296].

И действительно, запорожцы, смущенные предложением Петрика, все еще продолжали волноваться и никак не могли в целой массе отказаться от его химер, а потому делились на партии и вели между собой ожесточенный спор. Самые благомыслящие из них хотели, во что бы то ни стало, похода на Крым, но не находили поддержки в том ни от гетмана, ни от царей. Что такое казак без войны? То же, что писарь без правой руки: без войны он и наг, без войны он и голоден. Казаку воевать с басурманами, по выражению старого малороссийского летописца, что соловью петь. Для того казак и родился на свет, для того он и живет. Имея существенную и настоятельную необходимость в войне с басурманами, запорожцы решили вновь обратиться с просьбой о том в Москву.

Апреля 30-го числа кошевой атаман Семен Рубан, войсковой судья Андрей Кондратьев, войсковой писарь Созонт Грабовский и войсковой есаул Петр Иеремеев со всем запорожским низовым войском написали письмо «пресветлейшим, державнейшим Государям, благочестивым христоименитым помазанникам» и отправили его с значным казаком Максимом в Москву. В этом письме было сказано, что запорожцы, «обуздав свое свободное невежество премилостивыми словами высокоповажной и похвальной монаршей грамоты», разорвали мир с басурманами, и теперь готовы явить монархам должное радение, идти путем своих предков, с давних пор по-рыцарски действовавших, за имя Божие и за достоинство престола отцов и праотцов царского величества, над басурманами промышлявших. Однако, не имея собственных сил столько, чтобы «вконец богомерзких агарян поганские жилища разорить», кошевой и все войско просят великих государей очистить закрытый и запорожским, и малороссийским, и великороссийским войскам путь вниз по Днепру и снести с «сатанинского основания» турецкий город Кызыкермень с околичными его селениями над рекой Днепром… Кроме того, все запорожское низовое войско «сумнительно о непространной и зело стеснительной его милости ясновельможного гетмана свободе»: в своих «управах рейментарских» в отношении воинских промыслов гетман Иван Степанович Мазепа не так свободен, как его предшественники, и не может сам лично без царского указа с войсками против басурман подниматься. И это у всех соседних христианских народов к великому удивлению служит; войску же запорожскому и всему малороссийскому народу, вследствие несвободного в областях царского величества гетманского жительства, наносится нарекание. Тогда и войско запорожское, и народ малороссийский, и люди великороссийские получили бы чрез свободные действия гетмана «отраду и триумф веселый». Да и басурмане не имели бы на запорожцев поднимать меча своего. А теперь, едва запорожское войско успело с басурманами мир порвать, как они в ночь на 23 апреля, с воскресенья на понедельник, на святого великомученика Георгия Победоносца, ворвались под самую Сечь, и хотя людям принесли небольшой вред, зато угнали у них большие стада коней. Запорожцы, собравшись в малой «чадце», учинили за теми басурманами погоню и на реке Ингульце, неподалеку от поганского жилища Кызыкерменя, всю свою утрату отгромили и даже двух крымских татар в полон взяли, которых вместе «с рыцарским человеком» Максимом и бывшим при нем товариством, «что в плен татар гонило», в город Москву отослали. «Окажите вашу милость, благочестивые цари, нашему товариству, вашим подданным, и не откажите им дар подати. А они, как раньше, так и впредь, не перестанут с нами, со всем войском запорожским, усердно всякую в воинских и во всех верностях службу исполняти, вслед же за подаянием нашей челобитной грамоты повелите, ваше царское пресветлое величество, безотлагательно вельможному его милости, пану Иоанну Стефановичу Мазепе, обеих сторон Днепра гетману, при силах ваших монаршеских, великороссйских и малороссйских, под Кызыкермень, со всем для войны необходимым, на ниспровержение оного жилища басурманского, простовати. Если же повеленьем вас, благочестивых монархов наших, от того вельможный пан гетман будет удержан и если ему на благое и всему христианству пожительное и хвалебное, а на басурман губительное дело, не будет указа, то мы единодушно желаем, чтобы, по премощному и премилостивому монаршему указу, вельможный его милость пан гетман вместо себя наказного от боку своего с войсками, городовым и охочим, ради воинского промысла и ради сокрушения поганского жилища и Кызыкерменя, со всем необходимым отправил, с каковым войском и мы соединившись за благое дело, сколько нам Господь Бог помощи подаст, возстанем»[297].

Молодому русскому царю Петру Алексеевичу вполне по душе была просьба запорожских казаков. Он унаследовал от прежней политики мысль завладеть берегами Черного моря, более выгодного для России, чем холодное и мертвое Белое море, и эту мысль он хотел привести в исполнение. Но прошлое показало, что кроме сильной армии к тому нужны еще разные прикладные знания. И царь усердно подготовлялся к тому, хотя приведение в исполнение своей мысли откладывал на будущее.

Неизвестно, что ответил царь Кошу на его письмо, можно лишь догадываться, что ответ был если не вполне, то все же благоприятный для запорожских казаков, что дает повод думать дальнейшее поведение их.

Когда «рыцарский человек» Максим вернулся из Москвы в Запорожье, в Сечи некоторое время еще продолжались раздоры по поводу предложения Петрика и крымского хана, но с выбором нового кошевого атамана Ивана Шарпила противники Петрика и хана взяли верх над остальными[298]. Тогда в конце месяца июня запорожская ватага, предводимая Климом Цюцюренком, имела схватку на реке Днепре с татарами[299]. Вслед за тем другая, в 400 человек, запорожская ватага, жалея о своей братии, взятой азовцами на речках Бердах и Молочной, предводимая ватагом Семеном да полковником Леском Максименком, отомстила «веть за веть» басурманам: она прокралась по Днепру и по речке Конке мимо турецкой крепости Асламкерменя, выплыла из Очаковского лимана, пристала у берегов Крыма, вышла из лодок на сушу; сожгла и обратила в прах несколько десятков ханских селений и, «изобильно источив кровь, много басурман в труп положила», до тысячи человек взяла в плен азовцев, детей, мужчин и женщин; до тысячи человек освободила из плена русских и потом, потопивши в каком-то месте все свои челны, повернула сухопутьем до того места, где, по условию, ее ждало конное войско низового товариства, и так благополучно пришла в Запорожскую Сечь. Из Сечи 400 человек запорожских казаков с 75 пленниками татар, предводимые ватагом Семеном да полковником Леском Максименком, отправились в город Батурин с целью испросить у гетмана Мазепы разрешения о проезде в Москву к великим государям с тем, «чтобы великие государи подая охоту войску низовому к воинским промыслам, всех посланных приняв, своим государским множайшим жалованьем милостиво удовольствовали». Гетман Мазепа, изумленный приездом огромной запорожской ватаги, стал было ссылаться на царский указ о запрещении пускать в Москву в большом числе запорожские депутации, «стыдил и отговаривал в таких купах к государям не ходить», самый же ясырь советовал оставлять в Сечи и брать окуп за него от родных самих же пленных. Но на все те доводы запорожцы возражали гетману тем, что они для того и здоровье свое тратили, и в крымские юрты «водою впадали», и села неверных пустошили, и несколько сот христиан из басурманского полона на волю освободили, и неприятельский ясырь мужского и женского пола «загорнули» – все это с той целью делали, чтобы великим государям добыть славу, а себе от них получить награду. А что до удержания ясыря в самой Сечи, то они на этот счет с кошевым своим разговор уже имели, но как для окупа нужно заключить с басурманами временное перемирие, то атаман отказал в том просителям. Когда же гетман, несмотря на такие доводы, не хотел отпустить в столицу больше ста человек депутатов, то казаки решили лучше совсем вернуться с ясырем в Сечь, нежели в таком малом количестве ехать к государям. После этого Мазепа принужден был сделать уступку и из четырехсот двумстам позволил ехать в Москву, а двумстам велел оставаться на Украине, но испрашивал милости у государей как для тех, которые поехали в Москву, так и для тех, которые оставлены были в Гадяче, «хотя бы по одному портищу сукна, дабы сии (последние) превысокое монаршее имя ровно прославляли и о многолетнем великих государей царствовании. Господа Бога молили и впредь на верные царского пресветлого величества службы забирались»[300].

И великие государи смиловались и приказали выдать 196 казакам, оставленным при гетмане, по аглинскому сукну, мерой в 5 аршин; но зато велели объявить им, «что впредь их братье, запорожцам, та дача не в образец, и буде которые в тех малороссийских городах из таких же ватаг оставаться учнут, тем жалованья, великих государей в присылке из Москвы не будет»[301].

Как бы то ни было, но действия запорожских казаков против басурман приобрели симпатию и среди москвичей и сделались известны патриарху всероссийских церквей Адриану: патриарх Адриан за мужественный подвиг казаков освобождения из турецкой неволи православных христиан послал им благодарственную грамоту на текст: «благодарения и общения не забывайте, таковыми бо жертвами благоугождается Бог»[302].

Мужество запорожцев тем громче прославлялось в Москве, что сам Мазепа, выславший в это время по царскому повелению свои полки в дикие поля для защиты русских промышленников против басурман, никакого в том успеха не имел. Для той цели гетман отправил Полтавский, Гадячский, пехотный Кожуховский полки и конную Ростковского компанию и приказал им идти к речкам Кальмусу и Бердам и делать там нападение на азовских басурман. А чтобы иметь верный в том успех, гетман велел пустить рыбных и соляных промышленников впереди полков, самим же полкам скрыться у берегов названных рек «в приличных местах». Когда же жители Азова выйдут против русских промышленных людей, тогда полки «должны возмездие им за наших людей воздать». Но начальники посланных полков должны были действовать не одни, а вместе с войском запорожских казаков, и если бы им не случилось над теми азовцами промысла учинить, то они, соединясь с войском тех же запорожских казаков, должны идти под крымские жилища басурман и там поиски над неприятелем чинить. По такому гетманскому приказу собрались 10 ООО «добрых людей», которые, двинувшись в путь, перешли речки Орель и Самару и уже «притянули было до Вовчей реки». Но тут «непостоянная и дерзостная чернь», не уважая ни имени царей, ни не понимая собственной пользы своей, стала толпами возвращаться назад, отговариваясь тем, что ей неудобно ради военных промыслов ходить в такие далекие места, потому что дома у нее наступили жатвенные и сенокосные работы в полях, и если она пропустит это дорогое для себя время, то в таком случае дойдет до полной нищеты. Оттого вся эта толпа дальше названных мест не пошла. Тогда полковники всех названных полков, увидевши в той черни несклонность к войне, ничего другого делать не нашли, как стать обозом у Орели-реки, а для приведения в исполнение гетманского приказа отправить в дикие поля, с конной компанией и с выборным товариством всех полков, бывшего кошевого атамана Федька с наказом ему объезжать полевые шляхи и, где случится, на неприятеля напасть, чинить промысл над ними[303].

О таком положении дел гетман сам донес в Москву. На запорожцев он не имел никаких поводов роптать и показывал полное доверие к ним. Так, около этого времени из Москвы на имя гетмана послана была грамота для передачи ее в Сечь с приказанием Кошу отпустить в «надлежащий путь» царского толмача и крымского гонца. Но гетман, ввиду того что к нему донеслась весть о добром намерении запорожцев мирно и без замедления отпустить обоих посланцев, нашел нужным царскую грамоту удержать у себя и послать ее в Кош только тогда, если бы запорожцы вздумали почему-либо задержать у себя обоих гонцов[304].

Но запорожцы думали теперь о другом и, поощряемые удачным походом собственных ватажан против азовских людей, снова поднялись против басурман. На этот раз ими руководил Иван Шарпило, то есть сам кошевой атаман. Соединившись с отрядом донских казаков, Шарпило вышел из Сечи с 700 низовых казаков и двинулся в урочище Чангар. Там он разгромил какой-то татарский городок, выдержал кровопролитную битву на Молочных Водах от нурредин-султана, отнял у неприятелей 7 пушек, захватил в плен несколько мусульман и под конец навел такой страх на крымских татар, что сам нурредин-султан, собравшийся было на Слободскую Украину войной, принужден был чрез то отложить свой поход[305].

Не удовольствовавшись походом на Чангар, тот же кошевой в начале осени ходил на какой-то город Паланку, вместе с отрядом малороссийских казаков[306]. Отбив у басурман немалое число конских голов, овец и рогатого скота, но не успев, вследствие погони со стороны врагов, со всей добычей вернуться в Запорожскую Сечь, Шарпило расположился в урочище Ольхи, у низовьев Днепра. Из урочища Ольхи он несколько раз ходил, ради тех же промыслов против басурман на урочище Стрелицу, но, не имея языка, не мог опустошить того пути. После этого неприятели подстерегли казаков и внезапно напали на них; Шарпило, побившись против басурман, нашел за лучшее вернуться в Сечь. Но в Сечи этот поход не понравился казакам, и потому атаман Шарпило тотчас по прибытии в Кош лишен был атаманской булавы и вместо него выбран Петро Прима, он же Примась[307].

Новый кошевой атаман, собрав незначительный отряд казаков, той же осенью повторил низовой поход против басурман, но, не поддержанный вовремя Мазепой, значительных успехов не имел. Дав султанам «по кавалерству» отпор, кошевой, вследствие ничтожности своих сил, не мог сломить всех басурман и без добычи вернулся в Сечь. Пробыв в течение всего лета в воинском походе и потому не успев заготовить ни пропитания для людей, ни корма для лошадей, кошевой Примас по прибытии в Сечь нашел нужным декабря 8-го дня написать гетману Мазепе письмо и в том письме просил его принять в украинские города 300 человек запорожских казаков для прокормления их на время зимы.

Далеко не по вкусу пришлась Мазепе такая просьба кошевого Примаса, и он долго, по его собственным словам, «сокрушался и высушивал свой мозг» над тем, как бы «привести запорожцев в такой чин», чтобы они не составляли тягости для жилых украинских людей, и под конец назначил 300 казакам становище в городе Келеберде, а остальным приказал разойтись по домам малороссийских родичей и свойственников своих[308].

Но что значило это одолжение гетмана для трехсот казаков, когда вся масса запорожского войска не знала, чем ей существовать и когда она, жаждавшая войны с басурманами, вернулась в Кош ни с чем и могла ожидать нападения на Сечь от самих татар? Хотя Москва и не забыла прислать запорожцам[309] обычное жалованье (оно прислано было в половине октября через подьячего Протопова), но это было не жалованье, а убогая милостыня: по одному аршину сукна да по два злотых на казака, отчего и выходило, что с ханом выгоднее было запорожцам иметь дело, чем с Москвой: от хана зависели и обмен полоняников, и охота на зверя, и ловля на рыбу, и добыча на соль[310].

Узнав о перемене настроения запорожских казаков, гетман Мазепа поспешил сообщить о том в Москву. В своем письме, писанном января 5-го дня 1695 года, гетман доносил, что запорожцы «за поводом нынешнего кошевого атамана» подлинно примирились с басурманами; что торговые люди, живущие в городах Украины, вследствие этого начали тайно уходить со своими товарами, годными для продажи, из украинских городов в Крым. Ввиду этого гетман отдал приказ останавливать купцов на проезжих дорогах и брать их в тюрьму, а купеческих проводников в Батурин для показания присылать; над запорожцами же, которые, пользуясь указом, данным еще за царя и великого князя Алексея Михайловича, проводят зимы с конями в местечке Келеберде, велел малороссийской старшине «пильное око иметь»[311].

Известив царей о положении дел в Сечи, гетман Мазепа не оставил в покое и самих казаков: он отправил им лист и в том листе настойчиво советовал отстать от крымского хана, взамен того собрать отовсюду все свои силы и ждать предпринимаемого царями похода под турецкий город Азов, где казаков ждали и слава, и добыча, и несомненный успех[312].

Вслед за гетманским листом послана была февраля 8-го дня кошевому атаману Петру Приме и всему войску низовых казаков грамота от самих царей. В той грамоте говорилось о том, что царям чрез присланных в Москву куренных атаманов Федора Кахеновского (вероятно, правильнее Кохановского) да Дементия Величковского учинилось известно о намерении двух крымских султанов идти войной на украинские царского величества города. За такое известие цари и кошевого атамана Приму, и все запорожское войско милостиво похваляют и поощряют. Зато не одобряют цари намерение запорожских казаков за их «пересылки с басурманами о мире». Запорожцы, помня свое обещание, без указа царского величества перемирия с басурманами не должны чинить и тем бесславия на себя не наводить, а всеми мерами, сухим и водным путем, над ними воинские промыслы чинить, за что запорожскому войску и теперь уже послано царское денежное жалованье, да и на будущее время казаки не будут забвенны от царей[313].

После этого запорожским казакам не оставалось ничего другого, как чинить промысел против басурман[314].

Таким образом, запорожцы со времени смерти знаменитого кошевого атамана Сирка в течение 15 лет, с 1680 по 1695-й, не совершили почти ни одного, кроме двух-трех походов, достойного истинных рыцарей подвига и не извлекли для себя ничего из предприятий неутомимого Петрика. Среди запорожцев не было в то время ни одного человека с таким полководческим гением, каким обладал кошевой Сирко. Был, правда, на Украине в то время славный своими подвигами против поляков и басурман полковник Семен Филиппович Палий. К нему все Запорожье жадно простирало свои взоры, но Палий тянул в другую сторону. Палий, как и все истые запорожцы, был поборником народовластия на Украине, защитником личной свободы и политической автономии, ненавистником панского самовластия и чванства и противником рабства во всякой его форме и во всех сословиях, но он свил себе гнездо вдали от Запорожья, за правым берегом Днепра, в Фастовщине. Часть Заднепровья, то есть область от Днепра до Днестра, теперешние Киевская и Подольская губернии, по миру 1680 года между Россией, Турцией и Польшей признана была нейтральной и обращена в пустыню без городов и населения. Между тем давление низшего сословия в Левобережной Украине во время гетманства Самойловича и особенно Мазепы, положившего начало «панщине» (барщине), заставляло и простую чернь, и казаков бросать селения и города на Украине левой стороны Днепра и бежать на Украину правой стороны, признанную по трактату 1680 года ничьей. К тому же с 1683 года польский король Ян Собеский открыто вступил в борьбу с Турцией и вел эту борьбу до 1691 года. Нуждаясь в боевых силах, Ян Собеский не только не препятствовал переходу казаков в пустынную область и не только позволял им заселять избранные ими места, а даже обратился с королевским универсалом к казацким предводителям с объявлением о том, что он предоставляет в полную собственность весь между Днепром и Днестром пустынный край казакам и за то просит их помогать ему в борьбе против басурман. В силу такого универсала масса черни и казаков, недовольных порядками, заведенными в Левобережной Украине в региментарство ненавистных гетманов Самойловича и Мазепы, устремилась за правый берег Днепра, и скоро там появились села, города и казацкие полки. Явились и исторические деятели. В числе последних по своим выдающимся боевым и колонизаторским способностям был полковник Семен Гурко, или Палий. Сын простого казака, Палий родился в Борзые, потом ушел в Запорожье, где, по преданию, и получил прозвище Палий. Потом, оставив Сечь, Палий собрал вокруг себя ватагу из молдавских, поднестрянских и запорожских выходцев и с ними расположился на житье в городе Фастове. Вся его жизнь от юношеского возраста и до глубокой старости представляет собой ряд войн и боевых подвигов с поляками, татарами, турками и их христианскими и нехристианскими подданными и сторонниками. Теснимый отовсюду и потерявший под конец надежду усидеть в своей Фастовщине, Семен Палий пришел к мысли, что ему крепче будет не под польским королем, а под русским царем. И Палий стал просить царя о принятии его в русское подданство. Но московское правительство, боясь нарушить мир с Польшей, отклонило просьбу Палия. За Палия ходатайствовал сам гетман Мазепа, в душе ненавидевший славного полковника и так или иначе хотевший видеть его не у дел, но и хлопоты Мазепы были напрасны. Мазепа писал в Москву, что Палий, отчаявшись, может уйти к татарам и тогда за ним уйдут и запорожцы. «Палею, – писали по этому поводу из Москвы, – перейти на Запорожье вовсе не бесчестно каким путем он вышел из Запорожья в Польшу, тем же путем может возвратиться из Польши в Запорожье» Но Палий сам не хотел идти на Запорожье. «На Запорожье идти мне не хочется, хотя войско и два раза туда звало меня и предлагало кошевое атаманство и даже высший чин, однако, я, привыкши к городовому житью, идти в Сечь не желаю, потому что, пришедши туда, в низовое войско, должен буду делать то, чего войско захочет. Лучше мне еще в Хвастове до времени держаться, нежели вдруг неведомо куда оттуда уходить… Жаль мне сильно расстаться с этим местом не только потому, что там много домостройства моего, пространное поле хлебом засеяно, но и потому, что я взял это место пустое и населил его не польскими подданными, но от реки Днепра, частию из войска запорожского, частию из волохов, церкви Божии украшенные устроил, чего непригоже покинуть». Кроме того, Палий не хотел идти в Сечь еще и потому, что считал грехом и позором оставлять в Фастове на пагубу своих людей, которые, имея жен и детей, не могли идти в Сечь, оставаясь же в Фастове без Палия, неминуемо должны были погибнуть от ляхов, власть которых не хотел Палий признать над собой.


Глава 8

Первый поход Петра І на Азов. Вести, добытые запорожцами о положении дел в Крыму. Вести от пойманных в степи татарских языков. Разгром татарского загона Иваном Гусаком. Движение русско-казацкой армии по степи под начальством боярина Шереметева, гетмана Мазепы и запорожской флотилии по Днепру под командой кошевого атамана Максима Самойленка. Взятие запорожцами турецкой крепости Гавани. Возвращение запорожцев в Сечь с кошевым Самойленком. Поведение 600 человек казаков, оставленных в Гавани. Положение пленных мусульман в Запорожской Сечи. Поход кошевого атамана Гусака к Очакову. Благодарность запорожскому войску от гетмана Мазепы и выдача казакам царского жалованья. Месть татар и набег их на Украину. Геройский подвиг запорожцев под Голтвой и гибель Петрика. Письмо к запорожскому войску от гетмана Мазепы с выражением благодарности за успешные действия против татар и с извещением о посылке войску царского жалованья


Весна 1695 года принесла запорожцам совершенно новые веяния, пробудила в них новые чувства и вызвала их к высоким подвигам, слава их оружия, до тех пор несколько померкшая, вновь прогремела и разлилась дальше пределов Украины. В это время царь Петр Алексеевич открыл первый поход под турецкий город Азов. «Русский царь Петр Алексеевич, желая иметь отверзтыми двери из Меотического озера (Азовского моря) в Эвксинопонт (Черное море), а войску низовому запорожскому отворить ворота Днепром в Очаковский лиман и в то же Эвксинское море, предпринял поход под турецкий город Азов»[315]. Однако, собираясь походом под Азов, царь Петр Алексеевич открыто объявил о походе на Крым. То делалось с тем, чтобы «оплошить турок и нечаянно напасть на Азов»[316]. Апреля 2-го дня об этом извещен был Петро Прима, кошевой атаман запорожских казаков. Запорожцы воспрянули духом от такого известия и скоро доставили гетману важные вести о состоянии города Азова и о положении дел в Крыму. «При нынешнем годовом веселом торжестве Воскресения Христа Спасителя, – писали они в письме к гетману, – благоприветствуем благодетеля нашего и желаем, дабы сей прехвальный праздник изволил провести в радости, в ненарушении здравия, но в одолении над врагами креста святого и веры нашей православной». Предпослав такое приветствие вельможному гетману, запорожцы затем сообщили ему о том, что к нему послано несколько человек товарищей войсковых, бывших в Крыму и узнавших там о всех планах татар, просили его прислать в войсковой скарб две тысячи рублей; особо на войсковую сторожу сто ефимков церковных, не задерживать ватаг, идущих из Украины в Запорожье, и выпустить из тюрьмы какого-то Андрея Стародуба. О крымских вестях они писали, что хан уже готов был отпустить и царского гонца Айтемирова и гетманского посланца Белецкого из Крыма на Русь, но в это время стало известно, через взятых в полон двух человек донцов, о предпринимаемом походе московских царей на турецкий город Азов, и хан снова задержал гонцов у себя, сам же стал готовиться к походу под Азов и ждет лишь, по обычаю всех мусульман, появления луны, и как только увидит молодую луну, тотчас и поход будет у басурман. О старом султане турецком писали казаки, что он «совершенно» удавлен и на его место посажен его сын. Молодой султан присылал к хану с кафтаном и «с голым» мечом при запорожских посланцах своего чауша, чтобы хан в течение двух месяцев стал против цесаря в цесарской земле; но хан отговорился тем, что ему нужно собственную землю против московских царей защищать, и теперь со всеми ордами он готовился идти под Азов[317].

Вслед за известием запорожских казаков гетман Мазепа получил известие и от собственных людей. В четверг на Светлой неделе есаул Полтавского полка Никита Пляцкой[318], будучи с охотным войском в диких полях, на урочищах Яланских и Галчуских вершин[319], недалеко от Волчьей реки, поймал там 25 человек азовских татарских языков и привез их в Батурин апреля 15-го дня. Поставленные на допрос главные из пойманных татар представили гетману такой рассказ. Вышли они в числе 46 человек под начальством Байши-аги, для добычи и для загона языка, из Азова под великороссийские города близ Тора-реки; с ними «увязались» один турчин да русской породы какой-то капитан. Ухватив где-то одного казака, они, за вешнею водой, дальше идти не могли и повернули назад, причем 10 человек возвратились в Азов, а 36 с Байшой-агой пошли в дикие поля, надеясь там на речках степных найти загонщиков казаков и покорыстоваться от них. Когда же они остановились ночевать у Яланских и Галчуских вершин, то там на них напал ватаг Пляцкой и сперва отогнал у них лошадей, а потом напал на них самих, одиннадцать человек с агой побил, а двадцать пять человек с собой захватил. Татарские языки о деле в Азове и в Крыму передавали так. О задуманном русскими царями походе под город Азов еще в прошлую осень известил азовского бея калмыцкий тайша Аюкай, а бей азовский сообщил о том крымскому хану и турскому султану, и стали они слабые места в Азове починять. А в том Азове три города каменных, четвертый земляной, который все три каменных города обнял; а у того земляного города кругом ров в семь сажен глубиной и жители предстоящей весной думали поглубже тот ров подкопать. Пушек, пороха и всяких запасов хлебных и воинских множество в нем. Войска пехотного огненного в том городе тысяч семь, а конницы, всегда готовой на бой, около тысячи человек, всем им годовое жалованье дают; в случае прихода противных (русских) войск басурмане и до трех тысяч конницы наберут. По последнему зимнему пути азовский бей в четырехстах человеках ходил подъездом под донской город Черкасск; под городом тем большой бой учинил, много донцев побил и есаула Максима Малишку с осмью донцами в полон взял, и те донцы подтвердили дошедший к азовцам слух о сборах русского войска под город Азов. Кроме того, весной посылали из Азова 150 человек подъезд для языка под Изюм и Маяк, великорусские города, ухватили там 25 человек и привели их в Азов. Тут один из пойманных языков сообщил азовцам всю правду о будущем походе русских под Азов и за то на свободу отпущен был, а остальные в неволе находятся и теперь. О хане крымском в Азове не слышно ничего, и пойдет ли он с ордами против московских царей, нет о том вестей никаких. Войско же турское о празднике св. Георгия имеет морем в судах в Азов прийти и жалованье годовое с собой привезти, а сколько того войска, о том не известно никому. О султане турском известно то, что он ходил в польские края и все басурмане с великой добычей вернулись назад.

Собрав все эти сведения, гетман Мазепа немедленно отправил нарочного в Москву гонца с объяснительным от себя письмом. В этом письме он прибавил к рассказанному то, что крымский хан отправил своего каймакана в Царьград с приветствием нового султана «по взятии державы» и с просьбой о присылке помощи в Крым; кроме того, извещал и о том, что татарские орды уже собрались на Салгире в Крыму и готовятся идти в поход в «подполн месяца сего».

На письмо гетмана послана была из Москвы царская грамота с благодарностью за доставку важных вестей, с похвалой за верную и усердно-радетельную службу и с приказанием написать похвалу запорожским казакам и объявить им о том, чтобы они и впредь доставляли всякие сведения обо всем, что касается басурман[320].

Но запорожские казаки и без того не забывали басурман. В марте месяце, около 10–12-го числа, татарский загон числом близко ста человек переправился у Кызыкерменя через Днепр, прошел на реку Малый Ингул, от Ингула на речку Малую Висунь и от Висуни «для несытой добычи своей» хотел под Белую Церковь и под Немиров пройти; но только тут, на кызыкерменском шляху, на него напал бывший кошевой Иван Гусак с 120 человек[ами] охотницких, казаков. Гусак тот татарский загон погромил, немало татар в труп положил, а девять человек живьем взял и апреля 7-го дня в Батурин отослал. Из Батурина Иван Гусак с большим числом своих казаков и с пленными языками, в числе девяти человек, хотел было ехать в Москву, чтобы за свои «сугубные нужды и труды, по трудной дороге в досадное и студеное время» награду от царей получить. Но гетман Мазепа нашел возможным пустить в Москву только 50 человек казаков для доставки татарских языков. Последним гетман, перед отпуском в Москву, учинил допрос и из того допроса узнал, что крымский хан заболел, но как только он станет здоров, то у татар, по обычаю, заведенному с давних пор у мусульман, будет собрана рада в Крыму и что на той раде приговорят, так тому и быть, то есть или идти, или вовсе не идти на войну. Но только в то время, когда татарские языки были в Крыму, никакого решения не было пока, носился только слух, что предстоящим летом сам хан никуда на войну не пойдет, потому что боится, чтобы казацкие ватаги вновь не прокрались в Крым, как прошлое лето они Чангары прошли, и не учинили бы какого урона крымским жильям. О «проклятом» Петрике сказывал один из языков, что он находится вблизи Тятина, в одном из белогородских сел, и там по ханскому приказу получает месячный корм.

В Москве Иван Гусак и 53 человека казаков были милостиво приняты и за службу пожалованы «излишним жалованьем от царей»[321].

Независимо от этого, ввиду предстоящего похода, посланы были в самую Сечь от гетмана подарки – несколько штук сукна, полутузинков, 10 куф горилки на каждый курень и 500 золотых на сторожу; кроме того, особо на церковь сичевую 300 золотых. Посылая такие подарки в Кош, Мазепа приказывал запорожцам взамен того немедленно разорвать с басурманами перемирие и готовиться к походу на Крым.

Запорожцы приняли гетманский приказ «с радостною вестью» и за доставленные подарки «дяковали своего великого добродея, главы своя низко преклонивши», прося принять от войска маленький подарочек осетрины за большой подарок. При всем том они не преминули поставить Мазепе на вид то, что для предстоящего военного похода войско не имеет надлежащего запаса ни одежды, ни оружия, ни «грошевой казны», и потому просили ясновельможного гетмана, яко чадолюбивого отца своего, сделать войску вспоможение в его нужде, обещая за это всегда верно и радетельно «працевати» своему добродею и немедленно розмириться с басурманами. Излагая такую просьбу, кошевой атаман Максим Самойленко Сергиевский[322] и все запорожское войско вместе с этим спрашивали гетмана о «науке и пораде», как им выходить в поход, то есть полем или водой, и где предстать «пред светлые очеса» гетманской вельможности[323].

Предварительные сведения о положении дел у татар собирались в течение всей наступившей весны, и только летом русско-казацкие войска вышли походом на далекий юг против мусульман. В это время русская армия, разделенная на три части, шла по Дону, по Волге и по Днепру; последняя, состоявшая из великороссиян и малороссийских казаков, находилась под начальством боярина Бориса Петровича Шереметева и гетмана Ивана Степановича Мазепы[324]. Мазепа «рушил» из Батурина мая 17-го дня и переправился с левого на правый берег Днепра, выше Переволочны, у Мишурина Рога, а Шереметев переправился через Днепр у Переволочны. Тут оба военачальника соединились вместе и от Переволочны пошли «звычным» трактом через степные речки и долины под город Кызыкермень, куда и прибыли июля 24-го числа. Одновременно с малороссийскими казаками шли по Днепру на своих чайках и запорожские казаки под начальством кошевого атамана Максима Самойленка, сменившего Петра Приму. Кроме Кызыкерменя русско-казацким войскам приходилось иметь дело еще с тремя турецкими крепостями – Мустриткерменем, или Таванью, на острове Тавани, стоявшем среди Днепра, против Кызыкерменя; Асламкерменем, стоявшим против Кызыкерменя, под речкою Конкою, на крымском берегу, и Мубереккерменем, или Шагин-Гиреем, находившемся через речку Конку, на острове Тавани, против Асламкерменя[325].

По донесению боярина Бориса Петровича Шереметева в Москву, дело под Кызыкерменем произошло так. Боярин и гетман прибыли с полками к городу Кызыкерменю июля 24-го числа часа за два до ночи. Того же дня у русских с кызыкерменцами был бой, и во время этого боя попался в плен русским какой-то волошанин. На следующий день русские ратные люди и малороссийские казаки, подступивши к самому городу, учинили шанцы и с 25-го по 30-е неотступно, днем и ночью, палили из пушек по городу и посбивали верхние бои и туры, бывшие на городской стене, а также поотнимали у неприятелей пушки, выставленные против русских обозов и шанцев. Июля 30-го числа часу в пятом дня была взорвана через подкоп угловая, от очаковской стороны, с поля и большого рва, башня, вместе с находившимися в ней пушками; от этого взрыва, а также и от гранатной стрельбы произошел в городе пожар, а во время пожара стали разрываться ядра и «духом» поднимать на воздух и выбрасывать за город людей. В это время ратные русские люди, со знаменами и барабанным боем, вскочили через башенный пролом на городскую стену и вступили с неприятелями в сильный бой. После пятичасового боя русские побили на том приступе турок, волохов и татар «и в том числе приводцов их». Тогда неприятели, видя большой вред для себя от пушечных и ручных ядер, от затхлости воздуха и поднявшегося пожара, ушли было и заперлись в меньший городок. Но, увидя, что из меньшего городка им не уйти на Днепр, вследствие спуска их водных судов от города вниз, подняли большой крик и плач, выбежали из меньшего города на проломленную стену, преклонили знамена, замахали шапками и стали просить о пощаде и о готовности отдать оставшийся город и пушки в руки русских людей. Для переговоров о мире неприятели выслали к русским на шанцы писаря Шабана и с ним нескольких человек горожан. Тогда боярин и гетман послали в город ратных людей и приказали им привести к себе бея, агу и других «урядников» Кызыкерменского городка. Когда же раненый бей, ага и другие были приведены в обоз и у них отобраны были городские ключи, тогда русские ратные люди отступили к шанцам, а бея и агов с товарищами отправили для сбережения в обоз, пока басурмане выйдут все из города. Июля 31-го числа боярин и гетман с старшиной и с войском вышли сами к воротам города для принятия мужчин, женщин и детей и наблюдали за выходом их из опасения того, чтобы ратные люди, а более всего черкасы и запорожские казаки, соблазненные добычею и пожитками, не ворвались в город и не учинили бы пакости какой-нибудь. Простояв все время, пока басурмане выходили из городка, по обеим сторонам ворот, боярин и гетман велели принять их и отдать для сбережения по полкам; некоторых, впрочем, поймали себе русские ратные люди, украинские и запорожские казаки. Взято было: бей 1, агов 10, знамен турецких 2, пушек медных 14, ключей городских 3; кроме того, особо у гетмана оказалось несколько пушек, агов и других турецких старшин. После принятия людей и пушек боярин и гетман, с общего совета, велели город Кызыкермень до основания разорить, чтобы в нем неприятель на будущее время никаких пристанищ не имел, так как разбитые и разломанные места его за отсутствием камня, извести, лесу и каменного дела мастеров, сделать и починить по прежнему состоянию было нельзя. Так как в большом, в среднем и в малом городах все дома и все строения были истреблены огнем, башни и городские стены взорваны на протяжении нескольких сажен и возле города, на посадах, все дворы и заведения дотла были сожжены, то по всему этому ратных людей оставить в нем было нельзя[326].

Так действовали под Кызыкерменем русские ратные люди и украинские казаки. На долю собственно запорожских казаков пришлась крепость Мустрит-Тавань, или собственно Тавань; они окружили эту крепость лодками и промышляли над ней до тех пор, пока Шереметев и Мазепа не взяли город Кызыкермень. Тогда и Тавань, видя, что Кызыкермень «поклонился» военачальникам русско-казацких войск, «поклонился» войску запорожских казаков. Жители двух других замков Асламкерменя и Мубереккерменя, видя падение Кызыкерменя и Тавани, бросили большие пушки на произвол и бежали с имуществом в Крым.

При сдаче жителей Кызыкерменя на волю победителей запорожские казаки стояли лодками по Днепру у городских стен и принимали в лодки мужчин, женщин и детей, которые бросались со стен города вниз и отвозились от Кызыкерменя в Тавань. В это время запорожцы захватили много ясырю и еще больше того разной добычи: последнюю они сложили в огромную кучу на острове Тавани и безобидно поделили между собой.

Покорив русскому оружию названные города, боярин и гетман оставили в одном из них, Тавани, несколько сот человек русско-казацких войск и 600 человек запорожских казаков, а сами возвратились прежним трактом на Переволочну и Мишурин Рог. После отхода гетмана двинулись в Сечь и запорожские казаки со своим кошевым атаманом Максимом Самойленком, обремененные добычей и множеством пленных басурман. Из привезенных запорожцами в Сечь турок и татар одна часть умерла; другая добровольно крестилась и была отпущена на свободу в великороссийские и малороссийские города; а третья часть, замышлявшая погибель Кошу и всему войску, была выведена за Сечь и вся, начиная от малых до старых, мужчин и женщин, без пощады истреблена[327].

Возвратившись в украинские города, гетман Мазепа, по царскому повелению, отправил свой лист через Сидора Горбаченка кошевому атаману и всему товариству с предписанием оказывать помощь тому войску из великороссиян, украинцев и самих же запорожских казаков, которое оставлено было в Таванском городке. Чтобы иметь больше свободы во время обороны против басурман, гетман приказал кошевому атаману вывести запорожское войско из Тавани и поместить его в Мубереккермень и Асламкермень. Независимо от этого гетман Мазепа, в помощь охранителям взятых городов, послал по 500 человек казаков со всяким запасом из Лубенского и Гадячского полков; запорожцам с особым нарочным отправили по кожуху на казака на время зимних холодов. Кроме всего этого гетман отдал приказ лубенскому полковнику Леонтию Свечке приготовить в течение зимы полторы тысячи отборных полчан, взять необходимый для них хлебный запас и при первой возможности идти на низовья Днепра и поправить, чем только будет возможно, взятые турецкие города, хотя бы только насыпать в телеги песку и расставить их вокруг городков.

На лист гетмана Мазепы через его же посланца отвечал ноября 7-го дня 1695 года кошевой атаман Иван Гусак. Кошевой Гусак писал, что запорожцы, собравшись на Коше в посполитой раде, выслушали гетманский лист с приказом о сохранении крепости Таванского городка на славной реке Днепре. Удержать и сохранить эту крепость они готовы уже потому, что тем самым могут обезопасить путь своему конному войску, ходящему для промыслов на Крым, и морскому войску, ходящему в Черное море против врагов святого креста, и могут расширить свои владения в басурманских становищах против городка, стоящего у речки Конки. Запорожцы к 600 человек своего товариства, стоящего в городке, готовы дать еще нескольких человек, чтобы только доставить «притулища» своим «рыцарским людям», а нечестивым басурманам еще больший внушить страх. Что же касается Асламкерменя и Мубереккерменя, то первый из этих городков совсем разрушен, второй совсем сожжен, и потому исправлять их за зимним временем никак нельзя. Асламкермень пострадал прошлую осень, когда казаки были под башней Очакова и пожгли там почти все посады и ближайшие к ним места; тогда, приступив к Асламкерменю, они до самой земли разломали все башни и все стены его, попортили и завалили камнем все его колодезя. А Мубереккермень, стоящий над Конской рекой, при общем разорении сожжен и стены его еще в то время были разрушены и лежали на земле. Желая пресветлым государям во всякое время верную службу служить, чтоб от них монаршую милость иметь, запорожцы могли бы вывести свое товариство и в другое место из Таванского городка, снабдив его пушками для отпора басурман; но ввиду того, что товариство в наступившую зиму уже успело расположиться и засесть в Таванском городке, свести его на новое место оттуда никак нельзя. Только весной можно будет оставить Тавань и приготовить новое место казакам; теперь же, сидя в Тавани, запорожцы, пока станет у них сил, будут оказывать христианскому войску помощь, а неприятелям давать отпор[328].

Вернувшийся из Запорожья в Батурин Сидор Горбаченко словесно гетману Мазепе передал, что сам кошевой атаман Иван Гусак и сечевое войско ходили на низовье Днепра против басурман, были под вежею, или замочком-городком, стоящим со стороны Стрелицы, на Перевозной пристани, против Очакова, на морском берегу, делали приступы к тому городку, и хотя, за твердою крепостью и скорым изгоном, не взяли его, однако пожгли все пашни и огромные запасы сена, бывшие там, захватили много скота и овец, но вследствие наступивших «зимностей» скоро возвратились в Сечь, наведя боязнь и трепет на Очаков и соседние с ним басурманские города.

Гетман Мазепа, узнав о таком действии казаков, послал им самое радушное письмо с обнадеживанием «прещедрого царского жалованья ораз» и с просьбой беспрестанно воевать ту погань, басурман, и нещадно их жилища разорять[329].

Повинуясь воле Коша и надеясь на милость царей, таванские запорожцы безвыходно сидели в городке и переносили там большие бедствия от зимних холодов. Декабря 9-го дня из Таванского городка прибыл в Батурин переволочанский сотник, ездивший для отправки хлебных запасов и для отвоза шуб, и о положении дел в городке передал гетману в таких словах. Ратные люди царского величества, запорожские казаки и сердюцкая пехота встретили сотника с особенной радостью и выразили большую благодарность за присланные им шубы и хлебные запасы, в которых они так нуждались вследствие наставшей зимы. Сотник собственными глазами видел, что сердюцкая пехота и казаки Гадячского и Лубенского полков и «прибылые» люди, находившиеся при казаках, сделали себе земляную крепость при каменном Таванском городке: от каменного городка до реки Днепра они насыпали высокий вал и выкопали глубокий ров; на валу, для отстрела басурман, поставили коши и деревянные надолбы, а из Непра (Днепра) пустили воду в ров «и для того надежная им может быти, при божией помощи, на зиму оборона, только во время вешнее от великой воды имеет быти повреждена в тех рвах». Но зато защитники городка терпят большую нужду от недостатка изб: в городке не только нет никаких изб, но нет и порядочных куреней, таких, какие имеются в Сечи у запорожских казаков; вследствие скудности леса на днепровских островах, в крепости построены самые малые курени, так что казакам приходится едва ли не под открытым небом на голой земле лежать, не имея никакой защиты «от зимних досад». Впрочем, те же казаки, терпя нужду вследствие недостатка куреней, в то же время нашли нужным соорудить деревянную церковь в Таванском городке. Кроме неприятности от зимних холодов войско жаловалось также на большую тоску, нападавшую на всех казаков в далекой и тесной крепости вокруг ненавистных басурман, и потому просило гетмана прислать на смену другое войско.

Сидя в Таванском городке, запорожцы «отзывались» к крымскому хану с предложением купить у них весь мусульманский ясырь, на что хан дал им такую «отповедь», что он сам пойдет в города московских царей, наберет там потребное ему число невольников и тогда выкупит весь имеющийся у запорожцев ясырь[330]. И свою угрозу хан, как потом оказалось, действительно в исполнение привел.

В том же декабре месяце отправлены были депутаты из Сечи в Москву за царской казной для тех казаков, которые выдержали «целорочную» службу в Таванском городке. По «щедрой милости» царей на 600 человек казаков выдано было 6000 золотых, то есть по 10 золотых на каждого казака. Гетман отправил эту казну через «умыслных» посланцев своих Семена Карпеку и Омельяна Гнилого в Запорожскую Сечь и просил кошевого атамана, чтобы эти деньги розданы были именно тем, которые в течение года выдержали службу в Таванском городке. А чтобы в этом случае не произошел какой-нибудь обман, гетман подавал кошевому совет поручить это дело куренным атаманам, потому что каждый куренной атаман хорошо знает своих казаков. И когда те деньги до Сечи дойдут, то войско должно вручить их «добрым из товариства казакам» и отослать в крепость Тавань. После же раздачи казны таванским казакам кошевой должен смотреть за тем, чтобы казаки, взявши казну, до конца года не смели с острова уходить[331].

В то время, когда часть запорожских казаков находилась в Таванском городке, в это же время, в половине января 1696 года, огромное число татар, во главе которых стояли калга и нурредин-султан, в отместку русским за потерю Кызыкерменя и других городков, ворвались в украинские города и прежде всего бросились в повет Полтавского полка. Здесь они разорили Китай-город, Китенку и Келеберду. Из области Полтавского полка татары ударились в Миргородский повет, снесли огнем и мечом все побережные села и города, а «жителей, где нагибали, рубали в пень». Гетман поспешил выслать против татар три полка, но эти полки, узнав от пойманного языка о многочисленности басурманских сил, заняли у города Голтвы выжидательный пост; при украинских казаках были и запорожские казаки в числе 600 или 700 человек. Несколько человек пехотных казаков из тех полков вышли было за голтвянские подворки навстречу басурман, но, не устояв против превосходства врагов, скоро вернулись назад. Вместе с пехотой отважно вышли на голтвянские огороды за «тыны» (то есть плетни) и запорожские казаки; но когда те тыны уничтожил татарский «тумолт»[332], то запорожские казаки все были изрублены саблями басурман и так «за целость своей отчизны опочили вечным сном». От Голтвы часть татар снова повернула в повет Полтавского полка. Здесь она перешла Ворсклу-реку, левый приток Днепра, и стала добывать местечко Нехворощу, против которого стоял на левом берегу реки Орели Нехворощанский во имя Спаса монастырь[333]. Не будучи в состоянии причинить местечку никакого вреда, орда сожгла вновь построенный с фольварками монастырь и после того поспешила уйти в Крым[334].

В это же время в числе татар был Петрик, заклятый враг Москвы. Он вновь призывал на войну против Москвы, для защиты отчизны, запорожских казаков. Но на этот раз ни один человек не пошел к нему; напротив того, сам Кош известил гетмана о грозящей Украине беде от басурман. Для самого Петрика этот поход был роковым: он был убит под городом Кишенкой казаком Якимом Вечирченком и не вызвал ни в ком ни жалости, ни слез.

Гетман, очень довольный запорожцами за присланное известие о намерениях татар, хотя это известие и несколько поздно дошло до него, прислал им, апреля 4-го числа, благодарственный лист, прося «и впредь о намерениях и неприятельских оборотах уведомлять». Сообщив им о погроме, сделанном басурманами в малороссийских городах, он уведомлял Кош об отходе крымских татар в Крым, а белогородских – в Белоград. В заключение своего письма извещал казаков об отправке им «рочного с прибавкой денежного жалованья» прямо на Сечь, а хлебного жалованья только в крепость Кодак, куда, за неимением собственных подвод, просил выслать из Сечи челны и довезти тот хлеб в самый Кош, в чем казаки не встретят препятствий при вешней воде даже в самых порогах Днепра.


Глава 9

Второй поход Петра под турецкий город Азов. Предложение гетмана царю Петру о построении для плавного похода судов. Отход в Черное море атамана Чалого и ватаги запорожских казаков. Приезд в Сечь гетманского посланца с предложением идти в поход против басурман. Жалоба запорожцев на недостаток судов и на грабежи со стороны басурман. Донесение о том царю Петру. Письмо запорожских казаков к гетману о присылке хлебных запасов ввиду предстоящей с басурманами войны и ответ на то гетмана казакам. Движение гетмана Мазепы с князем Долгоруковым из украинских городов вниз по Днепру и вести, полученные ими о действиях басурман. Подвиги запорожцев против басурман до прибытия русско-казацких войск. Ватаг Чалый и кошевой Мороз у берегов Крыма, на Черном море и в лимане Днепра. Трагическая кончина Чалого и мужественные подвиги Мороза. Поездка запорожских добычников в Москву. Запрещение гетману о допущении в большом количестве запорожских посланцев в Москву


Первый поход русских под турецкий город Азов окончился торжеством для басурман и бесславием для русского царя Петра: Петр принужден был покинуть Азов, успев разрушить в нем лишь две-три крепостные каланчи. Но в то время ни соседние державы, ни сами подданные русского царя не знали еще, что над Россией занялась новая заря и что молодой русский царь с настойчивостью, свойственной всем гениальным людям, не положит оружия до тех пор, пока не одолеет врага. Усилив свои войска, настроив новых кораблей, вызвав к себе заграничных мастеров, заготовив большое количество различных боевых средств, царь Петр Алексеевич объявил второй поход на город Азов. Все малороссийские и запорожские казаки также призывались к походу против басурман. На этот раз гетман Мазепа, желая угодить царю, выказал готовность соорудить морской и речной флот из 2000 человек запорожцев, которые, плавая по морю, не будут допускать турок под город Азов; а также, заняв места в низовьях Днепра, будут защищать владения малороссийских и запорожских казаков. На такое дело гетман просил 2000 четей хлебных запасов да одну тысячу рублей, а местом для построения судов указывал город Брянск. Царь с радостью принял план Мазепы, но нашел нужным поставить ему на вид, чтобы в случае замедления постройки судов в далеких брянских лесах гетман озаботился приготовить их в украинских городах и доставить мимо Переволочны, устья Орели, Кодака до самого Очакова Днепром[335].

В это время кошевым атаманом запорожских казаков был Иван Гусак. Оставаясь на Кошу в ожидании получения гетманской казны на постройку судов, Иван Гусак в апреле месяце 1696 года отпустил в море атамана Чалого с 500 отборных казаков[336]. Сам же известил гетмана письмом, что между низовым товариством есть еще несколько человек охотных казаков идти в море против басурман, для чего просил гетмана, за неимением денег в Сечи, прислать для построек судов царской казны.

Получив такое заявление со стороны кошевого Гусака, гетман Мазепа, желая доподлинно узнать боевые средства запорожских казаков, отправил в Сечь с листом батуринского сотника Сидора Горбаченка и велел ему обо всем низовое войско основательно расспросить и немедленно о том в Батурин сообщить.

Сидор Горбаченко прибыл в Сечь апреля 25-го дня, ночью, а наутро следующего дня был уже в раде с гетманским листом, вручив его кошевому атаману Ивану Гусаку. Кошевой Гусак, приняв гетманский лист, приказал читать его всем казакам. Выслушав гетманский лист, в котором предлагался низовому войску в предстоящее лето поход на Черное море против неверных басурман, все казаки единогласно дали ответ, что они готовы предложение гетмана с радостью принять, но затрудняются лишь тем, что не имеют у себя в наличности надежных судов. Во всей Сечи только и есть 50 челнов, да и те без починки не могут в дело идти: для них нужны и смола, и пенька, и другие припасы. Десяток же другой судов, добытых казаками перед тем у басурман, можно найти и возле самой Сечи, но они слишком расшатаны от частого плавания по водам и потому требуют слишком большой починки и упорного труда. Правда, во всем Запорожье имеется достаточное число судов, но на них выплыли из Сечи и из Таванского городка в море до 1000 человек запорожских промышленных казаков; они сели по 30 человек в каждый челн и захватили с собой три пушки в поход.

Находясь в Сечи, гетманский гонец сам видал, как туда шли многие городовые казаки, прослышавшие о имеющей быть раздаче царской казны всем охотникам до воинского похода против басурман. Там же гетманский гонец узнал и о набегах татар на области Запорожья: в первый раз татары, в числе 500 человек, делали подбег к самарским городкам и захватили в них несколько человек людей и несколько голов лошадей: в другой раз, перед праздником святого Георгия, татарский чамбул захватил на рыбной ловле, ниже Таванского городка, на Днепре, 80 человек запорожских казаков. Христианские же выходцы принесли из Крыма такую весть, что турецкий султан уже отдал было приказ крымскому хану идти в Венгерскую землю войной, но хан на указ султана дал ответ, что предпринимать ему далекий поход ни в коем случае нельзя, потому что он ждет прихода на Крым московских и казацких войск и что запорожцы уже разгуливают по Черному морю на своих челнах.

Отпуская от себя гетманского гонца, казаки вручили ему для передачи Мазепе собственное письмо, в котором, поблагодарив гетмана за его желание «расширить и умножить честь всего православного христианского воинства», с тем вместе просили его прислать в Сечь хлебные запасы и денежную казну, за что обещались за монаршеский престол, за счастливое панование гетмана и за всех православных христианских людей, сколько Бог подаст им помощи и сил, воевать против неверных басурман. Все войско и теперь готово воевать против своих исконных врагов, но для этого требуется иметь несколько морских челнов. Хотя запорожцы и сами имеют кое-какие под рукой челны, но те челны слишком мелки и годны только для Днепра; пускаться же в них в «столь мятежное море» никак нельзя. Правда, было у запорожцев 10 легких водных судов, но в них вышли в море 500 человек промышленных казаков. Поэтому войско просит гетмана приложить старание изготовить подошвы и дерево для 40 морских стругов, а к тому дереву закупить железа, канатов, смолы, конопати, полотна и якорей, и все то доставить в самую Сечь, а вместе с тем прислать хлебные запасы и царскую казну на раздел между казаками «для мушкетной стрельбы».

Сильно не понравилась Мазепе такая речь запорожцев, и потому едва Сидор Горбаченко вернулся в Батурин, как гетман вновь послал в Сечь своего гонца с обширным листом. В этом листе он писал, что не такой надеялся получить от них ответ, как получил: он рассчитывал, что запорожцы безотлагательно пойдут в поход и тем немедленно чинят помешку против басурман и не позволят им подать помощи под город Азов. И вместо всего того запорожцы поют одно, что у них не на чем в море уйти, и потому требуют сооружения сорока морских челнов со всякими принадлежностями к ним. Но пока будут сделаны требуемые струги, чрез то уйдет немало времени и удобная минута для нападения на врагов невозвратно минет. По всему этому гетман находит «непристойною речью» речь запорожцев о требовании ими хлебных запасов и денежной казны, в припасах и в казне впредь до монаршего распоряжения, дает им отказ; относительно морских челнов советует самим изготовить их и, как можно скорее, идти на них в море против басурман[337].

Отправив такой внушительный лист в Запорожский Кош, гетман Мазепа вслед за тем, мая 6-го дня, отправил «нижайшее» письмо в Москву. В этом последнем письме Мазепа сообщал, что он посылал своего нарочного гонца в Запорожскую Сечь и через того гонца приглашал казаков идти в морской поход, объявив им о пожаловании из монаршей казны тысячи рублей на закупку хлебных запасов и на постройку морских челнов. На это предложение запорожские казаки «показали охоту и обещали особенное тщание к тому приложить», но в то же время объявили о том, что у них нет для морского похода никаких средств, и потому просили доставить к ним из городов подошвы, доски, железо, смолу, конопати, полотно и несколько якорей для сорока челнов, а кроме того, требовали немедленно прислать в Сечь пожалованную государем тысячу рублей на военные запасы и на флот. Однако гетман нашел за лучшее царских денег и хлебных запасов к запорожцам не посылать из опасения того, чтобы они без дела не издержали казны и не разобрали хлебных запасов «без оказания службы» по куреням и чтобы «чрез то самому гетману такое дело в нерассмотрение не было причтено». К тому же и некоторые из самих запорожских казаков, «доброратные и усердные к государю и к самому гетману», также не советовали посылать в Сечь ни хлебных запасов, ни жалованной казны. Но гетман просит самого государя разрешить этот вопрос: то есть задержать ли жалованные казакам хлебные запасы или же немедленно их в Сечь отослать.

Ставя Петру на разрешение такой вопрос, гетман Мазепа в то же время спрашивал государя, в какую пору выходить ему с полками и где соединиться с воеводой Борисом Петровичем Шереметевым, чтобы в предстоящее лето на службе великого государя состоять: «В кои числа из домов подниматься и где с боярином и воеводой соединиться имеем, а если под Очаковом промыслы военные можно чинити будет, то о том тщание наше будет прилежное; только ж сего лета река Днепр такая быти оказуется, что ныне даже раннею весной в ней очень мало воды, а погоды скуднейшие быть имеют, – трудно будет переправлять через пороги водяные суда: для того нужны большие суда. Доносят мне приднепровские побережные люди, что как еще с зимы в Днепр оказалось мало воды, так и теперь час от часу все уменьшается».

Ответ на гетманский запрос последовал мая 20-го числа. Царь Петр Алексеевич вполне одобрял гетмана за его распоряжение относительно сбора всех войск у реки Псел, но касательно времени выхода в воинский поход оставлял это дело на рассуждение его самого и воеводы Бориса Петровича Шереметева. К запорожским же казакам царь приказал написать письмо с тем, чтобы они в предстоящее лето шли на Черное море для чинення воинского промысла над басурманами и для отвращения неприятельских сил от турского города Азова. Тем же из них, которые находились вместе с русскими ратниками в Таванском городке, велел послать из Киева на Переволочну 3000 четей хлебных запасов и ржаной муки[338].

В то время, когда шли эти пересылки между гетманом и царем, запорожцы в числе 500 человек под начальством атамана Чалого[339] выплыли в море против басурман. Разгуливая по морю на своих чайках, сечевики напали на турецкие суда, сцепились с теми судами в абордаж, взяли 8 судов, шедших с хлебными запасами в Очаков, и 9 с разными товарами, многих турок отдали морским волнам, многих забрали в полон и привели в Запорожскую Сечь[340].

И гетман Мазепа только теперь нашел нужным послать в Запорожскую Сечь через батуринского сотника Дмитрия Нестеренка милостивый царский указ, 1000 рублей денег на постройку морских судов, несколько бочек хлебных запасов валкой в двести подвод и, кроме того, в подмогу для борьбы против басурман снарядил полковника Константина Мокиевского с киевским полком, но за все то потребовал от запорожцев немедленного выхода в днепровский лиман.

Но запорожцы за несколько времени до получения указа уже действовали против басурман. В половине июня бывший кошевой атаман Иван Гусак с товариством в несколько сот коней вышел в «дикие поля для взятья языка» и, залегши на шляху на Конской реке, стал там подстерегать прихода татар. Тут натолкнулся на Гусака загон татар из 37 человек, высланный ханом для захвата «русского языка о малороссийских православных воех» под город Новобогородицк. Этот загон напрасно провел несколько дней под Новобогородицким городком и уже повернул назад. Запорожцы, увидев скачущий по степи татарский загон, погнались за ним вслед и добежали до урочища Токмача; тут они напали на басурман, нескольких человек убили, одного, по фамилии Булай, взяли в полон живьем. Вернувшись в Сечь, казаки представили Булая кошевому Морозу, а Мороз пленного татарина отправил с участниками дела, Костей Гордиенком и Федором Макляком с товарищами, к гетману Мазепе в табор на реку Коломак. Мазепа донес о том июля 4-го числа в Москву. Пользуясь таким случаем, гетман извещал государя о планах татар. Когда русские войска, писал Мазепа со слов пленного татарина Булая, стали собираться возле Белгорода, а сам гетман, переправившись с войском через реку Псел, направился прямо к Коломаку трактом, идущим на Самару, то крымский хан, захватив на реке Волчьей, впадающей в Самару, рыбных промышленников, узнав о движении русско-казацких войск, вышел на Сиваш между Перекопом и Чангарами, у Гнилого моря, и собрал там генеральную раду. На раде было решено ждать приближения русско-казацких войск к реке Конке и там дать им решительный бой, загородив дальнейший путь в Крым. Заняв позицию на Сиваше, хан под Азов отправил нурредин-султана с 10 000 войск. Независимо от хана под Азов послано было в три приема 45 турецких каторг. Сам турецкий султан несколько раз отправлял к крымскому хану приказ о том, чтобы он шел без всякой отговорки со всеми своими ордами в помощь туркам, против немецких войск. Но хан дал султану решительный отказ, ссылаясь на опасность со стороны русских, которые, идя под Азов, могли завернуть в Крым и попленить там у татар жен и детей. Хан послал только своего сына Казы-Гирея к Белогородской орде, занявшей положение около реки Днепра и ждавшей ханского приказания ввиду предстоявшей войны[341].

Но услуга запорожцев русскому царю и гетману этим не исчерпывалась. Получив денежную казну, а вместе с ней «поважную» царского величества грамоту и с тем вместе «певную» часть хлебных запасов, запорожцы отправили из Коша государю благодарственное от всего товариства письмо и в том письме объявили, что они «с охочим» сердцем выбрались (июня 30-го дня) в числе 1740 человек под предводительством кошевого атамана Якова Мороза к Черному морю на только что сделанных морских челнах в плавный поход и имеют искреннюю готовность, насколько подаст им Господь Бог сил, чинить промысел против басурман, врагов православной веры и святого креста[342].

В свою очередь, о выходе запорожцев в море известил царя Петра и гетман Мазепа[343]. Сам гетман отправил к Азову 15 000 войска под начальством Якова Лизогуба, июля 6-го дня сошелся на речке Коломаке с боярином Шереметевым, спустился оттуда до речки Берестовой, где простоял табором до последних чисел июля, оберегая границы Украины от внезапного набега татар.

Тем временем кошевой Яков Мороз, ватажный атаман Чалый и полковник Мокиевский, выйдя из Сечи, спустились вместе по Днепру до так называемого Козьего Рога, или Кызымыса[344]. У Козьего Рога Мокиевский отделился от запорожских казаков, но тут же скоро узнал, что часть оставленного им на острове Тавани войска восстала против него и выбрала полковником хорунжего Сергея Солонину. Тогда Мокиевский нашел нужным вернуться в Сечь и из Сечи немедленно гетману Мазепе о происшедшем в Тавани сообщил. Гетман Мазепа, для разузнания об истинном положении дел, отправил от себя генерального хорунжего Ефима Лизогуба, Солонину же от полковничьего чина велел отрешить и вместо него вновь Мокиевского восстановить.

Между тем кошевой Мороз, ватажный атаман Чалый и запорожские казаки продолжали свой поход в низовье Днепра. Уже в июле месяце, выплыв в открытое море из лимана Днепра, они разделили на две части весь свой флот, и одна часть, 340 человек с Чалым во главе, отправилась к крымскому городу Хозлеве, на казацком языке Козлов[345], а Яков Мороз остался в море гулять.

Не доходя пяти верст до города Хозлеве, атаман Чалый оставил все свои чайки у крымских берегов, сам же с ватагой вышел на материк и сделал набег на вежи оседлых татар. Разорив два татарских села и взяв в плен 62 человека мусульман, Чалый снова вернулся к своим челнам и, благополучно севши в них, поплыл назад морем в днепровский лиман. Уже казаки успели приблизиться к турецкому городу Очакову, но тут против них выстроилось несколько турецких каторг и фуркат, и они поспешили пристать к Казацкому острову и окопаться в нем. Два дня они отбивались от басурман, а в ночь со второго на третий день снова сели в лодки и поплыли вверх. Дойдя до Стрелицы и до урочища Сагайдачных кучугур, казаки увидали, что водным путем идти им дальше нельзя, а потому высадились на левый берег Днепра и пошли пешком в ольховый лес. Но здесь на них напали – крымский хан с одной стороны и гнавшиеся за ними по морю янычары с другой и, «обточивши их дробною, огнистою и арматною стрельбою», беспощадно разили со всех сторон. Казаки, по рассказу одного из соучастников дела, Данила Татарчука, мужественно защищались в течение всего августа 27-го дня, но под конец, обессиленные от недостатка воды и уставшие от потери физических сил, решили сдаться вместе с добытым ясырем в руки басурман. Чалый, убивший двух турок, зараныпе предсказал сам себе смерть от врагов. И действительно, по приходе к ним он был убит. Остальные казаки, числом 340 человек, были взяты живьем и отправлены в Очаков в плен. Хан, получив пленных казаков, даровал им жизнь и пожелал обменять их на пленных мусульман[346].

В то время, когда одна часть запорожских казаков подвизалась на низовьях Днепра, другая часть их действовала на Черном море против басурман. Здесь управлял сам властный кошевой атаман Яков Мороз, командовавший над казаками в 40 морских челнах. Заметив где-то на море турецкий флот, казаки внезапно бросились на него, разбили три турецких судна и при этом захватили 5 турецких писем, которые визирь вез с собой к хану в Крым. После всего этого казаки повернули с моря в устье Днепра, но тут им заступили место с двух сторон скопища басурман: на гирле турецкие войска, с поля хан со всей ордой. Басурмане стали делать «наступы» на казаков и много им «наскучать». Кошевой атаман сперва дал им бой, но потом, рассудив, что он не может с товарищами своими подняться вверх по Днепру, пристал до Стрелицы, все суда и вещи в реке потопил, а сам с войском и с языками, числом 27 человек, пеш ночью промеж ордами до Таванского острова и оттуда до Сечи в целости пришел. Из Сечи кошевой, собрав большую депутацию в 600 человек казаков, все турецкие письма с собственным листом гетману Мазепе отослал. В своем письме Яков Мороз писал так: «Получив высокопочтенную государскую грамоту и отцовское вашей вельможности повеление, посланное войску запорожских казаков, о выходе в Черное море против врагов, мы сделали то не словом, но по своему древнему отважному рыцарскому промыслу, совершили то самым делом, лишь только нам выпало к тому время. Выплыв на Черное море в 40 судах, которые могли сделать только от убожества своего, мы, не морща чела, знатно отвагами своими стали против неприятелей святого креста и, встретясь с каторгами на море, сильно ударили на них; однако, вследствие малости своих судов, не могли им сделать большого зла, хотя и одержали победу над некоторыми из них. После этого, повернув водным путем в гирло Днепра, мы увидели много поганских сил, оттого пристали к другой, со степи, стороне и пешие ушли вдоль Днепра. Ныне с нововзятым языками посылаем то знатное товариство наше с двумя полковниками, Григорием Сагайдачным, Петром Сорочинским и с тремя ватажными есаулами, которые в трудах обретались вашей милостивого добродея вельможности, и покорное прошение приносим, чтобы ваша вельможность, посмотрев на такие труды и рыцарские отваги их, изволили отпустить их к пресветлому монаршескому престолу, дабы они от царского пресветлого величества могли приобрести себе милость. Чрез то же товариство, едущее к вельможности вашей, посылаем для передачи его царскому пресветлому величеству наше желательное прошение: изготовить нам для морских походов на 40 стругов подошвы, досок, железа, якорей, парусов и других необходимых к тому вещей и к предстоящей осени прислать; о последнем мы особый лист и к его царскому пресветлому величеству посылаем. Мы же, войско запорожское низовое, поделав из тех пожитков собственными руками струги морские, будем всеусердно и верно служить найяснейшему монаршескому престолу, а вашей вельможности наносить нескончаемую славу»[347].

За это время, июля 17-го числа, русскими войсками, под начальством самого царя Петра, малороссийскими казаками, под командой наказного гетмана Якова Лизогуба, взят был турецкий город Азов. После счастливой победы царь Петр Алексеевич послал Мазепе письмо и в нем требовал на радостях гетмана к себе. Мазепа немедленно выехал навстречу государю и нашел его в слободском городке Острогожском или Рыбном.

В отсутствие Мазепы, августа 20-го числа, названные запорожские полковники, есаулы и казаки, в числе 600 человек, пришли в Батурин, но увидели гетмана только в сентябре 14-го числа, по возвращении его домой.

Мужественные подвиги запорожцев в открытом море, их героическая стойкость в борьбе с многочисленным врагом в низовье Днепра, трагическая кончина одного из их вождей давали казакам полное основание рассчитывать на большую награду со стороны царя и должное внимание со стороны гетмана. Но гетман Мазепа, сам не обнаживший сабли за интересы русского царя, при всем том получивший от него большие дары, выступил ярым защитником царских интересов, когда к нему явились запорожские депутаты с просьбой разрешить им свобоный проезд в Москву. Опираясь на указы прежних царей о непропуске в столицу запорожцев в слишком большом числе, Мазепа не сделал исключения и на этот раз: он отправил представление к царю о приезде запорожских депутатов в числе 600 человек и от себя лично подавал мысль дозволить приезд в Мокву только 200 казакам, а остальным 400 оставаться в Батурине и в нем ждать возвращения своих товарищей из Москвы. Молодой царь, находившийся под обаянием недавнего свидания с Мазепой, обольщавшим всех своим польско-иезуитским обращением, во всем согласился с представлением гетмана Мазепы и приказал 400 казакам остаться в Батурине, а 200 позволил явиться в Москву. Но запорожцы, чувствуя за собой нравственное право, отказались принять такую честь. Запорожские же вожаки в решительном тоне объявили, что «в двухсотенном числе» они отнюдь в Москву не пойдут, потому что оставленные при гетмане 400 человек казаков не только лично полковников, но и всю старшину, едучи в Сечь, в дороге перебьют. В Сечи и теперь после похода казаков в Черное море с ватагом Чалым, когда часть их была перебита, часть забрана в плен, все еще имеется большая масса войска, ходившая, по воле царя, в Черное море против басурман, в настоящее время отправившая своих посланцев к гетману Мазепе и ждущая воздаяний за свои труды.

Получив такой ответ, гетман Мазепа вновь запросил царя, что предпринять против запорожских казаков, которые, стоя долго в украинских городах, «обыклым своим непостоянством вконец притесняют и разоряют малороссийских людей».

На второй гетманский запрос царь отвечал, что из всех 600 запорожцев никого не следует пускать в Москву. Однако ввиду того, что они на Черное море ходили, 3 корабля турецких разгромили и басурман в плен много побрали, а также ввиду того, чтобы они и впредь верно ему, великому государю, служили и над неприятелями промысл сухим путем и морем чинили, великий государь послал им жалованья по 1 рублю на человека, а всем вместе 600 рублей, кроме того, по аглинскому сукну, мерой по 5 аршин; зато впредь ту дачу их братии, запорожским казакам, ни в образец, ни в пример не выписывать. Деньги же и сукна с подьячим Афанасием Инеховым приказал прямо в Батурин отослать и там «велел гетману их шестистам человекам роздать, самих же (Козаков) из малороссийских городов в Запорожье отпустить, а к Москве не отпускать»[348]. Но пока царское жалованье пришло в Батурин, тем временем запорожцы, снявшись со становищ, какие им были показаны в малороссийских городах, «путь свой к Сиче завзяли». И гетманские посланцы догнали их уже возле перевоза Переволочны и там «с рук в руки порядне казакам царскую казну передали»[349].

Не дождавшись возвращения 600 человек своих посланцев, запорожцы и кошевой атаман Яков Мороз, сентября 11-го дня, отправили к Мазепе новых своих товарищей, полковников Герасима Крысу и Ивана Сухого, с партией в 80 человек, с каждого куреня, как у них водилось, по два казака, с просьбой пропустить всех в Москву, где они имеют просить царя прислать войску жалованья в 1300 рублей и дозволить обменять 340 пленных казаков, взятых в неволю с ватажным атаманом Чалым у устья Днепра, на 340 мусульман. Изложив все это в своем письме, запорожские казаки просили гетмана не оставлять их своими вестями о будущих предприятиях войны, чтоб не быть им в таком неведении, как были они при взятии города Азова от русских войск[350].

Когда новые посланцы прибыли в Батурин, то их оказалось вместо восьмидесяти 110 человек. Тогда гетман Мазепа 30 человек из них удержал при себе, чтобы казаки в проездах людям жилым да и в городе Москве не докучали казне, а остальных направил в Севск, надеясь на то, что отсюда их в таком большом числе не пропустят в Москву[351].

Царь Петр Алексеевич, сильно недовольный вследствие присылки такой многолюдной депутации от Запорожского Коша, вновь предписал гетману не допускать в таком большом количестве запорожских посланцев в столицу.

Гетман Мазепа, получив такой приказ, поторопился послать царю верноподданический лист, в котором писал, что запорожцы в «своих делах люди прикрые, в прошениях докучливые»; что, несмотря на представляемые им доводы, они никакого на то внимания не обращают и всегда требуют, чтобы им позволено было ехать в Москву в таком числе, какое написано в войсковом их от кошевого к гетману письме; что потому лучше было бы послать царскую грамоту в самую Сечь кошевому атаману и всем казакам, дабы они «великолюдных куп» в Москву не смели посылать и тем докуки великому государю не дерзали наносить; теперь же, отпуская 80 человек запорожских посланцев в Севск, гетман рассуждал так, что им там будет перебор и что только часть их будет отпущена в Москву, а часть возвращена назад; это было бы тем именно хорошо, что тогда бы они могли наконец понять, что пропуск их в большом числе в Москву воспрещается не по «вымыслу» гетмана, а по указу самого государя. Впрочем, осудив так запорожцев, просил государя взять то в расчет, что ввиду существующей против басурман войны, в настоящее время запорожцев не следует оскорблять, а нужно всячески к военным делам приспособлять[352].

Но запорожцы все еще не могли никак уняться, и вслед за отъездом названных полковников из Сечи кошевой атаман Мороз написал гетману Мазепе новое письмо о выезде в Батурин двух куренных, Тимофея Титаровского куреня и Степана Донского куреня, с шестью товарищами. Кошевой Мороз просил Мазепу пропустить названных атаманов без замедления в Москву для челобитья о размене взятых в плен казаков на пленных турок или татар[353]. Последнюю просьбу гетман Мазепа нашел возможным принять без возражения и обоих атаманов немедленно отпустил в Москву.

В Москву запорожские посланцы прибыли октября 1-го дня и там, по приезде их, стали наводить справки о том, по какой росписи им содержание выдавать. Для этого нашли «роспись корма и питья», по которой даваны были в прошлом 7202 (1694) году, в ноябре «гетманским посланцам запорожским казакам, атаману брюховецкого куреня Ленде Леску, атаману пашковского куреня да четырем товарищам их, приезжавшим для позволешя о размене пленных запорожцев на пленных татар». После той справки прибывшим казакам дано было на приезд: харчей на 20 алтын, вина простого 1/2 ведра, меду 3 ведра, пива 6 ведер; на время прожития в Москве дано всем – по рублю и по десяти денег, для топления светлиц и для варения еств по 2 воза дров, в 2 алтына за воз да по две деньги свеч сальных на сутки; на отпуск дано – денег по 4 рубля, сукна аглинского мерой по 5 аршин, соболей по 1 паре каждому казаку в 2 рубля каждая пара, да в дорогу дано корму – полоток ветчины, четверик круп, четыре пуда соли, полведра уксусу да вина столько, сколько на приезд дано[354].

Взятие русскими турецкого города Азова произвело большое впечатление на современников. Отголосок об участии запорожских казаков в обоих походах под Азов сохранился в одной великороссийской народной песне, дошедшей до наших дней.

Что пониже было города Саратова,
А повыше было города Царицына,
Пролегала-протекала мать Камышевка-река.
Что на той ли быстрине, на Камышенке-реке
Как плывут там выплывают два снарядные стружка,
А на стружечках гребцы – удалые молодцы,
Удалые молодцы – все донские казаки,
Все донские казаки да гребенские, запорожские.
Они весело гребут, сами песенки поют:
Они хвалят-величают православного царя,
Православного царя, анпиратора Петра[355].


Глава 10

Приготовление запорожских казаков к новому походу против турок и татар. Заготовление малороссийскими полковниками для плавного похода морских челнов. Справка Мазепы по поводу высоты воды на порогах Днепра и донесение о том полковника Кармазина. Движение гетмана Мазепы и князя Долгорукого в 1697 году вниз по Днепру к турецким городам. Переправа русско-казацких войск через пороги Днепра. Встреча Мазепы и Долгорукого запорожцами близ Чертомлыкской Сечи. Прибытие военачальников к турецким городкам и укрепление русскими городка Тавани. Возвращение военачальников назад и передача ими охраны крепости отряду московских войск и запорожских казаков. Возвращение запорожцев в Сечь, несмотря на предписание гетмана оставаться на Низу Днепра. Отправка Мазепой и Долгоруким большого отряда войск к Тавани и выступление запорожцев на подмогу тому отряду. Действия запорожцев у Тавани и награда гетману от царя


Взятие русскими города Азова вызвало месть со стороны турок и татар и побудило их идти походом на малороссийские города, чтобы вознаградить себя за потерю у Азовского моря. Вести о таком решительном намерении басурман принесли в Старосанджар два товарища из ватаги погибшего геройской смертью атамана Чалого, Андрушка и Левко, ушедшие из очаковской неволи[356], и значный товарищ Полтавского полка Кирик Шарый, прошлой зимой захваченный с «выростком» сыном басурманами, проходившими через село Петровку[357] в Крым, служивший потом у какого-то татарина под Карасевом, потом бежавший через Сиваш в Сечь, а из Сечи через Полтаву в Батурин[358]. Доставленные в город Батурин октября 26-го дня, запорожские выходцы принесли важные вести о замыслах басурман. Взято всех запорожцев с Чалым да с Богданцем в турецкую неволю 340 человек. Турки всех их держат вместе и ожидают вести от Сечи, будет ли или не будет за них «замена», а «термен» (срок) той замены – 30 дней: если за них не будет прислана «замена», то все они будут розданы на каторги и отправлены в Царьград. Но из 340 человек двоим, самим рассказчикам, посчастливилось из той неволи уйти; а как вышли они из Очакова, тому недели четыре есть. Когда были они в Очакове, то видели, что турки к старому верхнему каменному городу новый, также каменный, пристроили и тот город окопали глубоким рвом, а поодаль от того рва за городом, от моря до моря, обвели вокруг высоким и широким с раскатами валом. В тех городах запасено множество армат, гранат («гранитов»), пороха, пуль («куль») и всяких военных припасов, каторгами по воде доставленных. Войска там с белогородским пашой десять тысяч человек, не считая того, которое на каторгах да на «дробных» судах состоят. Все лето стояли там два султана с Белогородской ордой, а этой осенью вся та орда пошла вверх Буга-реки, не то в Полесье, не то в польские города. А недели за две, за три перед Дмитриевым днем[359] и все каторги и другие суда должны были уйти в Царьград на обычное становище зимнее. На зимнее время и белогородский паша, оставив у Очакова нужное количество войск, имеет в Белогородчину уйти. За четырнадцать дней перед бегством казаков в Очаков прибыл водой до крымского хана турецкий посол. В честь его прихода очаковцы из всех арматных «штук» и из «дробной стрельбы» стреляли в Очакове: тот посол привез им весть, будто турское войско в это лето где-то побило 40 000 немцев. Носился также у очаковцев слух, будто у турок с поляками заключен мир; а как только станет зима, то все крымские и белогородские орды пойдут войной в сегобочную сторону под малороссийские города. Ожидая к предстоящему лету прихода русских войск, очаковцы отнюдь ничего на зиму не сняли, все сады повырубили, рвы возле огородов позакапывали землей, весь посад за новым рвом от поля очистили и на поле от земляного вала несколько окопов сделали[360]. Сами крымцы выгнали все свои «статки» (скот) за Перекоп и обороняют их двумя султанами с значительной частью орды: «А то для того, что в Крыму в это лето не только хлеб, но даже и трава не родила, и басурмане ни себя, ни своего статка не могут прозимовать; а также для того, чтобы в будущее лето малороссийского войска не допустить в поход под Очаков или под Перекоп»[361].

Но если басурмане принимали свои меры для защиты себя от русско-казацких войск, то, в свою очередь, русские прибирали всякие средства для нападения на басурман. Октября 4-го дня предписано было царской грамотой гетману Мазепе послать на смену Серденяцкого полка в город Тавань новый, под начальством Дмитрия Чечеля, полк; а в случае прихода под тот город басурман и самому иметь «обережение и пильное тщательство от них». Затем велено было из Переволочны и из Новобогородицкого городка отправить в город Тавань хлебные запасы для русских войск, а из Тавани взять рваную пушку и взамен ее новую послать. В случае выхода из Таванского городка запорожских казаков в Сечь, оставить в нем 2000 человек военных людей, так чтобы 1000 из них была великороссиян, 1000 малороссиян. А кошевому атаману и всем казакам написать, чтобы они в случае прихода басурман выходили всем своим войском неприятелей отражать.

По такому предписанию гетман уже 15 октября отправил на низовье Днепра полковника Чечеля. Но полковник Чечель, дойдя до Переволочлы и переправившись с левого на правый берег Днепра, несколько замешкался там, поджидая царских хлебных запасов, которые шли на возах в количестве 404 четвертей. Когда возы дошли до Днепра, то, для спешности дела, их переправили частью у Переволочны, частью у Кодака. Потом, соединив их в «диких полях», двинули под город Тавань. Гетман обещал царю «о целости Тавани иметь самое усердное старание», для чего уже и теперь послал туда собственного реймента 1000 человек. Кошевому атаману он отправил письмо с приказанием, дабы он, со всем войском низовым, в том «бодро прилежал и город тот в нерушной целости оберегал»[362]. Ввиду предстоящего похода гетман просил царя «дать милостивое монаршее наставление, с каким полком ему против тех неприятелей ополчаться и как им отпор давать», а кроме того, прислать два можчира[363] и к ним гранатного запаса в находящиеся при гетмане стрелецкие полки[364].

Тем временем полковник Дмитрий Чечель, посланный в город Тавань, прибыл на место и своим полком сменил полк Гаврила Ясликовского, стоявший там целый год на царской службе. К тому же времени доставлено было водой 50 возов из Киева через Переволочну и Запорожье и 1200 рублей в город Тавань для 500 человек запорожских казаков, находившихся в царской службе на Таванском острову. Но, вероятно, присланные деньги не совсем правильно были распределены, потому что 50 человек казаков оставили город Тавань и пошли к гетману просить себе награды сверх присланной царской казны, о чем гетман сообщил царю, не зная, как с просителями поступить[365].

Приготовления к походу длились в течение всей зимы 1696 года и в продолжение весны следующего года. В ноябре месяце гетман Мазепа отправил в Сечь Сидора Горбаченка с письмом к кошевому атаману Якову Морозу, содержащим приказание передать посланцу старую разорванную армату, находящуюся в Таванском городке, для замены ее новой арматой меньших размеров. Пользуясь этим случаем, гетман внушал запорожскому войску быть верным великому государю, находиться в гетманском повиновении, крепко держать Таванский городок и ни под каким видом не допускать к нему неприятелей святого креста.

Отвечая на гетманский лист, запорожцы, в свою очередь, пользуясь случаем, обратились к гетману с просьбой оказать им разные милости. Так, они просили его вельможность порадеть о сечевой церкви Пресвятой Богородицы, которая «была искоренена не от какого-нибудь нерадения, а единственно от напрасного огня», но теперь снова офундована во славу имени Божьего: кошевой и товариство цросят гетмана ту «новосозданную церковь взять в свое призрение», заплатить 1000 червонцев мастерам-ремесленникам и прислать небольшой запас борошна для того, чтобы в той церкви «была предложена» бескровная жертва за пресветлого монарха и за вельможного гетмана. Кроме того, запорожцы просят гетмана, ввиду распространившихся слухов «о переборе денег чехового хода», то есть о запрещении принимать в скарб малороссийского войска старые стертые чехи, отменить такое распоряжение и оставить в обращении прежние монеты, потому что уже теперь, через один слух, в народе малороссийском происходит большое смятение, а в Запорожье – большая турбацня. Запорожцы, имея у себя много чехов и часто отправляясь в малороссийские города за покупкой борошна или других каких-либо предметов необходимости, не могут платить никому в городах своими деньгами и возвращаются в Кош, ничего не купивши[366]. Независимо от этого кошевой и все запорожское войско просят гетмана прислать в Сечь подошв, досок, якорей, железа и парусов на постройку сорока морских судов, за что обещают в точности исполнить все требования гетмана и при первой возможности выступить в Черное море против басурман.

Гетман на этот раз беспрекословно исполнил требование запорожского войска и не замедлил отправить из города Брянска в Сечь «к прежним струговым припасам» на 40 стругов железных якорей 40, холста на паруса 8000 аршин, смолы 80 бочек, железа 480 пудов, канатов 800 сажен, веревок 7900 аршин[367]. Кроме того, особо, в виде подарка, послал кошевому атаману Морозу 20 чехов талеров, судье Власу Опаненку, писарю и есаулу – по 10 талеров[368] и о готовности запорожцев идти для борьбы с басурманами сообщил письмом в Москву, присовокупив к тому предложение построить на собственный счет 50 морских судов[369].

Царь, получив письмо гетмана Мазепы, принял предложение его с особенным восторгом и отправил приказание выслать в Москву запорожских мастеров, умеющих строить морские суда.

По тому царскому приказу кошевой Мороз послал самых лучших мастеров, Василия Богуша с Мартыном Романовичем да Авдием, товарищем Шкуринского куреня, которые прибыли в Москву декабря 11-го дня и оттуда отправлены были в город Брянск для отыскания годного на суда леса и для рубки его[370].

С наступлением весны приготовления к походу усилились.

В феврале месяце, ввиду обеспечения запорожцев, на случай похода, послано было в Сечь через стольника Елеферия Жеребцова царское денежное жалованье[371]. Но в это время гетману приходилось усмирять таванских запорожцев, которые по жалобе на них белгородского полковника Станцеля, задержали, без всякого будто бы повода, государевых ратных людей, били их камнями и поленьями и едва не убивали до смерти[372].

Марта 31-го дня 1697 года гетман Мазепа послал в Нежинский полк универсал и в том универсале приказывал собрать тысячу подвод для препровождения военных и хлебных запасов до Сечи и оттуда вниз под город Кызыкермень[373].

Апреля 27-го числа Мазепа получил известие о результате работ по изготовлению морских судов. Посланный им в главные города малороссийских полков казак Иван Сухина доносил, что в течение последних месяцев у малороссийских полковников изготовлено было 70 морских судов и 600 речных лодок «на лиман и на Днепровскую воду способных, которые судна полковники те, с иного казака по полтине, с иного по талеру емля, своими деньгами делали». Суда были бы и раньше готовы, но замедление в постройке их произошло по вине трубчевского воеводы, запрещавшего мастерам рубить лес в зимнее время. Благодаря, однако, настоянию Сухины часть их была окончена к 27 апреля и тогда же отправлена под командой запорожского мастера Богуша к устью реки Десны и Сейма, а часть окончена в начале мая.

Ввиду трудности переправы судов через пороги Днепра гетман позаботился навести справку о том, как велика в порогах вода и когда удобнее всего пускаться с флотилией вплавь по Днепру. Ответ на гетманский запрос пришел апреля 27-го дня от кодацкого полковника Федора Кармазина. Полковник Кармазин доносил, что, получивши региментарское письмо, он вычитал его вместе со своим товариством в Кодаке и тот же час «безо всякой мешкоты» отвечает, что «вода ныне в порогах великая обретается, и будет она пребывать, хотя помалу, до святого иерарха Христова, Николая, а после праздника святого Николая через неделю начнет спадати скорее, нежели пребывала, и ныне, сими часами, по преполовении Господнем, час и пора самая переправлятись»[374].

После всех этих приготовлений назначен был день похода мая – 25-го числа 1697 года. В объявленном походе русские войска должны были идти под начальством белгородского воеводы князя Якова Федоровича Долгорукого; малороссийские казаки – под начальством гетмана Ивана Степановича Мазепы.

Лишь только гетман двинулся в поход, как на пути из Батурина в Глухов прибыли к нему 30 человек запорожцев с неким казаком Михайлом, ушедшим из турецкой неволи и принесшим важные вести о военных делах басурман[375]. Михайло был родом из Печерского местечка, взят в плен басурманами еще в малых летах, прожил у какого-то купца турчина 15 лет и потом бежал с несколькими товарищами, когда плыл на судне из Царьграда в Козлов по торговым делам. «В это время запорожское сечевое товариство, бывшее в плену басурманском, плывя с турками Черным морем, Божиим призрением и данною ему от Бога помощью, посекло в корабле тех турок и сделалось свободным». Прибыв на турецком корабле до урочища Стрелицы, казак Михайло и бывшие с ним запорожские товарищи бросили там свое громоздкое судно, оттуда до самой Сечи добрались пешком и там раскрыли все военные планы турок и татар. По их словам, одна часть турецких войск, под начальством Алим-паши, на 3 галеонах, 5 каторгах и 20 фуркатах имела намерение подойти водой под городки Тавань и Кызыкермень; другая, в числе 5000 человек на 5 галеонах, 5 каторгах и 20 фуркатах, уже пошла под город Азов. Впрочем, по соображениям самих же выходцев, едва ли войска, которые посланы под Тавань и Кызыкермень, могут подойти на таких больших судах к названным городкам, – скорее они отправлены для обороны Очакова и для замкнутия со стороны Черного моря днепровских гирл.

Для точной и скорейшей передачи добытых сведений запорожское войско поспешило отправить к гетману названных выходцев и придало к ним нескольких человек сечевых казаков. Через последних войско просило гетмана как можно скорей прислать в Сечь необходимые для похода запасы и морские челны, нужно думать, именно те челны, постройка которых затянулась до весны. Гетман Мазепа, приняв запорожских посланцев, выходца Михайла отправил в Москву, а сам поспешил выходом к порогам Днепра[376].

Разделив на две части все свои войска, гетман Мазепа главной массе велел идти «плавным походом» по Днепру до Кодака[377], а сам с меньшей массой войск пошел в тот же поход «землей». Великороссийские войска, собранные для похода под Киевом на Днепре, должны были следовать за флотом малороссийских казаков и также идти до Кодака. Сам начальник этих войск, князь Яков Федорович Долгорукий, бывший до тех пор в городе Белгороде, двинулся на соединение с гетманом сухим путем, имея при себе часть пехотного и конного московских полков и часть слободского казацкого полка. За Яковом Долгоруким следовал севский воевода Лука Федорович Долгорукий.

В средних числах июня месяца гетман Иван Мазепа и воевода Яков Долгорукий сошлись на реке Коломаке. От реки Коломака они двинулись за реку Орель и там с общего совета решили оставить для охраны малороссийских и слободско-украинских городов, на случай внезапного нашествия басурман, на реке Коломаке князя Луку Долгорукого и на вершине реки Орели, выше городов в урочище Хрещатом, миргородского полковника Даниила Апостола. Последнему дан был приказ, «абы он бодрствовал на уторчки неприятельские и, с согласия воеводы севского, давал им отпор». Кроме того, для сбережения от белогородских татар начальники русско-казацких войск особо оставили при днепровском берегу бывшего охотницкого конного полка полковника Илью Новицкого с казаками, приказав ему «неусыпную иметь бодрость и осторожность от наступлений неприятельских».

Оставив реку Орель, гетман и воевода июня 24-го дня[378] пришли обозами «до левого берега Днепра, к Кодацкой пристани, выше Днепровских порогов обретающейся», и тут приняли все меры к тому, чтобы благополучно переправить через страшные пороги Днепра все свои речные и морские суда. Дождавшись прибытия судов, гетман Мазепа посадил на них «военные строения» и велел спускать последовательно весь русско-казацкий флот через днепровские пороги[379]. Переправа через пороги Днепра была очень трудная, продолжалась в течение двух недель и стоила гибели многих хлебных запасов, оружия, судов и людей: «Притом и люди некоторые из войска кончиною смертною отнялись, ибо где о каменные пороги судно разбилося, там и все хлебные и ружейные запасы приходили в утопление, и люди попадали не в безопаство». В то время, когда русско-казацкие войска переправлялись через пороги Днепра, в это время как раз против Кодака, показалась белогородская орда, которая угнала несколько десятков запорожских лошадей, а у селитренного майдана захватила нескольких человек самих казаков. Одновременно с белогородской ордой по другому берегу Днепра, ниже того места, где впадает в Днепр река Самара, за переправлявшимися отрядами русско-казацких войск наблюдала крымская орда[380].

Июля 6-го числа гетман Мазепа переправился с левого берега Днепра на правый и оттуда послал универсал всем наказным полковникам об оставлении им, для охраны украинских городов на случай татарских подъездов, князя Луки Долгорукого и полковника Даниила Апостола «до властного поворота гетмана и воеводы из похода». Когда плавное войско после «зело великих, многоработных трудностей и тяжконосных для ратных людей бедствий» перешло наконец днепровские пороги, тогда и сухопутные русско-казацкие войска, стоявшие дотоле у левого берега Днепра против Кодака, переправились с левого берега на правый реки[381]. Июля 11-го дня, после переправы табора через реку Днепр, войска поднялись к Кодацкой пристани[382] и двинулись правым берегом реки к Бильному порогу «до отрадных мест на пространную и неимеючую в себе препятствий Днепровскую воду». Для «осторожности и для страха» от неприятельского набега гетман оставил у Кодака гадячского полковника Михаила Боруховича с полчанами, не вместившимися в водные суда. Июля 13-го дня сухопутные войска были уже у Бильного порога, не доходя урочища Кичкаса, и там начали пересаживаться с обозом в водные суда, в чем провели времени пять дней; к тому же приходилось ждать прибытия некоторых судов, так как далеко не все они успели переправиться через пороги Днепра; некоторые из этих судов с воеводой Семеном Неплюевым пришли только 15-го числа, а некоторые «и с 19 по все дни волоклися». Когда было подсчитано число всех прошедших пороги судов, то оказалось, что «от тех пороговых жестокостей» пострадало – больших, для морской глубины приготовленных, 17 судов; а онодревых дубовых и липовых, долгиной немалых, с камышовой обшивкой, на лиман способных, «пошло в потерку и потеряние 53 лодки». Июля 18-го числа из Таванского городка прибежал гонец, от Василия Бухвостова и объявил военачальникам, что турки заняли Исламкермень и готовятся взять Шингирей-городок. Тогда военачальники отправили вперед себя два вспомогательных отряда – гетман с Яковом Лизогубом, князь с Семеном Протасьевичем Неплюевым и написали кошевому атаману с войском, чтобы он сообща с теми посланными отрядами шел на оборону Таванских городков. Сами военачальники июля 20-го сели в водные лодки и в полдень того же дня, при выстрелах на всех речных и морских судах из мелкого ружья и из армат, от Бильного порога двинулись мимо острова Томаковки плавным путем вниз по Днепру. Отходя от Бильного порога, гетман Мазепа оставил весь тяжелый обоз на материке с лубенским полковником Леонтием Свечкой и отдал Свечке такой приказ, чтобы он со всем своим обозом от Бильного порога перешел на остров Томаковку и там оставался табором «во всякой осторожности» или до дальнейшего указа, или же до гетманского поворота снизу вверх реки Днепра. «Для того оставил я, – писал гетман в своем письме к царю, – на помянутых местах полковников гадячского под Кодаком, а лубенского при острове, дабы не только грамоты от вас, великого государя, к нам надлежащие, и письма наши с ведомостями к Москве посланные, могли надлежаще доходити, но и нам из сего воинского плавного похода из судов выгрузиться»[383].

Когда гетман и воевода шли по Днепру, то всякий раз при их остановке на ночь и при «рушении» утром в путь на всех судах войска стреляли из мушкетов и из армат.

Июля 22-го дня, в обеденную пору, военачальники остановилась у Чертомлыкской Сечи, в урочище Каменный Затон, и там встречены были кошевым атаманом Григорием Яковенком и знатными казаками[384], которые «привитали» их словом победы над басурманами. В это время воевода князь Яков Федорович Долгорукий дал запорожским казакам семь стругов и по одному талеру на человека, а гетман Мазепа подарил по золотому на 4000 человек. Но тут же оба военачальника дали приказ кошевому собрать несколько человек «добрых» молодцов и с ними плыть вперед для борьбы с неверными басурманами. И кошевой не замедлил исполнить данное ему приказание. Собрав войско, он немедленно двинулся вперед к турецким днепровским городкам. За кошевым атаманом и его отрядом двинулись вниз по Днепру и сами военачальники, гетман Мазепа и воевода князь Яков Долгорукий, и через три дня после того, а именно июля 25-го дня, прибыли под город Кызыкермень. Здесь, у стен города, гетмана и воеводу встретили кошевой атаман Яковенко и отряд запорожских казаков, которые опередили на несколько времени шедший за ними казацко-русский флот. Запорожцы и здесь приветствовали гетмана словом и в честь его выпустили из мушкетов столько выстрелов, что от той стрельбы помрачился воздух и заволоклось туманом солнце. Польщенный таким вниманием, гетман Мазепа подарил запорожцам 2000 золотых из собственной казны[385]. Тут кошевой обрадовал военачальников вестью, что татары, услыхав о движении по Днепру русских войск, оставили Исламкермень и ушли прочь.

По приходе на место гетман и воевода решили сосредоточить свои силы только в Таванском и Кызыкерменском городках, а Шангирей на воздух взорвать, потому что он стоял на две версты выше Тавани и вместо пользы мог приносить русским один вред. Тавань определили укрепить новыми стенами и посадить в нем значительный гарнизон. Июля 30-го дня, после молебна и водосвятия, около старого города Тавани заложили новый, более обширный город; тот город укрепили глубокими рвами, обнесли толстыми, высокими каменными с большими раскатами стенами и по стенам завалили дерновыми и земляными кошами. Для возведения того города нарочно присланы были какой-то инженер-немчин и русский дворянин Василий Бухвостов[386].

Едва русские приступили к укреплению Таванского городка, как у левого берега Днепра со стороны Конских Вод показались сперва небольшие отряды татар, а потом явился и сам хан с огромной ордой. Наблюдение за движениями неприятеля поручено было запорожским казакам, которые стояли в лодках ниже Кызыкерменя на урочище Высшей Казацкой Головы[387] и оттуда следили за татарской ордой. Августа 2-го дня к Таванской крепости с левой стороны подошли крымцы, с правой белгородцы, а августа 10-го дня стали подступать к Тавани со стороны моря и турецкие войска. Кошевой атаман Григорий Яковенко дал знать гетману Мазепе о том, что вверх по Днепру плывут на многих водных судах турецкие войска. Всем стало очевидно, что неприятели готовились охватить русских со всех сторон и грозили отрезать им путь. Августа 12-го дня татары подослали к запорожцам, стоявшим на Таванском, выше Раскопанки, какого-то «крымского басурманского человека». Тот человек подъехал с левой стороны Днепра и потребовал к себе от запорожцев для разговора толмача. Запорожцы, желая знать, о чем будет речь, послали от себя одного своего товарища, «добре знающего агарянским языком». Когда тот товарищ явился к крымскому человеку, то басурманин его спросил, для каких мер обретается тут войско низовых казаков. На то товарищ отвечал ему, что войско низовое собрано потому, что видит басурманские силы, которые идут водным путем к кызыкерменским местам. После этого татарин, испытывая толмача, спросил, правда ли то, что запорожского войска в судах до 14 000 человек. На это запорожский толмач отвечал, что низового войска здесь имеется 10 000 человек, а вместе с гетманским и боярским всего 200 000 человек. Тогда татарин вменил запорожскому толмачу такой ответ в ложь, распростер руки свои на такие слова и с удивлением сказал: «Нам, всему государству крымскому, дивно то, что вы, войско запорожское низовое, при храбрости горячей своей, груди подставляете и кровавые бои с нами чините для москалей, не ведая того, что москали давно вас, казаков, ненавидят, совершенно хотят всех вас в неволю отдать, как и выдали уже; а если бы вы, оставя москалей, с нашим государством крымским свое радетельное приятство хранили и в перемирии с нами жили, то мы б знали, какую честь, похвалу и какую награду за такую вашу рыцарскую храбрость вам оказать, а не так, как москали, которые ни во что имеют вас, таких храбрых людей». Выслушав такие слова, сказанные, очевидно, от всей орды, запорожский толмач выбранил татар «за такое проклятое поганское желание», а самому басурманину дал такой ответ: «Ведайте вы, басурмане, что как его милость, господин ясневельможный гетман, так и мы, войско низовое, исповедуя истинную христианскую веру, должны умирать за крест святой и за православного своего единого монарха, подставляя против вас, басурман, свои груди, и мы надежду в праведном Бозе полагаем, что ныне всех вас, басурман, одолеем и впредь будем одоление получать». После этих слов оба толмача прекратили свой разговор и разошлись каждый в свою сторону[388].

Несмотря на долго длившиеся сборы к походу, несмотря на прибытие к Таванскому городку, гетман и воевода, при виде массы врагов, решили за лучшее внезапно покинуть Тавань и подняться вверх по Днепру. Чем руководились в этом случае начальники русско-казацких войск, в точности неизвестно. Может быть, они опасались быть отрезанными от басурман, может быть, хотели обеспечить малороссийские города от набегов татар. Сам гетман писал царю, что он переправился через Днепр и ушел на речку Орель «для отвращения басурман от великороссийских и малороссийских царского величества городов»[389].

Так или иначе, но, покидая турецкие городки, гетман и воевода оставили в них всего до 6000 человек и в том числе до 1000 человек запорожских казаков вместе с кошевым атаманом Григорием Яковенко. Запорожским казакам гетман дал 1000 червонцев и наказал им жить мирно с русским войском и единодушно держаться против басурман в случае прихода их к городкам[390].

Августа 20-го числа военачальники двинулись в путь и сперва поднялись до Запорожской Сечи, а от Сечи августа 26-го дня добрались до острова Томаковки, где стоял тяжелый обоз с Леонтием Свечкой. У острова Томаковки гетман приказал своим войскам высадиться на сушу, а все большие и малые суда передать запорожцам. Здесь гетман получил известие о том, что в Сечь явился из-за границы «какой-то плут», который подговаривал запорожское войско идти в польскую сторону на заграничную службу. И по тем подговорам уже отправилось две ватаги, одна пешая в 400 человек с ватагом Каневского куреня Морозом, а другая конная в 80 человек с бывшим кошевым атаманом Морозом; третья же ватага собиралась с каким-то Кравцом Шкуринского куреня. Гетман поторопился послать на имя наказного кошевого атамана Федора Ивановича письмо в Чертомлыкскую Сечь и в том письме доказывал, что ходить запорожцам в заграничную службу без воли государя и неудобно да и нельзя. Уже и раньше запорожское войско, уходя в заграничную службу, от того терпело много бед: одно – никакой себе корысти не получало, а другое – в трудных случаях нашло себе там «скончение». Кроме того, по вечному миру, установленному между Россией и Польшей, Польша никого из малороссиян и запорожцев ни явными, ни тайными способами не должна подговаривать на свою службу и даже добровольно к ней приходящих принимать не могла. Поэтому гетман предлагал запорожскому войску отыскать того плута, который «рассевает подговоры», и прислать его в Батурин. А для того чтобы «пространнее изустными словами предложите войску увещание», гетман посылает в Сечь знатных особ, Ефима Лизогуба и Федора Кандыбу, и вручает им для войска, на Коше находящегося, тысячу золотых да атаманам куренным по сукну тузинку на кафтаны[391].

Наказной кошевой атаман Федор Иванович и все бывшее на Кошу войско, получив от гетмана дары, послали ему благодарственный лист и выразили в нем желание, дабы дающая рука его вельможности войску низовому запорожскому никогда не оскудевала. Относительно же человека «той породы, что войско запорожское в страну польскую затягает», заявили, что такого ляха у них на Кошу никогда не бывало и все войско о нем ничего не слыхало. Если что и было между казаками, так это то, что некоторые из товариства, не имея себе ниоткуда пожитков, хотели было идти в польскую сторону ради добычи, но такого дела им войско не позволило чинить[392]. В это же время, а именно августа 23-го дня, кошевой атаман Григорий Яковенко, остававшийся с войском возле Тавани, у днепровского берега, выше Яремовки и зорко следивший за всяким движением неприятеля, увидел 4 турецких судна, внезапно ударил на них и, обратив их в бегство, завладел одним из них, взяв при этом у врагов одно знамя и одну пушку[393].

Тем временем сам гетман Мазепа от острова Томаковки поднялся до Грушевки и расположился там табором. В это время к нему явилось нескольких человек запорожского товариства с новым письмом от кошевого атамана и с турецким языком, недавно под Таванью на воде взятым. Гетман, поблагодарив войско за присылку языка, возвратил его назад в Запорожскую Сечь и, пользуясь случаем, написал запорожцам убедительное письмо не покидать Таванского и Кызыкерменского городков и всеми силами оборонять их от басурман. То дело, то есть очищение реки Днепра от басурманских жилищ, есть зело потребное дело; еще за покойного кошевого Сирка запорожцы писали к бывшему гетману, а теперь в своих письмах к самому Мазепе обновили свое прошение о том, чтобы «для отворения на Черное море дороги» очистить Днепр. И теперь те письма запорожского войска лежат частью в канцелярии у гетмана, частью обретаются в приказе в Москве. По тех просьбах и докуках великий государь указал гетману идти с войском под турские городки и свои великороссийские силы туда же велел отпустить. И теперь, когда Бог посчастил те городки в руки забрать, нужно все силы приложить к тому, чтобы удержать их за собой и чрез то отверстые ворота к Черному морю иметь. Сам гетман для того, чтобы подать опору и помощь находящимся в городках русско-казацким войскам, сообща с русским воеводой, послал к Таванскому городку свежий в 1000 человек отряд. Начальнику того отряда, лубенскому полковнику Яковлеву, и всем старшим и меньшим особам отдан приказ нигде не мешкать «подале города» и, хотя бы им пришлось сквозь неприятеля пробиваться, непременно войти вовнутрь городка для общего отпора басурман. Тому отряду, едущему к Таванскому городку, запорожское войско, находящееся в Коше, должно свою помощь оказать и приложить старание о том, чтобы провести его в самую Тавань; если же того почему-либо сделать будет нельзя, то, по крайней мере, поставить его вблизи города для общих, вместе с запорожскими добрыми молодцами, промыслов. Ради православной христианской веры, ради монаршеской милости и ради подлинных выгод запорожцы отнюдь не должны ни отходить, ни отдаляться от занятого ими городка, но изыскать всякие способы к тому, чтобы «урывать неприятелей, давать им знак, дабы поганцам страх мог быти к прекращению их поганского намерения». А наградой за «неотходную» из-под Тавани службу по 2 талера каждому товарищу будет, на 1000 человек 2000 талеров; если же окажется какая скудость в хлебных запасах, то в таком случае можно из Сечи взять из 100 кулей запаса, которые нарочно для такого случая в войсковой шопе[394] оставлены[395].

Гетман не напрасно обращался к запорожским казакам с просьбой об удержании ими Таванского городка. Уже вскоре после отхода его вверх по Днепру кошевой атаман Григорий Яковенко и бывшее при нем товариство оставили Таванский городок и августа 28-го числа, в субботу, пришли в Сечь. Как только кошевой пришел в Сечь, в тот же час его сбросили с атаманства за то, что «он не умел чинить около неприятеля промысла и до того дела был неохотен и боязлив», и выбрали вместо него атаманом бывшего войскового есаула, именем Григория. К этому-то кошевому атаману и явился гетманский посланец, лубенский есаул Яковлев. Поклонившись ему при всем собрании, Яковлев передал войску приказание гетмана чинить промысл против неприятеля в Таванском городке, в случае наступления туда басурман, а о себе сказал, что он, по воле гетмана, ведет под тот же городок отряд казаков в 1000 человек. Выслушав такой приказ, все казаки и сам новый кошевой атаман решили исполнить волю гетмана и в ближайший вторник 31-го числа идти к Таванскому городку, а для известия о том определили послать к гетману сечевого казака Якова Ворону, чтобы он его вельможности словесно мог о решении войска доложить[396].

Обо всем, что произошло в городе Тавани после отхода оттуда русско-казацких войск и что случилось в это время в Сечи, гетман донес царю в обширном письме, писанном из табора при Кодацком перевозе сентября 4-го дня 1697 года и доставленном в Москву знатным войсковым товарищем Федором Топольницким.

«Повернувшись, вместе с ближним вашего царского пресветлого величества боярином и воеводою белогородским и наместником великопермским, князем Яковом Федоровичем Долгоруковым, с плавного похода из-под Таванского города в наш табор под Томаковку, я писал к вам, великому государю, донося чрез почту о всяких поведениях, а также и о том, что при отходе нашем из-под Таванска, я, после долгого убеждения, напоминания и предложения, оставил под городом кошевого атамана Яковенка с товариством в тысячу или больше человек, приказавши им именем всемогущего вашего царского пресветлого величества указа, чтобы они, вместе с великороссийскими людьми, оставленными в новом город Таванске, задержались на несколько недель, чинили над неприятелями промысл, сколько хватит способностей и силы, в награду за что мы дали им, при отходе нашем, кроме прежних наших подарков, еще 2000 золотых. Потом, отправляя из обоза от урочища Томаковки знатную часть войска реймента нашего в помощь оставленным в город Таванске, писали мы кошевому атаману и всему при нем войску запорожскому, прилежно увещевая их, чтобы они оказали помощь и проводили бы в путь наших людей, посылаемых в город Тавань, а также и сами находились в бодром и добром против тех неприятелей подвиге и промысл и ни в коем случае не отходили бы оттуда до тех пор, пока не уйдут неприятели, обещая им за понесенные в военных оказиях труды особенную денежную награду, а именно по 2 талера на человека. Список с письма, которое писал я к ним, посылаю ныне в приказ Малой России. Теперь же, вместо моей надежды, мне принесли известие из Сечи, что запорожцы, оставленные мной под городом Таванском, не сдержавши своего слова пробыть незвестное время в военных промыслах, с побудки неспокойных голов, бывших между ними, стали враждебно относиться к своему кошевому атаману и, не слушаясь его, все возвратились в Сечь, где лишили его атаманского уряда и вместо него выбрали бывшего своего есаула, человека к уряду неприличного и никакой знатности и заслуги в Сечи между казаками не имеющего. Потом я писал с дороги до полковника лубенского (Свечки) «жестоко» напомнить запорожцам о премощном монаршем указе и моем гетманском слове, чтобы они без всякой отговорки шли к городу Таванску и старались бы как о том, дабы доставить в город нами людей посланных, так и о том, дабы промышлять над неприятелями, надеясь за то на будущее время получить вашего царского величества милость, которая всегда и поможет и обогатить их. С тем письмом и отправил моего нарочного знатного казака в Сечу, через которого и ближний боярин и воевода писал о том же к стольнику и полковнику, посланному в Тавань из Томаковского обоза. И тот посланный казак возвратился оттуда к нам в обоз, на пристань Кодацкого перевоза, и принес письма как боярину и воеводе, так и мне, гетману, писанные. В тех письмах сказано, что по письмам и повелениям нашим войско низовое с атаманом своим кошевым, новопоставленным, охотно пошло из Сечи снова на Низ, августа 31-го дня, обще с вышереченными ратными вашего царского пресветлого величества людьми, которые от нас из обоза в Тавань посланы через того ж казака, из Сечи к нам возвратившегося. И то как словесно, так и письменно нам донесено, что по 28-е число августа неприятельских приступов под Таванский город не бывало. А письма те туда ж, в малороссийский приказ вашего царского пресветлого величества посылаем. И как там то войско низовое с теми людьми военными, от нас посланными, поступить и какое имети будет поведение, и что делают неприятели, о том ожидаем впредь ведомостей подлинных, для которых нарочно казаков вновь в Сечу послали. Тут же покорно доношу вам, великому государю, что из заграничной стороны внеслась в Сечь некаясь обмана, призывающая на службу запорожцев; по этой ложной молве еще с весны этого лета отправились в Польшу две ватаги запорожского товариства, – одна пешая с ватагом, прозываемым Морозом, казаком каневским, в 400 человек; а другая конная с Морозом, бывшим атаманом кошевым, в 80 человек; а ныне, как мне донесли, какой-то Кравец, Шкуринского куреня, подбирает себе третью ватагу, имея намерение идти в ту же польскую дорогу. И я, гетман, по должности моего уряда, как словесно наказного кошевого атамана с куренными атаманами и с товариством во время встречи с их стороны меня, так и письменно журил их за тот непорядок, приказывал прекратить и удерживать от того зазыва людей своевольных. С моим листом я посылал в Сечь войскового генерального хорунжого Ефима Лизогуба и конотопского сотника Федора Кандыбу, которым они, запорожцы, ответили, будто теперь у них в Сече нет ни одного такого товарища, который хотел бы идти в Польшу на службу. И хотя от них пользы для службы мало, больше же всего, как сказано выше, нерадения, но я, имея в виду то, чтобы они не отбегали от вашей великого государя монаршей милости, поступил с ними ласково: во время прихода моего с войском плавным походом отослал им через руки черниговского полковника три тысячи золотых, которыми деньгами кошевой атаман с товариством, при нем будучим; идя под Тавань, поделился. Потом я сам, прибывши в Тавань, дал им, кошевому с товариством две тысячи, а во время отхода тысячу золотых; а теперь отослал в Сечь через названных генерального хорунжего и конотопского сотника тысячу золотых грошей да на жупаны каждому атаману по сукну тузинку; да кроме того обещал им денег, если останутся при Тавани. Все эти подачи большой убыток причинили убогому войсковому скарбу, кроме особых дач, которые им давались. Тут же покорно докладываю вам, великому государю, что бывший атаман кошевой с товариством, будучи в плавном походе ниже Таванского города, во время нашей бытности возле того города, по своей верности и желательству, прислал ко мне лист, объявляя о неприятельской басурманской прелести, какую толмач их поганский запорожскому толмачу, там же к берегу днепровскому приблизившись, выговаривал. Этот лист, а также и список с моего листа к атаману наказному кошевому, через хорунжего нашего генерального посланный, а также и отповедь на тот лист мой от них принесенную, посылаю в приказ Малой России для ведома вам; великому государю. И о том покорно доношу, что, став из плавного похода в обозовое ополчение и пришед к пристани Кодацкой, переправились с войсками через реку Днепр сентября 3-го