Фернан Кайзергрубер - От Северского Донца до Одера [Бельгийский доброволец в составе валлонского легиона, 1942–1945]

От Северского Донца до Одера [Бельгийский доброволец в составе валлонского легиона, 1942–1945] (пер. Лапикова)   (скачать) - Фернан Кайзергрубер

Фернан Кайзергрубер
От Северского Донца до Одера. Бельгийский доброволец в составе валлонского легиона. 1942–1945

Посвящается моим товарищам.

Памяти всех тех, кто ушел и кто остался там, погибших в боях и попавших в плен, тех, кто был убит, и тех, кого мы навсегда потеряли.

Памяти моего друга Фрица!

Мы будем вместе и сохраним наше единство до конца.

© Text, Fernand Kaisergruber, 2016

© Photographs, Alexis, J. Gillet, P.K. Weber and the author

© Maps as individually credited

© «Центрполиграф», 2017


От автора

Я использовал имена только тех людей, с кем мне удалось связаться и кто дал мне на это разрешение, как и имена тех, кто достаточно хорошо известен, а также тех, кого уже нет. Для остальных, из соображений тактичности, я пользовался только инициалами.

Погруженный в свое прошлое, я написал эту книгу воспоминаний на одном дыхании, за несколько месяцев 1991 года. С тех пор время от времени я перечитывал некоторые эпизоды в надежде восстановить в памяти подробности, которые сразу не вспомнил.

Даже перечитывая рукопись в первый раз, я задавался вопросом, а стоит ли переписывать книгу, чтобы привнести в нее немного больше «классического» стиля, поскольку я осознавал определенную нехватку литературности в моем сочинении. Правда состоит в том, что я изложил на бумаге все свои воспоминания так, как они приходили ко мне, в моменты вдохновения.

После того как перечитал книгу в последний раз, я сказал себе, что лучше ничего не менять, поскольку первая рукопись – это то, что пришло ко мне естественным путем, и я считаю, что лучше не придумать! Надеюсь, читатели согласятся со мной.


Пролог

Я пишу не «мемуары». Это слишком помпезное слово. После Шатобриана, Бомарше и других я был бы просто смешон!

Честнее было бы говорить о «хрониках», но и в этом случае до меня имелись более знаменитые авторы. Скорее всего, я буду относиться к своим воспоминаниям бесхитростно и без всяческих литературных претензий, без каких-либо прикрас – ничего не добавляя, но и ничего не утаивая. Такое не в моем характере, и было бы просто нелепо «привирать», пережив годы столь драматических и великих событий (иногда и тех и других одновременно).

Я считаю, что жил напряженно, как если бы каждый день должен был стать моим последним, и думаю, что это было замечательно. В любом случае я постоянно находился на острие тех событий, которые в результате оказались для меня крайне важными. Несколько раз я говорил себе, что однажды опишу наиболее интересные годы своей жизни – во всяком случае, наиболее захватывающие для меня из тех, что невозможно забыть… да и как такое возможно? И самое главное – из тех лет, о которых я не сожалею. И как я мог сожалеть?

Ни пять лет войны, ни пять лет заключения в исправительных колониях и концентрационных лагерях Бельгии не сломили меня – как, впрочем, и большинство из нас. Однако одному лишь Богу известно, какие условия были в те времена – и какая переполненность царила в тогдашних исправительных колониях! Что касается меня, то это послужило поводом для укрепления душевных сил и накопления опыта, однако плоды подобных «уроков» определенно не имеют ничего общего с теми, что воображали себе тогдашние «власти», судебные и другие, которые несли ответственность за наши обвинительные приговоры.

Несколько месяцев тюремного заключения – год, возможно, два – было бы вполне достаточно для моего наказания, но все оказалось значительно хуже; однако это уже в прошлом, и у меня не осталось ни сожаления, ни горечи! Не то чтобы (можете поверить мне на слово) я мог бы согласиться с законностью этого обвинения, основанного (не забывайте об этом) на законах, имевших обратную силу и, таким образом, просто-напросто поправших правосудие, но просто это дало мне силы преодолеть все те препятствия, которые жизнь разбросала на моем пути, и еще в большей степени ловушки, расставленные теми же самыми «властями» после нашего освобождения, – такие, как лишение возможности найти работу после отбытия заключения, что подталкивало нас встать на преступный путь, – и все же я никогда не слышал, чтобы кто-то из нас оказался осужденным за «уголовные преступления». Следует помнить, что подобных примеров никогда не существовало (или, по крайней мере, их были считаные единицы), иначе пресса не упустила бы возможности выжать из них максимум возможного и раздуть такой случай (но об этом я скажу позднее).

Подсознательно я сохранил все заметки, сделанные сразу после этих событий, с намерением однажды поведать свою историю. Естественно, некоторые из тех, что касались последних месяцев войны, потерялись в агонии последних дней и во время моего ареста.

Пять лет заключения предоставили мне достаточно свободного времени, чтобы в значительной степени восстановить свои записи, к тому же рядом со мной находилось несколько моих товарищей, которые смогли помочь мне, когда меня подводила память на даты или конкретные места. Более того, во время моего пребывания в других тюрьмах королевства я смог снова увидеться с большинством из уцелевших в нашей общей эпопее.

Окончательное решение писать я принял потому, что Ролан Д. обратился ко мне с просьбой восстановить обстоятельства периода нашего обучения в 1942 году. Тогда же он попросил, чтобы я связал свои воспоминания с другими событиями тех лет, и поэтому вполне логично, что я воспользовался моментом. Читатель должен простить меня за отсутствие определенной целостности повествования между периодом обучения и тем, что произошло потом, но я предпочел ничего не менять – если только самую малость – в этом первоначальном этапе моей жизни в легионе из страха исказить первые впечатления.

Мне придется кратко поведать о последних годах перед войной, чтобы дать понять о направлении моих мыслей и решениях, к принятию которых меня вполне логично привели мои умозаключения. Я никогда не был робок душой, и более чем 75 лет спустя во мне ничего не изменилось!

Начиная это повествование, я сказал себе, что когда-нибудь в будущем мои дети (возможно, также и другие люди, чуть больше заинтересованные в получении информации, чем другие) смогут обнаружить в них что-то интересное и лучше понять все «как и почему».

Чувство горечи? Это правда, порой я испытывал его, однако не поддавался ему – и никогда оно мной не овладеет! Именно это решение я принял много лет назад, когда мог видеть небо лишь через решетки различных тюрем. Я обрел самообладание (не без усилий) ценой напряжения, крови и, более всего, стремления преодолеть все – из-за риска лишиться рассудка или покончить с собой, – другого выбора не существовало! Не стоит забывать, что мы прошли пять лет войны, три с половиной из которых (и более четырех у некоторых товарищей – из тех, что уцелели) протекали в боевых условиях, а затем без всякого перехода от последних (и невероятно тяжелых) месяцев на фронте к беспросветным годам в тюрьмах… а ведь нам было только по 20 лет! Это не протест – не говоря уж о жалобе. Я знаю, что пострадали другие, однако тот факт, что нас победили, совсем необязательно сделал нас неправыми. И было необходимо любым способом «заткнуть» нас и скрыть правду до конца времен!

«Немецкий прорыв возглавили дивизия СС «Викинг» и моторизованная бригада «Валлония». Валлоны яростно сражались бок о бок с дивизией «Викинг», делая все возможное, чтобы доказать, что достойны формы, которую они носили». Эта оценка взята из опубликованного во Франции пятитомника «СССР во Второй мировой войне», из его четвертого тома, где описывалось Корсунь-Черкасское сражение (в нашей историографии это носит название Корсунь-Шевченковской операции. – Пер.).

«Это была одна из частей, попавших в окружение под Черкассами в январе 1944 года, которая в феврале сыграла решающую роль в успешном прорыве; перед бригадой была поставлена задача удерживать коридор выхода из окружения, что было исполнено, несмотря на все катастрофические случайности, исключительно успешно. Считается, что во время этой операции бригада сократилась в своей численности с 2000 до 632 человек… Валлонские добровольцы заслужили высочайшую боевую репутацию за время своей службы в немецкой армии и войсках СС».

Это еще одно мнение, или суждение, взятое из книги «Войска СС» Мартина Уиндроу (Оксфорд, 1992). Такие признания заслуг, к которым мы никогда не стремились – как о которых и не просили, позволяют нам спокойно игнорировать мнения, или комментарии, ряда наших отечественных «историков». Встречаются среди них и честные люди, однако средства массовой информации имеют отвратительную тенденцию их игнорировать!


Предисловие

По крайней мере, девушки были прелестны…

В то время для Ф. Кайзергрубера и его «камрадов» я был террористом. Газета La Légia (бельгийское коллаборационистское издание. – Пер.) называла меня бандитом. И я всегда гордился этим. Если бы в 1943 или 1944 году (до декабря месяца) мой командир приказал мне «ликвидировать» Кайзергрубера, я сделал бы это без сожаления, без ненависти, без угрызений совести и без раскаяния. Приказ всегда остается приказом, с какой бы стороны он ни отдавался. О чем слишком часто забывают.

Мои представления о жизни, политические или философские воззрения (которые дались мне не сразу и не так просто) часто противоречили авторским.

Постоянно испытывая в душе неприятие, я все же прочел эту книгу и согласился написать эти строки не из восхищения автором, или его «бургундцами», или их Chanson de Geste (буквально «песнь о деяниях»; жанр французской средневековой литературы эпического содержания. – Пер.), но из любознательности относительно нашей былой истории и из уважения ко всему человеческому. Размышления, отклонения от темы и занятая Ф. Кайзергрубером неуместная позиция часто раздражали меня. Его слепое и наивное восхищение всем немецким, его подозрительность, презрение и сарказм по отношению к тем событиям и людям, столь значимым для меня, часто искушали меня открыть «второй фронт» (при помощи пера). Мне жаль, что его память более придирчива к ошибкам союзников, чем их противников, однако я стоя аплодирую его верности своему слову и своим товарищам.

Когда в самой середине повествования автор воспевает героизм, невзгоды и битвы «бургундцев» из легиона «Валлония», я часто повторяю: «Да так тебе и надо, можешь заткнуть себе это дерьмо в…» Его книга пробудила во мне симпатию к русским, чего до ее прочтения я вовсе не испытывал.

Я уже несколько лет знаю Ф. Кайзергрубера как прямого, честного, порядочного и образованного человека, и я обнаружил черты его замечательного характера, такие как простота, честность, прямолинейность в его же книге. Он свидетельствует за своих друзей и за «остальных» искренних давних противников с определенной точкой зрения, за подлинные идеалы, романтизм и товарищество, которые нынче неизвестны, презираемы и не признаны, но ни с чем не сравнимы.

Истинный фламандец, неизменно преданный незабываемому бельгийскому Сопротивлению в Валлонии, я считаю, что теперь, когда война закончена, солдаты всех сторон, особенно те, что действительно познали на себе огонь битв, рукопашные схватки, страх и смерть, те, кто не ждал развития событий, чтобы присоединиться к тому или иному лагерю, те, кто рисковал всем, должны объединиться – если только они способны слышать и понимать, понимать без распрей, придирок и враждебности полувековой давности. Книга Ф. Кайзергрубера ценна тем, что без всяких прикрас приглашает весь мир испытать свою совесть, потому что он описывает события недостаточно известные или неизвестные совсем, о которых слишком быстро забыли или которые поспешно скрыли, потому что это еще одно доказательство того, что все флаги, все солдаты и все идеи заслуживают высочайшего уважения, поскольку молодые люди, павшие под всеми этими знаменами и за все эти идеи, по-своему мечтали о лучшем мире и более прекрасном будущем. Эта книга доказывает, что если, с нашей точки зрения, легионеры Восточного фронта сражались не на той стороне, они тем не менее не были предателями и что во всех отношениях эти солдаты обладали отвагой, чтобы жить и рисковать жизнью за свои идеалы.

Хоть они и были нашими противниками, я не считаю их своими врагами. Все это, как и мы сами, принадлежит истории. Мои товарищи пали за свободу, откуда бы она ни пришла. Будучи преданным этим идеалам, я считаю, что Ф. Кайзергрубер вправе говорить и писать и что его книга имеет полное право на существование, поскольку представляет собой интерес как символ веры, временами волнующая и всегда уместная, временами кичливая и нелепая и, как всякое свидетельство, крайне личная и субъективная, но живая за счет идеалов, любви, битв, приключений, невзгод, потери иллюзий, надежд и отчаяния нашего поколения, которому в 40-х годах было по 20 лет.

Мне нравится читать о том, что и для «бургундцев», и для «остальных», и для нас, «террористов», девушки повсюду прекрасны и желанны и что, в форме или без нее, «черные» или «белые», все мы по меньшей мере подходим к этой теме одинаково: девушки нашей молодости и отвага наших матерей.

Как человек верующий, я считаю, что мы должны примириться с нашими братьями прежде, чем предстать перед Отцом Небесным. Христос не говорил, что нам следует делить братьев на левых и правых. «Gott mit Uns» – «С нами Бог» (девиз, изображавшийся на гербе Германской империи, широко используемый в немецких войсках с XIX века, в частности выбитый на пряжке ремня. – Пер.) – с этим покончено. Господь не позволит одеть себя в военную форму, даже если называть его Аллахом.

И, как я однажды имел удовольствие заявить перед телекамерами, как верующий или нет, нашему поколению настало время осознать, что час прощания (не с оружием, а с жизнью) приближается и что не столь смешно, сколько бессмысленно предстать пред судом Всевышнего под нашими знаменами и вооруженными автоматами.

Луи де Лентдекер, член Armée Secrète (организация бельгийского Сопротивления. – Пер.). Кавалер Croix de Guerre – Креста войны «За доблесть перед лицом врага»


Глава 1. От мира к войне

На мою долю выпали счастливые и беззаботные, даже привилегированные детство и юность. Ничто не побуждало меня отправиться на поиски чего-либо другого. Как любят говорить военные следователи, никаких смягчающих обстоятельств. Да я и не заявлял ни о чем подобном! О чем я утверждал, со всей определенностью и рвением, – так это о полной ответственности за свой выбор. Даже если окружение, в котором я жил, несомненно могло объяснить такой путь развития, я бы не признал этого, по крайней мере в большей его части, поскольку, хотя выбор моих старших братьев и не отличался от моего, мои родители и сестра вовсе не одобряли его.

Уже с 13 или 14 лет мои друзья были в основном старше меня. Я общался с друзьями своих братьев и перенял политические убеждения одного из них. Я не пропускал политических собраний – проходили ли они в местном рексистском клубе на улице Мерсели, в «Зоннеке», во Дворце спорта или на выезде – на шоссе де Вавр в Одергеме[1]. Я побывал в [церкви] Св. Марии в Ломбеке, а также в Плац-Кейм в Ватермале[2], чтобы участвовать во встрече лишенного духовного сана аббата Моро. Суаре – воскресные собрания – посещало много народу.

Мой юный возраст не мешал мне улавливать связи между действиями определенных властей, особенно религиозных. Это проявлялось в соответствии с обстоятельствами, а точнее, относительно поведения нашего приходского священника, к которому, несмотря ни на что, я испытывал некоторое уважение – по крайней мере, до того дня, пока, с некоторой иронией, не убедился в его непоследовательности и двуличности.

Мы жили в 200–300 метрах от рабочих кварталов, стойких «красных» кварталов, где Jeunes gardes socialiste – молодежная социалистическая гвардия и Faucons Rouges – молодежное движение «Красный сокол»[3] значительно превосходили численностью «добропорядочных прихожан» – что само собой разумеется – и скаутов-католиков, к которым принадлежал и я, – до того дня, когда, как это ни парадоксально, они вдруг решили, что мои идеи в целом являются недостаточно ортодоксальными!

Из-за близкого соседства и в силу обстоятельств у меня имелись друзья и среди «красных». А как могло быть иначе? Тем более что я не имел предрассудков, как некоторые священники и другие «взрослые». Хоть я и сказал «некоторые», на самом деле их было много. А среди «красных» были и истинно верующие люди (можно сказать, честные люди), очень хорошие ребята. Но наш приходской священник имел совершенно противоположную точку зрения. Он считал, что есть «заслуживающие уважения» люди и «остальные», которые такими не являются. Таким образом, в один прекрасный день он пришел к моему отцу, чтобы сказать, что «кое-кто» видел меня разговаривающим или играющим с теми «остальными». Вот так, не более и не менее!

Несмотря на то что мой отец был очень близок с приходским священником, будучи членом и даже президентом различных конгрегаций и других церковных объединений, он крайне вежливо и даже дипломатично ответил, что я, вне всякого сомнения, нахожусь в процессе становления своих взглядов, а также воззрений. Когда приходской священник (вместе со своими благими намерениями) ушел, отец все же посоветовал мне быть осторожнее в выборе связей и, при необходимости, разобраться в них.

Когда, чуть позднее, начались выборы 1937 года – на которых Леон Дегрель противостоял Ван Зеланду, благо надежные люди мало-помалу отстранились от меня, и я спрашивал себя, кто на них так повлиял, поскольку не мог представить себе, что это произошло благодаря советам нашего приходского священника. Я задавался вопросом, не привиделось ли мне это, поскольку по первой серии предвыборных плакатов, которые я видел – которые мог видеть весь мир, – выходило, что эта благонамеренная католическая молодежь теперь объединилась, словно добрая семья, со всеми теми, кого меня призывали избегать, отказывая мне даже в праве разговаривать с ними (либералы, социалисты и католики объединились вокруг Ван Зеланда, как коалиционного кандидата, против Дегреля. – Авт.). Вместе они выпустили плакаты, восхвалявшие добродетели и принципиальную честность Ван Зеланда. Они пили на брудершафт в местных бистро и быстро объединились, очевидно, для того, чтобы нанести нам поражение чуть ли не во вселенском смысле, против чего у нас не было никаких союзников.

Если бы я оказался столь наивен, как думал наш приходской священник, я был бы просто потрясен, но, увы, я был совсем не таким. Наоборот, это заставило меня задуматься над постоянством и непостоянством… «духовных властей»!

Во время скандала с Ван Зеландом[4] я помню, как вышедший из церкви в нашем квартале Ван Зеланд приближается к одному из моих товарищей, выкрикивавшему «Да здравствует РЕКС! Долой Ван Зеланда!» и протягивавшему тому газету.

Я также помню долгое ожидание на верхушке какого-то высокого телефонного столба в то время. Это случилось на бульваре Суверенитета, в самом начале проспекта Шадро, в день выборов. Мы прикрепили на самом верху большой белый лист с одним из предвыборных лозунгов. Только мы собрались спускаться, показались двое полицейских, вручную кативших свои велосипеды и остановившихся прямо под нашим насестом. Мы думали, что они заметили и теперь поджидают нас. На самом деле это оказалось всего лишь простым совпадением. Примерно через час полицейские укатили. И тем не менее мы оставались наверху, открытые всем ветрам, пока они не уехали!

Воскресенья в местном рексистском клубе на улице Шартре не могли пожаловаться на недостаток воодушевления или, временами, тревожного ожидания, когда мы надеялись на чудо – возможность профинансировать публикации в завтрашних газетах. Эйфория выборов 1936 года, оцепенение после выборов 1937 года – но никакого падения духа! Не думаю, что я когда-либо встречал подобный политический накал, такую искреннюю преданность в какой-либо другой партии.

Очень часто мы возвращались поздно вечером, после собраний или после расклеивания предвыборных плакатов, и редко одни. Мы готовили crêpes – чипсы и ели их в мальчишеской компании до поздней ночи, пока мои родители спали наверху или делали вид, что спят. Сумасшедшая обстановка этих собраний протекала в узком кругу друзей. Чтобы лучше понять более поздние последствия, нужно было знать ту жаркую и бурную атмосферу.

Потом была война в Испании и молитвы за Франко. Затем кампания в Абиссинии. Я больше симпатизировал дуче, чем каудильо. Так мы прошли через все те политические события, чтобы очутиться перед аншлюсом[5], Мюнхенским соглашением[6], Германо-Советским пактом[7] и «ненастоящей («странной») войной»[8] – вплоть до войны настоящей! Моих братьев мобилизовали, и один оказался на канале Альберт, а другой в От-Фань (национальный парк в Бельгии, в Арденнах. – Пер.).

Вечером 9 мая 1940 года я, как обычно, ложусь спать без всяких дурных предчувствий, кроме подспудной тревоги, появившейся среди моих знакомых после объявления союзниками (Великобританией и Францией) войны 3 сентября 1939 года. Когда на следующий день, проснувшись, я открываю глаза, у меня сразу же появляется какое-то странное ощущение. Ощущение чего-то необычного, разбудившего меня. Я слышу похожие на фейерверк звуки разрывов, и это посреди белого дня. За портьерами сияет солнце, несколько лучей проникают в комнату, прорезая полумрак. Заинтригованный, я вскакиваю на ноги и отдергиваю портьеры. Солнце немедленно заливает всю комнату. То тут, то там на небе внезапно появляются маленькие белые облачка, вслед за чем мгновенно следуют звуки разрывов. Я решаю, что это учебная противовоздушная стрельба по самолету, но поначалу ни одного самолета не замечаю. И только чуть позже вижу первый, затем второй и, через небольшой промежуток времени, третий – улетающий прочь и едва уходящий от обстрела.

Небо выглядит изумительно голубым и чистым, без малейших облаков, за исключением нескольких небольших клубов дыма от зенитного огня. Не уверен, что это действительно зенитный огонь. Несмотря на ранний час – а я чувствую, что еще очень рано, – необычайно тепло. Взгляд на часы подтверждает: нет и шести утра.

На мгновение чувствую себя растерянным, не зная, что и думать. Но вскоре приходят мысли о войне, которые я поначалу отвергаю, но которые возвращаются и не отпускают меня. Это почти наверняка! Все происходит над казармами Эттербека (одна из девятнадцати коммун, образующих в совокупности Брюссельский столичный регион. – Пер.) и над плац-парадом. Кроме того, как-то непривычно спокойно. На улицах никакого движения. Правда, еще слишком рано. Семьи только начинают пробуждаться. Наверняка мои отец и сестра тоже проснулись. Немного погодя они уже в моей комнате и мы обсуждаем происходящее на наших глазах представление. Затем мы спускаемся вниз и включаем радио. Оно подтверждает: это действительно война! Правительственное коммюнике сменяется посланием короля, затем музыкой военного марша.

Умывание не занимает много времени. Все это время не прекращается зенитный огонь и к грохоту добавляются другие звуки. Свист и резкий треск, уже значительно ближе, сотрясают воздух и нервы. Мы спускаемся в подвал, прихватив с собой матрасы из свободных спален. Закрываем ими полуподвальные окна кладовой и прачечной.

Шум удаляется; мы выходим на улицу посмотреть, что происходит. Выходят соседи, и начинается обсуждение. Тут же появляются густые клубы дыма в 100 метрах от нас, и мы направляемся в ту сторону. Когда добираемся до места, видим, что горит дом некоего В. Т. – как мне кажется, страхового агента – или соседний с ним. Точно не знаю, в котором из двух он живет. Крыша охвачена огнем. Ее пробила зажигательная бомба. Другая оказалась на путях трамвайной линии, прямо в выемке рельса. Похоже на шестигранный цилиндр диаметром 6–7 сантиметров и 35–40 сантиметров длиной. Он состоит из двух частей и чего-то вроде ниппеля на одной из сторон. Кажется, одна из частей сделана из алюминия, а другая из какого-то другого металла.

Здесь я встречаю своего друга, Фредди, соседского сына. В стороне от группы взрослых мы на свой лад обсуждаем происходящее, и наши мысли обретают определенную форму: в школу мы сегодня не идем, как и, наверняка, в последующие дни. Действительно началась война. Если честно, все прочие заботы быстро улетучились перед этой приятной перспективой.

Пока взрослые дожидаются пожарных и более всего беспокоятся о зажигательной бомбе и ее обезвреживании, мы с Фредди, крайне заинтересованные бомбой на путях, приближаемся к ней. Мы делаем заключение, что раз она не взрывается, то в ней нет заряда. Мы поднимаем ее, держим в руках и, чтобы обследовать, передаем друг другу. Интересно! Если нажать на ниппель, он движется и уходит в глубь цилиндра! Теперь он утоплен и, после предположения Фредди, что если освободить ниппель, то бомба сработает, я не осмеливаюсь отпустить его. Слегка встревоженный, я не ослабляю давление на ниппель.

Тут взрослые замечают, что мы делаем, и, выкрикивая, что мы сошли с ума, подаются назад. Внезапно ко мне возвращается уверенность. Я прошу Фредди принести мне деревяшку, которую он выдергивает из куста сирени в маленьком садике. Мы помещаем ее на ниппель, и я туго связываю всю эту конструкцию носовым платком. Люди ругают нас всякими словами и требуют, чтобы мы положили бомбу на место. Какой-то мужчина приносит стремянку и ставит ее на путях рядом с маленькой бомбой. Другой привязывает к верхушке стремянки красную тряпку, дабы привлечь внимание и чтобы, как он поясняет, трамвай случайно не наехал на бомбу. Это напоминает нам корриду, однако мы с Фредди уже ищем другие развлечения, строим другие планы и думаем, куда бы еще податься. Пожар уже унялся. Выгорел только чердак.

Последующие дни изобилуют событиями. Я вижу по меньшей мере двух арестованных священников в сопровождении гражданских. Судебные власти заменяются гражданскими. Это определенно чисто бельгийское помешательство. Прелюдия к тому, что произойдет в 1944 и 1945 годах! Взрослые на полном серьезе утверждают, будто среди нас полно вражеских парашютистов! Им также кажется, что эмалированные металлические знаки, прославляющие достоинства цикория, «кто пил, тот будет пить», на обратной стороне имеют послания, адресованные «пятой колонне». Поэтому мы, в насмешку, следуем примеру взрослых, срывая эти знаки, уверенные, что никто не посмеет нам что-нибудь сказать. А если кто-то скажет, что мы негодники, то мы всего лишь следуем примеру взрослых!

Множество народу носится задрав головы, надеясь обнаружить парашютиста, спускающегося к ним с небес – желательно невооруженного, разумеется! Кажется, 11 мая появляется подразделение бельгийской армии, которое занимает позиции на равнине выше каменоломни, в 200 метрах от нашего дома вверх по улице. Лейтенант Ивон М., командир этого подразделения, останавливается в нашем доме. На следующий день подтягиваются английские солдаты с тяжелыми зенитными орудиями. Один или два офицера также останавливаются у нас. Таким образом я увижу довольно много людей, которые приходят к нам домой, чтобы сообщить всем этим военным информацию, уверенный, что любой из них способен выложить им все секреты Генерального штаба.

Мы с Фредди пребываем в растерянности, а также здорово веселимся, не зная, какое из этих двух чувств появилось раньше, поскольку ошарашены наивностью взрослых. Я бы соврал, сказав, что мы просто развлекались, не замечая трагизма ситуации, но думаю, могу без особой самонадеянности утверждать, что мы с Фредди, хоть нам едва исполнилось семнадцать, сохраняем хладнокровие куда лучше многих из окружающих нас взрослых, которых мы до того времени более или менее уважали – за исключением моих родителей, перед которыми я втайне благоговел, хоть и не говорил им об этом. Возможно, хоть я и повторяюсь, это происходило из-за нашего возраста, но лихорадочное состояние этих людей поражало и тревожило нас.

Пару ночей мы спали в подвале, под прикрытием матрасов, уступив спальни военным. В те дни мы с Фредди завели много друзей среди бельгийских и английских солдат, но выбирали их среди рядовых, оставив офицеров родителям и другим взрослым. Приглашали их выпить с нами кофе, иногда в саду. Чаще ночью, чем днем, зенитки у нашего дома беспокоили нас, прерывая сон.

13 мая, совершенно неожиданно и к нашей великой радости, из От-Фани возвратился один из моих братьев, служивший в 1-м драгунском. Они с товарищем прибыли на «Мармоне»[9], это что-то вроде разведывательного бронетранспортера на резиновом ходу. Их подразделение ждет переформирование в Мейсе (к северу от Брюсселя), где они немедленно доложили о прибытии и к вечеру возвратились ночевать домой.

До сих пор я не испытывал особого восхищения Гитлером из-за непомерно хвалебных статей, прославлявших его социальные и политические достижения, и, косвенно, из-за своих симпатий к фашистской Италии и франкистской Испании. К тому времени мои убеждения, как и убеждения остальных, сильно пошатнулись. Более того, окружение и оголтелая демократическая пропаганда утомляли нас. Для достижения большего результата они не придумали ничего лучшего, чем вытащить на свет все те страшилки, которые наивные люди и младенцы проглатывали перед сном с широко раскрытыми глазами, – о детях с отрезанными руками, о парочках, связанных спиной к спине и брошенных в Маас…

Тем временем наши политические лидеры дали ясно понять, что каждый рексист обязан выполнять свой долг в рядах армии или на другом посту. Поэтому с огромным удивлением мы узнали об аресте Вождя[10] и его позорной депортации вместе с Жоресом Ван Севереном, лидером «Вердинасо»[11], и другими симпатизирующими – людьми иных политических взглядов. Среди депортированных были воинствующие коммунисты, евреи и огромное число людей, по разным причинам приехавших из Центральной Европы. Таким образом, власти нашей страны оказались виновны в первых депортациях – задолго до того, как вопрос о депортации нынешним врагом действительно стал вопросом. Хуже того, их возвратили в страны, к которым они не принадлежали по национальности! Я не могу найти примера в других странах, которые бы поступили так же!

14 мая, в 22:00, с матрасом на крыше автомобиля, мы оставили наш дом, намереваясь добраться до Португалии, а оттуда, если повезет, до Конго. В дальнейшем я узнал, что для военного времени использовать автомобиль подобным образом – стандартная процедура для любых моделей, включая самые дешевые. В машине нас восемь: шесть взрослых, маленькая девочка и я. Не без проблем мы разжились бензином и провели ночь в Ассе (городок северо-западнее Брюсселя. – Пер.), в кафе, где уже ночевало множество других беженцев.

15-го выехали в сторону Нинове (город в Бельгии на реке Дандр. – Пер.), затем Турне (бельгийский город в провинции Эно на реке Эско (Шельда. – Пер.), в Фраудмон (район в Турне, пригород. – Пер.), где проводим ночь на ферме. Дороги были забиты всевозможными транспортными средствами, как гражданскими, так и военными, блокировавшими нормальное движение и принуждавшими к бесконечным объездам. Пару раз низко над нами пролетал немецкий самолет, но не обстреливал на бреющем полете. Однако до нас доносились отдаленные глухие взрывы. Люди безапелляционно утверждали, что это бомбардировка Булони, Кале и Дюнкерка, однако я задаюсь вопросом – откуда они могут это знать?

16 мая, в 14:00, с помощью предусмотрительно розданных банкнот, мы пересекали французскую границу. По человеку в французской форме – не знаю какой, военной или таможенной, – на каждой подножке, и мы без проблем пробрались сквозь плотную, враждебно настроенную толпу. Это преимущество обеспечили деньги фирмы – платят за все; покупают все. Коррупция – даже в таких обстоятельствах! Задерживаемся на пару часов; остальные здесь уже со вчерашнего вечера!

Дороги с этой стороны границы забиты точно так же, как и с другой. Поток растянулся настолько, насколько может видеть глаз. Автомобили, повозки, пешеходы – все нагружены выше всякой меры. Я даже вижу погребальные дроги и повозки, которые тащат собаки. Много остановок и часто надолго. На обочинах вышедшие из строя автомобили, повозки со сломанными колесами или осями, развалившиеся или слишком перегруженные, и пешеходы, которые не могут дальше идти.

Во время одной из остановок, немного более длительной, чем остальные, мы становимся свидетелями невероятной сцены, кошмарного зрелища! В 20–30 метрах перед нами из своего автомобиля вылезает мужчина, намереваясь пойти через поле к ферме. Одет он в серый плащ, ему, видимо, не меньше 40 лет, и он довольно плотный. Из колонны раздается крик, затем еще несколько. Я не могу разобрать, что кричат люди, бросающиеся к оставившему колонну человеку. Затем понимаю: «Парашютист!»

Когда я, вместе с другими, осознаю ситуацию, я говорю, я кричу, я ору, что этот человек только что, прямо перед нами, вышел из машины! Жена человека в плаще всеми силами пытается объяснить людям, что это ее муж и что он направляется на ферму, чтобы достать для детей молока. Ничто не помогает! Десяток людей набрасываются на мужчину и бьют его. Дети рыдают, жена плачет и борется с обидчиками. Пожилые родители прижимаются друг к другу в автомобиле. Какая-то старая карга кричит, что она видела, как этот человек спустился с неба, что это парашютист! Это она заварила кашу, она первая закричала.

Никому в голову не приходит абсурдность происходящего. Будь он действительно парашютистом, сотни, может, даже тысячи людей увидели бы, как он спускается, да и парашют никуда бы не делся – ведь мы на открытой местности! Мужчина падает под ударами людей, продолжающих бить его, но никто не вмешивается, даже на словах.

Обходя автомобиль жертвы, с детьми и пожилыми родителями внутри, колонна движется дальше. Женщина на дороге рядом со своим мужем, убийцы забираются в свои машины. Каждый продолжает путь, как если бы ничего не случилось!

Кто виноват, что все эти люди оказались на дорогах, обезумевшие и сбитые с толку, кто виноват во всех этих трагедиях – потому что я удивился бы, если такое оказалось бы единичным случаем. Война и вторжение хорошее оправдание. Большинство правительств того времени, руководители стран, жаждущие управлять всем, ударились в панику. Они закончили тем, что поверили в собственную ложь, запугали самих себя. Лгали, сеяли панику, заставили всех этих людей заполнить дороги. И сбежали сами, в буквальном смысле слова, одновременно убегая от ответственности, но гораздо с большим удобством, нежели все эти несчастные люди!

Несколько месяцев спустя эти же самые люди поймут, что им нужно вернуться в свои дома, вернуться без страха! Восстанавливать страну – и это правда, что немцы кормили их на пути домой и даже снабжали бензином!

После этого эпизода мы добираемся до Дуэ (город на реке Скарп и канале Сансе на севере Франции), где находим какую-то еду, и продолжаем наше путешествие в Аррас (главный город французского департамента Па-де-Кале. – Пер.). Мы обедаем и, хорошенько отмывшись, находим временное жилье в доме неких очаровательных людей. Ночью город бомбит немецкая авиация, но меня будит английская зенитная батарея, расположившаяся позади сада. Каждый раз, когда она дает залп, дом сотрясается, а я подскакиваю. Утром знакомимся и завтракаем с зенитным расчетом. Обмениваемся адресами. Отличные ребята. По пути к железнодорожной станции видим пылающие здания Французского банка, пакгаузов и разрушенного жилого квартала.

Ну да, мы решили продолжать наш путь по железной дороге. Несмотря на вместительность и комфорт «Паккарда» генерального директора-президента фирмы, продолжать передвигаться в таких условиях невыносимо. На платформе железнодорожной станции, кишащей разношерстной толпой, навьюченной всевозможным багажом и всякого рода мешками, женщина нянчит ребенка, как если бы, кроме них, здесь никого не было. Поезда тоже битком набиты. Вместо них мы предпочли пассажирский состав с его весьма относительными удобствами, о котором нам только что сообщили. Поезд отправляется в Париж. Мы едем вместе с группой студентов.

В Париже мы провели несколько часов в отеле «Альтона» на улице Фобур-Пуассоньер, где больше не осталось номеров, в которых можно переночевать. Мой отец со своим коллегой отправились искать временное пристанище. Париж лихорадило. Первую часть ночи мы провели в баре отеля вместе с каким-то американским журналистом. Два или три раза звучали сирены воздушной тревоги, но никто не пытался найти укрытие. Закончили ночь в каком-то злачном баре, мы с сестрой – в борделе! Это все, что мы смогли найти для ночлега!

19-го, после недолгой ночевки, такси высадило нас у вокзала Аустерлиц, и в 6:30 экспресс помчал нас в Бордо, где мы договорились о встрече с секретарем и шофером с машиной. Прибыв вечером в Бордо, мы с огромным трудом нашли место для ночлега. Жрицы любви под боком, мы снова в борделе, где полным-полно блох.

20 мая мы позавтракали в «Мезон де Бразил» – «Доме Бразилии» (общежитие в парижском университетском городке. – Пер.). Одна группа снова отправилась на поиски пристанища, пока другая искала автомобиль. Мы нашли и то и другое – сторожку в доме барона «Икс», с чьих виноградников поставлялось вино для фирмы моего отца. Затем мы сняли помещение на улице Святого Северина, недалеко от базилики Святого Северина. Нам стало известно, что мы не сможем пересечь испанскую границу с архивами компании, поэтому решили остаться в Бордо, по крайней мере пока.

22 мая я отправился на вокзал Святого Жана, чтобы вступить добровольцем в бельгийскую армию. К моему бескрайнему удивлению, бельгийский и французский офицеры, которых я встретил там, отправили меня домой со словами: «Вы хотите продлить войну?» Ну нет, это в любом случае без меня! Здесь в офисе трудился юный бельгийский бойскаут, которого я сейчас уже не помню. Однако случится так, что я повстречаю этого парня в 1942 году на Восточном фронте, в совсем другой форме! Это наш друг, Фредди Ж.

В один из последующих дней я отправился на биржу труда в надежде найти какую-нибудь работу, чтобы делать что-то полезное, но все впустую. То же самое происходило и в Национальном обществе юго-западной авиационной промышленности, и в других фирмах, которые публиковали объявления о найме на работу. Они говорили, что не доверяют «бошам с Севера»! (Бош – презрительное прозвище немцев во Франции. – Пер.) И это называется они «нанимают»!

С тех пор и до самого конца моего временного пребывания в Бордо я проводил время в прогулках – к площади Кинконс, в парк Кодерана (пригород Бордо. – Пер.), вдоль линии причалов, где был пришвартован пассажирский корабль Бельгийской мореходной компании, на площадь Шапо-Руж и в другие общественные места. Также я часто наведывался в дом моей французской тетушки, которую мы встретили здесь; кузина и кузен становились моими частыми спутниками в этих экскурсиях. Я не видел их с самого детства. Во время нашего пребывания в Бордо город бомбили, и несколько бомб упали на квартал Святого Северина, где живем мы. Если не ошибаюсь, было трое или четверо убитых и несколько раненых.

Я мог бы с легкостью привести множество подробностей, но они не имеют существенного значения, за исключением одной, поразившей меня. 22 июня, в день прекращения боевых действий, или чуть раньше я увидел на другом берегу Гаронны немецкие войска, в основном танки. Танкисты подогнали машины к берегу, чтобы помыть их. Они мылись сами и брились, пристроив зеркала на броне. Со своего берега мне было прекрасно видно, что происходило на другом. Если я правильно помню, то на этом основании я сделал вывод, что немецкие войска войдут в город на следующий день.

В тот день в центре города собралась толпа, чтобы поглазеть на вступление этих войск. Должен заметить, что они хорошо выглядели и произвели на жителей Бордо благоприятное впечатление. Отлично одетые, отлично экипированные. Какой контраст с войсками союзников, которых я до этого видел, – возможно, за исключением англичан, они, несомненно, выглядели менее небрежно, но чьи шлемы и униформа казались мне довольно нелепыми. Естественно, я не осмеливался произнести этого вслух, однако стоявшие рядом жители Бордо, не смущаясь, громко выражали свое восхищение.

С оркестром впереди танки, мотоциклы, конница и пехота проходили маршем в таком идеальном порядке, какого я не видел ни в одной армии, за исключением, быть может, русских, но это уже значительно позже. Толпа вокруг меня не верила своим глазам. Это впечатляло сверх всякой меры!

В последующие дни можно было видеть военных, прогуливающихся по городу, осматривающих памятники и достопримечательности, заглядывающих в магазины. Никакой вольности в одежде или поведении, во всем предельно вежливые, они передвигались небольшими группами по два-три человека с такой дисциплинированностью, которая превосходила все, к чему мы привыкли. Таково было мое первое знакомство с немецкими войсками, и такими были мои первые впечатления.

В начале сентября мой отец решил вернуться в Бельгию. Немцы, естественно, снабдили его автомобиль бензином, но мы вернемся домой по железной дороге. В Брюсселе мы появились 8 или 9 сентября, и в дороге нас кормил немецкий Красный Крест. Мои братья вернулись из армии, и тот, что еще не женат, жил в нашем доме.

В последующие дни у меня несколько причин для удивления. На улице я встретил соседа в моем галстуке и рубашке! Вместе с одеждой исчезло еще несколько предметов. Удивление быстро прошло, и мой отец не хотел, чтобы я разбирался с соседом по этому поводу. Когда мы уезжали во Францию, отец доверил ключи от дома одному из соседей, на тот случай, если вернется мой брат. Перед своим отъездом этот сосед оставил ключи другому соседу, тому, кто обновил свой гардероб за мой счет. Позднее я узнал, что этот человек вступил в движение Сопротивления и был за это награжден, но тогда, в 1940 году, я никак не мог считаться коллаборационистом. Таким образом, он боролся на стороне Сопротивления еще до того, как оно было создано, и, несомненно, принимал превентивные меры.

Все это никак не мешало возвращению к более или менее нормальной жизни. Несколько дней спустя я возвратился к изучению агрономии, но быстро понял, что утратил к ней интерес. Я закончил школу четыре месяца назад. Четыре месяца я жил в условиях полной свободы! И теперь время шло к началу марта 1941 года.

В этот период я восстанавливал свои прежние дружеские связи и отношения, то, чем я занимался раньше, и наконец присоединился к движению, которое возобновило свою деятельность. Были созданы Formations de Combat – Боевые подразделения (FC). Таким образом я перешел из Cadre actif de Propagande – Отдела пропаганды (CAP) в FC. Тренировки проходили на ферме Сент-Элой, принадлежащей лейтенанту Руле, куда однажды заявлялся королевский прокурор, намеревавшийся запретить эти собрания. Мы встречались в Центре Сен-Жосс, на шоссе Лёвен и знакомились с боевыми искусствами на улице Мерселе, а в «Зоннеке», в Одергеме, получили первые уроки бокса. У меня не было проблем с возвращением к своим политическим воззрениям.

Колебания, трусость, политические «пируэты» и развороты на 180 градусов тех, кто отвечал за нашу страну в тот период военных действий, приверженность предвоенной позиции – я со всей определенностью имею в виду наших министров, которые прославились за такое поведение во Франции, а также тех, о ком с тех пор никто и никогда не слышал! И все продолжалось в том же самом духе.

Мы тоже должны были возобновить свою деятельность или следовать выбранному курсу. Во всем остальном подавляющее большинство населения поддерживало короля и с презрением относилось к политиканам, которые посмеялись над ними и своими преступными действиями во Франции ввергли Бельгию в позор. С другой стороны, население не видело в дисциплинированных, дружелюбных немецких солдатах негодяев, какими их часто изображали. Все соглашались с тем, что в качестве «оккупационных войск» они ведут себя вполне достойно, зачастую значительно лучше, чем до них «союзные» войска, призванные в Бельгию в качестве подкрепления. У меня нет намерения обвинять всех союзных или бельгийских солдат, которым, возможно, не хватало твердого руководства, но более всего дисциплины. Я излагаю лишь то, что чувствовал в это время, что слышал, использую те же самые слова, и не более того. И даже сейчас мне никто не возражает! Вот как народ Бельгии реагировал на события того времени.

Поскольку, не считая самого факта вторжения, у нас не было причин ненавидеть оккупантов, необходимо было создать определенную атмосферу, спровоцировать ненависть, что оказалось несложно. Так, спустя некоторое время из Лондона пришли обращения с призывами – призывами к убийствам, саботажу, всеобщему террору. Среди провокаторов ведущую роль сыграл Виктор Де Лавеле. Стоит ли удивляться, что тогдашний терроризм породил терроризм нынешний! С какой стати все, что было дозволено вчера, что считалось правильным и даже рекомендованным в то время, внезапно закончилось бы? Адский процесс был запущен, и ничто не смогло бы остановить его! Эти акции, противоречившие Гаагской и Женевской конвенциям, неизбежно вызвали реакцию, сначала в виде предупреждений, а затем уже репрессий. И тогда началась бесконечная череда событий, которых не желали ни население, ни оккупанты, но которую спровоцировали «подстрекатели к преступлению» из Лондона. А эти шакалы, находясь в безопасности в Лондоне или где-то еще, только радовались происходящему.

Я сделал следующий шаг. Испытывая любопытство к происходящему в мире, я в еще большей степени интересовался Германией, когда обстоятельства привели меня туда. Мысль отправиться и самому все увидеть постепенно овладевала мной, потом захватила полностью. А от этого всего шаг до принятия решения. Возможно, так распорядилась сама судьба, но я до сих пор спрашиваю себя – мог ли я не желать этого? Своевременное отчисление меня из школы только упростило дело, если не считать моего бурного объяснения с отцом. Разумеется, он хотел предотвратить выполнение моих планов, но при этом считался с моей решимостью. Не делая ничего для облегчения моего отъезда, но и ничем не препятствуя ему. Мы уже подобрались к концу марта 1941 года.

В тот последний день месяца, рано утром, я оставил дом, чтобы обратиться в Werbestelle – пункт вербовки для добровольной работы в Германии и подписания контракта. Я хотел увидеть Германию и посмотреть, что происходит в ней. Хотел знать, как живут немцы. Хотел свободно дышать, забыть все те унылые лица, что окружали меня во время бегства во Францию и которые нашел в Бельгии, возвратившись. Мне недавно исполнилось 18 лет, однако я чувствовал себя так, как будто мне не больше шестнадцати, я чувствовал себя таким молодым. Два года в таком возрасте – это немало! В то же время я чувствовал, что все понимаю, но ничего не знаю. Чуть позже, к своему великому удивлению, я обнаружил, что большинство сверстников моего круга до отъезда, казалось бы, знали все, но ничего не понимали!

Во время поездки на трамвае до улицы Шартре я вдруг внезапно осознал, что я, прямиком из детства, из подросткового возраста, с разбегу, хоть и не без сожаления и печали, вступаю в неизведанный мир взрослых! В глубине души я со смятением ощущал, что последующие дни, месяцы, может, даже годы оставят след в моей жизни и, вне всякого сомнения, перевернут ее с ног на голову. Я отлично понимал, что сейчас, в этот самый момент, должен сам преодолеть все трудности, страхи, застенчивость. Что до страхов, то я уже привык подавлять их. Я должен был принять на себя ответственность, которую сам для себя выбрал. Должен был успешно совершить этот огромный прыжок и постараться выбрать место для приземления. Так я видел свое будущее. В этом возрасте чувствуешь себя таким сильным и веришь, что станешь еще сильнее, но все не так просто, как кажется. Тем не менее я должен был найти внутренние силы, все преодолеть, и сделать это сам, не выказывая сомнения или малейшей слабости. Я решил, раз и навсегда, построить себе панцирь и втягивать в него голову при каждом ударе судьбы, дабы найти убежище.

Как я уже сказал, мой отец был не согласен со мной, и это еще мягко сказано, но, хоть порой мы и могли ссориться, я любил его. Знал ли он это? В 18 лет, стыдясь проявления подобных чувств, юноши боятся сказать: «Папа, мама, я люблю вас!» – потому что боятся показаться уязвимым! Однако как приятно было бы это услышать родителям! Я остался без матери в 1939 году. И не будь помехи в виде традиционной в нашей семье сдержанности, было бы куда проще понимать друг друга, а различия в политических взглядах и философских воззрениях не смогли бы осложнить наши взаимоотношения. У меня никогда не возникало проблем с матерью и на самом деле с отцом тоже, но я считал их менее понятными, чем это было на самом деле, как я понял позже. Все было бы намного проще, чем я мог себе представить в то время. Моя молодость не позволяла замечать этого. Не так-то просто было преодолеть эту сдержанность. Постоянная застенчивость, боязнь обнажить свои чувства, оказаться беззащитным – но я был полон решимости пройти через это испытание. Как приходилось проходить многим моим товарищам и всем молодым людям. Несомненно, многим из вас это тоже знакомо.

Трамвай еще не завершил свое движение, и я опасался, что пропущу рандеву с судьбой. Романтизм моего возраста диктовал мне слова, переполненные эмоциями, которые, если подумать, кажутся нелепыми, однако реалии надвигающихся месяцев и лет освободят меня от иллюзий, ибо не сыскать потом слов достаточно сильных, чтобы описать те события. И если я все же их нашел, то мои тогдашние ощущения были именно такими, какими я их излагаю. Стоя на задней площадке, я говорил себе, что мы проехали еще слишком мало. Я с радостью занял бы место вагоновожатого, подстегиваемый любопытством узнать будущее, но слишком возбужденный, чтобы испытывать беспокойство.

Однако несколько минут спустя я уже входил в ворота вербовочного пункта, где меня направили на первый этаж. Я представился, и мне выдали анкеты, которые нужно было заполнить и подписать. У меня имелся выбор – и я отправляюсь в Кельн. До полудня возвратился домой, чтобы собрать одежду, кое-какие вещи и взять фотоаппарат. Вдруг вспомнил, что как-то сказал своему другу, Паулю Ван Брюсселену, что когда-нибудь поеду в Германию. Он пообещал обязательно поехать со мной. Поэтому я немедленно отправился к нему домой, сообщить о предстоящем отъезде. Его мать расстроена. Они с отцом вышли, чтобы поговорить наедине. Я прошу Пауля быть у меня в 14:00 – если он хочет ехать со мной. В 14:39 мы уже направились к Werbestelle и к концу дня возвратились, каждый в свой дом, собрать чемоданы.

3 апреля около 6:00 утра мы покинули свои дома. Немного позднее 7:00 отошел состав, увозя сотни добровольцев, которые, как и я, перевернули новую страницу своей судьбы, устремившись к новой жизни. Мы выгрузились в Ахене, где нас покормили хлебом с маслом, колбасками и напоили кофе – эрзацем, разумеется. Нам также подали очень густой суп, Eintopf – айнтопф, рагу или кулеш, который мы мгновенно съели. Здесь мы встретили французов и француженок, в том числе двух девушек из Ниццы. Я задался вопросом, как они сюда попали. Но это не важно, ведь мы едем вместе только до Кельна, откуда они направятся в Дюссельдорф. Если бы я только знал! В конце концов, в Кельне нас никто не ждал. Слишком поздно было менять пункт назначения. Очень жаль. Мы бы наслаждались певучим южным акцентом, да и в других отношениях девушки совсем не дурны – на самом деле очень даже хорошенькие.

И вот мы в Кельне, а около 17:00 вошли в наше жилище, представлявшее собой деревянные казармы, но вполне приличные, чистые, со множеством клумб вокруг. Эти казармы, или корпуса, построены на небольшой треугольной «площади» позади кельнской фабрики в Кальке (8-й городской округ Кельна). Многие волонтеры уже обосновались здесь до нас, еще больше присоединится к нам позже; всего немногим больше 200 фламандцев, валлонов и брюссельцев. Рабочие, студенты из двух или трех университетов, всех классов и сословий, но в основном вполне приличные, за исключением дюжины парней, которые не внушают мне доверия.

Так началась моя новая общинная жизнь, с общими спальнями и столовыми. Такой образ жизни не вызывает у меня проблем. Я учусь жить и ладить с людьми любого сорта, в основном молодыми, от 16 до 30 лет. И чрезвычайно удивляюсь, повстречав здесь несколько прежних приятелей из своего квартала, Роже Шр. и Эдгара С., с которыми я возобновляю дружбу, и завожу новых друзей, схожих со мной по духу. Могу припомнить не менее 30 имен. Я повстречаюсь с многими из них позже, в легионе, а другие вступят во фламандский легион «Фландрия», включая замечательного товарища, Тео Б., с которым я снова встречусь во время отпуска после ранения, произведенного в офицеры и с ампутированным предплечьем – громадного парня, о котором у меня навсегда останутся самые лучшие воспоминания, как и у всех тех, кто знал его.

Если коротко, то здесь мы учимся в школе при фабрике Гумбольдта. Все учащиеся бельгийцы, за исключением двух немцев, успевших получить ранения на войне и комиссованных. Преподаватели – немцы, значительно старше нас, очень дружелюбно настроенные и не без чувства юмора! Когда что-то идет не так, как надо, или кто-то из нас совершает какую-нибудь глупость, один из преподавателей выходит из комнаты и вскоре возвращается со строгим видом, в увенчанном пикой шлеме военного образца 1914–1918 годов и с церемониальной саблей! Этот комический номер повторяется два или три раза, но никогда не теряет актуальности; преподавательское преображение невероятно оживляет обстановку!

С самого начала отношения складываются теплые, несмотря на то что до моего прибытия здесь произошло несколько мелких неприятностей. Как мне объяснили, нам позволялось пользоваться спортивной площадкой и плавательным бассейном, но кое-кто из наших соотечественников не удержался от вандализма, выцарапав ножом надписи на белых крашеных дверях и сиденьях, так что после ряда безуспешных предупреждений нам закрыли доступ в бассейн. Несомненно, это было делом рук ничтожного меньшинства, но, поскольку внутри автономии нашего лагеря бельгийцы оказались не способны укрепить собственную дисциплину, никаких претензий к немецким властям просто не могло быть. Мы по-прежнему имеем доступ к спортивной площадке, чем я, вместе с несколькими товарищами по лагерю, не преминул воспользоваться.

В Бельгии я наслышался о преследовании верующих гитлеровским режимом. Однако могу заверить: церкви во время служб полны, многие прихожане носят партийные эмблемы, «Зимняя помощь» (зимняя помощь немецкому народу, ежегодная кампания в нацистской Германии по сбору средств на топливо для бедных; также фонд средств, собранных в помощь бедным и безработным. – Пер.), созданная той же самой партией, в огромных количествах продает значки и эмблемы всех сортов на выходе из церквей, особенно протестантских. Единственное утверждение, услышанное мной среди прочих довоенных лозунгов, которое я нахожу справедливым, – так это то, что Германия «страна организованного порядка». Да, в Германии, несомненно, жесткий режим, и здесь все подчиняется порядку, но я не вижу в этом ни малейших проблем. Никаких бросающихся в глаза заголовков газет о вопиющем воровстве, кошмарных убийствах, грабителях банков, нападениях на граждан или изнасилованиях.

Несомненно, преступность в стране существует. Как можно избежать ее? Каким бы ни был режим, люди остаются людьми. Но, подвергнутые наказанию, нарушители закона не увеличиваются в количественной диспропорции, и не так много рецидивистов разгуливает на свободе. Также правда, что пресса никогда не преувеличивает, даже исподволь, некоторые преступления, и я искренне верю, что воры, насильники и прочие преступники не являются сторонниками режима. Разве я не прав, что вижу все таким, каким оно есть на самом деле? Да, я открываю Германию, которая нравится мне такой, какой есть, какой я вижу ее собственными глазами, а не через призму некоторых журналистов. Я говорю то, что видел, почему я не должен этого делать? Тем не менее одна небольшая деталь поразила меня тогда – в Германии пятидесятилетней давности (с момента первого написания этой книги) уже разделяли отходы по категориям.

Питание в лагере было совершенно достаточное и обильное, хотя я бы не сказал, что шикарное. В свои восемнадцать я отличался хорошим аппетитом, как и все в моем возрасте. Более того, если кто-то хотел побольше еды, то мы без проблем получали небольшие батончики хлеба (Brötchen – бесплатно), белого или серого, батоны с изюмом или другую выпечку в многочисленных булочных Калька на Хауптштрассе, без всяких продуктовых талонов и несмотря на наш статус иностранцев. С едой у нас проблем не было, но с текстилем дела обстояли не так хорошо. Здесь полно синтетических материалов, но все хорошо одеты.

Несколько менее приятных типов, о которых я упоминал ранее, играли в лагере в карты, порой на значительные суммы. Однажды поступила жалоба на кражу денег. Это привело к полицейскому рейду в казармах. Они конфисковали мой фотоаппарат. Несколько дней спустя меня вызвали в Kriminal Polilzei – уголовную полицию. Поскольку погода хорошая и у меня есть время, я пошел туда пешком. Плохая погода, кажется, отступила на какое-то время, и теперь на улице было тихо и нарядно. Я оказался перед фасадом здания Völkishcer Beobachter (немецкая газета; с 1920 года печатный орган НСДАП. – Пер.), с огромным роскошным кустом ракитника, полностью усыпанным желтыми цветками. Это прекрасно, действительно прекрасно! Все отлично ухожено, и зеленые лужайки, и голубое весеннее небо над ними, невероятно чистое.

В здании «Крипо» мне не пришлось долго ждать. Меня немедленно пригласили в кабинет. Там расспросили о моей личности, причинах добровольного найма и т. д. Допрашивавший уже был расположен ко мне, поскольку в Германии я вел себя примерно. Он спрашивал о рексистской эмблеме, которую я носил в петлице. Полицейский офицер достал из папки несколько негативов и фотографий. Они с пленки моего фотоаппарата – те, что я сделал по дороге. Тут были фото железнодорожной станции в Ахене и еще две с фабриками в Штольберге. Он говорит, что это неблагоразумно с моей стороны и что мне следует избегать делать такие снимки в будущем, однако возвращает все мне. Мои пленки проявлены и фотографии отпечатаны бесплатно. Полицейский пожал мне руку, все закончено, и я могу возвращаться в лагерь.

Пару раз звучали сирены воздушной тревоги, и нас отвели в бомбоубежище в подвале фабрики Гумбольдта. Кто-то играл в карты, кто-то болтал, другие спали. Среди последних Роже Шр., который не покинул убежище до 6:00, потому что не заметил, что тревога закончилась около 2:00 и все вернулись в казармы. Мы еще долго смеялись над этим.

Однажды, когда мы обедали в столовой, со мной произошло небольшое злоключение. Я сидел рядом с Паулем Ван Брюсселеном, еще с десяток приятелей за другими столами. Присутствовал также помощник начальника лагеря, Карл Гр. И, кажется, еще Эдмон К. Он должен это помнить! В лагере была небольшая шайка, о которой я уже упоминал. Один из них, точно не помню кто, внезапно появился в 5–6 метрах от меня с ножом в руке. Наставленным на меня. Со злобным видом он осыпал меня бранью. Думаю, из-за некоторых замечаний, которые я делал по поводу его поведения. На самом деле он никогда не казался мне хулиганом, скорее всего, ему хотелось создать впечатление, будто он такой крутой, или упрочить авторитет в своей маленькой шайке. Думаю, он набросился на меня за то, что я не воспринимал его всерьез.

Будучи не выше ростом, он выглядел крепче меня и не желал терять лицо, а я не собирался больше позволять ему владеть инициативой. Несомненно, он ждал, что я попячусь, или, по крайней мере, надеялся на это, поэтому оказался захвачен врасплох моим встречным ударом. Я сам удивляюсь, как легко оказалось отправить противника пересчитывать то ли фарфоровые, то ли керамические тарелки, составленные в стопки на столе позади него. Я внутренне благодарю Серлета, Жана Маро и парикмахера, которые преподали нам кое-какие начала борьбы и бокса в Центре святого Жосса. Без всякой бравады я швырнул ему его нож, который упал на пол возле него, и ждал его следующего шага. Он немного помедлил, но передумал продолжать. Подобрав свое оружие, он ушел, бормоча сквозь зубы, что еще доберется до меня. Насколько я помню, ребятам пришлось заплатить то ли за 40, то ли за 60 тарелок. Свидетели сцены и друзья, узнавшие об этом позднее, не могли понять, почему я вернул ему оружие. Что до меня, то я отлично знал, что ради того, чтобы немного порисоваться, стоило рискнуть!

Как-то меня вызвал инженер, директор школы. Он предложил мне пойти работать в Мюльхайм (9-й городской округ Кельна на правом берегу Рейна), на завод «Фельтен и Гийом» – или, с 1923 года, «Карлсверк-Нептун». Одновременно я буду в той или иной степени выполнять обязанности переводчика, и, вместе с тремя другими бельгийцами, мы получим от завода квартиру, отдельную квартиру. Согласен! Разумеется, согласен!

Два дня спустя я уже работал в Мюльхайме. Член моей бригады и бригадир – Франц Хохшерф. Вместе мы работали на прессе, который штампует алюминиевые секции самолетных крыльев. Францу за сорок. Я оператор пресса. Мы сразу же нашли общий язык и образовали отличную команду, даже после того, как он дал мне понять, что прежде был коммунистом, а я сказал, что решительно поддерживаю новый порядок. Это никак не влияло на наши дружеские, доверительные отношения. Он настолько мне доверял, что познакомил со своими друзьями, включая Фрица Лукаса, которого я никогда не забывал. Я ни разу не обманул его доверия. Мы глубоко уважали друг друга, уверенные в чистоте наших чувств и наших противоположных политических убеждений.

Работа не тяжелая, совсем не тяжелая, и вместе с премиями и надбавками я зарабатывал где-то 30 рейхсмарок в неделю; точнее уже не припомню. Мое частное жилье оплачивал завод, что было совсем неплохо. Мы умудрялись накапливать готовые детали про запас, и должен сказать, без труда; мы были способны штамповать больше деталей, чем от нас ожидали. Мы откладывали их в сторону, спрятав за другими деталями, и доставали, когда нам выпадала ночная смена, воскресная или что-то в этом роде. Оставаясь ночами одни в огромном цеху, мы с Францем спали несколько часов в кабине мостового крана в соседнем цеху, в 30 метрах над землей. Утром, до появления новой смены, мы доставали наши запасные детали.

Если не ошибаюсь, я платил 2 с половиной рейхсмарки за горячий обед в столовой, состоявший из супа и десерта, и, кажется, десятку, чтобы заслужить благосклонность одной симпатичной девушки из Нагельгассе, или Каммахер-Гассе – квартала красных фонарей в Кельне. Друзья в Кельне произносят это как Нахельгассе или Каммахе.

Раз уж я говорю об этом, позвольте рассказать небольшую историю. Воскресным вечером мы, как обычно, бродим по городу – Пауль и я, вместе с Карлом Делом. Карл отличный приятель, панически боящийся только бомбежек, но не знакомства с девушками. И этим вечером ему хотелось познакомиться с какой-нибудь девушкой. Но проблема не в выборе девицы, поскольку здесь их в избытке на любой вкус. Что заботило его больше всего, так это выбрать подходящий момент, не в психологическом смысле, как вы могли подумать, но относительно возможности воздушной тревоги. Которая в любом случае «поставила бы его в невыгодное положение» из-за его бомбобоязни. Мы могли видеть, как Карл колеблется, увертывается, делает шаг вперед и два назад и вдруг очертя голову бросается вперед, словно собирается нырнуть в воду!

Затем мы с Паулем видим, как полуоткрытая дверь распахнулась, чтобы поглотить Карла и девушку и снова захлопнуться. И в следующий момент начинают выть сирены, предупреждая о тревоге, как раз когда дверь скрывает Карла от наших глаз. На нас с Паулем нападает неудержимый смех, когда мы видим, как бледное лицо Карла на мгновение выглядывает из-за внезапно распахнувшейся двери, чтобы снова быстро исчезнуть; его силуэт обвивают руки девушки, дверь захлопывается и запирается на ключ изнутри.

Гомерический хохот! Карла похитили! Мы ждем. Нам хочется знать, что будет дальше. Кроме того, нас так сотрясает смех, что мы не в состоянии сдвинуться с места. Мы хлопаем себя по бедрам, друг друга по спине, одновременно пытаясь побороть безудержный приступ смеха и возбуждения.

Десять минут спустя дверь внезапно распахивается настежь, словно от порыва урагана. Мы едва успеваем разглядеть Карла, который мчится прочь и моментально скрывается за поворотом, даже не заметив нас. Мы пытаемся догнать его, но напрасно. Он исчезает из нашего поля зрения в направлении реки. Мы, в свою очередь, добираемся до берега Рейна, вдоль которого не спеша движемся на север, в сторону Мюльхаймского моста. Мы поступаем так каждый раз, когда воздушная тревога застает нас врасплох вечером в городе. Всякий раз, когда осколки снарядов Flak, зенитной артиллерии, падают слишком плотно или слишком близко от нас, мы жмемся к деревьям. Когда опасность минует, садимся на скамейку у реки и любуемся отражением вспышек от орудийных залпов. Мне доставляет удовольствие говорить об этих особых моментах, когда мы могли радоваться в то военное время; война сначала казалась такой далекой, поскольку пока не касалась нас, и все же достаточно близкой, потому что мы, вопреки собственной воле, увязли в ней по самые уши.

Тот семимесячный период, что я провел в Кельне, вспоминается уже как необыкновенное время. Несмотря ни на что, я помню только хорошее. С нежностью вспоминаю романтику первых шагов – нас, юношей, ступавших по дорогам мира взрослых. Да, это они объявили войну, но это мы, кто в конечном итоге будет сражаться на ней и пройдет ее до конца, до самого последнего дня!

В тот момент еще не было таких ожесточенных бомбардировок Кельна, до сих пор пострадали только частные дома. Заводы и их бомбоубежища оказались самыми безопасными местами. Ни в один из известных мне заводов не было ни единого попадания! Ни «Гумбольдт», ни «Клюкнер», ни «Дитц-Магриус», ни «Карлсверк-Нептун» не получили ни малейшего повреждения.

С ослаблением зенитного огня падающих осколков становится меньше. Несколько всплесков в реке, несколько срезанных ветвей деревьев; с хлюпающим звуком врезаются в землю последние осколки, и снова все спокойно. Мы возвращаемся к себе домой. Воскресенье, можно поспать. Около 13:00 мы отправляемся подкрепиться в закусочную рядом с нашим домом. Сегодня сказали бы «слегка перекусить». Это то, что можно назвать сменой диеты, даже если вы едите практически то же самое. В понедельник вечером мы снова встретили Карла, он не помнил, как добрался до дому! Нам никогда не было скучно. У нас всегда был высокий моральный дух, даже в самые сложные моменты. Особенно в такие, как этот!

Я нашел способ продлить свои «выходные». Когда была возможность, просился в ночную смену. Часто подменял женатых мужчин, которые предпочитали дневную смену. Из-за этого завожу много друзей. Таким образом, заканчиваю одну рабочую неделю в 6:00 утра в воскресенье, чтобы начать следующую в 22:00 в понедельник. Поскольку воздушная тревога случалась в основном по ночам, я также исполнял обязанности Brandwache, добровольного пожарного наблюдателя на самом верху высоченных наблюдательных вышек в форме грибов. Отсюда воздушные налеты выглядели особенно впечатляюще. Поисковые прожекторы, чьи лучи пересекались высоко в небе, часто захватывали вражеский самолет, который пытался уйти от них. Залпы зениток, разрывы, бомбы или пожары, вызванные «зажигалками», – все это вместе создавало сцену, какой я никогда не видел!

Свежие новости! Разрушения после бомбежки; когда я отправлялся посмотреть на них, они всегда казались менее значительными, чем я представлял себе во время ночного налета, по крайней мере в начале 1941 года! Но вскоре все изменится. Как и все остальные, в июне я узнал о вторжении немецких войск в Россию. В тот момент я почувствовал своего рода облегчение, сам не знаю почему, но именно это я чувствовал, и многие люди рядом со мной могли утверждать то же самое. Так был положен конец противоестественному союзу. По крайней мере, именно так я отреагировал на подписание германо-советского пакта, хоть и говорил себе, что в тот момент должны были иметься веские причины для этого, о которых мы, разумеется, ничего не знали.

Я встретил двух товарищей по лагерю в Кальке, двух фламандцев, де Вита и де Ваддера, вступивших в войска СС и, после учебного лагеря, отправлявшихся из Кельна на Восточный фронт. Я тоже хотел на фронт. Я сообщил об этом инженеру, который был поражен, но посоветовал выяснить все в городской канцелярии. Сказано – сделано. Я получил 10 дней отпуска, чтобы вернуться в Бельгию. Мне сообщили, что Легион бельгийских добровольцев находится в стадии формирования, и мне предоставили возможность разузнать все как следует. Когда несколько дней спустя я появился в Бельгии, то узнал, что первый контингент только что отбыл на Восток. Это тот, что позже будет назван контингентом 8 августа 1941 года. Но мне сказали, что планируется формирование второго контингента. Что мне было делать? Ждать, рискуя прибыть слишком поздно?[12] Вернуться в Германию и вступить прямо в войска СС?

Когда я возвратился в Германию, 22 или 24 августа, я все еще колебался. Пауль Ван Брюсселен говорит, что он тоже хотел бы записаться, но, поскольку не знает ни слова по-немецки, выбирает Бельгийский легион. Я был уверен, что сражаться на Востоке крайне важно, но тоже предпочел вступить в Бельгийский легион. Я объявил о своем выборе на заводе. Сообщил об этом инженеру, моим немецким друзьям, бельгийским друзьям, а также своей подруге Лени Фл., которая жила на Клевишер-Ринг. Мой друг Франц, мой добрый друг, поздравил меня со смелым поступком. Что теперь осталось от моей скромности? Мне кажется, он гордился мной!

Прошел сентябрь, и октябрь был почти на исходе. 26 октября, ночь перед моим возвращением в Бельгию. Мой товарищ Франц попросил меня пройти с ним в другие цеха, чтобы попрощаться, знакомил меня с теми, кого я не знал. Ему хотелось всем объяснить мой поступок. Он выказывал мне подлинное уважение. Человек, который говорил мне, что он «красный» и уж точно не член Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП, «наци»), но который часто заявлял о своей симпатии и даже восхищении Гитлером, потому что тот свершил много великих дел для своей страны. Если когда-нибудь Франц станет противником, он никогда не будет врагом. Он искренний и прямой человек. Где бы ни встречались такие люди, я глубоко их уважаю.

Почему я больше никогда не смог его разыскать? Если он еще жив, а я в это верю, ему должно быть уже далеко за девяносто! На следующий день он нашел время, чтобы проводить меня на вокзал. Его глаза наполнились слезами! Я не оборачивался. Все равно я не мог ждать момента, когда потребуется все мое мужество, чтобы уехать. В 11:00 мы пришли на Hauptbahnhof – главный железнодорожный вокзал, и по обоюдному согласию, чтобы сократить прощание, Франц ушел еще до того, как я поднялся на железнодорожную платформу. К 18:00 я прибыл в Брюссель.

На следующий день я отправился записываться. Мне сказали, что сейчас формируется Garde Walonne – Валлонская гвардия[13] и что у меня больше шансов для быстрого перевода оттуда в легион. Соответственно, я записался и 3 ноября 1941 года оказался на стрельбище (стрелковом полигоне) в Брасхате (муниципальное образование в Восточной Фландрии, Бельгия к северу от Антверпена). Мой друг Пауль Ван Брюсселен, который не смог покинуть Кельн одновременно со мной, возвратился в Брюссель вскоре после меня, и мы с ним встретились.

О Валлонской гвардии у меня только самые добрые воспоминания. За исключением униформы, довольно нелепой, что казалось мне немаловажным элементом. Вскоре ее, кажется, заменили, когда меня уже там не было. Меня устраивали и дух, и атмосфера. Но все здесь было в новинку, начиная с дисциплины, к которой необходимо приспособиться. Мое первое, оно же последнее, наказание ненадолго вызвало у меня чувство протеста. К счастью, я был окружен друзьями, успокоившими меня. Во-первых, мой брат, – затем ротный писарь Марешаль, – старшина Эрнест С. и другие ребята заставили меня прислушаться к доводам разума и смириться с наказанием – остаться на базе в выходные. Дежурный сержант Леопольд Л. заявился объявить подъем, вошел в комнату и увидел меня лежащим на кровати, тогда как мои товарищи уже на ногах. Опоздание на десять секунд. Подъем, лежебока! Мне кажется, Л. был прямо-таки счастлив, что застукал меня. И это ощущение спровоцировало меня на бунт. Я не мог успокоиться целые сутки. Ладно, проехали, я больше никогда не проштрафлюсь. На самом деле проштрафлюсь еще один раз, двумя годами позже, уже в легионе.

Вопреки тому, что могут подумать те, кто здесь не был, формирование оказалось весьма серьезным, даже суровым, безо всяких послаблений – ни в строевой подготовке, ни в учениях на местности. Разумеется, я предпочитал последнее. Я питал прямо-таки романтическое пристрастие к занятиям на природе, ибо эти песчаные земли, поросшие вереском и соснами или серебристыми березами, казались мне по-настоящему прекрасными в самый разгар осени. Кампин[14] и в самом деле выглядел великолепно, даже когда, окутанный туманом или в пасмурную погоду, сверкает в лучах осеннего солнца. Земли Кампина светились в буквальном смысле слова, а потом иней покрывал их своей вуалью, более легкой, чем тюль, когда на тончайших лезвиях травы застывает роса или когда она скапливается в нежной паутине маленьких паучков.

Я получал определенное удовлетворение от такой жизни, насыщенных, но упорядоченных часов; трудная жизнь, простая и близкая к природе. От свежей прохлады первых морозов немели пальцы и руки, не охлаждая моего пыла к занятиям, скорее наоборот. Холод подстегивал усердие. Я быстро нашел нескольких друзей, образовалась очень сплоченная маленькая группа. Нас было четверо молодых людей, от семнадцати до девятнадцати, переполненных жизненной энергией и энтузиазмом, и эти чувства объединяли нас: Эмиля М., Раймонда П., Альфреда Д. и меня. Наша маленькая ячейка собралась вместе, распалась, затем вновь объединилась по воле судьбы, над которой мы были не властны в течение всего военного времени. Внутри этой группки царило полное взаимопонимание – как с нашими инструкторами, унтер-офицерами, так и с нашим капитаном.

Среди всех инструкторов лучше всего я помню одного, которого мы прозвали Заг-Заг. Невысокий, коренастый, можно сказать, тучный, однако невероятно проворный для своей корпулентности. Получивший несколько ранений в Первой мировой войне, отмеченный большим глубоким шрамом в форме креста – последствия трепанации – на черепе. Из-за этого шрама кое-кто прозвал его Бургундский Крест (ветвистый косой – Андреевский крест). Всегда пребывая в добродушном настроении, без намека на недоброжелательность, он донимал нас тренировками, причем себя не меньше, чем нас. Никогда не требовал от нас больше того, чем мог сделать сам, но поскольку он мог все, то нам приходилось здорово попотеть. Даже сегодня у меня сохранились к нему самые теплые чувства. Он был моим первым инструктором, первым немецким солдатом, с которым у меня сложились хорошие отношения как в дружбе, так и по службе, мы часто беседовали на равных, несмотря на его унтер-офицерское звание, но только в неслужебное время, ибо служба есть служба, а шнапс есть шнапс!

Немецкий капитан (гауптман) Ламбрихт тоже оставил по себе добрые воспоминания, только чуть более сдержанные. Пятидесятилетний, приветливый, с усиками как у Гитлера, седеющий и безукоризненный. Золотые коронки на зубах подчеркивали его улыбку, поскольку он был обходителен, любезен, щедр на улыбки, но без каких-либо послаблений. Превосходный кавалерист, он прекрасно смотрелся и держался в седле, когда вел нашу роту на учения или в марш-броске.

Самым старшим по званию у нас был майор Вульф, который командовал всем этим мирком в штабе кавалерийской школы на стрелковом полигоне (стрельбище). Высокий, подтянутый, лысый, с очень прямой спиной, по определенной причине. Кажется, он носил корсет. А также монокль, причем совершенно естественно, – самый настоящий образчик прусского офицера, сдержанного, но без малейшего высокомерия. Каждое утро, даже если было морозно или шел снег, он, в спортивном трико, занимался на улице гимнастикой, с необычайной ловкостью и сосредоточенностью. Его возраст? Уверен, за шестьдесят. Все остальные инструкторы оказались бельгийцами, многие из них были офицеры-ветераны или унтер-офицеры бельгийской армии.

Нам делали частые прививки против всех серьезных заболеваний, и каждый такой день непременно заканчивался просмотром кинофильмов. Также свободными вечерами или по выходным мы ходили в Брасхат или Антверпен, в основном небольшими группами. В общем, совершенно упорядоченная жизнь, хорошо организованная, полностью ориентированная на обучение и на хорошую физическую подготовку. Один маленький эпизод упорно держится в моей памяти, маленькое воспоминание, не имеющее существенного значения. Как-то утром мы отправились на учения в тот час, когда дети идут в школу. Мы пели одну из строевых песен, переведенных на французский, но с немецкой мелодией, пели слаженно, четко выговаривая слова. Напротив меня по тротуару шла маленькая девочка лет двенадцати, рядом с ней мальчик чуть младше, видимо ее брат. Они оба старались маршировать в ногу с нами, без всякого смущения мило улыбаясь нам. Когда песня закончилась, они заговорили с нами на ходу, просили нас продолжать петь, потому что им нравилась песня. Они говорили по-французски, несомненно, это были дети кого-то из бельгийских солдат, живших в казармах до нас. Вероятно, этот эпизод сохранился в моей памяти потому, что дети находились так близко к нам, и этот краткий диалог казался мне таким естественным, таким непринужденным. Такие вещи всегда выделяются. Интересно, почему, когда в то же самое время происходило множество событий, которые изменили ход истории, выбор целых поколений и которые, со временем, отошли на задний план? Таковы причуды человеческого разума, лабиринта чувств.

Как-то в декабре, во время специального построения, наш Spieß – фельдфебель зачитал перед нами обращение. Легион испытывал острую нужду в извозчиках. Мы с Паулем переглянулись и согласно моргнули. Старшина, который знал о нашем стремлении как можно скорее присоединиться к товарищам в легионе, иронически спросил, где мы научились управлять повозкой. Он, должно быть, прекрасно понимал, что самое большее, в чем мы преуспели, – так это в катании на карусели во время ярмарок. Поэтому велел нам вернуться в строй. Затем пришел запрос на поваров, которых легиону, похоже, тоже не хватало. Мы с Паулем снова сделали шаг вперед перед строем, чтобы снова быть отосланными назад, как и в первый раз. Никогда нам не стать ни поварами, ни извозчиками!

Однако несколько дней спустя нам предоставился случай просить о следующей отправке. По этому поводу мы предстали перед небольшой комиссией, состоявшей из немецкого вербовщика, которому помогали наш старшина и ротный писарь. Писарь спросил, работали ли мы до этого.

– Да, разумеется. В Германии.

– У вас есть два варианта получения денежного довольствия в армии: 80 процентов вашего последнего жалованья или общие выплаты в размере одной рейхсмарки в день.

– Одну рейхсмарку в день.

Вербовщик недоверчиво смотрит на меня.

– Да, одну рейхсмарку в день.

Старшина и Марешаль сказали мне, что я ненормальный, то же самое, насколько я понимаю, пробормотал и вербовщик, а первые двое переводили мне его слова, забыв, что я понимаю по-немецки, или притворяясь, что не знали этого. Я не отступал. Мне было бы стыдно, если бы я выбрал другой вариант. Не будем говорить о бескорыстии, назовем это бравадой! Но меня записали. Теперь оставалось только ждать.

Время бежало так быстро, что уже наступило Рождество, а кажется, что только вчера я начал свою солдатскую жизнь. Армия подарила нам рождественские подарки и пригласила наши семьи провести с нами этот вечер. Моей семьи здесь не было, вы уже знаете почему. Они не разделяли мои идеалы. Я их понимал. Со мной оказался только один из братьев, а еще семьи других. Ничто не могло омрачить нам радость этого семейного вечера. Это наша первая дружеская встреча. Вскоре за Рождеством отмечается Новый год, и в течение месяца все роты оставляют полигон и отбывают в места своего расположения. Нашим будет Намюр (город в центре Бельгии, с 1986 года столица региона Валлония. – Пер.). Вскоре после погрузки мы с товарищами получили увольнительные. Я сошел с поезда в Брюсселе, передохнуть несколько дней. Под конец увольнения я выехал, чтобы за ночь добраться до Намюра. На следующий день знакомился со своими новыми казармами. Это кадетская школа в самом городе.

Жизнь здесь отличалась от той, что в Брасхате, даже после окончания периода специальной подготовки, о которой не скажешь, что тренировки и учения закончились! Наряды по своей сути представляли собой исключительно охранную службу. В городе и пригородах множество мостов. Мы также стоим на страже у госпиталя в Сальзенне (один из районов Намюра. – Пер.), у Отель-де-Виль (здание муниципалитета), у площади Фехтования (плац-парад) и в Цитадели. Что касается меня, то я охраняю пост в Сальзенне, на площади Фехтования и у некоторых мостов, и именно у pont de Sambre – моста через Самбру, где получаю свое первое представление, что нас ждет в России. Той ночью температура падает до -18 или -20 градусов по Цельсию, и деревянный мост всю ночь скрипит и стонет из-за перепада температур так, что можно подумать, будто кто-то пытается сломать его, и это держит меня в напряжении всю смену. Каждый раз это были два долгих часа мучений для ног, рук и ушей. Одного из наших ребят, некоего Фондю, которому уже стукнуло тридцать, застают врасплох на посту в ботинках, набитых соломой. После чего у него было полно соломы в тюремной камере, где он имел возможность поразмыслить, как полагается выглядеть солдатской полевой форме, – целых 24 часа. Как раз в то же время произошел небольшой комический эпизод, который я запомнил. Несколько студентов и студенток надумали поиграть в «умников». Мне неизвестны все обстоятельства, поскольку я там не присутствовал. Чтобы дать им возможность обдумать свое поведение, начальник караула доверил им деликатную работу – всю вторую половину дня драить зубными щетками караулку и коридоры. Девушкам выпала привилегия штопать носки часовым.

В феврале, во время построения роты, капитан Х., офицер-ветеран бельгийской армии, объявил о формировании нового контингента для Восточного фронта. После команды выйти из строя тем, кто уже подал рапорты, он уговаривал остальных поступить так же. Он делал это настолько энергично и убедительно, что у меня не оставалось сомнений, что он собирается отправиться вместе с нами. Несколько человек присоединилось к нам, таким образом подписывая свое поступление на военную службу. Нас построили лицом к тем, кто остался, и капитан так превозносил нас перед ними, что мы были смущены. На самом деле мне было неловко не за себя, а за тех, кто не следовал вместе с нами. Я никак не одобрял действий капитана, который так старался заставить других поехать на фронт, просто давил на них! Мы, 30 солдат, стояли перед ротой. Но только не капитан, который, несомненно, позднее аккуратно заполнит все необходимые документы. Ну и ну! Мы узнали, что за все это время наш капитан ни разу не выказал ни малейшего желания отправиться на фронт! Капитан остался в Намюре.

Однако позднее, в легионе, я познакомлюсь с сыном капитана, Жаном, вступившим в него 8 августа 1941 года, и этот парень заставит меня забыть, что его отец не обладал той же смелостью, что его сын. Капитан волен был сам решать, идти или не идти на фронт… но после такой-то пламенной речи! Меня потряс не столько факт того, что он остался, потому что я не хочу никого попрекать, а то, как подталкивал на это других!

Вечером в один из последних дней февраля было объявлено, что добровольцы Восточного фронта отбывают на следующий день. С этого момента всех нас, естественно, охватило лихорадочное возбуждение, но, увы, следующим утром на Reveille – побудке оказалось, что у меня самая настоящая лихорадка. Я простудился на посту накануне ночью. Когда я сообщил об этом товарищам, сразу стало ясно, что если я признаюсь и попрошусь к доктору, то рискую прослыть трусом, испугавшимся отбытия на фронт. Я ничего не сказал и отправляюсь вместе с ротой на Hauteurs de Jambes – высоты Жамба (городской район Намюра) – для полевых занятий. Плато покрыто толстым слоем снега, что сильно усложняло занятия, зато предохраняло меня от переохлаждения. Но увы! Я впервые пожалел, что наступил перерыв, потому что по мне лучше бы его не было. Когда занятия возобновились, я дышал с трудом, щеки мои горели огнем. К счастью, последняя часть занятий длилась недолго, мы построились и возвратились в казармы. Не тратя время на поглощение пищи, к которой у меня нет никакой охоты, я собрал свои пожитки. Около 13:00 мы были на вокзале, Пауль Ван Брюсселен, Артур В. Е., Морис В. и я – вместе с несколькими другими, отбывающими в том же направлении. Я не подавал виду, что болен, и изо всех сил старался контролировать себя, но чувствовал, что у меня, должно быть, очень высокая температура. Возможно, после лихорадочной активности последних дней спокойная поездка оказалась слишком резким контрастом. У меня теперь есть время подумать, и, вероятно, хорошо, что его предостаточно.

О чудо! Поезд сбавляет ход чуть ли не перед самой остановкой на вокзале в Буафоре (одна из коммун брюссельского столичного региона. – Пер.). Мы хватаемся за эту возможность, а вместе с тем и за наш багаж и спрыгиваем с движущегося поезда. Здесь тоже везде снег. Затем направляемся разными путями к своим домам. Войдя в дом, я без сил падаю в кресло. Когда просыпаюсь, то вижу доктора К., нашего семейного врача, склонившегося надо мной и прослушивающего мою грудь. Именно это разбудило меня. Рядом с ним, с озабоченным выражением лица, мой отец. Диагноз – плеврит! Мне разрешено курить, что довольно странно и что доставляет мне удовольствие. Инъекция густого камфорного масла, очень болезненная. Крайне важно побыстрее встать на ноги. Сплю всю ночь как бревно. Задыхаюсь, и у меня такое впечатление, будто я постоянно нахожусь где-то между сном и бодрствованием. Однако я в достаточной степени в сознании, чтобы дать понять о необходимости сообщить в часть о моем состоянии.

На следующий день мне нанес визит немецкий врач, присланный военным госпиталем с аллеи Короны, в сопровождении ординарца. Военная санитарная машина стояла перед дверью. Доктор довольно долго советовался с нами. Говорил он по-французски. Перед уходом обещал наведаться завтра и просил сообщить ему, если появятся какие-либо проблемы или понадобится его помощь. Доктор считал, что я нетранспортабелен. Мой отец, специально оставшийся дома, позднее говорил мне, что доктор был невероятно дружелюбен и что он потрясен его обходительностью. Интенсивное лечение продолжалось, и мой плеврит быстро отступил. Несколько дней спустя доктор К. запретил мне курить! Вот это удар! Когда я чувствовал себя хуже, я мог курить, а теперь, когда дела идут на поправку, не могу. Позднее я узнал, что доктор позволил мне тогда курить, поскольку считал мои шансы на выздоровление ничтожными.

Вскоре после этого, однажды утром, в 11:00, за мной приехала военная санитарная машина и отвезла в госпиталь на аллее Короны. Мне отвели отдельную палату в изоляторе, который примыкал к задней части госпиталя, со стороны улицы Жана Пако. Помню, это заставило меня подумать, будто они что-то недоговаривают по поводу моего здоровья. На самом деле ничего такого не оказалось. Два или три дня спустя меня навестили немецкие солдаты, говорившие по-французски, по-фламандски и на брюссельском диалекте! Их привел бельгийский санитар. Уже 15 лет он жил в Эттербеке (одна из коммун Брюсселя. – Пер.). Ему за сорок, совершенно лысый, не выше метра шестидесяти. Он ухаживал за моей медсестрой, в которой метр восемьдесят росту и весу, должно быть, килограммов восемьдесят пять. Мы трое прекрасно ладили и веселились, когда собирались вместе.

Поскольку я быстро шел на поправку, то на ноги поднимался слишком рано и разгуливал по коридорам изолятора. Результат: на следующий день проснулся с больным горлом и возобновившейся лихорадкой. Какое безрассудство! К счастью, моя медсестра дала мне какое-то снадобье и настояла, чтобы я никому ничего не говорил, особенно врачам и другим сестрам. Я полоскал горло раствором перекиси водорода, повторяя процедуру каждые два-три часа. О чудо! За два дня все проходит. У нас тут маленький парикмахер из Брюсселя, очень изобретательный. Он собирал все обмылки, которые мы могли найти, а затем перепродавал нам же – после того как перетапливал их и отливал в обычные куски мыла.

Несколькими днями позже доктор решил, что я готов к выписке, и, примерно 20 марта, я отправился в отпуск по болезни в Арденнский замок. По ошибке меня, вместе с немецким товарищем, сначала направили в отель «Покс» в Сент-Юбере (городок в Арденнах, Бельгия. – Пер.). Новое отправление на поезде в Уйе (в Валлонии), откуда мы наконец добираемся до своего замка. Перспектива трех недель жизни в настоящем замке! Моя комната большая, как дортуар[15], но я в ней один. Однако у нее только размеры дортуара. Разумеется, невероятно роскошная, вся в бледно-голубых тонах, с удобной кроватью и элегантной мебелью. Кто из великих мира сего спал в этой постели до меня, простого солдата? Когда я просыпаюсь, ботинки и ремень уже начищены. Завтрак и другая еда подаются здесь в том же духе, как и все прочие услуги. Замок, который был частью сети европейских Гранд-отелей, существует в таком качестве с начала столетия. Немецкие власти лишь слегка изменили его убранство при помощи огромных настенных фресок, где раньше висели картины или гобелены. Сейчас еще зима, но погода не мешает прогулкам ни в лес, ни на экскурсии. Вместе с другими мы с моим другом Карлом отправляемся осмотреть королевский замок Сине, правда не заходя внутрь. Не знаю, возможно ли это вообще. Я обнаруживаю несколько вагонов бывшего королевского поезда и место остановки, предназначенное для этого поезда, и еще один замок, где жил бывший король Румынии, Кароль (Карл. – Пер.). Короче, мы осматриваем все интересное в ближайших окрестностях.

6 апреля мне сообщают о предстоящем отправлении небольшого контингента, который намерен соединиться с группой, отбывшей 10 марта. Я немедленно подаю рапорт о прерывании своего отпуска и поспешно возвращаюсь в военный госпиталь, чтобы забрать выписные документы, подтверждающие, что я пригоден для фронта, KF-Entlassunsschein. Доктор объявляет, что я пригоден к строевой службе, и выдает мне соответствующее разрешение, но только после того, как сообщает о разговоре с моим отцом, приходившим требовать, чтобы меня комиссовали. Доктор обещал ему поговорить со мной и комиссовать, если я буду согласен. Этот добрый человек делал то, что считал своим гуманитарным долгом, уважая при этом мой выбор, а я считал, что это только мое дело. Таким образом, совесть каждого из нас была чиста, но мой отец, несомненно, потерял покой, и я его хорошо понимал. А сейчас еще лучше, чем тогда.

9 апреля 1942 года я останавливаюсь в казармах Святого Жана на Ботаническом бульваре, а 10 апреля поезд мчит нас к Мезерицу (город в бывшей прусской провинции Позен (Познань), ныне Мендзыжеч, Польша). Сегодня начинается моя жизнь в качестве легионера.


Глава 2. Обучение (в Бранденбурге)

У меня нет хронологических заметок о времени моего обучения, поэтому я поделюсь воспоминаниями, которые до сих пор живы во мне. Выехав из Брюсселя на поезде 10 апреля 1942 года, чтобы присоединиться к своим товарищам, отбывшими 10 марта, я рассчитывал, что достигну Мезерица 11 или 12 апреля, а затем уже Регенвюрмлагеря (буквально «Лагерь дождевого червя». – Пер.)[16].

После всех этих лет в моей памяти всплывают события того времени – некоторые отчетливо, некоторые смутно. Лагерь находился довольно далеко от города Мезериц, в слегка холмистой местности с сухой песчаной почвой, поросшей березами и хвойными лесами. Местность выглядела сильно пересеченной и крайне сложной для тренировок. При всем при том лагерь оказался вполне приемлемым, как и само его расположение. Двухэтажные здания имели все необходимые удобства продуманно построенных казарм, территория хорошо ухожена, с лужайками, цветочницами и кустарниками, а также большими деревьями.

Погода, все еще холодная в начале нашего прибытия, быстро переходит в весеннюю, и мы наслаждаемся теплом и солнцем. У нас замечательные инструкторы, строгие в учебное время и дружелюбные вне службы. Много раз они оказывают мне доверие и показывают фотографии своих семей. Один из них, у которого жена и две дочери, садовник-декоратор. Кажется, ему 32 года. Такое общение происходит обычно во время «перекуров», когда мы растягиваемся на траве или песке или прислоняемся к деревьям неподалеку от составленных в пирамиду винтовок.

За ранним подъемом следует быстрое бритье, затем построение в спортивной форме перед казармой. После чего мы трусцой бежим на спортивную площадку за пределами лагеря. Бежим через лес, заросли можжевельника и других колючих растений, которые то и дело царапают нас, несмотря на все предосторожности. Потом преодолеваем по чти трехметровое ограждение, окружающее лагерь и сделанное из наклонно установленных бревен. Спрыгивая с верхней точки, мы движемся все время бегом, к ровной площадке. Здесь мы можем на выбор спрыгивать в пустоту с края ямы для прыжков, толкать ядро, играть с мячом, прыгать в высоту или длину, играть в чехарду. Короче, не имеет значения, что мы делаем, лишь бы все время на бегу и ни минуты простоя. Через час, все так же трусцой, возвращаемся к казармам, иногда мимо озера, чтобы немного поплавать. Затем моемся, завтракаем и строимся для занятий. Днем нас обучают теории, чистке оружия и одежды, после чего следует проверка. Порой у нас бывают ночные занятия и длительные марш-броски, утомительные, но полезные для меня, для моего здоровья и пригодности к службе после плеврита.

Учение трудное, очень трудное, но оно отлично подготавливает к тем испытаниям, которые нас ждут в России. Все мы в прекрасной форме и, несомненно, нарастили мускулатуру и прибавили в росте, как, например, я. А те, у кого был избыточный вес, потеряли лишние килограммы жира и приобрели выносливость. О «Лагере дождевого червя» у меня самые светлые воспоминания. В физическом плане я чувствовал, что превратился в мужчину, а о моем моральном духе позаботится война. 6-й роте, состоящей из «молодняка», всегда доставалось больше нас! Да! Поскольку мне уже девятнадцать, я был определен в 7-ю роту «стариков»! Как часто по вечерам, когда наше служебное время заканчивалось, я жалел «молодняк», которому необходимо было напрягаться больше других, которых наказывали «всех поголовно» и чаще, чем нас, которых строили для пробежек, для выучки «спать на ногах», строили и в полотняной форме, и в шерстяной. Строили с ранцами, потом без ранцев, в противогазах и без них, и, поверьте мне, я много чего еще упустил!

И тем не менее мы находили время и желание подолгу прогуливаться небольшими группами по окрестностям, совершать «набеги» на кондитерские Мезерица по меньшей мере в 12 километрах от лагеря, чтобы набить живот пирожными. Во время пребывания в Регенвюрмлагере я никогда не страдал от голода. Хорошо это помню, но кое-кому еды не хватало. И все же я никогда не оставлял еду на тарелке или в котелке. Это точно. Однако случались и мелкие кражи – сигарет, порций джема или кусков хлеба. И тогда поднимался шум! Злоумышленнику следовало преподать урок солидарности и показать всю отвратительность его поступка. Запирать тумбочки запрещалось. Поэтому разоблаченному или сознавшемуся в краже злоумышленнику предстояло испытать «ядовитый укус центуриона». Растянутый на столе обнаженным по пояс, крепко удерживаемый несколькими товарищами по казарме, нарушитель подвергался безжалостной порке ребят, стоявших подле него. Но зато потом все забывалось, абсолютно все. Несомненно, в этом причина того, что «бургундцы» никогда не оставались в беде без помощи своих товарищей. Такова наша солидарность, наша дружба – такой была, такая есть и такой останется навсегда!

В Регенвюрмлагере также имелось два неполных батальона индусов, поражавших нас до глубины души. Одетые в Feldgrau – серую полевую форму, но с разноцветными тюрбанами на головах (насколько помню, в соответствии с кастовой принадлежностью), они производили неизгладимое впечатление. У многих из них пальцы были унизаны перстнями с драгоценными камнями, а офицеры имели великолепные волосы. Мы часто с любопытством наблюдали, как они моют свои длинные волосы или заплетают их перед тем, как водрузить сверху тюрбан. «Бургундцы»[17], со своей невероятно короткой стрижкой на голове, должны были чувствовать себя обделенными перед лицом такого необычного представления! Какие мысли могли бродить в голове в такие моменты?

Другие воспоминания об учениях в Регенвюрмлагере приходят ко мне вперемешку, словно сквозь туман. Вспоминаю немецкую девушку из лагеря BDM[18] на дальней стороне озера, которая, видимо, наблюдала за нами из своего убежища в кустах на другом берегу, когда мы купались. Разумеется, плавок на нас тогда не было. Посещая парикмахеров, «бургундцы» всегда сетовали на уставные правила насчет стрижки и длины волос, в открытую завидуя «индусам».

В 40 метрах от нашего блока, на небольшом холмике, стояла газовая камера, где мы проверяли герметичность наших противогазов и приучали себя к использованию этого варварского приспособления, от которого большинство из нас быстро отказалось, заменив его фильтрующую коробку другим impedimenta, или impedimenti (военное снаряжение. – Пер.), казавшимся нам более полезным!

А еще у нас был пес, ставший нашим талисманом, – очень красивая овчарка, немецкая, кстати, и разве можно было нас за это осуждать? Этот наш приятель позднее будет серьезно ранен осколком. За ним ухаживали, и он поправился. Погиб ли он на Северском Донце? Мы дали ему имя Пак, по названию противотанковой пушки, и у меня сохранилось фото, где он рядом со мной.

Еще были боксерские поединки, Р. Мархал против Жана Маро, погибшего в автомобильной аварии после войны, тот самый Жан, который мог запеть «Maman, les p’tit bateaux»[19], когда пути нашей роты пересекались с ротой «молодых», и prévot – командир «молодых» мог ответить из строя: «Это мы, «gagas»[20] из 7-й…» Из этого периода вплоть до 23 мая у меня есть еще кое-какие воспоминания!

В тот день мы совершали наш великий исход. Насколько помню, нам стало известно о нем за день до отправки. Всех нас, юнцов или подростков, преждевременно повзрослевших, охватило лихорадочное возбуждение. Знаменательный день, Jour J[21], наконец наступал. Мы были готовы встретить все, что угодно, перетерпеть все, что угодно, но, более всего, преодолеть все, что угодно, дабы победить все на свете, начиная с самих себя.

Все было готово, словно для парада, все упаковано: ранцы, сухарные мешки, подсумки, саперные лопатки, противогазы и комбинезоны химической защиты, оружие, палатки. Мы были готовы отправиться в великое путешествие, которое оставит по себе незабываемые воспоминания у тех, кто вернется, ибо мы знали, что вернутся не все. В товарных вагонах – по 8 лошадей или по 40 человек в каждом[22] – каждый из нас обустраивал небольшой уголок на соломе. Спальные мешки и снаряжение выстроились вдоль стенки или сложены стопками. Эти несколько квадратных метров станут нашим единственным домом на 16 дней. Лошади, их подстилки и фураж – все, включая полевую кухню, боеприпасы и наш провиант, также выдвигались на новую сцену действий.

Вид всей этой, горящей энтузиазмом и говорливой молодежи, столпившейся перед тем, как закроются двери вагонов, пока еще открытые, не мог не вызвать сочувственную улыбку тех гражданских и военных, кто наблюдал за нашим отправлением. А потом… прощальные слова людей, с которыми когда-либо пересекались наши пути, в городе или сельской местности. Эти люди, несомненно сдержанные по природе, более не скрывали эмоций. Они обрушили на нас шквал напутственных слов, и я благодарю их за поддержку. Сами того не подозревая, они помогали нам справиться с неуверенностью.

Плавно, почти без малейших толчков, наш поезд набирал ход, и вокзал исчез из вида. Но даже сейчас мы различали людей, продолжавших смотреть нам вслед. О чем они думали? О сыне, супруге, женихе, которые уезжают вместе с нами? Или о тех, кто однажды уедет точно так же?

Равнины Мекленбурга проносились мимо нас, однообразные, хоть и освещенные солнцем. Путь наш пролегал мимо нескольких полустанков, переездов и, вдалеке, крестьян, которые приветственно махали нам из своих повозок, за ними были их жены или дочери с покрытыми косынками волосами. Пораженные шевронами на наших рукавах, они, должно быть, оставались в недоумении. Что неудивительно, поскольку в то время еще редко можно было видеть иностранных добровольцев. Скоро пейзажи начали меняться каждый день, и мы к этому привыкли, но, несмотря ни на что, с ходом дней и событий, «бургундцам» пришлось делать многое без подготовки, зачастую на грани возможного, в условиях армии – особенно германской.


Глава 3. Путь на Восток: 16 дней на соломе

Оставив Мезериц, наш поезд направился к Швибусу (Свебодзин, Польша. – Пер.), далее через Лиссу (Лешно, Польша. – Пер.), Глогау (Глогув, Польша. – Пер.), Брно, Вену, Шопрон, Будапешт, затем Дебрецен, Пашкани и Яссы, пока не оказывается в СССР. Мы увидели Карпаты и плодородные равнины Бессарабии, множество рек и речек. 28 мая 1942 года проехали через Тирасполь, двигаясь все дальше и дальше, но по-прежнему на восток. Погода была великолепной и оставалась такой на протяжении всего удивительного путешествия. Все время солнечно и действительно очень тепло. Что вскоре побудило нас с несколькими товарищами устроить себе летние квартиры. Примостившись на открытых вагонах с сеном, предназначенным в качестве подстилок для лошадей, мы выдернули из середины несколько тюков и устроили себе нечто вроде жилого пространства на открытом воздухе. Мы проводили здесь все дни и почти все ночи. Тут было куда приятнее и прохладнее, чем в вагонах. Кроме того, спать или просто валяться на тюках соломы значительно мягче. У нас имелся лосьон от загара, который мы купили в войсковой лавке Регенвюрмлагеря незадолго до отъезда и которым мы намазывались, чтобы привыкнуть к палящему солнцу. О чем, хоть и запоздало, потом пожалели, когда, глянув друг на друга, разразились диким хохотом. Два локомотива, тянувшие наш поезд, были явно не электрические, и копоть из их труб быстро превратила нас в трубочистов. Попытки вытереться привели лишь к тому, что мы размазывали смесь сажи с лосьоном по нашим лицам. Недолго думая нашли отличный душ – наливные башни для паровозов. Однако вода из них бьет мощной струей и с большой высоты. Необходимо было быть крайне осторожными, пока один товарищ открывал задвижку при помощи цепи.


Карта Восточной и Центральной Германии, Западной Польши, прилегающих земель Чехословакии и Австрии, показывающая места дислокации легиона, штурмовой бригады и дивизии «Валлония». (Джордж Андерсон, © Helion & Company)


Часто на память приходит мелкая, но комичная подробность. Это способ облегчиться на ходу, когда поезд движется без остановок и когда невозможно больше терпеть. Присев на корточки на подножке, лицом к вагону и крепко удерживаемый своими приятелями, главное действующее лицо шутливо покрикивает на обитателей вагона, которые наклоняются немного ниже, чтобы лучше видеть. Всегда находятся те, кто ожидает своей очереди, усевшись в дверях вагона со свешенными наружу ногами. Этот способ передал нам и даже продемонстрировал – при помощи жестов – немецкий капитан, весьма дородный, но невероятно подвижный. Капитан никак не уронил своего достоинства, поскольку все выглядело вполне естественно. Мы немного посмеялись, включая самого капитана, и взяли себе на заметку, повторения не требовалось.

Однако во время нашего путешествия случалось так много событий, так много смешных моментов, что я больше не могу располагать их в хронологическом или географическом порядке. Я рассказываю о них по мере того, как они всплывают в моей памяти. Например, у нас имелся вечно полуголодный бедолага, который на спор, за время меньшее, чем нужно на написание этого, проглотил 40 сваренных вкрутую яиц, что продавали девушки у вагонов, когда поезд останавливался неподалеку от деревни, города или даже в чистом поле. Кто знает, откуда они пришли? Должен сказать, что чемпиона по поеданию яиц тем же днем пришлось эвакуировать из-за жутких колик и я больше никогда не видел его в легионе! Дальше, на Украине, встречались такие же девушки, женщины или дети, на каждой станции, при каждой остановке. В Венгрии и Румынии они спешили со всех сторон, предлагая нам, в зависимости от региона, шоколад, выпечку – порой весьма хорошую, или бекон. Еще кукурузные оладьи, почти везде крутые яйца, фрукты. С продвижением на восток выбор продуктов становится скуднее, менее качественным, менее аппетитным, однако наши молодые желудки без проблем переваривали все, особенно потому, что мы давным-давно отвыкли от подобного изобилия!

Полевая кухня, установленная на платформе, кормила нас в любой промежуток во время остановки поезда, и то же самое делал сержант-квартирмейстер, который разносил хлеб и товары из войсковой лавки. Разумеется, не обходилось без частой чистки оружия и проверок прямо перед вагонами, на полосе отчуждения. Проводились также особые инспекции, нацеленные на проверку сохранности НЗ – неприкосновенного запаса, и следует отметить, что в результате некоторые из парней были подвергнуты наказанию.

Стоянки поезда, особенно в России, порой затягивались надолго, поскольку железнодорожное полотно здесь было обычно одноколейное, редко больше. Случалось, наш состав отводили на боковую колею на разъездах, и нам приходится ждать, пока пройдут поезда в противоположном направлении или другие составы, груженные техникой, боеприпасами или солдатами, возвращавшимися из отпуска. Эти поезда, хорошо защищенные от мародеров или партизан, были менее защищены от коварных «бургундцев», поскольку встречались составы, груженные провиантом! В то время партизан на Украине было совсем немного. Тем не менее случайные встречи между составами, груженными съестным, и некоторыми голодными и ненасытными «бургундцами» имели свои последствия. Судя по меню некоторых «бургундцев», некоторые грузы продовольствия вряд ли достигли пункта назначения в целости и сохранности и, таким образом, прибавили проблем получателям, квартирмейстерам. Я видел по крайней мере одну железнодорожную цистерну с вином, всю дорогу поливавшую тонкой струйкой щебень вдоль путей. Случайный выстрел? В любом случае прицельный и на нужной высоте. Тогда многие шлемы и котелки еще целую неделю пахли вином. Какая потеря!

Случай этот произошел в Румынии, как мне кажется, в Яссах, где маленький парк за железнодорожной станцией стал свидетелем порыва страсти влюбчивых «бургундцев». Надо сказать, что в то время мы еще не говорили по-русски, а наоборот, больше по-французски. Я, как идиот, пустился в разговоры с начальником станции и солидной четой неопределенного возраста, довольный тем, что говорю на французском, тогда как мои товарищи, по крайней мере некоторые из них, предпочли вести в этом маленьком парке куда более интимные и успешные беседы с местными красотками, которые были явно моложе той женщины, с которой беседовал я. Говоря по совести, должен заметить, что узнал я об этом поздно. Увы, слишком поздно! Наш поезд уже тронулся с места. И видимо, поэтому я, как пропустивший самое главное салага, теперь слушал пылкие россказни приятелей об их подвигах. Однако я подозреваю, что тут не обошлось без бахвальства и приукрашивания, поскольку они не переставали болтать об этом следующие две недели.

С другой стороны, если что и имело место абсолютно точно, так это свадьба, поскольку я сам был приглашен и присутствовал на ней, тоже в Румынии. Прямо в чистом поле. Где мы увидели небольшое строение, домик путевого обходчика, но издалека доносился шум, точнее, звуки скрипок и других инструментов! Мы в очередной раз стояли на месте, уже довольно долго, без всяких признаков скорого отъезда. Сколько еще стоять, мы никогда не знали наперед. Музыка становилась громче, и вскоре появилась длинная процессия, возглавляемая цыганским оркестром. Люди были одеты, как на каких-то экзотических открытках, в своеобразные штаны, вроде длинных кальсон, в черные жилетки и красиво вышитые белые рубахи. Женщины в белых платьях, еще богаче украшенных вышивкой всевозможных цветов. Мы наблюдали, затем приблизились к свадьбе. Очень вежливо нас пригласили присоединиться, и мы согласились без уговоров. Таким образом, кое-кто из «бургундцев» оказался в толпе гостей, позади скрипок и, вскоре, уже в деревеньке, что в километре от железной дороги и нашего поезда. Перед деревенской управой танцевали, и я заметил «бургундца», отплясывавшего с молоденькой невестой, очень хорошенькой и намного моложе его жены. Я предпочел воздержаться, поскольку за всю жизнь танцевал всего лишь пару раз, и кованые подошвы моих новых ботинок представляли слишком большую опасность для моих возможных партнерш. Тем не менее я не отказывался от подносимых мне стаканчиков, а также от обворожительных улыбок, адресованных нам. Но не осмеливался отвечать на пристальные взгляды и соблазнительные улыбки, поскольку нельзя было расслабляться, чтобы оставаться готовым уйти в любой момент! Мы стояли, как зачарованные, словно родственники, с которыми давно не виделись. Два часа, может, три, я точно не помню. Однако память об этом приеме, об этом празднестве, будет долго приходить к нам бессонными ночами и в часы одиночества. Да, все, кто там был, даже сегодня помнят, словно это было вчера. Это был момент покоя, момент радости в неумолимой судьбе, которую мы сами себе выбрали. Но надо было оторваться от этого веселья и возвращаться к поезду, потому что вдалеке не переставал дымить паровоз. С сожалением, с тяжелым сердцем и комком в горле, я попрощался, мои друзья тоже. Несколько поцелуев, очень целомудренных – к моему великому сожалению, – дружеских поцелуев от едва знакомых, которые мы тоже будем помнить. Однако так лучше, меньше горечи расставания, и больше драгоценных воспоминаний!

Теперь нужно было бежать так, чтобы пятки сверкали, и добраться до поезда с удвоенной скоростью. Боясь слишком сильных переживаний, поскольку в таком возрасте сердце легко воспламеняется, я не мог не вернуться еще два или три раза, чтобы попрощаться и принять пожелания доброго пути от новых друзей, которых мы знали всего несколько часов. Мы находились не далее чем в сотне метров от наших вагонов, когда паровоз дал гудок и повторил его несколько раз. Мы ускорили бег, и я увидел, как те, кто оставался в поезде, машут руками в сторону деревни, которая уже далеко от нас. Оглянувшись, я увидел двух «бургундцев», замешкавшихся дольше нашего и теперь расплачивающихся за блаженство на свадьбе бегом за поездом. Две маленькие фигурки в отдалении, задыхающиеся в дорожной пыли. Поезд уже тронулся, и им едва хватило времени, чтобы с помощью товарищей вскочить на ходу на подножку. Последний, исполненный тоски взгляд назад на чудесные поля, где уже дружно взошли кукуруза и пшеница. Безмятежная сельская местность, залитая солнцем, где медленно оседала поднятая нашим движением пыль и которая своим пасторальным очарованием словно бросала вызов войне. Что за безмятежность, какое очарование весны! Вскоре все это размывается иными сельскими пейзажами, другими горизонтами. Еще одно воспоминание, но я не могу забыть, что с каждым оборотом колеса мы приближалась к фронту! Временами все мы думали об этом, представляли это, но каждый держал такие мысли при себе, стараясь не мешать сокровенным мыслям друга. Наша молодость еще обладала той застенчивостью, которая с возрастом пройдет.

Случались и другого рода происшествия – из-за беспечности некоторых «бургундцев». Во время неожиданных остановок эти «бургундцы» повадились оставлять поезд, не обращая особого внимания на остальных, в поисках каких-либо приключений или чтобы прикупить чего-нибудь для себя, не заботясь о длительности остановки и теряя поезд из виду. Были и такие, кто ради удовлетворения своих прихотей, даже не отходя слишком далеко, с удивлением обнаруживали, что поезд уже тронулся с места, без всякого промедления, хотя им казалось, будто он только что остановился. Поэтому порой случалось видеть, то тут, то там, как какой-нибудь «бургундец» бредет вдоль путей в кителе и штанах или, даже, только в одних штанах. Иногда, в тот же самый день или пару дней спустя, мы видели, как они возвращались, одетые в китель начальника станции или в нечто иное, полученное от некой сострадательной души или просто от кого-то, кто желал поддержать престиж армии и сохранить уважение к ней среди гражданского населения. Такие беспечные товарищи ожидали нас на платформе железнодорожной станции, где их оставил поезд с возвращавшимися отпускниками или состав более высокого приоритета, который мы пропустили, пока стояли на боковой колее. Именно такая неприятность произошла с нашим товарищем, Эрнстом, который погиб на Кавказе несколько месяцев спустя. Мы не узнали его, еще бы! Два дня спустя после исчезновения он ждал нас на платформе станции, одетый в железнодорожную форму, темно-синюю с красным кантом, и без штанов от полевой формы, в которых оставил поезд.

Воскресным утром мы проезжали Чехословакию (еще до Румынии)[23]. Кажется, где-то около 8:00 или 8:30. Небо чистое и голубое, погода, как всегда, прекрасная. Поезд пересекал открытую местность с маленькими фермами, состоявшими из домиков, разбросанными то тут, то там. Небольшие сады, окруженные деревянными изгородями, уже изобиловали всеми весенними и летними цветами, придавая пейзажу нарядный вид. В отдалении, сквозь дымку теплого утра, я мог разглядеть пригороды и сам город. На дороге, идущей к городу вдоль железнодорожного полотна, виднелись группки велосипедистов, едущих рядом друг с другом или на тандемах. Множество молодых людей направлялись из города на природу, другие же двигались в противоположном направлении, в город. Шорты и легкие платья девушек настраивали на несколько романтический лад. И снова мечты. Люди шли на церковную службу или возвращались с нее, другие направлялись на пикник за городом. Я догадывался об этом, видя молитвенники в руках и прикрепленные к велосипедам корзины для пикника и рюкзаки за плечами. Что напомнило мне другие пикники, дома, до войны, которые уже казались такими далекими! Находились, конечно, несколько «бургундцев», безуспешно пытавшихся пригласить прохожих недвусмысленными жестами, понятными даже чехам, ни слова не знавшим по-французски, в наши «спальные вагоны». Кое-кто из этой молодежи отвечал приветственными жестами, но не принимал приглашение. Другие, их большинство, следовали своим путем, уставившись взглядом на руль или смотря прямо перед собой. Возможно, это была враждебность, возможно, безразличие. Однако это не слишком беспокоило меня, и вид столь прекрасного воскресенья по-прежнему наполнял меня радостью.

Поезд, все еще медленно ползущий, сбавил скорость, но теперь мы были уже почти в городе. Переливающиеся в лучах солнца колокольни и разноцветная черепица крыш придавали ему праздничный вид. Множество колоколен и куполов великолепной архитектуры заставили меня подумать о Вене или Праге. Я бережно храню на память чудесные почтовые открытки, на которых сияют крытые медью купола колоколен, а оконные стекла отражают солнечные лучи так, что кажется, будто город охвачен огнем! Поезд, со скоростью пешехода, вкатился между двумя платформами. Это был Брно! На платформах и возле вокзала толпа, пестрая от женских платьев всевозможных цветов. Но поезд не останавливался, и вместе с тем, как он набирал скорость, видение исчезло. Еще один, очень удачный, снимок себе на память.

Около 11:30, незадолго до полудня, поезд остановился в чистом поле, и полевая кухня на платформе стала потчевать нас супом. Отличный «айнтопф» из гороха и бекона. Сопровождаемая стуком котелков, смехом и разговорами, к полевой кухне выстроилась очередь. Те, кто уже возвращался с полными котелками, не ждали и поглощали свою трапезу прямо на ходу. Но гурман, который пока ел, услаждая свой взгляд видом еды, сделал любопытное открытие! Постойтека! Изюм в гороховом супе? Должно быть, повар что-то напутал, не разглядел, что у него там на дне мешка! О нет! У изюма крылья? Невероятно! Боже правый, да это мухи! И тут поднялся невообразимый шум! Кричали все, даже те, кто уже проглотил почти всю порцию. Все были возмущены. В этот день и сержанту-квартирмейстеру, и лейтенанту, Жану В., и ротмистру фон Рабенау и другим пришлось выслушать много чего нелицеприятного! За этот день я узнал больше ругательств и оскорблений, в основном на валлонском, чем слышал за всю свою жизнь. Кое-кто из наиболее взвинченных ребят зашел слишком далеко. Немного погодя нас всех осчастливили другим супом и небольшим добавочным рационом. Ничего не потеряно – ни боевой дух, ни даже война, по крайней мере пока!

Чтобы разнообразить занятия, что помогало нам коротать время, два или три раза я проводил часть пути в наряде с товарищами на платформе с зенитными пулеметами на турелях. Люди отправлялись на пост при каждой смене караула, все 24 часа в сутки, чтобы быть готовыми к отражению воздушного налета. Если не ошибаюсь, на таких платформах было установлено по два тяжелых пулемета sMG (нем. schwere Maschinen-Gewehr – буквально «тяжелый пулемет». – Пер.). Во время всего пути они должны были быть готовы в любой момент вступить в бой. Время тянулось довольно медленно и монотонно. К счастью, пейзаж по сторонам, со всем своим разнообразием и новизной, хорошо отвлекал нас, как и разговоры, темы для которых никогда не иссякали, а порой и визиты вроде моего. Расчеты пулеметов располагались не так комфортно, как мы в вагонах с сеном, но это длилось не более 24 часов, 16 из которых под палящим солнцем, без всякой защиты, что буквально доводило до изнеможения. Этот молодняк из 6-й роты, на который чаще всего выпадали смены, держался на голом энтузиазме и находил в себе силы радостно распевать песни. Отсутствие радио в вагонах заменяли пение или болтовня этих юных певцов, которые пока не удостоились Железного креста, но кое-кто из которых закончит первую кампанию под крестом деревянным или под березой! Каждый вспоминает об этом иногда, но без пафоса, и я об этом тоже помню, помню и о них. Да и кто из нас мог их позабыть?

У нас сейчас 29 или 30 мая, и вскоре мы догоним наших товарищей, отбывших раньше нас, 8 августа 1941 года. Несколько дней мы уже находились на территории СССР. Нам больше не встречаются ни табуны полудиких лошадей, как в венгерских puszta[24], ни огромные конные заводы со множеством великолепных наездников, за чьей вольтижировкой мы наблюдали с восторгом и восхищением. Все в прошлом. Местность в основном плоская и однообразная. Редкие избы, крытые жестью или соломой, изредка встречались деревни. Несколько тяжело нагруженных крестьянок. Одеты бедно и убого. Так это и есть советский рай? Может, дальше будет лучше? Поезд мчал нас к лесу, и мы приближаемся к нему. Вот мы у леса, и поезд, слишком поздно сбросивший скорость, резко остановился.

Что случилось? Вижу справа людей, устремляющихся к лесу. Среди них prévot, Йон Хагеманс[25]. Он в шортах, голый по пояс, пристегнутый к ремню шлем болтается на ходу, автомат на плече. Это взвод, который в любой момент поднимается по тревоге. Такой взвод, из сменяющихся по очереди, всегда готов при любых обстоятельствах вступить в бой. Люди Хагеманса, экипированные примерно так же, как и он, совсем не по уставу, реагируют мгновенно. Из леса в нашу сторону раздается несколько выстрелов. Лично я, в своем вагоне с соломой, не слышу ничего, как и мои друзья. Парни углубились в лес, развернулись в цепь, как на учениях, и исчезли из вида. Все спокойно, но, на всякий случай, по тревоге поднят еще один взвод из хвоста состава, а зенитные пулеметы направлены на лес. Время от времени до нас доносились несколько одиночных выстрелов и коротких автоматных очередей. И опять ничего! Через добрые четверть часа, может быть больше, мы услышали голоса; затем я увидел, как один за другим возвращались отправившиеся на разведку ребята. Они ничего не видели и не слышали. Партизаны? Охотники? Игра воображения? Кто знает! Все заняли свои места, и поезд тронулся. Лес, затем, для разнообразия, степь, снова лес. Это была Украина!

Сегодня 1 июня 1942 года. Не припомню ни единого облачка на небе с тех пор, как мы оставили Регенвюрмлагерь. Погода неизменно просто замечательная, очень жарко. Это действительно война? Не сплю ли я? Все то, что я вижу, что испытываю, – неужели это реально? Порой я задаюсь таким вопросом! Поезд продолжает катиться, проходит утро, затем полдень и обеденное время. Когда, в 14:00 или 15:00, я приподнялся и высунулся из норы в соломе, то инстинктивно посмотрел вперед. И тут же увидел огромное металлическое сооружение. По мере приближения мне становилось ясно, что это верхние арки моста, огромного моста. Еще не доезжая до него, мы увидели реку. Широкую и величественную, это Днепр! Когда тают снега или идут проливные дожди, он, должно быть, еще шире, потому что мост распростерся намного дальше теперешних берегов реки. Но и сейчас Днепр выглядит весьма впечатляюще.

Теперь мы в самом центре Украины. Затем сразу же появился Днепропетровск, первый большой русский город, который мы должны проехать, потому что Одессу мы миновали, объехав ее по пригородам. Мы уже пересекли Прут, Днестр, Южный Буг и Ингул, но Днепр грандиознее всех. Колокольни в форме луковиц, бревенчатые дома пригородов и унылые старые постройки, мрачные и полуразвалившиеся – в самом центре города. Солнце и широкие дороги с утрамбованной землей несколько компенсируют все это уныние и нищету. Я говорю «дороги», потому что язык не поворачивается назвать их улицами или проспектами. Двери, оконные переплеты, деревянные или железные, без малейших следов покраски или если где-то она и осталась, то, должно быть, еще со времен до Октябрьской революции! А ведь она была в 1917 году! Все кругом ржавое – да, это главное впечатление, которое остается в памяти. Ржавчина повсюду. Даже старые кирпичные кладки кажутся покрытыми ржавчиной, пропитанными, влажными от ржавчины. Ни единого нового здания или хотя бы более или менее недавней постройки. Все старое, старое, старое. Здесь все, похоже, осталось с царских времен и, несомненно, ничего не построено за советское время. Может быть, встречаются исключения в виде тех или иных промышленных зданий, но это не наверняка[26]. Я вспоминаю «Отверженных» Виктора Гюго.

Мы въезжаем на вокзал Днепропетровска, очень большой вокзал со множеством путей, похожий на сортировочную станцию. Везде суматоха, все заняты. Немецкий персонал очень активный, славяне особо не спешат. Великое множество грузовых вагонов вроде нашего или постарее, выстроилось на путях. Двери и окна зарешечены колючей проволокой или, местами, забиты досками. Все эти вагоны заполнены русскими военнопленными. Здесь их тысячи и тысячи. Вероятно, 10 или 12 составов, каждый из нескольких десятков вагонов, по 40 и более человек в каждом. Сколько их? Трудно сказать. Я вижу, как из нашего поезда летят в сторону ближних к нам военнопленных сигареты и куски хлеба. Остановка в Днепропетровске длится добрых два часа. С чувством облегчения мы покидаем это печальное зрелище, этот унылый город. Когда мы снова в чистом поле, мне кажется, что становится легче дышать. Уныние этого города оказалось просто удушающим. У меня такое ощущение, что теперь все намного серьезней, что «легкая» жизнь приближается к концу! Мы движемся вперед, весь день и весь следующий день, пока не наступает ночь. Под утро поезд остановился. Нам так и не удалось снова заснуть, но по отдаленному гулу мы уже догадывались, что наше путешествие на этом новоявленном «Восточном экспрессе» заканчивается здесь.


Глава 4. Славянск. До фронта рукой подать

Наступило 3 июня 1942 года, и мне казалось, будто я уже расслышал отдаленную канонаду, очень далеко отсюда, и разглядел ее сполохи в небе. Именно в этот момент стало предельно ясно, что фронт совсем близко. Уже не ночь, но еще и не день. До нас доносились шум и звуки жизни, звук шагов по щебню. Дежурные сержанты поднимали людей. С этого момента волнение и шум только усиливались. Здесь мы разгружаемся, мы в Славянске!

Солнце зашло и быстро поднялось. Все на скорую руку умылись у насосов, которые мы обнаружили вблизи станции. Город выглядел довольно значительным, хоть и не сравним с Днепропетровском. Менее заселенный, но широко раскинувшийся, как все русские городские агломерации. Как обычно, мощеных дорог не было. Ничего, кроме песка, ничего, кроме грязи. Повсюду древние лачуги, старые дома или убогие избы, но все это выглядело не так уныло, как в большом городе. Нет времени для более детального осмотра, мы выдвигаемся! Собираем свои пожитки, застегиваем ранцы и сухарные мешки. Немного ругани, обычной для подобных ситуаций, и крики тех, кому не удается сразу отыскать свои вещи, разбросанные за время длительного путешествия. Это те, кто не привык к порядку и аккуратности! Это всегда одни и те же, кому вечно не везет. Затем надо помочь с разгрузкой материальной части, лошадей, повозок, полевых кухонь, оружия и провианта! Все это выстраивается вдоль путей, в большой суматохе, с криками и руганью, но вполне успешно. Мы готовы выступать. Что теперь?

Пока мы были заняты работой, послышался гул голосов: «Chef[27] здесь!» Все стекаются к зданию, перед которым мы видим плотную толпу. Да-да! Вождь здесь! Много шума, протянутые руки, общение. Он не сильно изменился, но сразу же бросилась в глаза одна, наиболее заметная черта. Не осталось ничего от «студента». Мне кажется, больше ничего не изменилось. Все та же улыбка и те же воодушевляющие речи, вселяющие в нас присущий ему энтузиазм. Большинство из нас уже готово двигаться без остановки до самого подножия Уральских гор! Мы должны признавать это, поддерживать это. И это факт, в следующие месяцы мы продвинемся маршем очень далеко. Нам не терпится проделать марш первого дня, и первые несколько сотен метров мы шагали колонной по три и с песней. Взводы и роты четко построены. Но как только мы вышли за город, ширина дороги не позволила нам так двигаться, и вскоре по обеим ее сторонам параллельно шагали две колонны; рукава закатаны, воротники расстегнуты, и винтовки в удобном на данный момент положении.

Дегрель занял место во главе колонны и маршировал вместе с остальными. Так он сопровождал новобранцев, то есть нас, первые несколько километров, потом снова сел в седло и поскакал в направлении Браховки в сопровождении своих адъютантов. Что до нас, то мы продолжали маршировать, как на учениях в «Дождевом черве», но только на этот раз все всерьез. Мы шагали и шагали, и я чувствовал, как в глубине моей души прибавилось торжественности, но мне было хорошо. Ногам удобно в подкованных ботинках. Главное – не набить мозолей! Мы смотрим на равнину по сторонам и возвращаемся к своим прежним разговорам. Регулярно делаем десятиминутные привалы. Все, как мы и ожидали, все спокойно на этом участке. Безбрежный горизонт, и мы можем видеть все на дальнем расстоянии. Ближе к вечеру заметили деревья, лес впереди и справа от нас. Наша колонна свернула к лесу, наконец мы вступили в него. Огромные дубы и буки, но еще и купы взрослых деревьев, выросших из побегов, и, конечно, березы. Мы составляем оружие и снимаем ранцы. К четырем устанавливаем палатки. Следует заметить, что мы натягиваем их из того самого брезента, который одновременно служит нам в качестве плаща-пальто. Короче говоря, крайне необходимый предмет амуниции.

Пока мы были заняты обустройством и пока полевая кухня готовила еду, мирную тишину нарушили приглушенные звуки далеких разрывов. Вскоре воздух в лесу, где мы находились, прорезал свист и прогремели два взрыва. Упало два тяжелых артиллерийских снаряда, но достаточно далеко от нас. Мы были поражены! Должно быть, разведывательный самолет засек наше продвижение к лесу и сообщил по радио о нашем присутствии здесь. Определенно, на нас хотят произвести впечатление. Нам это не снится. Мы действительно в России, и это действительно война! Скоро лес обрел прежнее спокойствие, но на этот раз мы впервые пронюхали порох, а это вовсе не пудра для лица (игра слов: англ. powder означает и порох, и пудра. – Пер.). Это действительно первый запах войны, который я хорошо запомнил и который до сих пор не забыл. Прислонившись к деревьям, мы болтаем и выкуриваем по нескольку сигарет, перед тем как отправиться спать в свои палатки. Под охраной часовых ночь прошла без происшествий. При побудке мы получили из полевой кухни кофе и перекусили возле палаток. Воды нет, поэтому не умывались. Навьючили на себя амуницию и выступили. Похоже, вчера артиллерия находилась в 16 километрах от леса. Мы регулярно получаем новости, с подробностями, и задаемся вопросом, откуда они берутся, поскольку они, по большей части, безошибочны и точны. Наш марш возобновился, и, время от времени, до нас с юго-востока снова доносится артиллерийская канонада.

В полдень входим в деревню, ту самую, что занята нашими товарищами, в Браховку! Как свидетельство нашего боевого духа, громко звучит песня, и те, кто гуляет по Браховке, замирают на месте. Они услышали французский! Так это и вправду подкрепление, о котором вчера говорил Дегрель! Мы приблизились к первым «старикам», которые остановились посмотреть на вновь прибывших. Каждый из нас высматривал знакомые лица. Я быстро нашел нескольких знакомых, поскольку знал достаточно много ребят из первого контингента. Старые товарищи, такие же рвавшиеся на войну, как и я, друзья детства или по школе. Мы все очень удивлены, и нам неприятно видеть хмурые лица и редкие улыбки. Большинство моих старых товарищей встретили меня дружелюбно. Постепенно к ним присоединяются и остальные, и я вместе с ними испытал огромную радость от нашего воссоединения. И все же не обошлось без насмешек и неприятных замечаний со стороны некоторых «стариков», направленных на ребят из нашей роты. Надо заметить, что прохладный прием мы встретили лишь со стороны части товарищей, отбывших 8 августа, но не всех. Не следует обобщать. Некоторые из «стариков» говорили, что, если бы мы не прибыли, их бы репатриировали. Это замечание, которое я слышал несколько раз, вполне справедливо. Ведь им пришлось пережить Громовую балку[28] и суровую зиму 1941/42 года. Такое отношение удивило меня, поскольку мы рассчитывали на более теплый прием, и все же я без труда нашел для них оправдание. Быть может, у меня еще будет случай отыскать многих старых товарищей, с которыми меня связывали прочные узы дружбы и большинство из которых будут рады видеть меня.

Обе наши только что прибывшие роты построились, и к нам подошел капитан Чехов (капитан Г. В. Чехов (1892–1961) – белоэмигрант, бывший офицер Русского Императорского флота, командовал с 8 августа 1941 года 3-й ротой Валлонского легиона, в марте 1942 года всем легионом, с ноября 1944 по 1945 год – штурмбаннфюрер СС (майор), командир 70-го добровольческого гренадерского полка СС; сумел избежать выдачи и заслуженной кары в СССР, сменив фамилию на фамилию матери – Шер. – Пер.). Вот это выправка! Крепкий, коренастый, уверенно сидящий в седле. Голос мужественный – невероятно мужественный. Приветствие в его духе, мне нравится. Нас обеспечили жильем, одна изба на отделение (10 человек). Нашему отделению досталась изба на склоне в юго-восточной части деревни, неподалеку от мельницы. Мы – это сержант Фавилль, наш командир отделения, братья Антонис, А. Девю, А. де Смедт, Раймон П., Эмиль Е., Парментье, товарищи, чьих имен я не помню, и я, всего девять пехотинцев. Мы устроились в избе, где еще находились и ее обитатели, русская семья, состоящая из четы неопределенного возраста, дочери с маленьким ребенком, чей муж наверняка в Красной армии, и еще одной дочери, кажется одинокой. Также у них имелись: одна лошадь, две коровы, несколько коз и козел и, вдобавок ко всему, домашняя птица. Все животные содержались в хлеву, который был пристроен к избе, с дверью, ведущей прямо в жилище. Зимой или когда просто холодно дверь всегда остается открытой на ночь, чтобы дать теплому воздуху от животных свободно циркулировать, помогая таким образом обогревать дом, хоть и способствуя при этом проникновению ароматов из хлева! С другой стороны, щель под дверью в хлев позволяет домашней птице свободно разгуливать по всему дому в любое время года! Поскольку мы спим на земле, куры, утки и гуси переступают через нас по нескольку раз за ночь. Поначалу мы просыпались со страстным желанием свернуть шею безмозглой птице, но в конце концов привыкаем. После нашего первого ночлега день 5 июня был отведен на проверку оружия, подгонку снаряжения, получение указаний и формирование новых подразделений. День пролетел незаметно.

Посреди ночи мы проснулись от суматохи. Что происходит? Я вижу входящие и выходящие тени. Это наши русские хозяева. Они ходили то в хлев, то обратно в дом. Я уже совсем проснулся и, при свете масляной лампы с фитилем из стебля кукурузы (керосинка), увидел, как мужчина положил на деревянный стол новорожденного теленка. Женщина с дочерьми вооружились старой мешковиной, которой обтирали его. После того как телячий туалет закончен, теленка возвратили его матери. За это время проснулся ребенок, который зашелся непрерывным плачем. Бабушка взяла его на колени, пока мать готовила для него хлебный суп. Я наблюдал, как она смешивает молоко с мукой в горшке, стоявшем на плите, которую растопили, чтобы обогреть теленка. Все быстро было сделано, и мать вылила содержимое горшка прямо на стол, где только что лежал теленок, даже не протерев его тряпкой! Затем бабушка обмакнула указательный палец в хлебный суп, разлитый на столе, несколько раз потерла его между пальцами, чтобы остудить образовавшуюся кашицу. Потом сунула палец, покрытый этой жижей, в рот младенцу, который по достоинству оценил кашицу, несмотря на все вышеописанное. Приятного аппетита, малыш! Операция продолжалась до тех пор, пока на столе хлебного супа больше не осталось. Думаю, ребенок снова заснул, потому что я сделал то же самое.

На следующий день женщины отправились на полевые работы, а мужчина остался дома, как и в последующие дни. Он ждал, когда вернутся женщины, чтобы приготовить еду, потому что готовили поесть и мыли посуду перед тем, как вернуться в поле, разумеется, они. Все это время мужчина пребывал в ожидании, делал самокрутки с махоркой и размышлял. Его единственное занятие, единственное увлечение – это лошадь. Я редко видел работающих мужчин[29]. Хотя женщины трудились не покладая рук! В это время оставленный дома ребенок покоился в чем-то вроде квадратного низкого ящика, с длинными шнурами в каждом углу, которые вверху сходятся вместе и прикрепляются к гвоздю с большой шляпкой в потолочной балке. Таким образом, младенец проводит первые месяцы жизни между землей и небом. Чтобы он заснул, ящик медленно поворачивают, пока шнуры не совьются полностью, а потом отпускают. И эта импровизированная колыбель вращается вокруг своей оси, вперед и назад, практически бесконечно! Что дает домашним возможность заниматься своими делами без того, чтобы им мешал детский плач.

У нас сложились просто прекрасные отношения с хозяевами. Похоже, для них война уже окончилась. Они просто ждут возвращения своего зятя. И принялись за привычный образ жизни. Мы делились с ними нашими продуктами, а они делили с нами свою обычную пищу: капусту, картошку, масло и молоко. Иногда цыпленка или гуся.

На следующий день над деревней пролетели два или три русских самолета. Когда мы их заметили, то, согласно инструкции, легли на спину и стали палить по ним из винтовок. Летели они низко, и наши ружейные выстрелы представляли для них большую опасность. Затем появился немецкий самолет, один-единственный, и русские самолеты пытались скрыться. Тут же началось преследование, и, несколько минут спустя, снова появляется один из русских самолетов с тянущимся за ним шлейфом дыма. Он врезался в землю немного северо-восточнее деревни. Мы поспешили туда. Никакого движения при нашем приближении. Мы склоняемся над стеклами из плексигласа. Летчик в кабине мертв. С некоторыми усилиями извлекли его тело и уложили на степную траву. Вскоре прибыл наш доктор, но он лишь засвидетельствовал смерть. Мы забрали личные вещи и документы, имевшиеся на борту (коих минимум), которые отправили в штаб дивизии.

С большим любопытством, поскольку это в первый раз, мы осматриваем самолет, по правде говоря довольно примитивный, и особое внимание обратили на приборы. Я немедленно принялся вырезать ножом красную звезду с крыла аэроплана, другие делали то же самое с различными эмблемами на крыльях, на кабине и на хвостовом элероне. Следует сказать, что это было несложно, поскольку все поверхности самолета были сделаны из грубой ткани. Другие снимали шкалы приборов, часы, высотометр, указатель крена и т. д. или части плексигласа с фонаря кабины. У этого первого военного трофея нас собралось не менее десяти человек. Несколько человек стали рыть могилу и похоронили летчика. Собрали полевые цветы, положили на могилу и дали салют в его честь. Если по правде, то все мы были немного взволнованы. И дабы не показывать этого, каждый старался делать вид, будто ему все равно или он интересуется чем-то другим. Это первая могила на нашем пути!

На следующее утро жители деревни обратились к нам и позвали за собой. Что на этот раз? В 100 метрах от деревни нам показали лежащую на земле корову. Она билась в конвульсиях и раздулась, как тыква. Боже правый, они что, думают, будто мы ветеринары? Мы ничего не можем сделать для бедного животного, не больше, чем они сами. Наконец нас попросили пристрелить ее. Действительно, больше тут ничего не поделаешь, и мы тут же выполнили эту просьбу. Крестьяне говорили, что это уже третья или четвертая корова, умершая таким образом за две последние недели. Позднее наш доктор объяснит нам, что это неизлечимая болезнь. Для этих бедных людей, у большинства из которых только по одной корове, видеть, как умирают их кормилицы одна за другой даже в лучшие времена, просто катастрофа! «Chesko yedno, woïna!»

На следующий день я написал пару писем домой. Внезапные крики и отдаленный гул оторвали меня от моего занятия и заставили выскочить наружу. Был слышен звук приближающегося самолета. Определенно, в этой богом забытой степи скучно не будет. Я бросился к barza. Не знаю более подходящего слова для этой частично опоясывающей избу террасы. Как и вчера, я увидел летящий в нашу сторону самолет, низко, с шлейфом черного дыма за ним. Он горел, и окутывающее его пламя выбивалось из-под капота двигателя. На этот раз самолет был больше прежнего и, как и тот, разбился неподалеку от деревни. Сейчас он находился совсем близко, и мы увидели опознавательные знаки. Это немецкий самолет! «Хейнкель-111». О боже! Им не спастись! Объятая пламенем машина ударилась о землю, и мы, задыхаясь, побежали к ней, чтобы попытаться сделать хоть что-нибудь. Но когда мы приблизились к самолету, то сразу увидели, что тут уже ничем не поможешь. Пламя удерживало нас в десятке метров от самолета, и мы не могли его погасить. Мы не могли приблизиться ни на шаг. Из-за жаркого огня нам приходилось прикрывать лица руками, и я чувствовал, как пламя обжигает их даже через рукава. Пришлось отойти чуть назад. Проклятая беспомощность!

Огонь быстро спадал, и трое или четверо из нас попытались подойти поближе. Все равно, жар был еще сильный, и это притом, что ничего не взрывалось, ни топливные баки, ни боеприпасы! От перегретого металла пышет жаром. Несмотря на это, один из моих более смелых товарищей попытался добраться до кабины и, после нескольких попыток, обмотав руки кителем, сдвинул фонарь кабины. Мы увидели, как с него градом льет пот, но ему удалось с огромными усилиями ухватить тело одного из летчиков и перевалить через борт кабины. Трое наших оттаскивают его в сторону и опустили на землю. Теперь очередь пилота. И вот оба летчика лежат рядом. Они почти обнаженные, их форма и летные комбинезоны сгорели, а то, что осталось, обуглилось! И только немного погодя мы заметили, что, несмотря на предосторожности, обожгли руки, но ничего серьезного. Мы обожглись, пока вытаскивали тела. Разглядывая тела, увидели, что летчики буквально изжарились. Один из них, крупный, совсем раздулся. У него три пулевых отверстия в груди, из которых выходят пузырьки, похожие на кипящий жир. Другой маленький, съеженный, обгорел дочерна!

Это было их последнее задание… Наше началось после ухода доктора. Мы вырыли две могилы чуть поближе, чем для вчерашнего русского пилота, и похоронили двоих товарищей по оружию. Быстро были сделаны и установлены два деревянных креста, увенчанные найденными в самолете шлемами. Как и в тот день, несколько цветков, последние почести. Салют в их честь. Трое парней, которые еще два дня назад были противниками, теперь бок о бок лежали в месте своего последнего, вечного упокоения. Один в своей родной земле, двое других в чужой, далеко от родной. Их семьи получат стандартные телеграммы «Am Feinde für das Vaterland gefallen» – «Пал за Родину в бою с врагом», и еще личные вещи. Печальные воспоминания! Что касается русского летчика, не знаю, как у них поступают в таких случаях, сообщают ли семье и каким образом. В любом случае трагедия одинакова для жены, русской или немецкой, для родителей, для детей-сирот. Я рад, что не женат, хоть дома и дал кое-кому обещание. Будь я женат, то чувствовал бы себя менее спокойно, но сейчас я мог сказать, что ощущал себя свободным. Сегодня было время для эмоций, но что будет завтра?

Утром следующего дня мы вышли на задание, связанное с артиллерийским взводом, с полевой артиллерией. Нас восемь парней, и мы направились в Славянск или, точнее, возвращались туда раздобыть лошадей. Шли той же дорогой, но на этот раз ложились в один день – неплохая прогулка! Ночевали в Славянске и, заполучив лошадей, отправились обратно в Браховку. Два моих товарища, бывалые наездники, первые несколько километров ехали верхом. Остальные, включая и меня, вели лошадей в поводу. Нет ни седел, ни уздечек. С уходящими километрами грязная дорога утомляла нас все сильнее, и я решил тоже ехать верхом, но, без стремян и уздечки, для новичка вроде меня, это было совсем не просто. Я старался изо всех сил и, не подумав, как последний дурак попытался использовать землю и грязь в качестве трамплина, но, разумеется, мои ноги сразу же по самые щиколотки тонули. И только после неудачной попытки я догадался, что мне нужно найти дерево.

Через 7–8 километров на горизонте появилось небольшое деревце, и я прибавил шаг. Добравшись до места, первым делом срезал ветку, чтобы сделать мундштук для удил, а затем подвел одну из лошадей к дереву. Вскарабкался на двухметровую высоту и соскользнул на лошадь. Попутно отвязал другую. Вот так было значительно лучше, и мундштук отлично исполнял свою роль. Действительно, так меньше устаешь! Через два с лишним часа дороги я пришел к выводу, что у лошади слишком сильно выпирает хребет, и задался вопросом, почему лошади не появляются на свет прямо под седлом? Нет, природа не все предусмотрела! Я не осмеливался слезть с лошади, поскольку вокруг ни единого деревца, которое помогло бы мне спешиться. Решил дождаться более подходящего случая, чтобы перекусить, но и небольшая разминка пошла бы мне на пользу, особенно моему седалищу.

Немного погодя я передумал и решил, что следует сделать привал и поесть. По правде говоря, это оказалось очень кстати, потому что ноги мои затекли, а зад болел. Мы поели и немного размяли ноги, но засиживаться не стоило. Затем – к черту мою гордость! – я попросил товарищей помочь мне взобраться на лошадь. Чуть было не сказал, сесть в седло! Потом «Но!» – на французском, и «Пошла!». Курсом на Браховку.

Мучения возвратились, и я скоро убедился, что страдает не только моя задница, но и почкам тоже изрядно доставалось. У меня не получалось привыкнуть к такой езде; чем дальше, тем хуже. Создавалось впечатление, будто я сидел на гребне скалы и, до того как мы доберемся до места, лошадиная спина превратится в лезвие ножа, на котором покоится мой зад. Разумеется, я менял положение, смещаясь то влево, то вправо. Километр или два ехал сидя ближе к шее, потом сдвигался назад, к крупу. Однако никакого облегчения. Моя ахиллесова пята находится именно там, где вы думаете! С невероятным облегчением я увидел замаячившую на горизонте Браховку. Сразу по прибытии я готовлюсь слезть со своего эшафота, однако, после четырех или пяти часов верхом на лошади, понимаю, что не тут-то было. В довершение всего появляется капитан Чехов, который подъехал встретить нас, верхом, как и мы, но надо ли говорить, что держится он в тысячу раз непринужденнее? И он… ему это нравится, что совершенно очевидно! Мы выпрямляемся, чтобы отдать честь, по крайней мере я пытаюсь. У меня такое ощущение, будто я сижу на зубьях пилы. Капитан приглашает нас спешиться. Я не в состоянии до конца поднять ногу, и вот уже все мое лицо запылало от стыда. Одеревеневший, я повернулся на лошади вокруг своей оси и грохнулся на землю. Я успел заметить досаду на лице капитана, который отвернулся, потрясенный моей манерой верховой езды, а еще более, моим способом спешиваться. Должно быть, он нашел их отвратительными, что мне очень даже понятно. И я уже знаю наверняка, что никогда мне не служить в кавалерии и никогда не удостоиться звания «ротмистра»!

С 12 по 16 июня мы занимались тренировками, а также реорганизацией, и в эти дни я воспользовался подвернувшейся возможностью перевестись из пехотной роты, к которой был приписан, в ПАК (расчет противотанкового орудия), а потом обратно, в пехоту. Не знаю, что мне больше по душе, но, думаю, я как-то разуверился в привлекательности и превосходстве артиллерии. О! Ничего особенного, таким вот образом я вернулся. Пехота ведь царица полей? По крайней мере, так поется в одной из наших песен. Формировался пехотный контингент для отправки подкрепления на фронт на Северском Донце, и я в нем, вместе с несколькими «стариками» и новоприбывшими. Среди прочих старшина (фельдфебель) И. Шено и сержант Генере (унтер-офицер). Последний позже погиб в Индокитае, в одном из боев в рядах Иностранного легиона.

17-го мы выступаем к Северскому Донцу. Дорога к фронту явно не усыпана розами. По пути встречались признаки недавних боев. От едкого дыма першило в глотке, он исходил от разрушенных и сгоревших изб. Но к нему примешивался и другой запах, запах трупов людей и лошадей, которыми теперь был усеян наш путь. Зловонная атмосфера! Этот запах я никогда не забуду. Воронок от снарядов становилось все больше и больше, как и поврежденной техники, орудий и разбитых повозок, грузовиков и другого транспорта, сожженного или изрешеченного пулями. Все это принадлежало русской армии. Вот от избы осталась только торчащая в небо печная труба. Здесь изуродованный кусок стены, повсюду дымящиеся развалины. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что бои были ожесточенными и здесь их эпицентр. Мне говорят, что мы в Спаховке.

Сегодня мое первое боевое крещение! Я чувствовал возбуждение, но мой желудок сжимался и сердце билось сильнее, когда я думал об этом, поскольку час истины наступит совсем скоро. Наверно, я боялся! Каждый раз, когда усиливалось сердцебиение, я старался не думать об этом, однако с приближением критического момента отсрочка становилась все меньше и меньше. Я смотрел на других, чтобы понять их чувства, но все скрывали свой страх, или им не страшно! Гордость не позволяла мне спросить; и потом, сегодня все были неразговорчивы! Это заставляло меня думать, что все мы чувствовали себя одинаково и что никто не признался бы в этом, даже за все сокровища мира! И когда я пытался пошутить, чтобы создать впечатление, будто мне все нипочем, слова падали в пустоту, и мне еще повезло получить в ответ парочку натянутых улыбок, запоздалых и явно просто вежливых. Думаю, никого одурачить не удалось!

Сейчас мы передвигались по лесу, и Северский Донец протекал где-то совсем рядом. Русские были на другом берегу, и тишина стояла просто оглушающая. Сердце бешено билось, и я изо всех сил пытался успокоить его. Порой оно стучало так сильно, что боялся, как бы его не услышали русские или, не дай бог, мои товарищи. Я что, и вправду трусил? Но ведь я был впервые под вражеским огнем! Командир отделения и командир взвода тихим голосом и жестами отдавали приказания. Вот впереди просвет в деревьях. Просека. Мы должны теперь передвигаться рассредоточившись, с осторожностью, пока не окажемся в нескольких метрах от просеки. Нам следовало пересечь эту просеку поочередно, короткими перебежками и по сигналу командира отделения. Я остановился у дерева, прямо возле опушки, горло пересохло, в висках стучала кровь. Опустился на колени, чтобы успокоиться и не представлять собой заметную мишень, и увидел, что остальные сделали то же самое. Никакого движения, и я увидел Северский Донец, тихо текущий чуть ниже. Русские на другом берегу! Река здесь не шире 20 метров, прямо предо мной. Но мне нельзя терять из виду командира отделения, таковы указания. Опасно даже на мгновение уступить своему любопытству ради изучения окрестностей.

Командир отделения поднял руку. Двое вскочили, словно подброшенные пружиной. Как зайцы, они выскочили на просеку. Ну все! Теперь был черед мой и еще одного товарища. Я выскочил на просеку в тот момент, когда первые двое бросились на землю, и, когда пришла моя очередь, я тоже лег или, точнее, упал. Было слышно, как побежали следующие. Двое первых поднялись и снова побежали. Почти сразу же я проследовал за ними. Русские открыли огонь тут же, как только мы появились на просеке, но услышал я его только сейчас. Четыре или пять перебежек, и мы снова оказались более или менее под прикрытием деревьев на другой стороне просеки, но русские продолжали стрелять, по крайней мере еще некоторое время. Разумеется, я слышал свист пуль, пока бежал, но осознал это только сейчас! Успокоил дыхание и убедился, что сердцебиение быстро пришло в норму, или почти в норму. Страх прошел, и я даже не заметил когда. Ну и ну, чудеса! Думаю, страх исчез в тот самый момент, когда я начал действовать. Да, видимо так. Еще пятнадцать минут назад я бы в это не поверил. Уверенность вернулась ко мне, по крайней мере на данный момент. Та самая уверенность, которая так нагло была отнята у меня.

Возобновили передвижение по лесу, мы направлялись к исходным позициям, где соединимся со «стариками», находящимися там уже несколько часов. Нас направили к тыловым позициям в лесу, за холмом, потому что к передовым позициям подойти просто так не получится, только под покровом ночи. Чтобы добраться до окопов на берегу реки, нужно на глазах врага пересечь открытую местность. Этот опасный проход помечен знаком «Feindeinsich» – участок простреливается неприятелем. Передвигаться по этой местности средь бела дня слишком опасно. Здесь погибла бы по меньшей мере половина рискнувших. Поэтому мы ждем ночи в тылу, чтобы отправиться под огонь или на позиции.

Я отчасти обрел спокойствие или, по крайней мере, ощущение отсрочки казни. В любом случае напряжение ослабло, и я старался об этом не думать. Возможно, преднамеренно. Каковы бы ни были причины, я чувствовал себя лучше, чем пару часов назад. Новизна момента помогла мне расслабиться. Мы соединились со «стариками», сияющими в наших глазах славой и опытом, полученным во время последней длинной и суровой зимы, и этого оказалось достаточно, чтобы ослабить нашу неуверенность. И, кроме того, нам хотелось доказать, что в нас достаточно мужества.

Мы слегка перекусили, поговорили о доме, выкурив по нескольку сигарет или трубок. Все это помогло обрести спокойствие, достаточное для того, чтобы с наступлением ночи, когда мы собирались выступить к линии окопов, не оставалось ничего, кроме легкого напряжения. Как и приказано, царила полнейшая тишина, когда мы достигли вершины холма. После чего мы осторожно пошли вправо, дабы выйти на открытое место, отделявшее нас от линии окопов в нескольких метрах от Северского Донца. Те, кто находился здесь, быстро освободили свои позиции, уступая место нам, и отошли в тыл.

Итак, я в этом окопе на 24 часа. Кстати, даже не знаю, который час. Может, 21:00? Или 22:00? Я и правда понятия не имею, поскольку у меня больше нет часов. И виноваты в этом не русские. Просто тонкий часовой механизм не пережил тягот обучения. Мало-помалу часы пришли в расстройство, то спешили, то отставали. Короче, раз им больше нельзя было доверять, я распрощался с ними, когда мы проезжали реку, чье название я теперь уже не помню. Устраиваюсь в окопе на ночь, но вопрос о том, чтобы поспать, даже не стоит. Я должен дежурить, и мы дежурим по очереди. У меня, как и у остальных, отдельный окоп, но некоторые такие стрелковые ячейки сгруппированы и образуют единую позицию. Некоторые позиции соединены траншеями, но не все. Постепенно привык к темноте, но было очень темно и мало что видно. С другой стороны, река вездесуща. В отличие от всего остального я хорошо ее видел, а слышал еще лучше. Ее успокаивающий звук не перебивался другими шумами. Похоже, даже ночные птицы находились в дозоре или на боевом дежурстве. Я их не слышал, разве что совсем чуть-чуть. Несколько раз звук Северского Донца становился громче, и я прислушивался, пристально вглядываясь в поверхность воды. Русские не должны форсировать реку незамеченными. Это обернулось бы бедой для меня и катастрофой для моих товарищей.

Время моего дежурства тянулось медленно, и, вместе с усталостью, росла тревога, затем она отступала и снова возвращалась. Все еще было много шумов, которые я не мог ни распознать, ни определить, откуда они исходят. Вот почему они всегда так беспокоят. Пытался рассмотреть что-либо на другом берегу, но безуспешно. Слишком темно. Кажется, справа от себя виден бледный контур лица, высунувшегося из ячейки. А слева, со стороны позиции, где находятся несколько человек, мне показалось, будто смутно доносятся какие-то звуки. Что вполне возможно, поскольку там установлен легкий пулемет и там же находился командир наряда. Передо мной – ни звука, ни движения. Бывают моменты, когда тишина до такой степени угнетает, что я предпочел бы ей ожесточенную перестрелку. Однако время шло, и в тот самый момент, когда услышал звук и моментально определил его источник, я различил приближавшийся ко мне пригнувшийся силуэт. Это был солдат, который направлялся ко мне, чтобы дать знать, что я могу поспать, но, желательно, вполглаза. Он пробрался к следующему окопу, потом возвратился туда, откуда пришел. Теперь на часах мой сосед, и на этот раз я, кажется, могу угадать расположение его позиции там, где его только что разбудил посыльный. Он что, только один спал? Что до меня, то не уверен, что смогу заснуть. Мне казалось, что нужно быть еще бдительнее на дежурстве, чем до сих пор, поскольку появление посыльного едва не застало меня врасплох. Несмотря ни на что, я немного подремал, однако малейший шум заставлял меня выпрямляться и открывать глаза. Так проходит и уходит ночь, и меня неожиданно разбудило солнце. Так, значит, под конец я все же крепко заснул! Я выпрямил руки и ноги, дабы избавиться от онемения, и взбодрился. Наступило 18 июня.

Теперь надо изучить топографию участка при дневном свете. Что он на самом деле собой представляет? Надо мной, в просвете бруствера моей позиции, на фоне голубого неба вырисовывались ветви нескольких деревьев. Однако, чтобы изучить местность вокруг себя, мне придется высунуться – очень осторожно, дабы не стать слишком легкой мишенью для тех, кто на другом берегу. Поэтому я потихоньку приподнялся, ровно настолько, чтобы мои глаза оказались на уровне бруствера, и первым делом посмотрел на реку и противоположный берег, в попытке разглядеть позиции противника. Но там не было никакого движения, ничто не выдавало позиции напротив меня. Затем, очень медленно, я изучил горизонт вокруг себя, при этом всматриваясь так пристально, что было больно глазам. И только с четвертой или пятой попытки наконец пришел к выводу, что обнаружил пару небольших холмов, которые могли скрывать русских, но они не выдавали себя ни малейшим движением.

Погода была ясная и уже стало жарко, поскольку солнце, несмотря на ранний час, быстро поднималось над горизонтом. От одиночного окопа, прикрывающего меня, до Северского Донца всего несколько метров, и окоп всего на 2 или 3 метра выше уровня воды. Оба берега реки покрыты травой, кустами и редкими деревьями. Я только что заметил два русских окопа, потому что засек движение в двух разных местах противоположного берега. Ближайшая из двух неприятельских позиций в 40–50 метрах от моей. Мне даже показалось, будто я различил голоса. Все время слышался плеск воды в реке, очень тихий, и можно было лишь догадываться о силе течения. Немного погодя мое внимание привлекли два непонятных силуэта среди мертвых ветвей, упавших с деревьев и теперь принесенных рекой. Только сейчас до меня дошло, что это такое: два запутавшихся в ветвях тела. На них не Feldgrau (цвет серой полевой немецкой формы. – Пер.), это два мертвых русских солдата! Жуткое соседство, но тихое и неподвижное. Вопреки самому себе я время от времени поглядываю на них.

Внезапно я услышал выстрел и свист пули… о господи! Да это же в меня стреляли! Я не сразу сообразил, что это такое, но дошло до меня достаточно быстро. Стоило мне безрассудно высунуться, чтобы разглядеть этих Маккавеев (видимо, имеются в виду ветхозаветные мученики, семеро Маккавеев, почитаемые и католической, и православной церковью. – Ред.), и в наших рядах могло бы стать одним меньше, если бы тот, кто стрелял, не оказался таким неловким. Будь он настоящим снайпером, я был бы убит. Хороший урок! Нельзя терять бдительность даже на мгновение, это может привести к смерти. Они, конечно, устроили засаду, стараясь сделать со мной то, что я сам сделал бы с ними, и оборвать мою жизнь! Но довольно. Они должны перестать караулить меня и ослабить свое слежение, поскольку им теперь точно известно мое местонахождение. А я должен передвинуть свою ячейку на пару метров левее или правее и сбить их с толку. Определил несколько подходящих мест на ночь и положил винтовку на бруствер. Все время я продолжал осматривать участок противника перед собой, но теперь более осторожно и время от времени подавал незаметные сигналы своим соседям слева и справа. До того, что справа, добрых 20 метров, а тот, что слева, немного дальше. Там установлен пулемет.

Чтобы как-то скоротать время, перекусил; день тянулся медленно, и больше никаких проблем не возникло. Ждал отдыха в тылу, который позволил бы мне выкурить сигарету; здесь, на позиции, курить было запрещено и крайне опасно, тем более что не было ни малейшего ветерка, способного развеять дым, который из-за жаркого воздуха застаивается на месте. Не стоило облегчать задачу русским. Мне хотелось бы послать в их сторону несколько точных выстрелов, но для этого не предоставлялся случай, а устраивать беспорядочную пальбу было просто глупо. Я решил избегать стрельбы этой ночью, поскольку вспышка от выстрела позволила бы им точно засечь мою позицию, а это слишком рискованно. В этот вечер на позиции я чувствовал себя увереннее, чем вчера, потому что знал местность и природу теней вокруг себя. Вчера все это было мне незнакомо. С другой стороны, я знал, что русские действительно рядом и расслабляться, пожалуй, более опасно, чем казалось вчера. Поэтому я говорил себе «Жди и наблюдай», по-немецки, конечно! Как только совсем стемнело, я услышал шум, который очень быстро приближался. Несомненно, это была смена, но я оставался настороже. Действительно, я увидел, что это один из наших. Через несколько минут товарищ сменил меня в ячейке, и, хлопнув его по плечу, я спустился со склона и свернул вправо, чтобы присоединиться к командиру наряда и пулеметному расчету. Несколько минут спустя мы были уже на тыловых позициях, где нас накормили горячей пищей. К нашему возвращению все оказалось приготовлено. Это хорошо, ведь у меня зверский аппетит. Затем, усевшись рядом с палаткой, выкурил сигарету. Полчаса спустя лег и заснул.

19 июня. Побудка была, когда солнце уже взошло, однако совсем неплохо было выпить горячий кофе к завтраку, который я съел в нескольких шагах от палатки. Мы делились впечатлениями, говорили о позициях противника и сравнивали, какие из них каждый из нас смог вычислить. Мои товарищи тоже видели в реке трупы среди ветвей деревьев и больше не пили воду, взятую ниже по течению. Кое-кто из них видел еще трупы, которые несла река. Лично я ничего такого не заметил. Вечером мы возвратились на передовые позиции, снова на сутки. В эту ночь русские дали несколько залпов в нашу сторону. Наверняка нервничали, и я отвел душу, когда, используя наблюдения предыдущей ночи, выпустил в их сторону пару обойм; я был доволен, и у меня поднялось настроение. В эту ночь, на дне своей ячейки, тщательно скрывая огонь, я раскурил трубку и потихоньку наслаждался ею. Так время бежало быстрее. Как и позавчера, часть ночи я находился на часах, а ее остаток – в полудреме.

20 июня – день начался, и трупы все еще на месте; похоже, с того дня ничего не изменилось. Все по-прежнему, только казалось, будто расстояние до противника чуть-чуть уменьшилось. Сегодня, левее нас, я услышал отдаленную артиллерийскую и ружейную стрельбу. Не помню, чтобы вчера ее было слышно. Мы остались на часах. Все было так же, как и прошлой ночью. Это уже рутина. Смена и возвращение в тыл. В эту ночь случилось необычное происшествие, плохо закончившееся для одного из наших товарищей. Двух «бургундцев», доставлявших рационы питания из тыла по дну «балки» – неглубокого оврага, врасплох застали русские, которые то ли пробрались в наш тыл, то ли отбились от своих[30]. Нагруженные рационами, ребята, как обычно, шли по оврагу. Мы полагаем, что русские затаились на краю балки и, когда те проходили мимо, спрыгнули прямо на них. Один из товарищей, Ламот, незадолго до этого коротко постригся, что спасло ему жизнь. Русские, набросившиеся на них, попытались схватить ребят за волосы, и в руках у того, кто напал на Ламота, осталась только его фуражка, а сам русский пролетел над его головой и приземлился прямо перед ним. У маленького Ламота, ошеломленного, растерянного и не знающего, сколько всего нападавших, сработал один-единственный рефлекс – бежать что есть духу и без оглядки. После беспорядочных блужданий он добрался до окопов, потеряв лишь фуражку, наши рационы и набравшись страху. Может, нападавшие просто оголодали? Отправленный сразу же на то место патруль не обнаружил никаких следов пропавшего товарища. Он больше не вернулся. Это предупреждение всем нам и еще одна причина не ослаблять бдительность.

21 июня, вместе с двумя товарищами, я ненадолго навестил могилы двух «бургундцев», погибших ранее на Северском Донце: Матиаса Бросселя и Г. Совье. Два деревянных креста, увенчанные их касками. Просто и трогательно. Для них все закончилось, для нас только начиналось! Здесь я ощутил, что та затаенная неприязнь, которую питали к нам некоторые «старики», исчезла. Нас признали. Тем вечером, около 23:00, мы оставили позиции и, южнее Изюма, переправились на понтонах через Северский Донец. Не встречая сопротивления, по топям и пескам мы двинулись к расположенному в 22 километрах Купянску[31]. Той ночью, в 2:50, Изюм должен был быть обойден с фланга и атакован. Миновав Купянск на реке Оскол, мы выдвигаемся к Капитоловке, до которой добираемся после выматывающего – девятнадцать с половиной часов! – марш-броска[32]. Наконец разбиваем палатки в каком-то лесу в предместьях Изюма, но, поскольку город уже пал, в нашем участии более нет необходимости. Смертельно уставшие и вымотанные, мы спали сколько хотели. У некоторых даже не было сил поесть, и они мгновенно заснули.

26 июня мы выдвинулись из нашего лагеря к Браховке, до которой добрались после нового 35-километрового марша. Мы оставили эту деревню девять дней назад, и я узнал ее, но теперь меня поселили в другой избе. Постой длится недолго, и 28 июня мы уже направляемся к Шуркам (Щурово. – Ред.) в 15 километрах северо-восточнее Славянска. В это время между Северским Донцом и Доном не стихали бои, и мы находились в резерве 97-й легкопехотной (егерской) дивизии. Деревня эта раскинулась вдоль холмов, и она меньше Браховки. Подразделения в очередной раз переформировывают, и мы усиленно тренируемся. Сегодня, 30 июня, обучение атаке под огнем тяжелых пулеметов. Они прочно закреплены на своих станках – по крайней мере, я надеюсь на это, – пристреляны до миллиметра, проверены и опробованы инструкторами. Наконец, когда все готово, идем в атаку под огнем пулеметов, пригнувшись, стараясь не распрямляться из-за риска быть срезанными очередью. Никто не знает, что линия огня установлена точно на высоте метр семьдесят. Лучше не подниматься выше полутора метров. Эта разница в высоте не так уж велика. Она необходима, чтобы солдаты привыкли и закалились, но я из тех, кто уже прошел крещение огнем. В последующие дни снова занятия. Индивидуальные броски en slalom – зигзагом, к мишеням в виде фанерных солдат, которые валятся от удара штыком. Военное руководство даже позаботилось доставить эти пособия сюда, где до фронта всего с десяток километров! Выбранная для тренировок местность изрыта неглубокими балками и канавами и заросла кустарником. За каждым поворотом мишень. Нужно как можно быстрее пройти дистанцию, стреляя в одни мишени и поражая штыком другие. Также мы стреляем по неподвижным мишеням лежа, с колена и стоя.

Наш немецкий инструктор демонстрирует нам свое sangfroid – хладнокровие. Он становится на холмике и велит нам укрыться в соседних балках и канавах. Затем берет гранату и перед тем, как выдернуть зажигательный шнур, откручивает колпачок на рукояти. Помещает гранату, которая уже на боевом взводе, на свой шлем и стоит неподвижно, считая до шести. Инструктор предупреждает, чтобы мы укрылись до того, как он досчитает до пяти, потому что на счет шесть граната взорвется. И действительно, на счет шесть слышим взрыв. Мы тут же поднимаем головы, чтобы посмотреть, что получилось. Инструктор на месте, над нами, в целости и сохранности, только верхняя часть шлема почернела от пороховой гари. Впечатляющая демонстрация самообладания! Совершенно очевидно, что не должно быть ни ветра, ни малейшего движения, граната должна устойчиво покоиться на шлеме. С круглыми гранатами подобные опыты производить не стоит!

Затем инструктор с улыбкой спрашивает нас, нет ли желающих испытать это на себе? Несмотря на дрожь в коленках, попробовать хочу я, однако мешкаю от пришедшей в голову мысли, что даже самая незначительная дрожь может заставить гранату упасть прямо мне под ноги. Тут вызывается менее рассудительный парень, и я, сам не знаю как, присоединяюсь к нему. Теперь уже нельзя пойти на попятную, иначе прослыву трусом. Думаю, что мой товарищ – то ли Кобу, то ли Кобю – чувствует то же, что и я, но теперь ничто на свете не заставит нас сознаться в собственном страхе. По крайней мере, я знаю, что мне страшно, и не думаю, что мой товарищ избежал того же чувства. Инструктор внимательно оглядел нас и пристально посмотрел в глаза, и тут у меня появились сомнения – может, он и вовсе не рассчитывал найти хоть одного желающего? Но после своего, может, и опрометчивого вызова он тоже не может пойти на попятную! Поэтому ему остается лишь спросить нас: «Вы точно уверены, что хотите этого?» Он смотрит на нас обоих, и наши одновременные кивки подтверждают наши намерения. Если было бы необходимо что-то сказать, то, вполне возможно, мы не смогли бы выдавить из себя ни звука.

Легкая неуверенность нашего фельдфебеля улетучилась, а мы частично забыли о своем беспокойстве, когда он давал нам инструкции: дышать глубоко и спокойно, пока нервы не успокоятся, но не слишком тянуть время; для лучшей устойчивости слегка расставить ноги, поставить гранату на боевой взвод и, взяв ее за основание, поставить на шлем рукояткой вверх; не шевелиться, не дышать, напрячь мускулы шеи. Не забыть считать – медленно и не торопясь, до шести. Когда он закончил, то велел всем укрыться. Сам он готов сделать то же самое, но ждет до последнего момента и остается рядом с нами, видимо, чтобы вмешаться при необходимости. Ведь он же несет полную ответственность за таких новобранцев, как мы. Я первый. Уже не знаю, страшно ли мне, но, кажется, я немного дрожу. Откручиваю колпачок, расставляю ноги и дергаю за шнур – у меня такое впечатление, будто проделал я все это очень быстро. Убеждаюсь, что граната устойчиво покоится на моем шлеме, и медленно, очень медленно разжимаю пальцы, надеясь, что она не опрокинется или не останется у меня в пальцах, как только я опущу руку. Похоже, осталась на месте; я не слышу звука падения, а о том, чтобы опустить голову и убедиться в этом, не может быть и речи. Это было бы величайшей глупостью. Я считаю и дохожу до шести – видимо, слишком быстро, потому что ничего не происходит. Слышу шум, но это наш фельдфебель прячется в укрытии. После краткого перерыва я возобновляю счет и на счет восемь: бабах! По голове ударяет, словно молотком, однако не так сильно, как я себе представлял. Может, потому, что взрыв произошел так быстро? Грохот? Похож на выстрел пушки, только отдаленный и раскатистый, словно приближающийся, – и все закончилось!

Я даже не сразу понял, что инструктор уже рядом со мной и со всего маху хлопает меня по спине. Думаю, он испытывает такое же облегчение, что и я! Появились головы моих товарищей, они смотрят на меня. Я же, в свою очередь, прячусь в укрытие на время испытания Кобю. И снова могу спокойно дышать, без того, чтобы думать, как бы не совершить ошибку, но, кажется, я все еще слегка дрожу. По крайней мере, в самый ответственный момент я точно не дрожал! Но вот я слышу взрыв гранаты Кобю, и очень хорошо, что я в укрытии, ибо мои мысли до сих пор блуждают где-то далеко от происходящего в данный момент. Мои товарищи встали, я тоже. Кобю также прошел испытание. Мы устроили перекур и обсуждали события перед тем, как вернуться в деревню.

3 июля. Вечером нам объявили о завтрашней церемонии. На немецком или французском нам велено: привести в порядок форму, начистить ботинки, вычистить оружие. 4 июля вся наша пехотная группа выстраивается на площади для парада. Генерал Рупп, командир 97-й егерской дивизии, к которой относимся и мы, вручает множество наград и орденских ленточек Восточного фронта «старикам» из контингента 8 августа. Наши знамена, прислоненные к составленным в пирамиду винтовкам, придавали окружающей село степи атмосферу праздника и торжественности. Немецкий капеллан отслужил мессу, и мне кажется, что все, даже не верующие вроде меня, приняли в ней участие. А в это время немецкие танковые соединения с севера продвигаются восточнее Северского Донца в сторону нижнего Дона, чтобы окружить Ростов-на-Дону, который продолжает сопротивляться перед тем, как оказаться в полной осаде[33].


Глава 5. Только вперед!

7 июля в 16:00 мы выходим из Щурова, после ночного марша расквартировываемся в Славянске, в парке. Здесь несколько белых оштукатуренных домов, обветшалых, как и все остальное. Штукатурка тут везде. В парке несколько статуй с отбитыми головами, в беспорядке валяющимися на земле. Было бы несложно вернуть их на соответствующие туловища, словно в детской головоломке; все статуи стереотипны. Все эти Сталины, Ленины и прочие вожди режима столкнулись с сильным противником. Вахмистр Тинан делает перекличку и раздает почту. Впервые за все время в России я получил известия из дома и несколько бандеролек с сигаретами. Максимальный вес – 100 граммов. Но у меня таких добрая дюжина, и я делюсь ими со своим товарищем де Брином. Тут я должен сделать небольшое отступление. Во время нашего обучения он как-то показал мне фотографию своей дочери, светло-русой блондинки, и я сказал, что она очень даже в моем вкусе. Хотя, только между нами, у меня брюнетка. На что де Брин, посмеявшись, парировал, что она не для меня, но тем не менее дал ее адрес. Пойманный на слове, я написал девушке шутливое письмо, что я, бедный и несчастный, обижен ее отцом, который не делится со мной содержимым своих посылок, особенно сигаретами, с той щедростью, на которую я рассчитывал. В то время я действительно не получал никаких посылок. Я и думать забыл о том письме, как вы понимаете. Прошло четыре месяца, и я ни разу об этом не вспомнил. Каким же приятным сюрпризом было получить эти бандероли и письмо, где она очень мило объясняла, что в наказание отцу за нежелание поделиться сигаретами с товарищем она отправляет предназначенные ему сигареты мне. И, на беду, поскольку я надеялся, что она все же выслала отцу сигареты, он не получил ни единой бандероли. Вот почему, сгорая от стыда и смущения, я поделился сигаретами с де Брином. Наши ребята здорово повеселились по этому поводу!

Здесь же я встречаю нашего Prévot – наставника, вынужденного вернуться в полевой госпиталь из-за болезни. Истощенного, с явными следами недуга на лице. Еще тут есть что-то вроде соленого озера с такой плотной водой, что можно держаться на ней безо всяких усилий, и я крайне изумляюсь, впервые видя купающихся русских женщин, причем без бюстгальтеров! На следующий день, 9 июля, среди дня мы покинули свои квартиры, чтобы отправиться к берегам Северского Донца, где разбили лагерь на ночь. 10 июля мы свернули лагерь, чтобы форсировать реку. Одна часть обоза переправилась по понтонному мосту, построенному немецкими саперами. Другая, с которой был и я, форсировала Северский Донец вброд.

Берега в этих местах исключительно песчаные, но, поскольку они с одного берега покатые, мы без особых усилий преодолели этот берег и спустились. На другом берегу оказалось все наоборот. Повозки у нас большие и тяжелые, поэтому лошади, хоть это и померанцы (порода тяжеловозов. – Пер.), крепкие, как слоны, не могли продвигаться более чем по нескольку сантиметров за шаг, пока и вовсе не смогли двинуться с места! И снова тяжкие испытания легли на наши плечи! Никто из тех, кто пережил такое, не забудет до самой смерти, и, когда бы мне об этом ни напомнили, я покрываюсь потом при одной только мысли об этом. Нам пришлось не только забирать с повозок свои ранцы и снаряжение, но и выгружать все остальное: провиант, амуницию, оружие, которое далеко не пушинка. Короче, все, что необходимо любой армии для кампании, должно было быть взято с собой. Это означало, что нам пришлось тащить все на себе, проваливаясь в песок по самый верх ботинок. Песок попадал внутрь, идти становилось еще тяжелее. Солнце палило немилосердно, песок вокруг раскалился. Пот лил ручьем, пропитывая нас с головы до ног. Все работали обнаженные по пояс. Мы должны были подталкивать повозки по песку к броду, а потом по крупным валунам, которыми было усеяно дно реки. Повозки раскачивались и опрокидывались, сбрасывая своих возчиков в воду, и нам приходится ставить повозку на колеса при помощи слег, которые нужно было вырубить топором. Лошади нервничали и вставали на дыбы, и нам приходилось управлять этими животными весом более 500, а то и все 700 килограммов. Снаряжение, все что находилось в повозках, нам приходилось переправлять вброд, спотыкаясь о валуны, соскальзывая с них или проваливаясь в ил, при этом всю дорогу до противоположного берега нас терзали мириады комаров и слепней! Честное слово, мы запросто могли рухнуть там замертво. Это был титанический труд. Мы калечили себя, наши пальцы и наши ноги дробились под колесами повозок. Крики, ругань, удары, чтобы заставить лошадей двигаться. Все мы находились на грани полного изнеможения. Тем не менее мы должны были сделать все возможное, чтобы форсировать реку. Должны двигаться дальше! Моя глотка пересохла, а вода в фляге стала такая же теплая, как и воздух. Повсюду песок, он хрустел у меня на зубах. Впивался в кожу и перемешивался с потом. Дыхание тяжелое и прерывистое, я задыхался! И здесь тоже были трупы русских солдат, прибитые к берегу, ну и плевать! Мы шли туда, где есть течение, и споласкивали рты! Я начинал завидовать каторжникам в каменоломнях Кайенны!

После многочасовой работы вся поклажа и повозки, весь обоз, наконец-то оказались на другом берегу. Мы попытались сдвинуть с места пару груженых повозок, но все впустую! Они не сдвигались ни на метр, а лошади, которым досталось не меньше нашего, просто падали. Снова приходилось разгружать и тащить на себе груз, который тяжелее свинца, метр за метром, за край дюн! Жара стояла такая, что форма тех, кто падал в воду, или штаны тех, кто намочил их, пересекая брод, высыхали за четверть часа, но этого было вполне достаточно, чтобы вызвать раздражение кожи, которая обветривалась и трескалась, что заживает совсем не быстро! 10, 20, 30 раз приходилось идти вброд, чтобы все переправить. То, через что мы прошли, просто бесчеловечно! Даже лошадям это не под силу! Пришлось некоторых из них пристрелить. Надо успокоиться, взять себя в руки, дабы сдержанно и благопристойно описать все то, что мы перенесли тогда. На самом деле это просто неописуемо. Это выходит за рамки человеческих представлений[34]. И это еще не закончилось!

Как только повозки заново нагрузили за линией дюн, их пришлось подталкивать вместе с поклажей еще 8–10 километров. Мне казалось, что я стал похож на скелет с нервами, костями, мышцами и кожей, покрывавшей их, полностью лишенный всякой жидкости или даже влаги, если бы не пот, который высыхал не сразу! Можно было напиться воды, но она тут же выходила через поры. И разумеется, мы все время тащили на себе наше снаряжение: ранец на спине, сухарный мешок, противогаз, саперную лопатку, винтовку и подсумок с патронами – по меньшей мере 30 килограммов, но наверняка чуть больше, – и постоянно, в качестве довеска, дабы облегчить жизнь лошадям, мы подталкивали тяжелые повозки и орудия! Но кто придет на помощь нам? «Infanterie! Du bist die schönste aller Waffen»? – «Пехота, вы самые лучшие из всех родов войск». Тогда я отдал бы что угодно, лишь бы оказаться в люфтваффе.

Те, в ком еще остались силы шутить и ругаться, все равно шагали и толкали, точно так же, как и те, кто больше не зубоскалил и не богохульствовал. Так нам пришлось тянуть и толкать еще 8–10 километров, но теперь уже с передышками, потому что временами мы выбирались на участки дороги с более или менее твердым грунтом. Это слегка облегчало нам жизнь, но никоим образом не давало отдыха. И нам казалось, будто мы движемся уже целую вечность. Многие из нас набили водяные мозоли на ногах. Ну вот, дабы отвлечь нас, появилась новая пытка, еще более выматывающая! В конце концов, неудивительно, ведь наши ноги промокли после многих часов хождения по броду. Лопнувшие мозоли обнажали плоть, которая немедленно начинала гноиться. Мой товарищ Мол более не в состоянии это терпеть и получил разрешение старшины Шено остаток пути проехать на повозке. Он не толстый, но кажется, будто со вчерашнего дня сбросил с десяток килограмм. Нет, правда, черты его лица заострились и в них осталось только усталость и страдание. А на что похож я? Понятия не имею, и меня это мало волнует. Лучше не знать! Мне тоже приходится беспокоиться о мозолях и постараться найти хоть какой-то способ, чтобы ступать по земле было не так больно. Бог его знает, почему эти усилия только прибавляли усталости и делали передвижение еще ужаснее! Еще я спрашивал себя, почему у меня на правой ноге две водяные мозоли, а на левой только одна? У нее что, какие-то привилегии? Я шел по дороге, шаг за шагом, километр за километром, и теперь мой товарищ Бьюринг шагал, если можно так выразиться, в ногу со мной. Ближе к вечеру, выдохшиеся и смертельно уставшие, мы вошли в деревню, чье название у меня не нашлось сил спросить. Обезвоженные, мы пили все, что попадалось под руку, в основном воду, немного молока и падали на землю. Мне кажется, я заснул прежде, чем коснулся земли. Спали без задних ног. На следующий день, 11 июля, наш марш продолжался, но через боль, поскольку мои мозоли кровоточили.

Наконец мы добрались до Красного Лимана[35]. Через небольшую площадь из утрамбованной земли, затененную несколькими деревьями, к нам направились женщина и юноша. Они сразу же заговорили с нами на чистейшем немецком! Мы вопросительно посмотрели на них. Женщина, которой где-то от 40 до 50 лет, объяснила, что они немцы по происхождению и надеются как можно скорее вернуться в Германию. Ее муж, инженер, много лет проработал в России, но перед войной был депортирован. Она не знает куда, поскольку с тех пор от него не было никаких известий. Жив ли он еще? Их с сыном отправили сюда на поселение. Прежде они жили в Ростове-на-Дону. На них была вполне приличная одежда, и в глаза бросалась благородная манера поведения, поразившая нас, когда они подошли к нам поближе. Приглядевшись, я заметил, что их одежда пережила много чисток и ремонта с тех пор, как была новой! Видимо, это все, что осталось от их прежней жизни.

Затем женщина спросила, как ей следует поступить, чтобы их с сыном репатриировали на родину. Я посоветовал подождать, пока в городке не будет размещена Kommandantur – комендатура, чтобы обратиться в нее. За этим дело не станет, поскольку сам видел установление правления немецкой военной администрации еще до того, как боевые части полностью занимали населенные пункты! Немецкой организованности нет равных, и она оставалась такой до самого конца войны. Мы еще немного побеседовали с нашими собеседниками, а они засыпали нас вопросами о Германии и войне. Они были удивлены, видя иностранных добровольцев в рядах немецкой армии. Мы говорили им слова ободрения, и на прощание они обнимали нас, а женщина поцеловала. На пороге избы русские жители предложили нам воды, и мы никак не могли напиться. Потом немка с сыном помахали нам на прощание с дальнего конца площади. Уверен, я выпил 2 или 3 литра воды, и выпил бы еще, но надо было продолжать путь. Нужно лишь следовать за войсками, которые уже проследовали в том же направлении. Мы прошли через Красный Лиман, но дальше идти оказались просто не в состоянии. Как только потные ноги немного подсыхали, носки становились жесткими и немедленно прилипали к ранам от лопнувших водяных мозолей. Мы решили немного передохнуть и постучались в ближайшую дверь. Нас радушно, как и полагается по обычаю, приняли и предложили поесть. Совершенно вымотанные и больные, мы решили переночевать здесь. Нет, правда, идти дальше не было никаких сил. На гноящиеся раны невозможно было смотреть без содрогания! Мы сполоснулись в бочке позади дома, и после этого, отмывшись от дорожной пыли, я почувствовал некоторое облегчение, да и сам я стал легче. Принялись стирать нижнее белье, которое явно в этом нуждалось, но хозяйка и обе ее дочери вызвались сделать это за нас. Мы позволили им промыть и перевязать наши раны, после чего упали и заснули мертвецким сном.

Когда мы проснулись, солнце давно встало и было уже очень жарко. Умылись, и я побрился впервые за три дня. Теперь мне и вправду стало намного лучше. Наши хозяева угостили нас жареной картошкой с курицей, от такой еды ни один из нас двоих даже и не думал отказываться, а на десерт еще и curds – кислое молоко, настоящее пиршество! Я сделал открытие, что здесь на завтрак часто едят горячую пищу. Наше нижнее белье было уже чистым и сухим. И это приятно. А как насчет того, чтобы обуть ботинки! Это стало просто мучением. Тем не менее крайне осторожно и через боль мы наконец обулись. Уже 12 июля, и мы должны идти дальше!

За ночь на наших ранах образовалась корочка, и первые несколько километров давались нам наиболее болезненно. Как только мы сделали несколько шагов, корки неизбежно отрывались, и требовалось время, чтобы если не привыкнуть к боли, то хотя бы притерпеться к ней. Шли весь день под палящим солнцем и в пыли, поднятой нашими ботинками или обгоняющими нас повозками. Само собой, мы не в состоянии быстро двигаться, и я понятия не имею, сколько километров мы прошли, прежде чем добрались до Лисичанска[36]. Искали и нашли вполне приличную избу, несмотря на наши скромные запросы. Как обычно, теплый прием, на столе скудная еда, которой привыкли обходиться эти люди. Мы уже научились довольствоваться таким скромным угощением и, в то же время, ценить некоторые блюда. Тушеная капуста и несколько кусочков вареного мяса. Но перед тем как приняться за еду, мне, как обычно, необходимо было избавиться от дорожной пыли, поскольку есть в таком виде невозможно. Каждый вечер в конце пути одно и то же – смешавшаяся с потом пыль образует корки на всех выступающих частях тела. Во всем остальном – мы загорели на солнце, кожа стала бронзовой. Однако ноздри и горло забиты пылью, не говоря уж о глазах, на которых пыль оседает, как на липучку для мух. Несколько ведер воды – средство для избавления от грязи, и русские, которые организуют едва ли не целую бригаду по обеспечению нас водой, не уходят, дабы посмотреть, как мы расходуем эту жидкость. Все их потребности покрывает кружка воды. Я ничего не выдумываю, это истинная правда. Из литровой кружки в рот набирается вода, которая затем выпускается парой струй в сложенные в форме раковины ладони и тут же брызгается на лицо. В соответствии с понятиями о личной гигиене эту операцию могут повторить и еще один раз. Все, туалет закончен. На голову возвращается кепка или шапка – если их снимали перед умыванием, – которая остается на голове весь остаток дня. Что касается женщин, то эти головные уборы у них заменяют неизменные косынки, завязанные под подбородком или вокруг шеи, более или менее искусно, если не сказать изящно, часто на разный манер в разных местах.

После еды наступало время сна. Несколько раз за ночь я просыпаюсь от боли в ранах. Боль дергающая, и, когда я трогал ноги в темноте, мне казалось, будто они здорово вздулись. Усталость помогала мне снова заснуть. С пробуждением боль только усилилась, и я обнаружил, что вокруг раны – теперь она превратилась в одну большую – кожа приобрела синюшный оттенок. По-моему, у меня поднялась температура. Но тут ничего не поделать; нужно идти, идти не останавливаясь. «Только вперед!» Мы и так довольно сильно отстали от роты! Быстро умылись, едим хлеб с молоком. Это все, что тут есть. Когда я обувался, мне казалось, что сейчас взорвусь от боли; такое впечатление, будто я стал в два раза слабее! Неужели я недостаточно настрадался? Но все равно, я так просто не сдамся. Однако надо было видеть мои раны – появилось еще несколько новых. Я не должен падать духом. Это хуже всего. И вот, с гримасой на лице, призванной изобразить улыбку для моего товарища Бьюринга, я натянул и зашнуровывал ботинки. Потом сказал «Пошли!» и поднялся на ноги. Мы поблагодарили своих ночных хозяев и простились с ними. Я распахнул дверь. Нас немедленно ослепило солнце и окружила жара. Мы на дороге. Наши ноги тут же подняли пыль. Частички пыли, оседавшие позади нас, переливались на солнце. Мы были на новом отрезке пути, но, поскольку наши сухарные мешки пусты, необходимо было пополнить запасы. Я считал, что нужно найти железнодорожную станцию, и люди сразу показали нам ее местонахождение. Здесь, что неудивительно, что-то вроде войсковой лавки, или Truppenbetreungsstelle – центра войскового снабжения, где медсестры и фельдфебель легко нашли для нас хлеб, колбаски, масло, сигареты, сладости и эрзац-кофе, чтобы наполнить наши котелки. Заметив мою хромоту, медсестра спросила, что со мной случилось, и попросила показать раны. Как только были сняты засохшие повязки, на землю брызнула кровь вперемешку с гноем. «Mensch! So können Sie doch nicht weiter! Sie müssen gleich in’s Lazarett!» – «Вы не можете идти в таком состоянии! Вам следует немедленно отправиться в госпиталь!» Она показала на лазарет и отправила вместе с нами санитара, чтобы убедиться, что мы точно пошли туда. Медсестра действительно оказалась очень заботлива, и в результате, видя, как посторонние люди обеспокоены моим состоянием, угрызения совести растаяли, словно снег на солнце. Не чувствуя за собой ни малейшей вины, я позволил отвести себя в госпиталь.

Это двухэтажное здание в хорошем состоянии, наверняка ранее принадлежавшее школе или партийной организации. Соломенные матрасы на полу, но все очень чистое. С потолка на проводе свисала лампочка. Тут уже есть электричество? Врачи, мужчина и женщина-медсестра, очень доброжелательно приняли нас. Мы стали их первыми пациентами из иностранных добровольцев. Температура – 38 с небольшим… Нам на полчаса смочили уже присохшие к ранам повязки риванолом, желтой дезинфекционной жидкостью. Как только раны были открыты, нам сделали уколы, и сестра начала промывать их тампонами с жидким мылом. Я вскрикнул от боли, но моя сестра – я уже называю ее «своей» – была настолько хорошенькая и занималась мной с такой улыбкой, что мне стало стыдно и я стиснул зубы. Процедура заняла добрых полчаса, после чего я смог помыться в соседней комнатке. Появился доктор и дал указания сестре: еще раз продезинфицировать раны и наложить повязки, от малярии – дать акрихин. Потом нам дали бульон с сухариками. Час спустя обед: гуляш с картофельным пюре. И фруктовый компот. Давненько мы такого не ели. Теперь нам нельзя вставать три-четыре дня, чтобы поверх ран наросла кожа и чтобы дать ногам отдохнуть. После этого разрешили подниматься и понемногу ходить. Мы с радостью помогали персоналу госпиталя. Опорожняли судна и утки, мыли и вытирали их насухо. Короче говоря, старались быть полезными. Я чувствовал, что должен внести лепту за свое пребывание в госпитале. Мы также общались с ранеными на первом этаже. Сами мы находились на втором, вместе со страдающими от дизентерии и других болезней. В пяти-шести палатах первого этажа лежали двадцать человек, раненных на Северском Донце или в последующих боях. Наверху нас было десять с лишним человек.

20 июля, полностью выздоровевшие, в чистой форме и новом нижнем белье, мы покинули госпиталь; наши сухарные мешки заполнили под завязку. Без труда следовали по стопам легиона, поскольку по большей части путь был отмечен указателями с названиями частей и подразделений: наш – 373-й батальон. Таким манером мы покрыли многие и многие километры! Шли целыми днями, порой ночью, дабы избежать самой жары. 22-го прошли через Кирово и к вечеру находим место для постоя в станице Торской. Вечером 23-го мы уже в Тарасовке, 24-го минуем Ченовку и достигаем Новой Астрахани. 25-го Чанкикай, 26-го Прогной и 27-го ночуем в Дубровом. 28-го мы в Каменке (Каменск-Шахтинский). Все та же изматывающая жара добавляет нам усталости, зато раны забыты. Почти везде мы находим немецкие продукты, и порой нас кормят хозяева. В таком случае мы делимся с ними нашими скудными запасами и, похоже, они действительно ценят это, как своего рода натуральный обмен. Мужчины радуются сигаретам, а дети сладостям.

В те дни более всего мы страдали от жажды. Деревни далеко в стороне, да и встречаются не часто – в зависимости от местности, – и наши фляги быстро пустели. В любом случае свежая вода, которой мы наполняли фляги, через четверть часа становилась теплой и уже не утоляла жажду.

29-го мы оставили Каменку (Каменск-Шахтинский), и в нескольких километрах от города нас догнал военный автомобиль, который остановился, чтобы подобрать нас. Теперь вместе с водителем в машине трое. Господи, как же легко передвигаться на машине, хоть один раз не топая ногами. Мы чувствуем себя туристами, и дорожная тряска ничуть нас не беспокоит. Так же как и пыль, покрывающая все внутри машины. Нам и похуже доставалось, и хлебнули мы пострашнее этого. От пыли никуда не деться, она проникает везде, и все потому, что водитель, дабы не задохнуться, опустил два передних стекла и почти все задние. Мы сидим сзади, где чуть больше воздуха, горячего разумеется, но все же воздуха. Около 17:00 въехали в предместья Красного Сулина и решили задержаться здесь на день. Немного в стороне стояли несколько изб, и мы направились к ним. Быстро познакомились с десятком немецких и румынских солдат с офицером, которые разместились здесь. Поскольку наши сухарные мешки почти пусты, хозяин снабдил нас курами, утками и картошкой.

Я не люблю чистить картошку и оставляю эту работу на тех, у кого это лучше получается. Вижу парня, делающего неуклюжую попытку отрезать голову молодому петуху, и показываю, как, по моим наблюдениям, это делают русские, когда под рукой нет ножа. Зажимаю петушиную шею между средним и указательным пальцами, голова покоится в моей ладони. Вращательными движениями очень быстро раскручиваю петуха в вытянутой руке. Меньше чем через 30 секунд я чувствую, что голова отделяется от туловища, и резким движением рву последние сухожилия; тут же крепко зажимаю шею, чтобы меня не забрызгала кровь бьющейся в предсмертных конвульсиях птицы. Если честно, то мне это не слишком приятно, но, будучи еще мальчишкой, я хотел показать этим старым ветеранам свои умение и сноровку. Потом проделываю то же самое с другой курицей, потом с уткой и оставляю доделывать работу другим, кому хотелось опробовать мой способ. С уткой, кстати, сложнее. Остальное завершили два румына и немец.

Спустя целый час мы все еще сидели на земле, и каждый съедает почти по целой курице или утке, запивая бульоном, в котором их варили. Нас пятнадцать человек, на которых пришлось двенадцать вареных кур, уток и петухов. Наелись до отвала, но бульон слишком жирный. Вот почему некоторые сразу же почувствовали естественные позывы! Когда подворачивается такая возможность, следует есть больше, чем нужно для восстановления потерянной энергии, ибо никогда не знаешь, когда придется идти пару дней на минимальном рационе или совсем без него. Кусок черствого хлеба и немного воды или молока, если повезет. Это обычное дело. А порой и вовсе ничего! Поэтому есть смысл поесть про запас. Автомобиль продолжал свой путь, но не в нашем направлении. Мы же остались здесь на ночь. Еще немного поболтали у гаснущего костра, и румынский офицер, хорошо говоривший по-французски, просто был счастлив поупражняться в языке, который у него практически нет возможности использовать. Парень из 97-й дивизии, родом из-под Клагенфурта (город на юге Австрии), достал губную гармошку и подарил нам час сладкой ностальгии. По отдаленной дороге, спеша к своему месту назначения, изредка проносились колонны, и за ними, в лучах заходящего солнца, все еще освещающего степь своими последними косыми лучами, медленно оседала пыль. Тени удлинялись, и на эту мирную местность ложилась тишина. Даже не верилось, что сейчас война, что каждое мгновение на фронте гибнут люди. Здесь, в самый разгар вечера, гармошка навевала на нас мечтательное настроение. Как там дома, что думают сейчас самые дорогие мне люди? Что до меня, то я переживаю самые драгоценные моменты своей жизни!

Ночь в этих широтах наступает быстро, тени блекнут, пока не исчезают совсем, чтобы уступить место ночной тишине. Светятся только огоньки сигарет или длинных и тонких румынских сигар, временами украдкой освещая лица, молодые и безмятежные или сосредоточенные и серьезные у старших товарищей. Напоследок перед сном австриец сыграл вечернюю зорю, команду отбоя, аплодисменты последней вечерней мелодии, свет погашен. Слегка растроганные, мы тихо отправились спать. С нами в избе двое румын и немец. Около семи или восьми утра нас разбудил шум машин. Я вышел наружу и увидел двух или трех немцев, занятых утренним умыванием. В 200–300 метрах от нас по дороге двигались нескончаемые колонны, явно в сторону фронта – со свежими войсками на смену тем, что заняли Ростов-на-Дону, а также со снаряжением и боеприпасами. Я почувствовал угрызения совести за свое пребывание здесь и, после того как умылся и позавтракал, не стал задерживаться. Наш Vormarsh – движение вперед – продолжался, и вчерашние товарищи на одну лишь ночь разошлись, каждый в своем направлении.

Местность здесь холмистая, и когда я с высоты оглядывал горизонт, то мог на расстоянии угадывать изгибы дороги по поднятым колоннами высоко в небо клубам пыли. А поскольку нет ни малейшего ветерка, ни легчайшего движения воздуха, эти клубы пыли рисуют в небе такие же самые участки дороги, со всеми поворотами и развилками. Хорошо видны клубы пыли, которые пересекаются вместе с перекрестками под ними, но об этом можно только догадываться, поскольку сами они окутаны плотным воздухом близ земли. И все же это интересно наблюдать. Перед самым полуднем, с возвышения возле дороги, я различил сквозь плотную пыльную атмосферу большой массив застроек. Это город, очень большой город. Им мог быть только Ростов-на-Дону. Здесь и высокие жилые дома, и элеваторы, и промышленные здания. В конце концов я решил, что мы совсем близко от города. Жаркий воздух, песчаная пыль, постоянно висящая в воздухе, и жаркое марево создали такую атмосферу, что на первый взгляд кажется, будто город где-то далеко.

К 14:00 или 15:00, миновав убогие предместья, мы попали в центр города. При ближайшем рассмотрении он ничуть не лучше. Ветхий, словно прокаженный[37]. Неподвижные, брошенные старые трамваи. Интересно. Забираемся внутрь, внимательно разглядываем. Сиденья истерты и порваны, обшивка повреждена, краска облезла и исцарапана! «Эй! Бьюринг, посмотри-ка!» На месте вагоновожатого, на том, что я называю «приборной доской», отчетливые буквы: «АСЕС»![38] Невероятно, но факт. Мы продолжили обследование, но, не найдя больше ничего интересного, возвратились. После боев здесь много разбитой техники: русские танки и орудия – все выведено из строя[39]. И уже есть вывеска «Комендатура»! Которая всегда помогает найти еду, и мы этим не пренебрегаем. После чего, следуя своим путем, направляемся к выходу из города.

Вскоре после выхода из центра города мне захотелось найти объяснение тому, что происходило у меня на глазах и заинтриговало меня. Процессия солдат всех видов войск и подразделений двигалась к старому зданию и обратно от него, бережно неся котелки и прочие емкости всевозможных видов, от шлемов до банок от джема всех сортов. Все эти емкости до краев наполнены коричневой жидкостью, которую я не мог сразу опознать. Первым делом подумал о меде, но для него она слишком жидкая. Спросил одного парня, и он сказал, что это пиво! Нельзя терять время, нужно идти туда немедленно! Я не пробовал пива уже больше двух месяцев. Не то чтобы я выпивоха, но жажда так сильно мучила нас, и вдобавок ко всему со времени нашего отбытия из «Дождевого червя» напитки не отличались разнообразием: кофе, чай, молоко, вода – и больше ничего, но чаще всего вода. Раз уж подвернулась такая оказия, я должен попробовать пива. Моя солдатская жизнь, пусть и короткая, уже научила меня одному: никогда не упускать возможности, а не то будешь потом рвать на себе волосы!

По мере приближения к «пивному ресторану» затхлый запах, что щекотал нам ноздри, не оставлял сомнений в происхождении жидкости. Следуем коридором, по которому движутся участники процессии, похоже уже ознакомившиеся с этим местом, и спускаемся по лестнице в подвал, освещенный лишь колеблющимся светом пламени зажигалок или спичек, зажженных кое-кем из послушников этого странного шествия. Кратковременные вспышки давали мало света и не позволяли что-либо как следует рассмотреть. Считаю ступени, хотя зачем, если понятия не имею, сколько их всего? Я тоже достал зажигалку и время от времени щелкал ею. После нескольких таких вспышек спустился еще на несколько ступенек и решил, что уже достиг дна подвала, поскольку при свете пламени зажигалки различил ровную поверхность пола. Продолжаю ступать по блестящей поверхности, как вдруг… Плюх! Во весь рост растягиваюсь в разлитой по полу жидкости! Я промахнулся мимо нескольких ступенек, скрытых затопившим весь подвал пивом. Чем это объяснить? Все просто: из отверстий в бочках затычки выдернуты и не забиты назад, но самое главное – «потребители» оставили длинные линии пулевых отверстий вровень с дырами от затычек.

Совершенно ошарашенный случившимся, я поднялся и обнаружил, что сухой у меня осталась только часть головы. Что до остального, то я промок насквозь. Вот я, настоящий красавчик, но зато моментально освежившийся. Ошеломление прошло, и я начал хохотать, ко мне присоединился Бьюринг. Кажется, в момент падения я выругался или произнес что-то скверное. Было бы удивительно, если бы я промолчал. Поскольку все произошло в темноте, я по крайней мере не уронил своего воинского достоинства. Хоть какое-то утешение! Мы не прекращаем двигаться к заветным бочкам с пивом. Слышны голоса тех, кто уже получил свое «утешение». Сначала надо найти зажигалку, выскользнувшую у меня из пальцев при падении, и, как ни странно, несмотря на темноту, я быстро нащупал ее под слоем пива в 30–40 сантиметров. Сейчас от нее никакой пользы, займусь ею потом.

Заворачиваем за угол. Вижу свет и тени. Здесь парни со свечами, и кто-то из них предусмотрительно оставил одну зажженную свечу. Поэтому видны очертания нескольких огромных бочек с пивом, содержимое которых медленно вытекает из отверстий, где прежде находились затычки, и из других дыр, заливая коридоры подвала. Наполняем фляги и котелки и на ощупь бредем обратно. Возвращаться проще, потому что после поворота легко ориентироваться по пробивающемуся снаружи свету. А от лестницы найти выход совсем не сложно. Пора где-нибудь пристроиться и осушить котелок с пивом, доставшимся с таким трудом. Нет, честное слово, это пиво отвратительно! Безвкусное, пресное, выдохшееся, поскольку не ударяет в голову, освежающее хуже, чем вода, но я все равно пью его. После всех этих испытаний, – хоть пиво и даровое, – когда я едва не погиб ужасной смертью в пивном море, я не собираюсь выплескивать это пойло только на том основании, что оно отвратительно. Итак, мы пьем пиво, надеясь утолить жажду, но не без гримас. И смеемся над нашими, особенно моими, злоключениями, потому что Бьюринг, шедший позади меня, успел избежать падения. Ну почему я всегда должен быть впереди, особенно учитывая, что Андре выше и здоровее меня? Ничего не поделаешь, я неисправим!

Мы пьем пиво, но моя жажда не проходит. Это прохлада подвала освежила меня. Мне не по себе, в пропитавшейся пивом форме я чувствую себя липким с головы до пят, но нужно идти. Только вперед! Мы осмотрелись в поисках выхода из города и теперь шагаем в неведомое будущее. Через сотню метров обгонявший нас танк остановился, и командир пригласил нас взобраться на броню. Вот это везение, это те самые танкисты, которых мы встретили, уходя из «пивного ресторана», и которых так радостно и радушно приветствовали. Они хохочут над моими злоключениями, поскольку сами явно избежали подобной участи. Лафонтен был прав – я говорю о баснописце, а не приятеле с такой же фамилией. Вы сразу поймете меня: «Доброе дело даром не пропадает». Кажется, это точно он сказал.

Сидя на броне танка вместе с несколькими пехотинцами, я уже забыл о происшествии в подвале, когда вдруг на меня села муха, потом десяток, потом целая сотня, привлеченные пивным благоуханием! И тут началась беспощадная война, столь же бесполезная, сколь и бессмысленная. На танке нас шестеро, а мух сотни! Мы с моими союзниками безжалостно давили тех, что садились на меня, но еще больше пропускали в своем неистовстве, а они все время возвращались, и еще в большем количестве. Через полчаса мы выдохлись и наши удары стали более слабыми и менее точными. Мухи победили. Довольствуюсь лишь тем, что как могу отгоняю их от лица и смахиваю с затылка. Мы больше не в силах истощать себя в бессмысленной битве без всякой надежды на успех! Движемся вперед на танке, сохраняем силы и бережем ноги. Подвеска танка явно не такая мягкая, как у автомобиля, что подвозил нас раньше. И уж точно не такая комфортная. Более того, мы расположились на стальной броне, мало похожей на мягкие сиденья. Топливные баки из листовой стали, и на них не так жестко сидеть, но, несомненно, она менее эффективна для выполнения подобного предназначения.

Когда мы проезжаем через деревню и обнаруживаем колодец, то делаем короткую остановку, чтобы освежиться, поскольку жара стоит удушающая. Моя форма уже высохла, но пивного запаха не потеряла. Я освобождаю карманы, хоть и понимаю, что это глупо, поскольку их содержимое тоже пропиталось пивом и здесь везде и повсюду мухи. Пользуюсь подвернувшейся возможностью и прошу своих товарищей как следует окатить меня всего водой, с ног до головы, прямо в одежде. По сравнению со знойным воздухом вода кажется ледяной, но это даже приятно. Потом отжимаю китель и штаны и снова полощу. Еще раз выжав одежду насухо, натягиваю ее на себя.

Десять минут спустя мы снова в пути и достигаем Каменска-Шахтинского! Кажется, мы сбились с пути – взяли не то направление. Поэтому мы посоветовались с друзьями-танкистами, которые должны получить новые указания, и теперь решаем, что делать дальше. За время ожидания мы пополняем припасы в интендантской службе города и квартируем в частном доме. На следующий день мы снова в пути. Среди дня у меня вдруг из носа хлынула кровь. Несомненно, из-за жары! К счастью, неподалеку деревня, но, похоже, покинутая. Из вежливости я постучал в дверь. Потом сильнее. Ни звука, ни ответа. В таком случае прибегнем к силе – я ударяю по двери ногой. И, к моему удивлению, дверь распахивается, но не от удара, а открытая рукой «мужика»! Он робко смотрит на нас, но успокаивается, понимая, что я прошу лишь свежей воды, чтобы унять кровотечение. «Вода? Да! Да!» И тут же мне принесли ведро воды из колодца. Наконец, когда кровотечение остановлено, я оторвал уголок носового платка и плотно засовываю его в ноздрю. Теперь в комнате собралась вся семья. Их страх рассеялся, и они угощают нас кислым молоком. На самом деле нет ничего лучше для утоления жажды! Нам даже жаль уходить. Видимо, когда русские ушли, эти люди спрятались в подвал, и мы оказались первыми «немцами», которых они видели. Тем же вечером, 31 июля, мы квартируем в Даниловке[40].

1 августа, около 18:00, мы появляемся в Новочеркасске, немного северо-восточнее Ростова-на-Дону, из которого выехали с танкистами два дня назад. Наше путешествие оказалось бессмысленным. На пороге одноэтажного дома нас радушно встретила приветливая женщина с двумя дочерьми; с виду дом очень чистый и опрятный. Они живут как раз на первом этаже. Я очарован, потому что старшая дочь просто восхитительна, она прекраснейшая из всех tanagra (Танагра – древнегреческая терракотовая статуэтка; в переносном значении – стройная девушка, «статуэтка». -Пер.), каких я только встречал. Безо всяких преувеличений! Настоящая богиня! Я могу ее сравнивать лишь с одной из этих изящных статуэток. Загорелая кожа – ровно на столько, на сколько нужно, тогда как у других она намного темнее. Темно-синие, цвета морской волны, глаза, каких я никогда не видел. Выражение лица, которое я никогда не забуду, темные, почти черные волосы. А кроме того, фигура, способная ввести в искушение даже святого! И, Бог свидетель, я не преувеличиваю. Девушка одарила меня сотнями улыбок, хотя хватило бы и одной, чтобы растопить мое сердце. Боже правый, что со мной происходит? Впервые в жизни женщина, точнее, русская девушка пробуждает во мне желание, сводит с ума. Никогда бы не поверил, что такое возможно, ведь, в конце концов, все остальные оставляли меня равнодушным, если вообще не вызывали неприязни! При мне, как всегда, мой фотоаппарат, но, увы, нет пленки, о чем я долго буду жалеть. Поэтому я прикинулся, будто она у меня есть, и делал иллюзорные снимки всей семьи, затем одной лишь богини. А потом попросил Андре сфотографировать нас вместе. Это дало возможность обнять девушку за плечи, а потом за талию.

В доме чрезвычайно опрятно, все чисто вымыто, ни единой мухи, на окнах занавески. Никакой роскоши, но все очень мило. Да это просто дворец по сравнению со всем тем, что я видел с тех пор, как пересек линию границы, последней границы. И – будьте любезны! – мать предложила нам душистый чай в настоящих чайных чашках! Поставила на стол кукурузные оладьи в настоящих, изящно расписанных фарфоровых тарелках. Кексы, посыпанные сахарной пудрой, их я тоже встретил в России впервые. Но все это оставило меня равнодушным, меня восхищает только девушка. Всякий раз, когда я встречаюсь с ней взглядом, она не отводит глаз. Не хочу хвастаться, но еще ни одна девушка не смотрела на меня так. С огромной предосторожностью беру ее за руку, и она не отнимает ее. Напротив, сама крепче сжимает мою, и ее взгляд становится нежным, как бархат. Мать видит, что происходит, и добродушно улыбается нам обоим, хоть я, смутившись, почти готов отпустить руку девушки и притвориться воплощением невинности. Поощрение матери только усиливает мое волнение, и теперь наши руки не разъединить даже топором.

Мать накрывает на стол и настаивает, чтобы мы отведали угощение. Я не голоден. Я витаю в облаках, но не смею отказаться. Ем, но не чувствую вкуса того, что проглатываю. Тороплюсь покончить с угощением, чтобы снова взять руку девушки, которую я с таким сожалением и страхом – вдруг не смогу опять завладеть ею – отпустил. С едой покончено, мы сидим на скамейке у стены, вплотную друг к другу. Одна моя рука обнимает девушку за плечи, другая снова сжимает ее руку, наши руки на ее колене. Какое блаженство! Округлость девичьего бедра плотно прижата к моему; война могла бы продолжаться еще сотню лет, и я записался бы на нее на все следующие тридцать. Мать предложила нам сигареты. Такое я вижу в России тоже впервые, и предлагает мне закурить не кто-нибудь, а русская женщина! Сигареты не немецкие. И снова я не могу отказаться из боязни обидеть ее, но тороплюсь покончить с этим и опять окунуться в сладкий сон. Я медлю с тем, чтобы оставить объятие и взять сигарету, но по-прежнему не отпускаю девичьей руки. Потом восстанавливаю прежнее положение, и сон продолжается.

Целомудренно целую девушку, и ее мать никак на это не реагирует! Я целую ее снова и снова, но каждый раз с приличным интервалом, боясь разрушить хрупкое равновесие и потерять расположение матери. Больше не боюсь, что дочь отстранится от меня. Я чувствую ее согласие, я завоевал ее расположение. Гораздо больше я боюсь обидеть ее мать. Не имею ни малейшего понятия, сколько мы так сидим – минуты или часы.

«Ну что, может, пора лечь спать?» О, только не сейчас! Я и думать забыл о существовании Бьюринга, о том, что он тоже здесь! Каким болваном надо быть, чтобы вот так мешать нам! Разрушить мечту, и ради чего? Чтобы пойти спать! Скажите на милость… На самом деле Андре замечательный парень и я очень его уважаю. Просто ему скучно, и, видимо, время для него тянется слишком медленно. Ну да, уже поздно. Мы встаем с несчастным видом, но наши руки все еще соединены, и девушка показывает нам нашу комнату. Здесь комнаты с дверями, которые можно открыть и закрыть. Девушки уступили нам свою, а сами идут спать с матерью. Андре ненадолго нас покидает, и я, набравшись храбрости, прошу свою богиню разделить со мной постель – ее постель. Мое незнание русского языка заменяет язык жестов. Она не возмущена и не обижена. Просто показывает, что мне следует спросить ее мать. Сглотнув слюну, я решаю так и поступить, но по-матерински ласково женщина дала мне понять, что завтра я уйду, а ее дочь рискует забеременеть. Она делает жест рукой, который, полагаю, я хорошо понимаю и в котором нет ничего обидного. Она прикладывает ладонь козырьком ко лбу и поворачивает голову слева направо (ищи потом ветра в поле – надеюсь, вы понимаете!). Не могу быть уверен до конца, но думаю, что быстро все понимаю: не порть ничего, пусть все остается чистым и невинным. И все равно моя душа разрывается на части, однако прежде всего я хочу оставить о себе добрые воспоминания у этих людей, у этой понимающей матери, так замечательно принявшей нас и обогревшей своим теплом и лаской двух парней, 18 и 19 лет!

Я поцеловал мать, которая направилась в свою комнату, а дочь на минуту задержалась в моей. Я снова целую девушку, с большей страстью и с меньшей пристойностью, но не заходя слишком далеко. Я целую ее снова и снова, и тут возвращается Андре. Она уходит к матери и сестре. Спокойствие воцаряется в доме, но не в моем сердце, и я лежу, терзаемый любовными муками! У нас с Андре отдельные кровати, с постельными принадлежностями и подушками, но что в них проку? Я мог бы растянуться где угодно. Я почти не сплю, больше мечтаю, воображаю самые невероятные картины, мечтаю с широко открытыми глазами.

Утром нас разбудили звуки проснувшегося дома. Мать и дочери уже на ногах, и я вижу свою Дульсинею, умывающуюся в гостиной. Она не обнажена, но на ней только тонкая сорочка, и ее движения при умывании приоткрывают сокровища, которыми мне никогда не обладать. Я вижу ее спину и наблюдаю за моей красавицей без всякого смущения. Ну не дурак ли я? Как можно было сомкнуть ночью глаза, хотя бы на секунду? Все равно дверь между нами на ночь не запиралась. Но я подозреваю, что судьбе было угодно, чтобы все случилось именно так. Она поворачивается, надевает юбку и видит, что я наблюдаю за ней. Разумеется, я краснею, но она улыбается мне, одаривает понимающим взглядом, и мое смущение улетучивается. Когда мы входим в гостиную, для нас уже приготовлено два ведра, полных свежей воды. Теперь мы чистые и похожи на цивилизованных людей! Садимся к столу, и мое сердце учащенно бьется, поскольку я чувствую, что скоро наступит благодатный момент, мимолетный момент блаженства. На мгновение я снова стискиваю ее руку, более трепетно, чем вчера, поскольку знаю, что скоро все закончится и у меня останется только память в сердце и грустные воспоминания. Поскольку завтрак окончен, хороши любые предлоги, чтобы тянуть время и отсрочить расставание, но ничего не поделать, этот момент наступает! Мы все обнимаемся и смотрим друг другу в глаза. Вижу слезы, даже в глазах матери. И моя рука инстинктивно гладит ее по щеке. Я крепко прижимаю к себе мою брюнетку с сине-зелеными глазами и задерживаю дыхание, когда обнимаю ее. Adieu, моя маленькая черкешенка! После чего мы быстро уходим; ускоряем шаг и не оглядываемся, пока не отходим на расстояние достаточное, чтобы не видеть слез. Они, все трое, стоят на верхней ступеньке крыльца и не перестают махать нам вслед. Дорога делает поворот, и память сотрет все начисто. Последний взмах рукой, последний взгляд… как грустно. Думаю, я только что совершил свой единственный – или самый прекрасный – подвиг за всю свою войну!

Все позади. Я отправляюсь в путь, обновленный, на войну, но далеко не в воинственном настроении. Продвигаемся снова вперед, сохраняя глубокое молчание. Боимся мучить самих себя? Или преследуем мечту? Мы больше не мечтаем стать солдатами. Мы шагаем, и я… на меня накатывает злость! Идем быстро, слишком быстро, потому что Бьюринг уже несколько раз просил меня сбавить шаг. Ближе к 17:00 я понял, что мы во второй раз сбились с пути. Не видно ни знаков, ни каких-либо указателей! Какой же я болван! Погруженный в собственные мысли, я шагал только вперед, не обращая внимания, куда движемся. Мы на краю света, не видно ни души, даже тени! Горизонт чист. В подобных обстоятельствах не стоит особо задумываться, это не в моих правилах. Нужно действовать. Где мы сошли с наезженного пути? Невозможно определить. Решаем идти вперед, поскольку мне не по нраву делать крюк в обратном направлении.

Мы не ошиблись, поскольку меньше чем через час на горизонте, справа от нас, вырисовывается деревня. Нам это и надо. Чтобы добраться туда, придется сойти с дороги и двигаться по тропинке. Деревня расположена на склоне холма, обращенного на юго-восток. Я насчитываю не более 20 домов. Можно видеть расхаживающих по деревне людей, и вскоре в нашу сторону направляются двое мужчин, что-то выкрикивая и жестикулируя руками. Они крайне возбуждены и спрашивают, что нам тут нужно! Поначалу мне кажется, будто их крики означают враждебность, но интонация никак этому не соответствует. Похоже, они хотят нас остановить. Хотят предупредить, чтобы мы не входили в деревню, там советские войска? И все же нам нужно где-то остановиться на ночь!

Теперь мужчины приближаются к нам с крайней осторожностью, виляя зигзагами, но не переставая при этом кричать. Что за игру они затеяли? Что за цирк? Они уже менее чем в 100 метрах от нас и жестами показывают на землю! Наконец мы останавливаемся и стоим заинтригованные, и в следующий момент я разбираю одно из слов, которое они непрестанно повторяют: «Мины!» Затаив дыхание, мы смотрим на землю, но поначалу ничего не замечаем. При более пристальном изучении обнаруживаем какие-то бугорки на земле с чем-то вроде связки спичек сверху, замаскированных пучками травы. Боже правый, мины!!! Нам бы и в голову это не пришло, так что эти крестьяне почти наверняка спасли наши жизни. Застыв на месте, не смеем двигаться ни вперед, ни назад. Быстро осмотревшись по сторонам, я определяю, что мин много, и позади нас тоже. Нам просто повезло, что мы еще живы! Мы прошли по минному полю не менее 30 метров. Оба крестьянина совсем близко от нас и показывают опасные места. Им известен безопасный проход! Минное поле раскинулось на сотни метров и напичкано в основном противотанковыми минами. В принципе противотанковые мины не представляют для нас опасности, потому что, чтобы они сработали, нужен вес 70–80 килограммов![41] Идем вслед за мужчинами, которые исподтишка бросают на нас любопытные взгляды и переговариваются между собой. Думаю, они сначала приняли нас за русских солдат, но только теперь сообразили, что на нас немецкая форма. Несколько раз до меня доносится слово «немцы» или «немецкий». Как они поступят, что нам следует сказать? Друзья они или враги? Как нас встретят в деревне? Мы держались настороже, но не стоило доставать пистолеты, чтобы не демонстрировать враждебность по отношению к селянам или показывать малодушие и страх. Мы тихо обсуждали это между собой, пока приближаемся к деревне. Я чувствовал себя как рыба в воде, потому что это тот самый риск, который мне по душе, и я совершенно сознательно иду на него. У них там оружие? Или русские солдаты в гражданской одежде? Скоро все увидим.

Когда мы появляемся в деревне, наши проводники сообщают что-то остальным жителям, при этом повторяется одно и то же слово. Крестьяне смотрят на нас с некоторым любопытством. Но больше всего их интересует наш шеврон «Валлония» на рукаве, и вскоре они тычут в него пальцем, задавая таким примитивным образом вопрос. К добру или нет, мы стараемся объяснить, что мы бельгийцы, но, похоже, они не понимают или не верят. «Бельгийцы? Нез-най, не по-ни-май!» Мне приходит другая идея, и я говорю им: «Французы». О! «Я знаю!» Они поняли! И снова появились улыбки, а за ними и угощение. Как и раньше, хлеб-соль подносят женщины. Я догадываюсь, что это означает «добро пожаловать». Чувствую, мы в безопасности. И также думаю, что мы первые иностранные солдаты, которых они когда-либо видели; война обошла эту деревню стороной, возможно благодаря минному полю, защищавшему какую-то часть Красной армии, которая размещалась здесь перед тем, как отойти. Насытившись, мы спрашиваем, можно ли нам помыться, и женщины тут же принимаются подогревать немного воды, чтобы разбавить ледяную воду из колодца, налитую прямо в огромные корыта, выдолбленные из целого ствола дерева.

Поскольку никто не выказывает ни малейшего стремления уйти, чтобы дать нам раздеться и помыться, я жестами показываю, что собираюсь раздеться совсем, надеясь, что они уйдут, но не тут-то было! Они остаются и приводят в порядок наши вещи. Даже помогают нам помыть головы, спины и ноги. Мы здесь единственные, кто испытывает легкий конфуз, их наша нагота ничуть не смущает! Похоже, у них в обычае мыть гостей! На следующее утро нам дали яйца, молоко, муку и мед. Из этих продуктов приготовили гигантский омлет, из которого мы оказались в состоянии съесть лишь малую часть. Доверху наполнили котелки и набили сухарные мешки хлебом, который дали нам хозяева. Отличным белым хлебом, замешенным на хороших дрожжах, плотным и вкусным. Несомненно, на Кубани нам будет куда лучше, чем в любых других местах, которые мы до сих пор прошли. Мужчины помогли нам сориентироваться. Нам следует идти на юго-восток. В этом направлении двигались отступающие русские войска, и в том же направлении мы должны преследовать их, поскольку в этом и состоит наша задача! Мы держимся настороже, поскольку остатки русских сил могут все еще находиться в деревнях вроде этой, в которые не заходили и которые не занимали наши войска!

Укрытая за холмами, деревня позади нас исчезла из вида. Каждый раз, как мы взбираемся на вершину одного из них, появляются другие, разделенные лощинами с пологими склонами, которые нам приходится преодолевать под солнцем и при температуре как в печи. Больше никаких поселений, и, пока мы продолжаем шагать, насколько видит глаз, одни поля подсолнечника! Километр за километром – русские километры! Дабы время текло незаметнее и поскольку нам больше не на что отвлечься, мы срываем головки подсолнухов и грызем семена, русские «семечки», и маршируем. Все предусмотрено, в таком поле могла бы скрываться целая русская дивизия, и мы даже не заметили бы ее. Настолько далеко тянутся эти плантации? Временами поля подсолнечника для разнообразия сменяются полями кукурузы, тоже бескрайними. Но если мы с легкостью меняем «топливо», переходя с семечек на кукурузу, то наш шаг от этого не меняется; следующий точно такой же, как предыдущий.

Мы движемся с короткими остановками, поскольку здесь ни намека на тень, ни от дерева, ни от чего-либо другого, и в полдень даже не останавливаемся, чтобы поесть, поскольку не голодны. От жажды, как ни крути, никуда не деться, и мы приберегаем содержимое наших фляг, поскольку не знаем, когда в этих безлюдных местах, удаленных от главных дорог, по которым передвигаются войска, мы наткнемся на источник воды или деревню! И не важно, насколько свежими и отдохнувшими мы отправляемся в путь утром, через полчаса наша одежда уже прилипла к телу. На дороге, по которой мы сейчас идем, пыли меньше, так как мы единственные путники. Царящее спокойствие потрясает не меньше, чем бескрайнее пространство! После полудня мне начинает казаться, что у меня галлюцинации или что я стал жертвой солнечного удара. Я слышу голоса, женские голоса! Вскрики, веселый смех, но ничего не вижу, и Андре видит не более моего.

Сворачиваем и идем в ту сторону, откуда доносятся звуки, и внезапно натыкаемся на огромную воронку в земле! На дне небольшой пруд, в котором нагишом купаются четыре девушки! Как образовалось такое углубление? Возможно, сюда упал огромный метеорит! Другого объяснения я не вижу. Диаметр внешней окружности определенно больше 200 метров. Мы останавливаемся наверху, на самом краю, когда девушки замечают нас. Крики усиливаются, и одна из них поспешно бросается к берегу, хватает оставленную там одежду и несет ее обратно в воду, где девушки наспех одеваются, хотя мы кое-что успеваем разглядеть. Мы спрашиваем, как пройти к деревне, и нам остается лишь следовать за ними. Они идут в 20–30 метрах впереди и не показывают ни малейшего замешательства. Две из них вовсе недурны собой. Я только что, хоть и недолго, видел их во всех подробностях. Мокрые платья прилипают к их телам, и мы позволяем себе несколько комментариев, разумеется на французском. Что до них, то они то и дело смеются и переговариваются звонкими голосами, оборачиваясь на нас. Интересно, что они говорят? Хотелось бы знать! Я не забыл Новочеркасск и свою маленькую черкешенку и храню добродетель, хотя и сам не знаю почему.

Мы направляемся к центру деревни, обитатели которой, как всегда, дружелюбно принимают нас, и, перед тем как поесть, решаем искупаться в пруду, который только что обнаружили. Всего лишь второй раз с момента нашего появления в России у нас есть возможность искупаться. Последний раз мы купались в Славянске, в соленом озере, очень соленом. Еще окунались при переходах вброд, но это не считается.

Как чудесно, после дневной жары и утомительной дороги, почувствовать кожей свежесть воды. Мелькает мысль продолжить путь, но это было бы неблагоразумно, и мы решили остаться, поскольку находимся вдали от главных трасс, в незнакомой местности. После трапезы с нашими хозяевами и короткого разговора о войне и мире нас разместили на ночлег. В очередной раз я убеждаюсь, что все люди, которых мы случайно встречали на своем пути, кажется, довольны отходом русских войск и нашим появлением, о чем они нам неоднократно говорили. Большинство утверждает, что они не русские; они украинцы, черкесы, кавказцы – кто угодно, но только не русские! Повсюду у меня создается впечатление, которое полностью подтверждается настроениями и тем, что говорят нам люди. За исключением, пожалуй, больших городов, где у нас были лишь краткие контакты с людьми, если таковые вообще имели место. Утром, после завтрака, «A ревуар!» «До суидания, паненка! Адьё, пан! Адьё, барижня!» (мадам, месье, мадемуазель или что-то аналогичное). Мы продолжаем путь.

3 или 4 августа миновали Яблоновскую и вышли на большие дороги с их клубами пыли! Еще издалека нам видны эти знакомые столбы пыли и слышны звуки колонн на марше. 5-го мы в Мелиховской, где приличного вида женщина приглашает нас в дом. Она угощает нас померанцевым чаем с кукурузными оладьями и малиновым вареньем. Все очень аппетитное и ароматное, хотя у оладий легкий мыльный привкус. Это из-за плохо очищенного масла, а здесь все готовится только на нем. Мы узнаем новые привкусы и вспоминаем забытые. В доме есть мебель, столовая посуда и водруженный на стол огромный самовар. Как не похоже на нищету украинских деревень, несмотря на все плодородие украинских равнин!

7-го переправляемся через Дон и ночуем в Калинине. Здесь ширина Дона около километра, и переправа через такую реку всегда очень впечатляет. Каждый раз у меня возникает ощущение, будто я на другом континенте, в новом мире! 8-го мы добираемся до Нижних Сал, где и останавливаемся. Пройдясь по деревне, натыкаемся на брошенный дом и, кроме того, на двух лошадей, тихо ржущих в конюшне! Спрашиваем наших хозяев, но они увиливают от ответа. Чьи это лошади? Кого-то из посторонних? Партизан? У меня возникает идея, но я ни с кем ею не делюсь. Мы ночуем, и утром я спрашиваю Андре – как он смотрит на то, чтобы перевестись в кавалерию? Он смотрит на меня, и идея приходится ему по душе. Вижу это по его улыбке! После завтрака мы сообщили об этом хозяевам, которых, похоже, такая идея ничуть не возмущает. Они переговариваются между собой, и я получаю в свое распоряжение panjewagon – телегу, без каких-либо возражений. Они даже приготовили нам упряжь!

Полчаса спустя, сидя на телеге, два «бургундца» покидают Нижние Салы в прекрасном настроении. Вдобавок ко всему у нас в телеге лежит хлеб, кукуруза и сало, и нам не нужно все это нести! Как-никак, новое событие! Думаю, нет смысла вдаваться в подробности того, что километры кажутся короче, а дневные переходы значительно длиннее! У нас больше свободного времени, чтобы любоваться окрестностями, да и холмы нам более не страшны. Здесь их еще больше и они еще круче. Вполне естественно, что к вечеру мы прибыли в Белую Глину, ни капли не устав, но изнемогая от жажды. На следующее утро мы оставили деревню уже с тремя лошадьми, с двумя в упряжке и одной запасной в поводу. Днем в Райской я нахожу полностью функционирующую кузницу, поэтому мы решаем привести телегу в порядок. Наши немецкие товарищи из 97-й егерской дивизии с готовностью переделывают повозки. Они укрепляют их и ставят на металлические колеса, более практичные из-за меньшего веса. Мы быстро знакомимся, и дело сделано – следующим утром выезжаем из Райской с четырьмя лошадьми и на двух повозках, у одной из которых стальные колеса. Я на полном серьезе представляю себе каждого «бургундца», обеспеченного личным средством передвижения. За свое пребывание в пехоте я достаточно натерпелся.

В этот же вечер, в Ильинской, новое приобретение, и какое! Рядом с избой я вижу верблюда. Теперь я становлюсь лошадиным барышником. После двух часов торга у меня становится одной лошадью меньше – той, что получше на вид, – но зато теперь у меня есть верблюд и еще одна повозка! На следующий день я управляю повозкой, запряженной верблюдом и с лошадью в поводу. Андре достается телега с двумя лошадьми и еще одной повозкой на прицепе. Дорогу я вижу только между верблюжьими ногами – нет, правда, верблюд здоровенный, а повозка низкая. Такой вот кавалькадой мы к вечеру прибываем в Тихую[42], где и останавливаемся. Не знаю почему, но в пути у нас много времени на размышления. Я думаю о том, что до 10 мая 1940 года, до начала войны, до отъезда в Германию и до вступления в легион в апреле 1942 года был совсем еще подростком. Что за путешествие выпало на мою долю, как в буквальном, так и в переносном смысле! Сколько всего произошло! А ведь мне всего девятнадцать! Или восемнадцать? Я что, и вправду не помню? Вспоминаю школьные годы, своих школьных товарищей. Чем они сейчас занимаются? Какая у них жизнь? Вижу их служащими, чиновниками, ежедневно ходящими на работу, день за днем, и целый день торчащими в своих конторах. Думаю о всех людях, живущих скучной, непримечательной жизнью. Да простят они меня, но это наводит на мысль о мокрицах. Зачастую в этом не их вина, и я никого не хочу обидеть. Они не нашли своего идеала, придающего жизни смысл, а может, просто у них не хватает смелости? Жизнь, что выбрал я, куда более возвышенная, наполненная смыслом. Больше всего я хочу быть полезным другим! Нет, я ни за что не поменяю свою жизнь на их.

На следующий день мы снова переправляемся, на этот раз через реку Лабу, и теперь вдалеке можно прекрасно видеть предгорья Большого Кавказа! Я смеюсь про себя, когда вижу лица солдат, остановившихся посмотреть, как мы катим таким выездом! Одни изумлены, другие ошеломлены, но затем, как и мы, начинают смеяться. Мой верблюд невозмутимо вышагивает вперед, и порой лошадям не хватает дыхания, чтобы не отставать от него, потому что шаг верблюда быстрее лошадиного, но недостаточно быстрый для их рыси. Поэтому время от времени я даю Андре возможность догнать нас. Иногда Андре сам пускает лошадей рысью и равняется со мной. На протяжении пяти часов мы представляем собой этакую своеобразную кавалькаду, которая быстро продвигается вперед; вечер застает нас в крошечной деревушке, затерявшейся в этом безбрежном пространстве! На самом деле мы оба действуем безрассудно, когда останавливаемся на ночь – ни с кем не познакомившись, таким табором и в таком глухом месте, – на милость первого встречного партизана. Будучи солдатом, всегда нужно спать вполглаза. Но видимо, есть еще Бог, который бережет дураков вроде нас, – или здесь, по всей видимости, больше нет большевиков.


Глава 6. Возвращение блудного сына

14-го мы возобновляем движение к Майкопу, в который прибываем днем. Нужно переехать небольшой мост – и какой сюрприз! Кто это на том берегу? Наш командир! Рядом с ним лейтенант Жан В. и, немного позади, старый приятель, Ги В. Приближаясь к нашему командиру, мы оба принимаем исполненный достоинства вид.


Южный фронт. Боевые действия в России, 1941–1942 гг.


– Так-так, Кайзергрубер! Это что еще такое? – говорит он мне и указывает в сторону моего «рысака».

– Верблюд, мой командир!

– Да, я сам вижу, – неодобрительно, но и без осуждения, отвечает он, – но откуда взялось это животное?

– Мне его отдали.

– Вот как! Верните его тому, кто вам его дал!

– Но, мой командир, туда три дня пути.

– Ну и что? Делайте, что вам приказано.

– Слушаюсь, мой командир, но в таком случае мне понадобится Marschverpflegung – паек на дорогу.

– Тогда отправляйтесь к fourrier – квартирмейстеру.

– Благодарю вас, мой командир.

Пока продолжался этот короткий диалог, я не мог видеть лицо лейтенанта Жана В., оказавшегося, когда я слез с повозки, чтобы доложиться командиру Липперту, чуть левее меня, зато вижу веселую физиономию моего товарища В.! Он показал нам, где найти квартирмейстера, и по пути нас вышло поприветствовать множество наших товарищей, покатывающихся со смеху. Мы получили пайки и направились в сторону пригородов. Разумеется, мы и не собирались возвращаться далеко назад. Парня из Tross – обоза – уже предупредили, и он тут же забрал в свое хозяйство обоих лошадей и повозки. Затем мы прошли еще несколько сот метров в сторону пригорода, и я принялся расспрашивать людей в надежде обменять слишком уж бросавшегося в глаза верблюда на более скромную лошадь. Сделка была заключена очень быстро.

У нас мелькнула было мысль устроить себе отпуск на 48 часов, но все же мы решили вернуться в роту, которую, к нашей радости, быстро нашли: нашу 3-ю роту. Дабы не привлекать внимания и избежать риска встретиться с нашим командиром, дожидаемся наступления темноты, чтобы проскользнуть в расположение роты. Сказано – сделано, и немного погодя мы находим себе квартиры, где уже разместились старшина Дасси и другие товарищи, включая Шаванье. Наши недавние хождения утомили нас, и мы, не откладывая в долгий ящик, отправляемся спать. Двое наших товарищей уже удобно устроились в постели, и очень хорошо, что успели. Поскольку нам пришлось довольствоваться твердой землей.

В самый разгар сна раздались резкие свистки и, кажется, я слышу звук горна – если только мне это не снится. Открываю глаза. Посыльный Пакю, ординарец капитана Чехова, сообщает, что объявлена тревога и что мы должны быть готовы выступить. Я успел насладиться лишь несколькими часами сна, но что тут поделаешь? Чуть было не забыл, что я военнообязанный. Нетрудно себе представить, что выпавший на нашу долю месяц самостоятельного похода и абсолютной свободы довольно сильно отдалил нас от строгостей дисциплины! Нелегко к ней возвращаться, но ничего не поделаешь. Мы сами выбрали такую жизнь, поэтому обязаны подчиняться! Все ищут в темноте свои вещи и снаряжение, и те, кто уже встал, натыкаются на тех, кто еще лежит. Мы строимся на дороге перед избой, и в течение получаса колонна приходит в движение. Определенно, отдохнуть мне не удалось!

Похоже, мы направляемся в сторону Туапсе, и это не секрет! Идем всю ночь и достигаем первых предгорий столь желанных Кавказских гор. Разговариваем мало, потому что устали и из-за высоты тяжело и часто дышим. Наступает рассвет и прогоняет ночь, на солнце марширующие колонны отбрасывают тени. Понемногу оно рассеивает утреннюю дымку, и в отдалении прорисовываются вершины гор. Мы шагаем и поднимаемся все выше, наши глотки пересохли. Края дороги заросли терновником с желтыми ягодами, искушающими нас утолить ими жажду. Поскольку никто не желает брать риск на себя, то пробую их я. Они горькие, очень горькие, но утоляют жажду. Разжевываю несколько штук. И еще жесткие; ну все, хватит, кто знает, какие могут быть последствия. Взбираемся все выше и выше, и панорама перед нами раздвигает границы. Можно видеть все дальше и дальше, и, как обычно, над колоннами, движущимися по долине, высоко в небо поднимаются клубы пыли. Внизу, слева от дороги, на высоком плато, вижу пастуха со стадом овец, но они метров на двести-триста ниже нас. Разумеется, сначала я заметил стадо, потом уже пастуха и собак, сгоняющих животных, которые так и норовили разбежаться.

Днем, сквозь марево, в отдалении вырисовывается городок. Поначалу я различаю минареты и купола, а потом уже все остальное. Мы на землях ислама! Это первые минареты, которые я когда-либо видел, и я вспоминаю о стране Аладдина. Но наше испытание не имеет ничего общего с «Тысячью и одной ночью»! Продолжаем взбираться все выше и к вечеру разбиваем палатки на горном хребте. Ночью здесь намного холоднее. Мы ощущаем, что находимся на высоте, хоть и не слишком большой.

На следующее утро еще немного поднимаемся вверх, затем спускаемся, и снова вверх. Городок внизу, в долине, – это Абадзехская[43]. В полдень мы достигаем хребта, который некогда покрывал лес, но теперь от него мало что осталось. На самом деле сейчас это только валяющиеся на земле ободранные стволы деревьев, поваленные каким-то великаном. Взрывы бомб или снарядов почти начисто стряхнули все листья с деревьев и редких уцелевших кустов! Словно гору потряс некий катаклизм, превратив все вокруг в почти лунный пейзаж! Стрелковые ячейки пехоты перемежаются с воронками от снарядов, и в тех и других десятки трупов – русских и немецких, все вперемешку. Позиции несколько раз переходили из рук в руки, и теперь наша очередь занять их. В каждой ячейке по нескольку трупов. В той, что занял я, два русских и один немецкий, один на другом. На бруствере открытая банка тушенки и бакелитовая масленка, в которой еще осталось масло, растаявшее и прогорклое. Хлеб в сухарных мешках. Чтобы как-то убить время, мы перекусываем. Отдыхаем здесь где-то пару часов и получаем приказ сниматься. 1-й взвод 3-й роты собирается занять позиции, чтобы прикрыть левый фланг. Мы уходим, оставляя позади это место недавнего апокалипсиса. 1-й взвод находит живого русского, прятавшегося среди трупов, – русского, который пополнит ряды нашего хозяйственного взвода.

Мы спускались добрых полчаса; затем снова вверх, не менее двух часов, если не больше. Подъем очень утомителен. Тяжелый обоз двигался другим путем, вдоль железной дороги Майкоп-Туапсе, и только легкий обоз следовал примерно тем же маршрутом, что и мы. Вот почему нам приходится тащить на себе все снаряжение и наш марш такой трудный. Тем не менее в Майкопе нас «произвели» в Leichtgebirgsjäger – легкие горнострелковые части, имеющие при себе лишь необходимый минимум, дабы сохранять максимальную мобильность.

Сейчас мы проходим мимо нескончаемых колонн русских военнопленных, несущих на спинах жестяные канистры с водой, которые при помощи планок и веревок превращены во что-то вроде ранцев. Пленных тысячи! Колонны похожи на длинных змей, и мы можем видеть их еще издалека. Потом встречаем их на спуске, и движение на этих горных тропах становится в два раза плотнее.

Такое впечатляющее зрелище наводит меня на мысль о муравьях в человеческом обличье. Тропа больше не спускается вниз, она неуклонно карабкается вверх, и мы, шаг за шагом, поднимаемся вместе с ней. Под конец дня достигаем пункта, обозначенного как высота 233. Это что-то вроде огромной впадины прямо в горах, поросшей густым лесом. Здесь также конечная станция военнопленных «водовозов», поскольку тут мы обнаруживаем целую гору «канистр». Их охраняют вооруженные люди, и о том, чтобы взять их, не могло быть и речи. Останавливаемся на привал и в очередной раз разбиваем палатки. Полевая кухня готовит нам кофе, а мы достаем свои пайки. Именно здесь я впервые ем хлеб, испеченный еще до войны, в 1939 году! Пометка на целлофановой упаковке тому свидетель! Мы едим возле палаток, усевшись на стволе дерева. В центре впадины, из полого ствола дерева, бьет маленький родник. Но не течет, а сочится по капле. И чтобы набрать литр с небольшим воды, приходится ждать минут пятнадцать. Очередь к роднику растянулась точно на всю ночь. Тем не менее после подъема, испытывая дискомфорт из-за шестидневной бороды, я трачу часть утреннего кофе на то, чтобы сбрить щетину с лица. Требуется определенная сила воли, чтобы выбрать между утолением жажды и гигиеной. Днем нас догоняет 1-й взвод нашей 3-й роты. Вскоре после этого 1-й и 3-й взводы отправляют в усиленное разведывательное патрулирование – Spähtrupp. Патруль численностью 30 человек, включая лейтенанта Жана В. и старшину Роберта Д., бесшумно скрылся в густом лесу. Мы также входим в него по тропе, которая то идет вниз, то поднимается вверх, но по большей части все же вниз.

Похоже, задание серьезное. И опасное, иначе не стали бы посылать столь внушительный отряд. Фронт здесь повсюду, и нужно постоянно быть начеку. Деревня или укрепленная позиция, которую мы оставляем, может скоро вновь оказаться в руках противника. Впредь так оно будет и дальше. В горах нет Hauptkampflinie – передовой линии обороны, и мы «у себя» только в том месте, которое занимаем в данный момент. Идем дальше… Лес угрюмый и безлюдный, царит мертвецкая тишина! Лишь местами солнце проникает сквозь листву и освещает подлески или редкие прогалины. Внезапно, после часового марша, колонна резко останавливается; мы изготавливаемся к бою, опустившись на колено и укрывшись за стволами деревьев или распластавшись среди кустарника. Четыре пулеметных расчета немедленно занимают огневые позиции. Мы задерживаем дыхание и пристально всматриваемся в чащу. Дабы избежать лишнего шума, не заряжаем винтовки, обоймы и без того уже давно находятся в магазинах. С пулеметами другое дело, их можно зарядить без малейшего звука. Перед нами, ниже и правее, струйка дыма, но никакого движения. Мы остаемся на месте… сколько? Три, пять, десять минут? Затем, по отмашке, разворачиваемся в цепь и движемся вперед, очень медленно, со всеми возможными предосторожностями, все чувства обострены. На расстоянии вытянутой руки гаснущий костер, рядом с ним котел с еще теплой водой. Русские пытались поспешно загасить огонь, но не успели. В 3 метрах пулемет «Максим» на колесном станке, с заправленной пулеметной лентой и готовый к бою. Чуть дальше другое оружие. Очевидно, что лагерь покинули в спешке и совсем недавно. Заметили наше приближение и снялись, даже не подумав защищаться. И тем не менее мы продвигаемся с осторожностью, потому что немного погодя они могли прийти в себя и устроить нам засаду! Левее труп; потом видим еще пять, еще двадцать; впереди, а также справа их уже десятки. В результате насчитываем чуть ли не целую роту. В любом случае их тут больше сотни! Большинство убито выстрелами в спину. Видимо, они заняли здесь позицию и ночью были захвачены врасплох с тыла. Тягостное зрелище. Похоже, стычка произошла дня два назад, если не больше, поскольку трупы уже раздулись и облеплены мухами, которые прямо кишат под формой. Несомненно, из-за жары и сырости подлеска… Луч солнца освещает застывшее лицо. Повсюду кровь. Черная и засохшая на ранах и вокруг пулевых отверстий в форме. Мы разбредаемся, чтобы собрать Soldbücher – солдатские книжки – и личные жетоны, но это все, что можно сделать. У нас явно нет ни времени, ни возможности похоронить своих товарищей; позднее об этом позаботятся другие! Тут есть и тела русских, но их значительно меньше. Мы не смогли бы сразу заметить мертвецов, поскольку из-за цвета формы, что русской, что немецкой, они почти сливаются с травой, почвой и порослью. Настоящее массовое побоище! Прежде чем повернуть обратно, мы на всякий случай продвигаемся еще немного вперед. Кажется, задание выполнено. Несомненно, нам ставилась задача выяснить, что произошло с ротой из 97-й дивизии, исчезнувшей в лесах!

После трехчасового отсутствия возвращаемся на высоту 233, и наши командиры докладывают в штаб и представляют отчеты. Вскоре батальон снимается с места. Мы карабкаемся по крутому склону; целый час лезем вверх, потом спускаемся в долину с противоположной стороны, чтобы к вечеру появиться возле станицы Апшеронской (сейчас город Апшеронск. – Пер.), на железной дороге Майкоп-Туапсе. Здесь на артиллерийских позициях установлены дальнобойные орудия, направленные на Туапсе. Одно из них производит выстрел, и его ствол напоминает банан, вылезающий из кожуры! Разбиваем палатки на железнодорожной насыпи, идет дождь. Температура быстро падает, и мы укрываемся на ночь в палатках.

17 августа продолжаем подъем, и ливень иногда сменяется редкими просветлениями. Марш невероятно сложный. Мы скользим на грязной тропе, спотыкаемся о камни и поскальзываемся на мокрых корнях деревьев, кора с которых содрана сотнями ног. Они гладкие и скользкие от грязи, оставленной на них обувью других. Корни торчат из земли и переплетаются, устраивая ловушки на нашем пути. Когда мы поскальзываемся, то часто съезжаем на несколько метров назад и налетаем на мешки, из которых доносится ругань. Они сами с трудом сохраняют равновесие. Это брезент плащ-палаток, в который парни укутались из-за дождя, придает им сходство с мешками. Собачья жизнь, но мы должны идти вперед. Вечером добираемся до станицы Прусской[44]. 1-я рота ввязалась здесь в бой и, при поддержке четырех пулеметов, очистила дорогу от обороняющихся русских. Этой ночью мы заняли станицу.

18 августа мы снова в пути и занимаемся тем, что стало для нас привычным делом, – лезем вверх, чтобы тут же спуститься вниз и затем опять вверх. Спуск не менее утомителен, поскольку нам приходится откидываться назад и удерживаться за счет напряжения коленных сухожилий. Ноги устают, зато задыхаемся мы немного меньше. Спускаемся вдоль горного потока, 3-й взвод в арьергарде. Днем догоняем расчет нашего тяжелого миномета, передвигающийся с огромным трудом. Мы слышим их задолго до того, как видим, потому что эти повозки пехоты (невысокая, по пояс, тележка, в основном на двух мотоциклетных колесах, за счет множества приспособлений и крепежа пригодная для перевозки практически любых грузов) на конной тяге страшно громыхают на каменистой почве.

К своей радости я встречаю трех старых товарищей – более того, с кем жил в одном квартале Брюсселя. С одним из них, Максом М., все в порядке, чего не скажешь об остальных. У Артура В. и Жана Ж. дела не так хороши, особенно у последнего. Жана Ж. сильно лихорадит из-за малярии, а Артур В. страдает от дизентерии. Наш русский помощник, бывший военнопленный, Иван, остается с ними. Наша колонна быстро догоняет и обгоняет их. Что до меня, то я задерживаюсь рядом с ними, вижу, как мимо проходит мой взвод, останавливаю командира отделения С. и обращаюсь к своему старшине, но мне отвечают, что минометный расчет не относится к нашей роте и что я должен идти вместе с ней.

Поскольку я убежден в опасном состоянии людей из минометного расчета, то решаю, что не могу оставить их, и сообщаю о своем решении командиру взвода. Меня предупреждают о дисциплинарном наказании и даже о военно-полевом суде, но я остаюсь!

Мало-помалу мой взвод уходит и исчезает из вида в лесу. Нас осталось четверо плюс Иван. Однако не просто перемещать повозку пехоты по такой местности. Лес, валуны, бурные потоки. Лошади еле плетутся, наше состояние ничуть не лучше. Нам постоянно приходится подталкивать повозку в каменистых местах и удерживать на спусках. Работенка не из легких, не хватает дыхания, мы потеем и совершенно выбиваемся из сил! Более того, у нас всего трое работоспособных, включая Ивана. Жан абсолютно ни на что не пригоден, Артур немногим лучше.

Местами лес слишком густой и в нем попадаются такие большие камни, что повозке по ним никак не пройти. Поэтому передвигаемся вдоль русла потока, где немногим лучше, но, по крайней мере, повозка может проехать. И еще нам приходится толкать, даже переваливать повозку через валуны и скалы этой пересеченной местности, что тоже не просто. Попадались места, в которых на преодоление 200–300 метров требовалось более часа! Порой мы были вынуждены оставлять русло и передвигаться по горному хребту, по краю обрыва справа от нас, но это единственное проходимое место, если его можно так назвать, поскольку здесь повсюду камни, провалы и стволы деревьев, через которые нужно как-то перебираться. В какой-то момент лошади с усилием преодолевают препятствие, а потом делают рывок, и нет никакой возможности ни остановить, ни хотя бы удержать их. Они спотыкаются и падают, увлекая повозку за собой. Мы закрываем глаза и не слышим ничего, кроме грохота падения и стука лошадиных подков по камням. Такой шум наверняка слышно за сотни метров, и если поблизости есть русские, то им не составит труда обнаружить нас. А при таком грохоте они могут запросто подумать, будто здесь целая рота, и постараются держаться подальше! Как бы там ни было, нам нужно спуститься и посмотреть, что произошло, потому что шум прекратился. На самом деле упряжка сползла не так далеко по склону обрыва. Пара деревьев задержала ее. По одну сторону ствола испуганные лошади, по другую повозка. Чем не чудо! С огромными предосторожностями мы закрепили повозку, чтобы она не сползла еще дальше, и ослабили поводья, дабы Макс мог освободить лошадей от упряжи. Потом медленно, с криками и немалыми усилиями, вывели лошадей на гребень и потом уже вытащили повозку. Когда пишешь об этом, все кажется просто, но только одному Богу известно, сколько потов с нас сошло! Со сломанными ногтями, порезанными пальцами, исцарапанные ветвями и выдохшиеся вконец, мы все равно держимся. Разумеется, сперва следует ликвидировать последствия – починить упряжь, на скорую руку отремонтировать то, что было повреждено при падении, и успокоить лошадей.

Теперь мы следуем на звук артиллерийской канонады, так как это единственный ориентир, который поможет нам добраться до передовой. Жана лихорадит, температура за сорок, а дизентерия Артура вынуждает его беспрестанно делать остановки. Он больше не утруждает себя застегиванием одежды, но мы все равно движемся вперед! Внезапно, как всегда в этих широтах, наступает ночь, и идти еще тяжелее. Ведь мы больше не видим камни и корни, о которые спотыкаемся! К счастью, сквозь деревья иногда пробивается лунный свет, что немного облегчает нашу задачу. Наконец за лесом впереди нас различаем просвет и выходим на небольшое плато. Как только мы выходим из леса, как внезапно обнаруживаем непонятную активность! В свете луны различаем движение транспорта. Кажется, я слышу звук моторов и различаю силуэты бронемашин среди повозок на конной тяге. Не могу сказать наверняка, поскольку они далеко, но убежден: они тут есть. Мне также видны тени, движущиеся возле колонны. До нас даже доносятся голоса, но нам не разобрать, на каком языке они говорят. Мы настороже! Русские это или немцы? Как ни напрягай слух, ничего нельзя сказать наверняка. Вдруг со стороны колонны в небо с шипением взлетают осветительные ракеты, которые, медленно опускаясь на парашютах, освещают местность. Мы замираем на месте, дабы наши тени не двигались и нас можно было принять за дерево, кусты или еще что-нибудь! Как только последняя ракета касается земли, ложимся и дожидаемся подходящего момента двинуться дальше. И тогда Макс решает отправить на разведку Ивана. По сути, он единственный из нас, кто ничем не рискует. Он направляется – сначала медленно и осторожно, затем уже решительно – в сторону колонны. Мы напрягаем зрение, но ничего не можем разобрать. Ждем! Четверть часа спустя Иван возвращается. Это русские! Он разговаривал с ними. Это часть Красной армии. Невозможно убедиться в этом без того, чтобы не подобраться к ним вплотную. Хотя русские солдаты часто одеты настолько странно и неподходяще, что порой и при свете дня их трудно отличить от гражданских. Лично мне непонятно, что тут делает колонна гражданских посреди ночи и для чего им понадобилось выпускать осветительные ракеты, но мы должны убедиться, поскольку от этого зависят наши жизни. Как нам поступить? Затаиться и ждать? Наш преданный Иван! До сих пор одетый в ту же самую одежду, в которой попал в плен, он смог легко и незаметно смешаться с другими, а затем вернуться, чтобы предупредить нас об опасности. Мы ему безмерно благодарны! Ведь он мог остаться со своими и даже выдать нас!

Вскоре мы вознаграждены за свое терпение. Колонна снимается и исчезает в ночи, куда-то влево от нас. Немного погодя продолжаем путь, только вправо. Снова начинается дождь, но, на наше счастье, мы скоро натыкаемся на дом, который из-за темноты и дождя даже не заметили, пока не подошли к нему метров на тридцать. Без колебаний мы стучим в дверь, которая тут же распахивается. По наивности спрашиваем людей, есть ли солдаты здесь или поблизости, но они нас не понимают. По-русски они говорят не лучше нашего. У них другой язык. Это армяне. Стараемся не усложнять положение. Мы серьезно рискуем, но что нам остается делать? Вообще-то эти люди говорят по-немецки, хотя, быть может, просто повторяют слова, которые слышат от нас. Решаем остановиться здесь, без дополнительных предосторожностей и без разведки деревни. По крайней мере, если здесь русские, то так мы не привлечем внимания. Двое наших больных спят на русской печке, а мы с Максом устроились лицом к двери, чтобы заметить, если кто-то попытается войти или выйти. Кто их знает? Всегда есть вероятность того, что кто-нибудь в доме может попытаться предупредить других о нашем присутствии. В любом случае если мы хотим дожить до старости, то не следует исключать такой возможности! Спим нагишом, завернувшись в плащ-палатки, чтобы дать нашей одежде просохнуть. Спим вполглаза, но все же спим. Утром по-быстрому перекусываем, и мы с Максом отправляемся на разведку. Какие предосторожности вы предпримете в подобной ситуации? Они необходимы, потому что если в других домах находятся русские, то они в два счета покончат с нами! Мы не индейцы племени сиу и приближаемся к домам так, будто здесь нечего бояться! К счастью, очень скоро мы встречаем сначала немцев, а чуть погодя – парней из моего собственного взвода, забредших сюда раньше нас, еще вчера! Немцы, крайне удивленные нашим появлением здесь, спешат проводить в свой штаб, где нас встречают как спасителей! Нам готовят Kartoffelpuffer – картофельные оладьи, а тем временем командир сообщает нам, что мы находимся в командном пункте командира Нобиса и что у него нет настоящих бойцов. Есть только солдаты хозяйственного взвода, обслуга обоза и санитары с носилками; у них лишь винтовки, несколько автоматов и пистолеты. Они находились в окружении уже несколько дней, и командир Нобис не может нарадоваться при виде нас! Мы объяснили ему, как добрались сюда под покровом ночной темноты, как перешли вражеские линии, даже не подозревая об этом, как русские отступают, преследуемые со всех сторон. В любом случае, пока мы едим приготовленные в нашу честь оладьи, он не скрывает своей радости от встречи с нами. Представьте себе, на него буквально с неба падает отделение опытных бойцов, с пулеметчиками и (какая роскошь!) минометом. Он доволен тем, что мы укрепим его оборону, усиливая личный состав санитаров и прочих Verwaltungslandsers – хозяйственников. Разумеется, именно это мы и собираемся сделать, и как можно скорее. Деревня практически полностью находится в лесистой горной впадине, только на юго-востоке немного чистого пространства. Дома на севере и востоке примыкают прямо к лесу, и мы занимаем избу на крайнем северо-востоке деревни. С двух сторон избу окружают деревья, которые растут вплотную к ней. На выходящем к деревне фасаде имеется что-то вроде веранды, где мы проводим часть свободного от караула времени. В нескольких метрах печь для выпечки хлеба, где мы запекаем груши, постоянно падающие нам на головы. Здесь полно грушевых деревьев, и мы засовываем их в печь, как, по нашим наблюдениям, это делают русские… пардон, армяне. Сырые груши совершенно несъедобны, но испеченные или высушенные вполне пригодны для еды. Еще едим сливы, которые местные жители раскладывают для просушки на солнечных скатах крыши. Так мы проводим свободное от службы время.

Я вожусь с грушами возле уличной печи, когда, сам не понимаю почему, ощущаю беспокойство. Поднимаю глаза в сторону леса и вижу человека в кожаной куртке, наблюдающего за мной! Он прижался к дереву, которое частично скрывает его. Кажется, есть еще и второй, но мой взгляд зацепил именно первый. Он не дальше чем в 30 метрах от меня, и мы пялимся друг на друга, как два китайских болванчика. Так-так! Да это же русский солдат! Но что он здесь делает? Мое оружие осталось в доме, и я притворяюсь совершенно спокойным, руки свободно опущены вниз. Я кричу ему по-русски «Иди сюда!». Это все, что я могу сделать, дабы создать видимость уверенности. Но парень разворачивается и бросается прочь. Я бегу к дому, хватаю винтовку, одновременно поднимая своих товарищей. Один из них тоже заметил двоих убегавших, но, будучи, как и я, без оружия, метнулся за ним в дом. Вчетвером мы бросаемся в погоню, но русских и след простыл. Мы преследуем их в том направлении, в каком они убежали, но вскоре выдыхаемся, потому что там, где заканчивается деревня во впадине, начинается крутой подъем. Им хватило пятнадцати секунд, чтобы оторваться или найти укрытие! Возможно, они собирались сдаться, но в последний момент испугались? Хотя не мог же я выглядеть столь устрашающе, когда запекал груши, словно заправская хозяйка!

На обратном пути встречаем казачий разъезд. В задачу этих кавалеристов входит преследование партизан[45]. Они быстро понимают, что только что произошло, и немедленно отправляются в погоню за беглецами. Возвращаемся в деревню крайне удрученные. Нам нельзя ни на секунду оставаться без оружия!

На следующий день нам выдали астраханского козла, и наш друг Артур, разбирающийся в мясницком деле, по всем правилам разделал его. Ничего из ряда вон выходящего, но все-таки какое-то разнообразие в нашем ежедневном питании! Товарищей, что стоят этой ночью в карауле в саду, со страху пробивает холодный пот. Вокруг них все время что-то падает. Им кажется, будто это гранаты, но ничего не взрывается! И лишь какое-то время спустя до них со смехом доходит, что это падают груши, что я обнаружил еще днем. Легко сказать, но в тот момент, в темноте, они не сразу это поняли!

20-го я должен вернуться в свое отделение во взводе. Я меняю квартиры. Погода отвратительная. Идет дождь, и мы буквально купаемся в грязи. Вечером командир отделения С. сопровождает меня, чтобы показать пост, где мне придется стоять на часах. Еще светло, однако с таким дождем это долго не продлится! Так-так! Место выбрано отлично! Пройдя не менее 300 метров и перейдя реку (кажется, Пшеха) по отполированному и очень скользкому стволу дерева, я оказываюсь посреди старого кладбища! Командир отделения не мешкая уходит, и я хорошо его понимаю. Непрестанно льет дождь – не ливень, но непрекращающийся обложной дождь, ограничивающий поле зрения 20 метрами. Но, что хуже всего, из-за его шума невозможно расслышать что-либо тише отдаленной канонады. Раз у меня еще есть время до внезапного наступления ночи, я изучаю окрестности, по крайней мере то, что мне доступно из-за сильно суженного дождем обзора. Крайне важно изучить топографию своего поста, чтобы в случае опасности занять удобную оборонительную позицию. Особенно хорошей позиции здесь я не обнаруживаю – да, есть несколько больших надгробий, но что касается остального, то нет ничего, кроме источенных червями деревянных или ржавых железных крестов. Здесь давно никого не хоронили; или за последние 50 лет в деревне никто не умирал! Быстро обхожу это место последнего упокоения, где не найти ни одной разборчивой надгробной надписи. Сменят меня в полночь, а это означает, что мне придется торчать под непрерывным дождем четыре часа. На мне непромокаемый палаточный брезент. Вода стекает по нему на землю, зачастую попадая в ботинки. Шлем не дает воде попасть за шиворот; это место всегда прикрыто. Тьма стоит кромешная. Присаживаюсь на камень, лицом на запад, но верчу головой по сторонам, поскольку противник может появиться откуда угодно. После размышлений – а поскольку мне больше нечем заняться, для них времени предостаточно – говорю себе, что на самом деле я здесь для того, чтобы предупредить своих товарищей в деревне в случае визита незваных гостей. Мои выстрелы вовремя предупредят их, чтобы они успели занять оборону на входе в деревню. А что будет со мной?.. Не слишком утешительно, но тут нет никакой несправедливости, поскольку каждому выпадает черед принять риск на себя.

Время тянется медленно, очень медленно, а дождь так и не прекращается. Сколько я здесь уже, десять минут или час? Не имею ни малейшего понятия, поскольку у меня нет часов. Здесь есть несколько деревьев, которые я только что заметил, такие же старые, как кресты на кладбище, и каждый раз, когда на землю падает плод, я вздрагиваю, как и мои товарищи на посту в деревне прошлой ночью. И когда только наступит полночь? Хоть бы дождь перестал! Похоже, времени меньше, чем я думаю. Время от времени в траве или кустах крадутся животные. Слышу хруст, но больше разобрать ничего не могу. Белка, еж или лиса? Я их неоднократно видел при свете дня. Иногда доносится хлопанье крыльев ночной птицы. Все это только предположения, но так я учусь различать звуки.

Уже явно за полночь, но, как бы я ни прислушивался, как бы ни вглядывался в темноту, никаких признаков смены. Чем они там занимаются? Хорошо им в тепле и под крышей. Проходят минуты и часы, но мне нечем отмерять время. Одному Богу известно, который сейчас час! Остается только ждать, но я предпочитаю бесцельно ждать и думать, будто останусь здесь навсегда, – это не так удручает! Скоро рассветает, но пока темно и льет дождь! Мне кажется, что брезент протекает, однако мой китель пропитывается водой так медленно, что она успевает нагреться до температуры тела. Позже, значительно позже я чувствую холод и решаю, что это признак приближающегося рассвета. Перед самым наступлением дня температура всегда падает, или это тот момент, когда организм начинает перестраиваться! Смена жизненного цикла. А когда начинает светлеть, когда зарождается день, тусклый и неуверенный, дождь по-прежнему продолжает лить. Долго и терпеливо жду, точно более часа после рассвета, пока, наконец, не слышу чье-то приближение. Должно быть, это моя смена, по крайней мере, я на это надеюсь, поскольку русские не стали бы так шуметь. Но кто его знает, и я, укрывшись за камнем, остаюсь настороже. Внимательно вглядываюсь сквозь дождь в доступный мне горизонт в том направлении, откуда доносится шум. Звук шагов. Теперь их слышно гораздо лучше; кто-то идет, вот он поскальзывается, приглушенно ругается. Несомненно, это смена, но проходит еще пять минут, прежде чем я вижу знакомый силуэт в шлеме, выныривающий из завесы дождя. Не успеваю я задать вопрос, как он сам все объясняет: в полночь меня должен был сменить Жерар Д., и командир отделения объяснил ему, как добраться до моего поста. Жерар отважно нырнул в ночную тьму и пелену дождя. Он переходил через реку по бревну и уже добрался до середины, когда поскользнулся и рухнул в воду. Он выбрался на берег и некоторое время блуждал, прежде чем вернулся на свою исходную позицию, где и поведал о своих злоключениях. Промокший до костей, он отказался повторить попытку добраться до меня. Командир отделения С., единственный, кто знал мое точное местоположение, вместо того, чтобы самому отвести смену, рассудил, что лучше дождаться утра, а потом уж сменить меня! А я-то думал, что меня забыли на посту или, по каким-то причинам, ему не до меня! Таким образом, я провел на посту на кладбище 12 часов, под дождем, который вызвал бы отвращение даже у утки.

Скользя в грязи, налетая на кусты, промокший и дрожащий, я возвращаюсь назад. С тысячью предосторожностей перехожу реку по бревну, но если бы я и свалился в воду, то вряд ли промок бы больше, чем уже есть. Просто та вода, что на мне, не такая холодная, как в реке. Я пропущу доклад, который сделал на командном пункте, особенно выражения, которыми я изъяснялся! В тот день у меня не прибавилось друзей. Через полчаса – столько мне потребовалось, чтобы высказать все наболевшее, – я вхожу в избу, растапливаю печь, дабы высушить одежду, и остаюсь в одних подштанниках. Если честно, то даже без них, поскольку они тоже нуждаются в просушке. Одежда, включая подштанники, на печке, а я завернулся в одеяло. Требую от хозяев полнейшей тишины и запрещаю хоть кому-то открывать дверь – даже всей Красной армии, даже генералу. Не знаю, поняли ли они меня, но я мирно засыпаю, повернувшись задницей к теплу. Когда я просыпался, мои ноздри щекотал аромат жареной курицы. Я открываю глаза и вижу, что светит солнце. Оно садится. Уже вечер! Добрая женщина дает понять, что приготовила курицу для меня. Я выхожу на веранду, чтобы глотнуть свежего воздуха и побриться. Вернувшись, надеваю сухую одежду и сажусь за стол. Затем отправляюсь к командиру отделения и информирую его, где, в случае необходимости, меня можно найти. Возвращаюсь в избу и час спустя снова заваливаюсь спать. Когда я проснулся, чтобы снова заступить на пост, было уже 4:00 утра, и мне стоять на часах до 8:00. Грязи все еще полно, но хоть дождь прекратился. На этот раз мой пост не на кладбище, а недалеко от него, но по другую сторону реки.

Таким вот образом жизнь здесь продолжалась до 25 августа. В это утро нам сообщили, что участок перед нами очищен от русских и что мы отправляемся на соединение со своим батальоном. Мы с моими товарищами покидаем командный пункт. Командир Нобис дарит нам эмблемы полка – Spielhahnfeder, перо черного петуха. Это геральдический щит из белого металла, украшенный хохолком бойцового петуха. В знак дружбы и благодарности, а не в качестве награды.

Мы продолжили путь, но теперь чаще светит солнце и меньше идет дождь и, для поднятия настроения, потрясающие пейзажи вокруг. Очень красиво, но это Кавказ, и порой приходится преодолевать крутые подъемы. Во второй половине дня мы добрались до маленькой деревушки с неизвестным мне названием, где по обеим сторонам грязной дороги выстроилось 15 домов. Здесь изобилие фруктовых деревьев, чьи плоды полезны для нашего здоровья, поскольку все мы страдаем от авитаминоза. Местные встретили нас очень дружелюбно, угостили хлебом, маслом и медом и позволили собирать любые фрукты. В деревне нет недостатка продовольствия, и если бы не отдаленный грохот пушек, то можно было бы вообразить, будто мы исследователи или этнографы в экспедиции, ведь в деревне царит такая мирная обстановка, а вокруг девственная природа! В ту ночь мы мирно спали со свойственной юности безмятежностью, хоть противник мог быть где-то поблизости. Ну и ладно, мы же выставили двоих часовых.

Когда над этим забытым уголком Кавказа встало солнце, мы стряхнули сон, умылись, перекусили и снова отправились в путь. Виды необыкновенно величественные. Все здесь имеет грандиозные размеры, вчера – раскинувшиеся до горизонта бескрайние равнины, сегодня – поглощающие нас леса. Горы таят в себе столько неизведанного. С каждым склоном мы открываем для себя что-то новое – все в поту и с потертостями от портупей.

По неизвестной причине я представил себе, какой ничтожной в масштабах вселенной выглядит с высоты птичьего полета наша группка «бургундцев», погруженная в зеленую пустыню этого подобия джунглей Амазонки. Однако мы здесь, каждый со своими собственными и совершенно реальными проблемами. Возможно, именно осознание собственной незначительности и, в то же время, понимание того, что мы представляем нечто важное, дает нам силы с таким упорством оставаться такими, какими мы есть, и делать то, что мы делаем, день за днем. Завтра еще один день. Наша воинская служба заставляет нас преодолевать самих себя, если такое возможно по человеческим меркам, но мы не боги. Физическая боль лишь закаляет нашу решимость. Когда дневной марш становился тяжел или долог, мы избегали разговоров, дабы не сбивать дыхание, и это самое подходящее время для размышлений и философствования. Это поддерживает дух и уменьшает боль или, по крайней мере, позволяет обращать на нее меньше внимания. На самом деле «русские» язвы не заставили себя ждать. Мы их еще называем Fleckfieber – сыпной тиф, хоть я и не уверен в точности термина. Это мелкие белые волдыри, светлее, чем кожа, с черной точкой наверху. Мы не можем удержаться, чтобы не расчесывать их, сдирая кожу до мяса, после чего это место воспаляется. Так начинаются мучения. Раны увеличиваются, вгрызаются в плоть, становясь с каждым днем все глубже. Иногда это сопровождается лихорадкой – или это все из-за малярии? Порой акрихин (синтетическое противомалярийное средство, заменяет хинин. – Пер.) сбивает жар, а вот риванол ран не исцеляет. Больше всего страдают места, натертые одеждой, носками, ремнями и обувью. Вши, наши неизменные спутники, откладывают в ранах свои яйца, отчего наши мучения еще больше усиливаются. Что касается меня, то на заднем сухожилии моей лодыжки практически нет кожи. На самом деле это не так уж и больно, за исключением того времени, когда ноги потеют на марше, но как удержаться от того, чтобы не чесать их? Под конец дня у наших ослабленных организмов уже нет сил бороться с болезнями, которые то по очереди, то одновременно подрывают наше здоровье. Вдобавок ко всему «русские» язвы, дизентерия, малярия и другие инфекции ослабляют нас, высасывая силу из наших таких закаленных и натренированных тел. И хотя большинство из нас все еще держится – по крайней мере, пока, – уже имели место эвакуации. В таком состоянии мы добираемся до Кубано-Армянска (населенный пункт в Краснодарском крае. – Пер.).


Глава 7. Кубано-Армянск: Кавказ

26 августа наш маленький отряд вошел в Кубано-Армянск, где находились основные силы нашей части. Артур В. Е. подтверждает пропажу своей винтовки. Мучаясь от опоясывающего лишая, он, насколько возможно, облегчил свою ношу, поместив всю амуницию в обозную повозку.

Из-за дорожной тряски и качки винтовка выпала, и – вуаля! – Артур остался без оружия. Обычно подобный инцидент повлек бы за собой военно-полевой суд или хотя бы очень серьезное наказание, но никто не заметил этого, пока двумя днями позже винтовку не нашли – она торчала из наполненной водой рытвины на самом въезде в населенный пункт. Действительно, Артуру повезло, но теперь ему придется приводить в порядок свое самое драгоценное – по крайней мере, в глазах начальства – имущество.

Я отвожу своих товарищей из минометного взвода, как если бы ничего не случилось, в избу на возвышении в левой части деревни, на самом краю леса. Она расположилась на большой прогалине в форме чаши, которую, как и многие другие, прорезает ручей, текущий откуда-то с востока. Население, в основном армяне и черкесы, очень дружелюбно, что мы хорошо ощущаем на себе. И это подтверждают приказы! Указания очень строгие – никакой Zabralages – кражи продуктов, никаких предложений девушкам… а если они сами предложат нам? Тогда нарушители будут подвергнуты показательному наказанию!

Ситуация в селении далека от идеальной, более того, она просто опасная. С севера, востока и юга над Кубано-Армянском возвышаются поросшие лесом склоны. Только на юго-востоке имеется небольшой просвет, несколько удаленный, но зато с неглубокой лощиной и вытекающим из нее ручьем. Здесь больше нет линии фронта. Он проходит по каждому населенному пункту. Они могут быть заняты либо нами, либо русскими, но, пока не приблизишься к ним вплотную, невозможно определить, заняты ли они, и если да, то кем? Перед нами селения, удерживаемые нашими силами, и есть другие позади нас, в которых засели русские. Пространство между селениями принадлежит тем, кто рискнет находиться там, и только на этот момент. Таков новый вид войны, к которому мы должны привыкнуть! Частые разведдозоры и караулы опасны и утомительны, сами хождения в дозоры просто смертельно опасны. Наше с точки зрения тактики положение весьма ненадежно, зато селение симпатичное и его население весьма приветливо.

В ту ночь мы с Максом стояли на посту между лесом и крайними домами; несмотря ни на что, оба были спокойны и расслаблены, но оставались бдительными! На следующее утро я спускаюсь в низину и бреюсь, умываюсь, моюсь на берегу ручья, где встречаю двоих товарищей, пришедших сюда за тем же, что и я. Болтая после мытья, мы заметили непривычную активность в восточной части деревни, там, где командный пункт, что побудило нас пойти и проверить, в чем там дело. Там мы обнаружили группы жестикулирующих и разговаривающих людей. Только что вернулся патруль из хутора Червякова и принес известие о гибели Prévôt – наставника, Йона Хагеманса, и других товарищей, убитых под Червяковом в стычке с русскими.

Это тяжелый удар для нас, поскольку мы все высоко ценили Йона Хагеманса, рыцаря наших дней, но особенно тяжело молодежи, потому что он был их настоящим другом и лидером. Хоть я и не вижу слез, но уверен, что втайне они плакали и стискивали кулаки в карманах. Ну да, все мы теперь закаленные солдаты, но некоторые еще так молоды! В конце концов, нет ничего постыдного в том, чтобы оплакать смерть друга!

Также мы узнали о гибели 15 наших товарищей и 50–60 раненных в бою. Похоже, что никого не убили и не ранили за пределами деревни, по крайней мере с нашей стороны. На самом деле могло быть несколько раненых и вне деревни, но те, кто погиб, отдали жизнь, обороняя окруженную деревню от атаки русских, которые пытались вернуть ее. Еще я узнал, что деревню захватили в тот самый момент, когда русские раздавали суп, и что сразу после штурма русские повара обнаружили перед собой очередь из «бургундцев» с котелками вместо очереди из своих соотечественников. Забавная причуда войны, хоть и не такая веселая для русских, так и не отведавших в тот день своего супа.

Днем появляется еще один разведдозор из Червякова, чья задача заключалась в зачистке леса между двумя деревнями и в установлении связи с нами. От них мы узнаем, что в схватке с проникшими в лес русскими погиб Пьер Тавернье, которому было всего лишь 15 с половиной лет. Его отец с нами, и его скорбь переполняет и меня. Непривычно видеть плачущего мужчину, и наблюдать, как он безуспешно пытается сдерживать себя, свои слезы, еще более невыносимо. Смущенный тем, что стал невольным свидетелем этой сцены, я отвернулся, дабы скрыть свой стыд, стыд того, что я бессилен что-либо сделать! Отцу на вид где-то за сорок, или даже за пятьдесят, но сегодня он выглядит намного старше. Даже до смерти сына он казался нам стариком – без всякого злого умысла, а просто потому, что сами мы были так молоды! Вот почему мы иногда подшучивали над ним, говоря, что он несет всякую чушь. Потребовалось, должно быть, большое мужество, чтобы в его возрасте вступить в легион ради того, чтобы быть рядом с сыном. Но наши детские мозги оказались не способны понять и оценить его настоящую отвагу!

На следующий день у нас новая неожиданность: наш товарищ Йордан, которого мы считали мертвым, был помещен в избу с другими погибшими, в ожидании подходящего момента для похорон. Из-за того что деревня находилась под непрестанным огнем противника, не было никакой возможности сразу вырыть могилы. Рано утром один из наших товарищей вдруг заметил какое-то движение среди тех, кого мы считали мертвыми. Йордан не понимал, как оказался среди покойников. Немедленно вызвали доктора, который прослушал сердце Йордана и решил отправить того в тыловой госпиталь. Мы уложили Йордана в телегу, но до полевого госпиталя доехал только его труп. Он получил всего лишь краткую отсрочку. Превратности дороги добили его. У него в сердце застрял крошечный осколок гранаты, и никто не понимал причины его недолгого воскрешения! Ни «бургундец», первым увидевший сидящего среди трупов Йордана, ни доктор больше его не увидели. Доктор сказал, что у него не было ни малейших шансов остаться в живых.

Эти последние недели, особенно последние несколько дней, стали свидетелями того, как численность нашего батальона таяла, словно снег на солнце. Батальон, штатной численностью более чем 800 человек, к середине августа насчитывал около 500. Сегодня, после подсчета убитых, раненых и прочих эвакуированных, осталось не более 300. Тем не менее мы удерживаем позиции, для которых обычно требуется полный батальон.

Днем 28-го в Кубано-Армянск прибыл отряд из Червякова. Его сменили две роты дивизии «Викинг» (Добровольческая моторизованная дивизия СС «Викинг» в ноябре 1942 года переименована в 5-ю моторизованную дивизию СС. В октябре 1943 года переформирована в 5-ю танковую дивизию СС). Это наша первая встреча с частью СС, где мы находим нашего фламандского товарища, Виктора В. Д. Б. Что до меня, то у меня появится возможность ознакомиться с их мотоциклами на гусеничном ходу!

Я возвращаюсь в свой взвод 3-й роты и перебираюсь в квартиры своего отделения в восточной части деревни. Позади дома несколько акров виноградника, а прямо за ним лес, огромный, величественный и почти непроходимый. В крыше избы проделано отверстие для наблюдательного поста с пулеметом. Позиция ненадежная, дом расположен в опасном месте.

У нас слишком много потерь, поэтому необходимо усилить меры безопасности. Вот почему решено продублировать этот пост караулом позади дома, между ним и виноградником. Виноградник обеспечивает прекрасное прикрытие для атакующих. Ряды виноградных шпалер напоминают тоннели, потому что примерно в метре над землей они обрезаны и лоза растет влево и вправо. Вот почему русским, используя преимущества такого прикрытия, уже удавалось подкрасться к посту и бросить в него гранату. К счастью, часовой умудрился бросить ее обратно. Наше положение и в самом деле паршивое, поскольку в настоящее время нас так мало, что четыре ночи из пяти мы стоим на посту целую ночь, все темное время суток. То есть с 21:30 или 22:00 до 3:30 или 4:00 утра. В дневное время достаточно одного человека в избе и одного на колхозной ферме, на юго-западе деревни. Еще есть лощина, по которой русские могли незаметно подобраться к деревне и внезапно напасть! Такой график позволяет двоим спать, пока остальные на посту. Подобным образом можно сменять одного – одного-единственного – человека на посту. С рассветом, ближе к 3:30 или 4:00, четверо ложатся спать, а те, кто отдыхал, сменяют их, но теперь только по одному человеку на пост. Так мы чередуем часовых – две ночи на посту, затем ночь отдыха и дневной караул. Однажды произошло нечто невообразимое. Часовые на колхозной ферме явно задремали, и их разбудили двое русских солдат, желавших сдаться в плен! Представляете себе ситуацию? И если единственным наказанием для часовых послужило лишение права какое-то время пользоваться полковой лавкой[46] и строгое предупреждение, то только потому, что командование поступило мудро, приняв во внимание крайнюю усталость и постоянное недосыпание этих юнцов. В другое время все кончилось бы военно-полевым судом и оправкой в штрафную роту. Поэтому нам было необходимо выделить человека для патрулирования лощины – хотя бы в течение ночи. Помимо усталости и нервного напряжения того периода, ночь часто разрывали звуки стрельбы. Часто одной пулеметной очереди вторила другая, и вот уже к ним присоединялись выстрелы со всех концов деревни. Возможно, причиной стрельбы становились бродячая собака или заблудившаяся корова, и порой на восходе «трофеи» в виде подстреленного животного были предметом насмешек и издевок над нервными пулеметчиками. Но как можно в безлунную ночь определить разницу между коровой, собакой или противником? Пулеметчики ориентируются больше по звуку, чем по силуэту. И, не желая рисковать, открывают огонь.

29-го наш патруль вышел из Кубано-Армянска с заданием найти и принести останки Пьера Тавернье. Первым из добровольцев вызвался идти его отец. Они обязательно принесут нашего товарища, даже если их перебьют всех до единого. Патруль уходит в тишине и исчезает в лесу по протоптанной тропинке, поднимающейся к краю леса на юге деревни. Когда днем они возвращаются из леса, мы сразу же замечаем импровизированные носилки, которые несут ребята. Мы понимаем, что это наш Пьер. Я спускаюсь к дороге к командному пункту, по которой движется патруль. Когда они в безмолвии проходят мимо, я вижу брезент, закрепленный на двух винтовках. С одной стороны видны ноги, с другой всклокоченные волосы. Это наш друг – пятнадцатилетний мальчик, мужчина. За ним следует его отец, не отрывающий глаз от завернутого в брезент тела, раскачивающегося в такт шагам. Позднее, значительно позднее, я подойду и просто пожму ему руку. Но в данный момент я не смею мешать его мыслям, опасаясь вызвать у него слезы. Каждый из нас, в ожидании прощальной церемонии, медленно возвращается к своим занятиям. Позже все, кто остались от батальона, за исключением тех, кто на посту, встанут подковой вокруг на скорую руку вырытой могилы; заупокойная молитва, залп в его честь. Еще один товарищ покинул нас, самый молодой!

Той ночью я, как обычно, после целых двух часов сна стою на посту. Чуть позднее 4:00 меня сменяют, и я ложусь спать. Когда шум, свет и солнце будят меня, уже 8:00. Из-за того что наши рационы доставляются с трудом и опозданиями, у меня созревает идея. Перед тем как прийти в Кубано-Армянск, мы миновали деревушку, в которой заночевали и о которой у меня остались самые добрые воспоминания. Там нас хорошо встретили и снабдили всем необходимым, чтобы мы окончательно не протянули ноги! Не то чтобы я большой любитель поесть, но только все, что мы ели, было не бог весть что, и лучшего мы не пробовали с того самого момента, как ступили на русскую землю. С другой стороны, там хватало еды, чтобы накормить целую роту. Я встал с мыслью обратить это на пользу своих товарищей и преподнести им сюрприз.

Вот почему я поделился этой идеей со своим замечательным другом, Раймоном П. Он входил в маленькую команду мушкетеров – под таким названием нас знали с 1941 года. Четырех связанных крепкой дружбой мушкетеров звали: Эмиль М. из Спа, Альфред Д. из Шарлеруа, Раймон П. и я. Потом мы без колебаний приняли в свои ряды пятого, Армана Д. из Льежа.

Мы с Раймоном решаем отправиться на это собственное задание только вдвоем, ради наших ребят (и желудков). Сказано – сделано, около 10:00 или 11:00 утра мы верхом, с самым непринужденным видом, выехали в юго-западном направлении. Лошадей мы позаимствовали у селян, посчитав просить из обоза глупостью – сами понимаете почему! Так куда проще и предусмотрительнее. Русские лошади не подкованы и, к счастью, издают меньше шума. На всем пути следования тишь да гладь, и мы не встретили ни единой живой души. Часом позже въехали в деревню, где все выглядело таким же спокойным, и направились к избе, где я ночевал несколько дней назад. Мы спешиваемся и привязываем лошадей к столбикам веранды, затем стучим в дверь и входим, чтобы поприветствовать наших недавних хозяев. По их лицам я тут же замечаю, что тут что-то не так! Мы с Раймоном обмениваемся удивленными и несколько обеспокоенными взглядами. Вдруг все обитатели дома начинают одновременно говорить, но при этом не повышая голоса. Мы понимаем немногое, за исключением слов «красные» и «советские». Хозяин, «пан», берет нас за рукав и ведет к боковому окну, но вплотную к нему не подпускает. Он показывает на шесть или семь лошадей, привязанных у другой избы, всего в 50–60 метрах от нас! За мгновение в наших головах проносятся сотни мыслей. Заметили ли «красные» наш приезд? Как такое возможно? Может, нас видели и хотят застичь врасплох? Нам не стоит пугать хозяев своим оружием; они могут подумать, будто мы достаем его из-за них. Остаемся настороже и не достаем оружие. Затем осматриваем дорогу и окрестности через другие окна, но не видим не малейшего движения. Может, «красные» чем-то заняты или сами слишком шумят? Почему никто не позаботился о наружном карауле? Или они такие же беззаботные, как и мы? А почему бы и нет? Как нам выбраться отсюда, если у нас всего две винтовки, причем не автоматические, и два пистолета? Наверняка они лучшие наездники, чем мы, даже если это не казаки. Мы же всего лишь пехотинцы, которые держатся в седле как кули с трухой! Здорово мы вляпались! Я чувствую вину за то, что вовлек Раймона в эту авантюру. Разумеется, об исполнении моей идеи нечего и думать. Не стоит тянуть волынку, но как выбраться отсюда? Уйти пешком, ведя лошадей в поводу, и сесть в седло за деревней? Или прямо здесь вскочить на них? Мы выбираем путь отхода по слепой зоне, где нас не смогут видеть первые 100–200 метров, и решаем сразу же оседлать лошадей, чтобы, если нас заметят, не тратить на это время. Если нас уже засекли и устроили где-то засаду, то наша песенка спета. Если нас заметят в момент побега, у нас еще есть шанс. В случае необходимости мы можем соскочить с лошади и попробовать защищаться – если, конечно, лошади до этого сами не сбросят таких горе-наездников, как мы. В любом случае, если нас заметят, у нас не много шансов прорваться с боем.

И тем не менее люди набивают нам карманы сливами и засовывают большие ломти белого хлеба за пазуху. Пока остальные члены семьи караулят возле окон, «пан» и его мальчишка помогают нам взобраться в седло и отвязывают лошадей. К счастью, дорога делает небольшой изгиб, и русские не могут видеть нас из своей избы. Очень медленно, со всеми предосторожностями, чтобы производить как можно меньше шума, то и дело с опаской оглядываясь, мы отъезжаем, держась под прикрытием домов. 200 метров, 300, 500. Дальше нас не заметят: мы вышли из их поля зрения. Погоняем лошадей. Мое сердце бьется спокойнее, и я даже не заметил, когда оно перестало бешено стучать. Я больше не потею, пот пропал – может, я и не потел? Или он уже высох под солнцем? Мы то и дело оборачиваемся назад, постоянно опасаясь появления полчищ казаков, преследующих нас! Трудно поверить, что нас не заметили, поскольку мы даже не пытались прятаться, когда въезжали в деревню. Спасибо, что селяне нас не выдали, а то вы никогда не услышали бы эту историю.

Час спустя, с еще более непринужденным видом, чем при выезде, мы возвратились в Кубано-Армянск. О своих приключениях мы рассказываем только самым близким друзьям, тем, с кем делимся сливами и хлебом. Потом отправляемся отдохнуть, чтобы забыть о своих переживаниях, потому что нам, разумеется, ночью опять в караул.

30 августа и 1–2 сентября караульная служба проходила как обычно, и, как обычно, ближе к 10:00 утра связываемся через патрули с Червяковом и Папоротным, еще одним хутором с фруктами, среди которых есть сорт двойных слив – вроде сиамских близнецов, – которые изумляют меня. Но, поскольку они вкусные, я перестаю задавать вопросы и удовлетворяюсь тем, что просто их ем. Вообще-то фруктов мы едим больше всего остального и, учитывая расстройство желудка, которым мы страдаем уже несколько месяцев, дизентерия не прекращается. За несколько дней мы потеряли в весе столько, что на нас остались только кости да кожа. От 15 до 20 раз в день мы бегаем в виноградник, в идеальное отхожее место. Более того, сидя на корточках можно, не сходя с места, собирать виноград. Сразу после поедания он возвращается к подножию лозы, породившей его. Действительно, виноград проходит через желудок, не задерживаясь в нем, ничто не препятствует его выходу наружу. Когда ты действительно подхватил дизентерию, а медикаменты не дают никакого эффекта, то тебя уже не волнует, что ты ешь. Кроме того, когда рационы запаздывают или не приходят вовсе, солдат ест все, что сможет раздобыть! Я почти уверен, что, если есть цемент или гранит, наш организм переварит их в воду. Дизентерия, постоянная усталость от караульных обязанностей и патрулей, расстройство желудка… но есть еще вши и «русские» язвы. Помимо всего прочего, необходимо раз в день найти время и сходить в лазарет, чтобы промыть язвы. Мы выстраиваемся в очередь, и, когда подходит наш черед, медики, не тратя времени на то, чтобы снять повязки, просто льют на них риванол прямо из бутыли. Мы быстро приходим к выводу, что от этого риванола никакой пользы. Зато, когда подвозят рационы, вместе с провиантом мы часто получаем две-три небольшие бутылки водки, которые употребляем по собственному усмотрению. Вместе с несколькими товарищами мы решаем использовать этот алкоголь для лечения язв. Итак, для информации докторов я должен заявить, что это мощное средство. После выливания по пол-литра водки в день на язвы, а не в пищевой тракт я могу решительно утверждать, что от всех тех ран, которые подвергались такой обработке в течение 8–10 дней, не осталось ничего, кроме пятен на коже. Все равно не люблю я водку… по крайней мере, тогда не любил! Что касается выпивки, то с одним из моих товарищей произошел весьма забавный случай. Я шел позади него в одном из бесчисленных рутинных патрулей, когда заметил у него новую разновидность фляги. Моя фляжка с одной стороны выпуклая, а с другой вогнутая, как и все, что я видел до этого момента. Однако фляга моего товарища имеет форму надутого шара, совершенно круглой сферы. Я настолько заинтригован, что не могу не обратить его внимание на фляжку. Должно быть, она вмещает в себя вдвое больше, чем моя! Пораженный, он ощупывает фляжку и быстро снимает ее с ремня. Хочет открыть, но не может. Пробует еще раз – бесполезно! Говорит, что перед тем, как покинуть деревню, заправил ее из хозяйской бочки и что она полна вина. Я уже заметил, что все селяне изготавливают вино. Но это вино еще в процессе брожения, поэтому фляга так и раздулась. Я советую ему избавиться от фляжки, поскольку опасаюсь того, что может случиться. Мне не приходится повторять свой совет дважды, и он бросает ее как можно дальше. Когда фляга ударяется о дерево, в которое метили, она тут же взрывается, разбрасывая во все стороны обломки алюминия. Кажется, мы все инстинктивно бросились на землю, как если бы это была граната. Остатки фляги валяются у подножия дерева, горлышко по-прежнему туго закручено, вокруг полно мелких рваных осколков алюминия. Больше он никогда не нальет вина во флягу – если только сможет найти себе другую.

4 сентября, ближе к полудню, отправляем усиленный патруль, весь взвод Дени, на разведку. Нужно проверить местность в направлении Измайловки и выяснить, нет ли в ней неприятеля. Это селение в нескольких километрах северо-западнее Кубано-Армянска. В разведгруппе, среди других, три ветерана Légion étrangère – Французского иностранного легиона: старшина Дюзевю и братья Лопер. Эти товарищи носят награды, которые заслужили, когда носили другую форму. У них нашивки, о которых только можно мечтать: Тонкин (Северный Вьетнам), Сахара, Марокко, Риф. Присутствие этих «стариков» – опытных солдат – еще больше вселяет в нас уверенность. Проводником у нас местный житель, кажется староста деревни. Получив приказ, колонна выступает в полной тишине. Мы не вернемся, пока не выполним задание. Приказ выполняется беспрекословно, и, как только мы вступаем в лес, не звучит ни единого слова. Если вдруг под ногой хрустнет сухая ветка, на нарушителя тут же обращаются сердитые взгляды его соседей по колонне. Такие неодобрительные взгляды заставляют проштрафившегося чувствовать себя виноватым и впредь быть более осторожным. Погода прекрасная, жарко, но листва дарит нам тень и божественную прохладу. Если бы мы только могли идти как туристы и наслаждаться этой почти девственной природой. Что за волшебный, не тронутый рукой человека ландшафт! Какие ностальгические воспоминания придут к нам потом! Как только кому-то кажется, будто он слышит звук или замечает что-то подозрительное, вся колонна немедленно останавливается. Мы замираем, опустившись на одно колено или распластавшись рядом с деревом, пока дозорные на флангах или во главе колонны тщательно не исследуют окрестности или, при помощи биноклей, не рассмотрят то, что привлекло их внимание. Это может быть необычной формы пень, звук убегающего животного, испуганного нашими шагами, или крик встревоженной птицы. Как только все выясняется, колонна продолжает путь. Так мы движемся около часа, может, чуть больше. И тут видим просвет в деревьях, признак вырубки, который по мере приближения становится все более ясным и понемногу увеличивается. Мы замедляем шаг, и двое наших отправляются вперед, на разведку. Мы находимся на краю леса, перед нами расстилается чистое место. Селение расположилось на невысоком холме в центре вырубки, здесь несколько участков, засеянных кукурузой, как и везде в Южной России, и густые заросли – большая роща между нами и деревней. Мы выходим на вырубку, на яркий солнечный свет. Вдруг неожиданно слышим женский голос, кричащий «Немцы!». Я не видел эту женщину, пока она не закричала, а сейчас она бежит к избе. Три русских солдата тут же выскакивают из избы и бросаются в заросли, где и исчезают из вида. Наш товарищ Пакю, ординарец капитана Чехова, поворачивается и направляется к роще, призывая русских сдаваться. У меня такое ощущение, что они подчинятся. Они дают Пакю приблизиться. И вдруг, вопреки всем ожиданиям и просто здравому смыслу, открывают огонь из автоматов. Пакю падает на землю. Второго товарища, находящегося чуть позади, тоже достает пуля. Это Жак П. Мы поспешно берем заросли в полукольцо и стреляем наугад в разных направлениях, поскольку непонятно, где там затаились русские. Те не выдерживают и с криками выходят из рощи с поднятыми руками, они сдаются. Один из них ранен куда-то в ногу. Он хромает и морщится. Кто-то из наших, вместе с санитаром, бросается к Пакю, который неподвижно лежит лицом вниз. Медленно сочится кровь, пачкая землю вокруг его головы. Пуля попала ему прямо в лоб, он мертв! Жаку П. повезло, несказанно повезло. Пуля лишь слегка задела его грудь после того, как расщепила висящий на шее личный медальон. Он отделался царапиной на грудной клетке. Остальные стоят вокруг пленных. О чем они думали? Что смогут убежать от нас? Убить одного нашего, другого ранить, а после сдаться! Нужно было либо сразу сдаваться, либо биться насмерть. Они должны были знать, что скрыться у них нет шансов! Недооценили ситуацию? Не понимаю.

Санитар занимается сначала Жаком П., затем раненым пленным, а наши ребята сооружают импровизированные носилки, чтобы нести нашего друга Пакю. Один человек сторожит пленных, а я с другими отправляюсь прочесывать деревню. Никого, ни единого русского солдата. Ждать не имеет смысла. Если бы они здесь были, то наверняка пришли бы на помощь своим товарищам – если только не убежали. Мы снова присоединяемся к маленькой группе возле зарослей и, после небольшой передышки и размышлений, возвращаемся обратно в Кубано-Армянск, в который прибываем часа через полтора-два.

Выйдя из леса, мы встречаемся с нашими передовыми постами и отвечаем на обычные в таких случаях вопросы, когда приносим убитых или раненых. Кто это? Он мертв? Так, постепенно, о том, что произошло, узнает весь батальон. Тело оставляем в лазарете, неподалеку от командного пункта и места, где уже имеются другие могилы. Старшина Дени, командир патруля, немедленно отправляется с докладом к командиру. Мы же, ввиду предстоящего ночного дежурства, идем спать.

Этой ночью мой товарищ по посту рассказывает мне историю, произошедшую несколько дней назад в Червякове. Когда русские не обстреливают наши позиции, они пытаются пробраться в наше расположение, чтобы захватить врасплох. Поэтому, когда обстрел прекращается, настороженность «бургундцев» резко возрастает. Один наш товарищ с позиции неподалеку от колхозной фермы услышал какие-то подозрительные звуки и предупредил соседей. Один из них, Жильбер Дельрю, известный не только своим зычным голосом и ботинками большого размера, но и своим воинственным пылом, тут же вскочил и уверенно направился к колхозной ферме, с ручным пулеметом наперевес. Бесшумно подойдя к дверям, он пинком распахнул их и сразу же принялся щедро поливать свинцом помещение, до тех пор пока не закончились патроны! Уверенный в качестве своей работы, он вместе с товарищами, привлеченными звуками его очередей, обследует постройку, дабы пересчитать тела. Увы! Они находят только семь или восемь лошадей, мертвых или бьющихся в агонии, и среди них chef de file – вожака по кличке Кавказ, коня Дегреля. Когда Жильбер увидел Дегреля, то, вытянувшись по стойке смирно, со всей серьезностью доложил: «Командир! Кавказ погиб во имя мира и процветания Европы! Вместе с несколькими своими товарищами!» Дегрель не стал слишком строго наказывать Жильбера, но в легионе долго еще вспоминали этот случай!

7 сентября мы получаем новое особое задание в поселке Никольск (Николаенко), западнее Кубано-Армянска. Когда я говорю «особое», то имею в виду, что это патрулирование отличается от тех, что поддерживают связь с другими подразделениями и занятыми нами селениями или сопровождают провизию. Наш разведдозор, численностью 20 человек, движется по лощине, петляющей по большому плато, прежде чем снова скрыться в лесах, которые раскинулись здесь практически повсюду и скрывают множество селений. Патруль бесшумно продвигается под высокими кронами деревьев, и кажется, что даже птицы затаили дыхание. Тишина, или, я бы сказал, полное отсутствие звуков, такая, что порой становится гнетущей. Как обычно во время нашего вторжения в неизведанные или опасные места, отряд останавливается, чтобы определить свое местоположение или изучить местность, прежде чем ступить на нее. Такие остановки повторяются так часто, как того требует осторожность. И, как дополнение к таким остановкам, я и другие, страдающие от дизентерии, используют их, дабы уединиться, после чего необходимо ускорить шаг – но не бежать, чтобы не поднимать шума, – и догнать отряд. В подобные моменты следует быть крайне осторожными, потому что рискуешь отстать от остальных и остаться один. Не раз небольшие группы русских, сознавая свою малочисленность или учитывая обстоятельства, давали пройти мимо них основной части отряда, а потом нападали на тех, кто замешкался и отстал.

Именно во время одной из таких вынужденных остановок я вдруг услышал, как выстрелы разрывают воздух и нарушают спокойствие леса. В такой ситуации любой окажется застигнутым врасплох, потому что непонятно, откуда и в кого стреляют. Кроме того, лесное эхо не позволяет определить наверняка, как далеко стрельба. Быстро разворачиваюсь и бегу в том направлении, в котором, как я видел, исчезли мои товарищи. Я не был уверен – как и любой другой в подобной ситуации, – что найду их, но наконец замечаю своих товарищей, рассеявшихся на краю леса. Узнаю, что их обстреляли, как только они вышли из леса, и что один из наших упал, но мой собеседник не знает, кто именно. Проходит несколько минут, и слева от нас я вижу бегущую в нашу сторону группку из двух-трех человек. Затишье сменяется беспорядочной стрельбой. В маленькой группе что-то обсуждают. Наконец мы ретируемся в лес. В 200–300 метрах от вырубки тратим несколько минут на перегруппировку. Тогда же я узнаю, что убитого товарища звали Эрнст. Он вступил в легион 8 августа 1941 года, но его комиссовали по состоянию здоровья, из-за эпилепсии. Не знаю, каким образом, но ему удалось записаться в легион во второй раз, 10 марта 1942 года. По пути на фронт он упал с поезда, но, к счастью, остался невредим. Внезапно я думаю о том, сколько ему пришлось преодолеть трудностей, чтобы попасть сюда и погибнуть. Начавшееся в марте обучение, фронтовая жизнь, чудесное лето. Эрнсту не было и двадцати, а глагол «жить» теперь существует для него лишь в прошедшем времени. Когда этим вечером над Кубано-Армянском сядет солнце, к другим могилам прибавится еще одна! Задание в Никольске (Николаенко) выполнено – необходимо было выяснить, занят ли поселок и защищен ли он. Видимо, предполагалось, что мы обнаружим здесь не меньше взвода противника, тогда как на самом деле мы напоролись если не на целый батальон, то по крайней мере не меньше чем на две роты.

Один за другим проходят 8, 9 и 10 сентября, мало чем отличающиеся друг от друга: караульная служба, обычное патрулирование, повальная усталость! В этот день я стоял на посту на крыше амбара колхозной фермы с Раймоном Т., когда наше внимание привлекает грохот телеги. Это наш повар, Ван Оост, в сопровождении своего помощника и трех русских женщин. Они в 50 метрах от нас и направляются к выезду из селения. В 200–300 метрах левее есть впадина в лесу, скрывающая картофельное и кукурузное поля. Несомненно, они отправляются собрать овощи для нашей кухни. Они двигались своей дорогой, и мы больше не наблюдали за ними. С момента их отъезда прошло минут пятнадцать, может, полчаса. Вдруг мы вздрогнули от душераздирающих криков. Посмотрели в сторону леса и увидели бегущих с криками женщин. Вижу, как один, два, потом три человека бегом бросились из селения к полю, где находится Ван Оост. Я поспешно спустился по лестнице и тоже побежал туда, вскоре ко мне присоединились еще двое. Задыхаясь, мы добрались до поля. Те, кто прибежал сюда раньше, склонились над какой-то массой, а двое из них прочесывают вход в лес. Ван Оост растянулся во весь рост, спиной на земле, глаза закрыты, лицо искажено от боли. Зрелище ужасное; у него в животе семь или восемь ран от штыка. Китель распахнут, залитая свежей кровью рубашка порвана в клочья, штаны спущены на бедра. На его губах пузырится розовая пена, и на лицо уже садятся мухи. Он мертв? Или еще жив? Понятия не имею, однако его тело слегка шевелится и иногда вздрагивает. Мы кладем его в повозку и как можно быстрее отправляем в деревню. В поднятой по тревоге деревне уже суматоха. Все свободные от службы собираются для прочесывания леса, чтобы найти тех, кто это сделал. Около 200 человек несколько часов прочесывают лес. Ван Оост помещен в лазарет, наверняка уже мертвый. Ближе к вечеру приводят двух человек, один из которых одет частично в военно-морскую форму. Это те самые или нет? Допрос на командном посту не дал результатов, и пленных отправили в штаб дивизии. Когда над Кубано-Армянском в очередной раз заходит солнце, рядом с командным пунктом выстраиваются уже пять могил. Закат в Кубано-Армянске – это всегда торжество золотого и пурпурного, но Ван Оосту этого больше не увидеть. Что до остальных, то жизнь продолжается, даже если суп им раздает теперь кто-то другой.

Каждый восход – это новое рождение, поскольку никто не знает наверняка, увидит ли он следующий закат и проживет ли очередной день. Возможно, именно это шаткое равновесие между жизнью и смертью заставляет нас так ценить редкие свободные от напряжения моменты среди этой враждебной, но такой чудесной местности! Это правда, что недосыпание и утомление, потеря товарищей и множащиеся могилы подавляют нас. Неизвестность… И все же! Ничто не может сломить нас, мы все еще держимся; бывает даже, кто-то порой дрогнет, но потом все равно обретает мужество.

В одной из этих пяти могил лежит молодой русский, случайно убитый во время учебных минометных стрельб. В тот момент я находился вместе со своими друзьями из минометного взвода на западе деревни. Взводу предстояло подобрать огневую позицию, которая обеспечивала бы наилучший угол обстрела опасного участка на северо-востоке. Им следовало поджидать появления русских, намеревающихся атаковать Кубано-Армянск в том самом месте. Исходное расстояние приблизительно просчитано – явно с некоторым недолетом. Командир скептически отнесся к расчетам и добавил еще 50 метров, поскольку расчетная дальность и правда показалась ему маловата. Несмотря на все это, первый же выстрел угодил в дом на опушке леса, убив молодого русского. Селяне подумали, что это была бомба, сброшенная русским самолетом, который, по счастливой случайности, только что пролетел над нами высоко в небе. Было решено, что не стоит разубеждать их, так будет лучше. «Русски смайот нье карош», – говорили мы им! (Насчет правописания никаких гарантий. Мы выучили несколько русских слов, но чисто фонетически.) Мы похоронили эту невинную жертву со всеми воинскими почестями, и селяне оценили это.

Тогда же случилось еще одно забавное происшествие. Товарищ по имени Тильман, которого мы прозвали Сестренка, во время стычки с русскими пропал из патруля. Двумя днями позже он вернулся, улыбаясь своей ангельской, немного наивной улыбкой и смеясь своим неподражаемым смехом. Все это время он блуждал в лесу, не осмеливаясь приближаться к селениям из страха обнаружить, что они заняты русскими, пока не нашел нашу 3-ю роту.

Утром 14 сентября в сторону Папоротного был отправлен патруль, чтобы доставить часть наших рационов. Днем пулеметчик патруля, Бюве, выскочил из леса, совершенно запыхавшийся, глаза дико выпучены, одежда в беспорядке. Не без усилий, поскольку его всего трясло, мы, буквально по крупицам, вытянули из него подробности случившегося. Патруль атаковали после того, как он вышел из Папоротного в направлении Кубано-Армянска, где их застали врасплох. Определенно, опыт ничему их так и не научил! Некоторые из ребят положили оружие в телегу, чтобы не тащить его на себе. Таким образом, патруль оказался в полной власти нападавших и был весь перебит, словно на скотобойне! Бюве полагал, что спасся он один, и понятия не имел, как добрался сюда. Надеясь на невозможное, не мешкая собрали и отправили поисковый патруль. Наступило время беспокойного ожидания и пересудов. Какая глупость! Что за беспечность! Кто командир патруля, кто ответствен за все это? В любом случае из командного поста нам пришло предупреждение о строгих дисциплинарных наказаниях, и первым об этом уведомили Бюве!

Когда позднее днем патруль вернулся, новости оказались неутешительными. Привезли троих мертвых, которых положили на повозку с нашими рационами, прямо на продукты, которые мы получим вечером. Никого из живых не обнаружили, за исключением лошадей, одна из них оказалась ранена, и ее пришлось пристрелить. Что случилось с остальными? Убитых, которых положили перед командным пунктом, звали Лекью, Телье и Денье. Двое из них ветераны 8 августа, только что вернувшиеся из краткосрочного отпуска домой. Поэтому их и включили в патруль – они успели отвыкнуть от утомительной караульной службы, к которой мы приспособились, не говоря уже о боестолкновениях. Никто из нас не знал, сколько людей было в патруле, но результат оказался катастрофическим: трое погибших, один выживший, а сколько пропало без вести? На командном посту наверняка знают. В этот вечер, вдоль дороги, идущей через Кубано-Армянск, выстраиваются уже восемь могил, а ведь на первых цветы еще не успели завянуть! У многих из нас нет хлеба, а мой товарищ и командир отделения остается голодным до того самого момента, пока я не вижу, как он отрезает испачканный кровью кусок и отбрасывает его далеко в сторону, а в нетронутый остаток вонзается зубами!

Дни идут, и жизнь продолжает течь в привычном ритме патрулей и караульной службы. Постоянно приходится сопровождать связистов, направляющихся восстанавливать линии после того, как ночью их перерезает противник. Мы должны неустанно поддерживать связь с соседними селениями, дабы не позволить противнику занять их и почувствовать себя слишком уверенно. Нам нужно постоянно сопровождать конвои с боеприпасами и выполнять прочие поручения. Шансов поспать более четырех часов – в исключительных случаях пять – попросту нет. Каждый раз сон чем-то прерывается. К счастью, держится хорошая погода!

Не знаю, что за мысли в тот момент пошатнули дух нашего товарища, Де Словье, но это выглядело почти как шутка! Однако вышло совсем наоборот. Надо заметить, что он был… ну, скажем, слегка чудаковатым. Как-то днем этот парень подходит к нам с флягой и сухарным мешком на ремне.

– Ну вот, я ухожу, – говорит он.

– Да ну! И куда же?

– Отсюда подальше, с меня достаточно!

Вот и все, что нам удалось узнать. Мы смотрим на него и слегка улыбаемся в удивлении, как бы подмигиваем. Де Словье поворачивается к нам спиной и идет к дороге, по которой направляется на север и исчезает из вида. В тот момент мы не особенно задумываемся об этом, поскольку такой поступок вполне в его духе. Но когда приходит время заступать на пост и его нигде не найти, приходится известить командира роты, который недоверчиво нас выслушивает! Тем не менее факт налицо! Де Словье пропал, и мы не увидим его ни на следующий день, ни когда-либо еще. И больше о нем никто ничего не слышал!

Наступил октябрь, и, хотя еще много прекрасных осенних дней, ночи становятся холоднее, и к ним время от времени добавляется дождь. Чтобы укрыться от дождя, мы используем палаточный брезент, но у нас нет плащ-палаток, чтобы защититься от холода. Они в Tross lourd – тяжелом обозе, который еще в долине отправился другой дорогой.

9 или 10 октября тела всех наших товарищей, павших в бою у хутора Червякова, были подобраны и захоронены – за исключением двоих, Шаванье и Лемперье. Поскольку наш отряд отказывается кого-либо бросать, даже мертвых, несколько патрулей уже прочесали весь участок, но безрезультатно! Так как уже известно, что мы покидаем Кубано-Армянск через несколько дней, если не часов, наш командир решает предпринять последнюю попытку. Собран отряд, куда входит и мое отделение. Командир патруля – мой командир отделения Георг П. Нас 10 или 12 человек. И вот утром мы отправляемся из Кубано-Армянска, чтобы выполнить последнее задание, исполнить последний долг!

Каждый раз, когда я вхожу в этот лес, у меня создается впечатление, будто я переступаю порог искусно выстроенного древнего собора, который поколение за поколением, камень за камнем возводился столетиями. Впечатление усиливают повсеместная тишина и полумрак. Нет, правда, переход здорово ощутим. Снаружи светит солнце, жара, а здесь чуть ли не сумерки и прохлада. Стволы деревьев высокие и прямые, невероятно мощные, а своды крон высоко вверху закрывают от нас небо. Солнечный луч пробивается сквозь листву и высвечивает детали. Я вижу здесь витражи окон, переливающиеся в лучах света. Лес навевает на нас раздумья о нашем положении – ведь нам хорошо известно, что кое-кто из нас может не вернуться. Колонна растянулась в одну линию, дабы не представлять собой слишком компактную и, следовательно, слишком легкую мишень, но, в то же время, чтобы не слишком сильно распылять силы. Очень уж много было случаев фатальной небрежности, поэтому наш командир принимает все меры предосторожности. Он вызывает двух добровольцев, чтобы выслать вперед; откликаемся мы с Раймоном Т. Георг П., кажется, удивлен, и у меня складывается впечатление, будто он слегка недоволен, хотя я и не страдаю повышенной чувствительностью. Не знаю откуда, но у меня появляется мысль, будто он не слишком доверяет мне, не уверен в моей храбрости. Это правда, что до самого Майкопа у меня шла своя война, и что я держался независимо, и что изредка, когда мне удавалось избежать пешего передвижения, я предпочитал делать это на колесах, но только потому, что у меня появлялась такая возможность, не причинявшая никому никакого вреда. В этом не было никакой трагедии. Не по своей воле я в какой-то момент Vormarsch – выдвижения на фронт – попал в «отставшие», однако я догнал свою часть еще до ее первых боевых действий. Но также правда и то, что мне нравились моя собственная независимость и знакомство с Россией на свой собственный манер. Короче, мы с Раймоном Т. отправились вперед, а за нами патруль. Мне хорошо известно, что авангард служит в основном мишенью для противника, тем самым предупреждая товарищей, дабы у тех хватило времени занять позиции и дать достойный отпор. Полагаю, настал и мой черед, вот почему, без всякой бравады, но и без ложной скромности, я вызвался идти добровольцем – таков мой характер. Я ощущаю на себе некую благодать, но не спрашиваю себя почему. Откуда мне знать! Мы движемся вперед осторожно, но без задержек, стараясь не задевать сухие ветви, наши чувства напряжены, обращаем внимание на все. Глаза, словно поисковые прожекторы, на мгновение задерживаются на каждой мелочи, которая кажется опасной. Иногда смотрим вверх, на своды крон над головой, поскольку опасность может прийти и с высоты. Бывают случаи, когда противник прячется на деревьях, чтобы, когда мы проходим под ними, забросать гранатами. Можно сказать, опасность повсюду, она буквально окутывает нас. Может затаиться в земле, чтобы неожиданно появиться позади нас, там, откуда мы пришли! Вокруг неестественно спокойно, но это спокойствие порой тяготит еще сильнее, поскольку кажется нереальным! И если бы животные порой не обнаруживали себя, можно было бы подумать, что их спугнуло чье-то присутствие. Движемся ровным шагом, и я ощущаю спокойствие, большую уверенность в себе. Тщательно все осматриваю и все замечаю. Ситуация не мешает продолжать восхищаться этим волшебным лесом и при каждом патрулировании находить все новые удивительные объекты для изучения. Вот, на уровне колен, лежит древесный ствол, который рассыпается в труху от прикосновения моей ноги, и я думаю, что он пролежал здесь десяток лет, если не больше, чтобы от легкого толчка рассыпаться в прах, причем совершенно беззвучно! Чуть дальше еще один, хорошо уже известный мне ствол, который придется обойти. Мне известно по меньшей мере два случая, когда наши люди дали здесь застать себя врасплох! Но сегодня ничего… может, дальше? Мы настороже! Достигаем поляны, которую я тоже хорошо знаю. Нам следует двигаться по левому краю и обойти ее. В самом начале три-четыре молодых деревца, поменьше, чем остальные. Вокруг разбросано несколько поросших мхом крупных камней и валунов. Мне никогда не забыть эту поляну, похожую на рай. Хоть я и нахожу ее прекрасной, она выглядит одновременно и мирной, и затаившей опасность. Я много раз проходил по ней, но никогда не задерживался. Было бы опасно выставлять себя напоказ, словно на подиуме, в лучах солнечного света, когда в тени поросли, возможно, таится противник, который караулит нас и только того и дожидается. Покидая опушку леса, задерживаемся, чтобы приглядеться к деревьям на другой стороне поляны, но ничто не привлекает нашего внимания, и мы продолжаем путь. Когда добираемся до Червякова, мне кажется вполне естественным, что мы прибыли сюда без всяких происшествий. Хутор не узнать. Сменившие нас роты из «Викинга» укрепили его и соединили дома траншеями. Мы делаем привал и немного общаемся со своими немецкими товарищами. Пару минут стоим у могил похороненных здесь «бургундцев», включая Prévôt – наставника. Потом покидаем селение и возвращаемся под свод леса, где, как уверен Георг П., найдем тела двоих наших погибших товарищей. Нам приходится вести поиски очень тщательно, метр за метром, поскольку растительность могла уже скрыть трупы от наших глаз. Наконец слышен крик, кажется Георга: «Сюда!» Он только что обнаружил одно из тел между двумя поваленными деревьями. Чуть погодя находим неподалеку и второе. Задание выполнено, но не завершено! Одно поражает меня в первом теле. Все открытые части тела выглядят нетронутыми, а кожа как бы прозрачной. Но при ближайшем рассмотрении, как мне уже доводилось видеть в других случаях, под кожными покровами кишат личинки, которые придают некое подобие жизни этой несчастной коже, тому, кто был так же молод, как и мы, другу, преисполненному жизни, некогда столь убежденному в своих идеалах, что мог сдвинуть и горы. Вот и все, что осталось от него! Мы расстилаем брезент, на который положим своих товарищей, и не без труда пробираемся между двумя поваленными деревьями. Один из нас приподнимает голову убитого, чтобы засунуть руку под тело, при этом голова остается у него в руках, в шлеме, вместе с шейными позвонками! Ужасное зрелище, но наши чувства огрубели, а несчастному Шаванье уже все равно. Первая часть тела положена на брезент, а остальное мы переносим туда же, ухватившись за форму. Останки превратились в аморфную массу, которая медленно ползет из рукавов, штанин и из-под кителя. И этот расползающийся труп мы кладем на брезент. Остальные ребята точно так же кладут на брезент останки Лемперье. Поскольку от такого зловония меня тошнит, то я был готов к тому, что меня вырвет, но этого не произошло. Осторожно держа свою ношу, ибо мы боимся не донести ее в целости или потерять какую-либо часть по дороге, возвращаемся в Червяков. Затем роем могилы рядом с павшими здесь товарищами. Последние почести, прощание с немецкими товарищами, и мы отправляемся в Кубано-Армянск. Возвращение, как и путь сюда, проходит без происшествий, и командир отделения отправляется доложить о выполнении задания.


Глава 8. К новым горизонтам

12 октября, ближе к вечеру и под дождем, мы покинули Кубано-Армянск – не без сожалений! Несмотря ни на что! Несмотря на постоянную, невероятно тяжелую службу[47], несмотря на погибших, нам жаль покидать Кубано-Армянск, потому что у нас было достаточно времени, чтобы привыкнуть к нему. Мы чувствовали себя здесь почти как дома.

Первые несколько километров мы оживлены, поскольку до сих пор, на протяжении полутора месяцев, вели «оседлый» образ жизни – если можно его так без насмешки назвать, – и этим вечером мы снова в пути. Только сегодня? И завтра? Трудно сказать! Неопределенность возбуждает нас и приводит в восторг. Мы еще не пресытились невероятными приключениями. С пройденными километрами оживленность спадает, разговоры иссякают. Идет холодный ливень, и мы накрываемся плащ-палатками. Почва все больше раскисает у нас под ногами, и кажется, будто мы шагаем по маслу. Прилагая усилия, чтобы избежать падения, мы устаем еще больше, чем от самого марша, а тропа, словно насмехаясь над нами, то взбирается вверх, то спускается вниз. Вода ручейками стекает с брезента плащ-палаток и проникает в ботинки, грязь прилипает сначала к подошвам, потом до самого верха ботинок, затем выше, к штанинам, как если бы она вознамерилась поглотить нас! Благодаря капиллярным свойствам материи мы за пару часов, если не меньше, промокаем по самую шею. Пока промокшая насквозь форма сохраняет тепло тела, это еще терпимо, но когда под брезент задувает ветер, то тело мерзнет и мы начинаем дрожать. Но, несмотря ни на что, мы должны идти. Рано утром, продрогшие до костей, выходим на берег речки, небольшого потока, где и разбиваем лагерь. Здесь, на покрытой влажной опавшей листвой земле, ставим палатки. Мелкий моросящий дождик без конца поливает нас.

В таких вот условиях нам придется снять с себя плащ-палатки и соорудить из них палатки. На нас остаются только кители и тонкие рубашки, штаны и подштанники. На ногах горные ботинки и дырявые носки. Нам, промокшим насквозь, что-то не хочется лезть в палатки, чтобы помереть там от холода! Однако нельзя стоять на месте, нужно двигаться, чтобы ветер хоть как-то подсушил нашу одежду. Нужно разжечь костер! Но из чего? Все мокрое! Конечно, можно попытаться воплотить в жизнь мечту о тепле. Все ищут пучки более или менее сухой травы или хотя бы не такой мокрой, как вся остальная – в расщелинах, между корнями деревьев, среди густой поросли. Находим немного хвороста и сухого дерева. Один из нас нащупал в кармане последнее письмо, ревностно хранимое в ожидании следующего. Другой обнаружил в бумажнике листки папиросной бумаги, приберегаемые в надежде когда-нибудь разжиться табаком. Нельзя рисковать всем сразу! Нельзя использовать все за одну попытку. Мы расчищаем от опавших листьев небольшой участок земли, готовые ежеминутно поддерживать огонь, словно первобытные люди на земле много тысяч лет назад. Но возможно, они не пытались развести костер под дождем. Огонь загорается в этом маленьком очаге, и я со страхом наблюдаю, как вспыхивает бумага, но хворост не занимается пламенем. Загорается всего несколько травинок, которые моментально рассыпаются в пепел. Огонь гаснет! Проваливаются и вторая, и третья попытка. Ребята собирают траву, скатывают ее между ладонями или запихивают в карманы, чтобы она хоть немного подсохла; то же самое проделывается с подобранными сухими щепками. Наконец нам удается поддерживать слабые и неуверенные язычки пламени. Но огонь не разгорается, не становится сильнее. Видимо, ничего тут не поделать!

Сам не знаю, что меня навело на эту мысль, но я вытаскиваю из гранаты взрыватель, затем, решительно, еще один. С огромной предосторожностью кладу оба взрывателя в это убогое подобие костра. Мы отходим назад на пару метров, но ничего не происходит. Я подхожу к костру, пока не погас последний огонек, и принимаюсь дуть изо всех сил. Один выдох, пять, двадцать… и вдруг бабах! Я вскакиваю, как ошпаренный! На меня смотрит с десяток веселых физиономий парней, которых разбирает смех. Нет, им еще и смешно! Хотя пусть смеются, значит, они не совсем поддались апатии. А когда приятель протягивает мне металлическое зеркальце, присоединяюсь к общему хохоту – я тот еще красавчик! Взрыв разметал зародыш костра. Несмотря на неудачу, моя инициатива пробудила дух творчества. Парни вскрыли несколько патронов, собрали остатки костра и посыпали их порохом, который тут же вспыхнул. Подбираем все, что может гореть, и постепенно «подкармливаем» огонь. Так, с немалыми трудностями, наконец разводим небольшой костер, который больше дымит, чем горит, и не особенно хорошо согревает. Ребята кашляют и трут глаза, но ни за какие коврижки не уступят место у огня.

Пора умыться, а то мое лицо выводит меня из себя. Черное, словно в саже, а в коже засело несколько десятков мелких алюминиевых осколков. Георг П., добрая душа, старается извлечь их ногтями. Это непростое занятие, потому что осколки маленькие, а пальцы Георга дрожат от холода. Когда все закончено, остается только энергично смыть сажу у реки. Теперь хорошо бы немного согреться. Как и все остальные, я снимаю китель и, с помощью товарища, выжимаю его, однако из него сочится всего несколько капель. Бог его знает, почему он казался таким мокрым!

Натягиваю китель и, по примеру товарищей, поворачиваюсь то одним, то другим боком к относительному теплу костра. Одному боку немного тепло, тогда как другой мерзнет – и наоборот, когда я поворачиваюсь к огню другой стороной. Жаль, что дым не греет, а то я давно бы уже просох! Под конец захожусь кашлем, что тоже помогает немного согреться.

Мы делимся сухарями, найденными кем-то из ребят на дне сухарных мешков, и кое-как подогреваем остатки подозрительной баланды, обнаруженной на дне котелков. Затем наполняем их водой из реки, но тут мы можем быть уверены, что это та самая вода, что не прекращаясь льет на нас с небес.

Под конец ищем укрытия в палатках и пытаемся немного поспать, однако не забываем выставить посты. Об этом мы помним всегда!

Ближе к вечеру, не особенно отдохнув, мы снова в пути. Идет дождь, холодно, ноги наливаются свинцом, но мы все равно идем. Мы с Роже Г. вспоминаем о пирожных пралине, тех самых, которыми наслаждались в доме Годла перед войной… Но т-с-с-с-с! Лучше не вспоминать! Мы говорим о том, о чем уже почти забыли, однако можно же немного помечтать! Прибавляет ли нам это мужества или только заставляет исходить слюной? Сейчас бы кусок черствого хлеба, пусть даже заплесневелого!

Разговоры смолкают, мы устали и шагаем в тишине, наши мысли направлены внутрь себя в надежде обрести хоть какой-то покой. Мне кажется, будто мы, продвигаясь той ночью, спали прямо на ходу! Просыпаемся, когда головная часть колонны неожиданно останавливается, и мы налетаем шлемами на шлемы идущих впереди, и движение прекращается. Возможно, мы спали не по-настоящему, но, ни о чем не думая, дремали наяву, а наши ноги отмеряли шаги, один за другим, чисто машинально! Не размыкая глаз, мы покрыли не сказал бы, что километры, но, как припоминалось потом, многие сотни метров. И когда ты натыкаешься на впереди идущего или на камень, ты вроде как просыпаешься!

Ближе к середине ночи пересекаем плато, где получаем приказ отдыхать. Нас предупреждают, что это ненадолго и ставить палатки нет смысла – и искать места тоже. Выбирать не приходится, а если ты выдохся, то запросто ляжешь прямо в поле справа от дороги, в борозде, подложив под голову шлем. Кстати, интересно, откуда у моего соседа лошадиная попона, которую мы с ним делим вдвоем? Несмотря на дождь, который никогда не прекращается, мы накрываемся и спим. Этот моросящий, похожий на туман дождь никак не кончается. Захваченный врасплох сигналом, я толком не успеваю проснуться, но три минуты спустя мы уже снова на марше. Кажется, я проспал пару часов! Земля вся размокшая, но, к счастью, в бороздах не скапливается вода. Когда мы получаем новый приказ отдыхать, дождь прекращается и начинает пробиваться серый, грязный рассвет. Я сажусь, точнее, плюхаюсь на мокрый камень возле дороги, и внезапно мне приходит на ум, что в «Отверженных» Виктора Гюго жили куда лучше, чем мы! Несомненно, я вспоминаю об этом потому, что у нас в батальоне есть сержант, который повсюду таскает с собой этот иллюстрированный роман и который сам обратил внимание на подходящее название! Делать мне нечего, если даже в такой ситуации я ломаю голову в постоянных попытках обнаружить связь между вещами и событиями? Но, думаю, такое происходит как-то само по себе.

Позднее, когда мы снимаемся с места, небо начинает проясняться, сияющие солнечные лучи просушивают гребни гор и золотят мокрые листья, которые шевелятся на ветру и переливаются всеми цветами радуги. Кажется, сегодня уже 14-е, и Кубань осталась далеко позади. Время следует измерять не по пройденным километрам, а по усталости и затраченным усилиям – но это так, просто мысли вслух. К счастью, небо проясняется все чаще и солнце с ветром подсушивают нашу форму, а то нас уже измучила эта прилипающая к телу одежда. Грязь, которая тоже высыхает, отваливается комками и снова превращается в пыль. Мы шагаем уже два или три часа, дорога неуклонно поднимается вверх, и нам опять не хватает дыхания. Затем замечаем нефтепровод. Местами идем вдоль него. Он тянется через горы, минуя спуски, прямо по воздуху, с одного склона на другой. Чтобы выиграть время, а главное – сократить путь, многие решаются идти по нефтепроводу. Из-за налипшей на ботинки земли это опасно. Трубы не более 30–40 сантиметров в диаметре и сами по себе жирные и скользкие из-за сочащейся тягучей и вязкой жидкости, что течет внутри них. И тогда мы, сидя с широко раздвинутыми ногами, терзаем свой копчик, вместо того чтобы попытаться двигаться в полный рост. И ради чего? Чтобы выиграть несколько метров, несколько десятков метров узкого серпантина дороги? И все это на высоте 30–40 метров над ущельем! Вот так! По крайней мере, болеть будет в другом месте, что отвлечет нас от прочих болячек! Мы встречаем множество русских пленных, движущихся мимо нас колоннами, но теперь они несут боеприпасы и всякого рода провиант. По их виду кормят их лучше, чем нас, хоть и устают они не меньше нашего.

Марш продолжается бесконечно и почти безостановочно, лишь иногда прерываясь привалами, то подлиннее, то покороче, но всегда недостаточными для восстановления сил. Наступает 15-е, затем, вместе с дождем, приходит ночь. Этой ночью, на марше, я чувствую, что у меня жар, но говорю себе, что это усталость и недосыпание. Горный хребет, через который мы только что перевалили, называется Гора бурь, несомненно из-за свойственной этому месту погоды.

Бледный рассвет 16-го, раннее утро, одно из тех, когда хочется увидеть, как уходит ночь, потом лечь в постель и спать, не думая ни о чем, дожидаясь более благоприятного, менее унылого дня. Но весь день, за исключением редких прояснений, мы шагаем под дождем. К концу дня опять выходим к железной дороге, которая вскоре исчезает в тоннеле. Это железнодорожная линия из Туапсе, и я наивно считаю, что теперь должно стать полегче. Мы под Хадыженском[48]. Ставим палатки на щебне железнодорожной насыпи, поскольку это единственное подходящее место. Ниже по скату лежит мертвая лошадь, как и те, что множество раз попадались нам на пути. Но эта не пропадет даром. «Бургундцы» уже принялись вырезать куски конины, которые готовят, как умеют, на кострах, разведенных под прикрытием больших камней. Другие предпочитают укрыться в палатках, перетаскивая туда нагретые в огне камни и готовя конину в сухом месте, потому что постоянно льет дождь – неужели я забыл упомянуть об этом?

Поскольку жар у меня не спадает, я иду к доктору А., которого только что заметил. У меня всего 38. Температура не слишком высокая, хотя держится постоянно. Медицинская помощь предназначена для более серьезных заболеваний. Мы ночуем в палатках и наконец-то спим целую ночь, хоть на голой земле и в вечно мокрой одежде.

Утром 17 октября выстраиваемся вдоль дороги, и только начинаем двигаться, как я замечаю немного в стороне группу «бургундцев». Мне сообщают, что их собираются эвакуировать, так как большинство из них больны желтухой. А мы продолжаем шагать дальше. Дождь сменяется прояснениями, а может быть, прояснения чередуются с дождем – просто я не помню, с чего именно начался марш. Во второй половине дня попадаем в долину, которая простирается далеко-далеко, а в конце сужается и поднимается вверх, теряясь в лесах. И здесь наш путь также усеян мертвыми лошадьми. Сейчас на ногах держатся только мулы да низкорослые русские лошадки. Ну и еще где-то около 300 «бургундцев»! Не осталось ни одного из померанских, брабантских или мекленбургских тяжеловозов! Тем не менее «бургундцы», даже полуголодные, помогают животным и насколько могут облегчают их поклажу! Мы движемся по сужению долины в направлении горного кряжа, оставляя позади полевую кухню, противотанковое орудие и другое тяжелое вооружение. Дорога постоянно идет вверх по склону, и грязь вряд ли облегчает подъем. Нам приходится искать опору для ног в виде камней или скал или хвататься руками за деревья или ветви, чтобы не упасть. Мулы вполне справляются и сами, однако некоторым лошадям приходится помогать, как будто нам и без этого не тяжело! Привязываем себя к дереву и из последних сил тянем за поводья. Целыми часами мы, задыхаясь, карабкаемся вверх и напрягаемся из последних сил. За час до наступления ночи достигаем гребня хребта, который нам предстоит охранять, и ставим палатки. Когда палатки поставлены и дело сделано, меня тут же начинает знобить, по спине струится холодный пот. Я пытаюсь согреться всеми доступными способами, машу руками, хлопаю себя по бедрам. По чистой случайности наша палатка всего в нескольких метрах от палатки Вождя, Дегреля, и лейтенанта Жана В. Командир спрашивает, что со мной такое, и выслушивает ответ. Откуда он мог знать, что я болен? Пять минут спустя лейтенант приносит мне доверху наполненную флягу, присланную соседями – моими сострадательными командирами. Это водка, и я, не употреблявший ее до этого – по крайней мере, в значительных дозах, – подношу фляжку ко рту и залпом выпиваю три четверти. Первый глоток уже разлился внутри меня, и я чувствую вкус алкоголя, но в остальном эффекта не больше, чем от воды. Или немногим больше. Десять минут спустя я чувствую себя просто замечательно и готов хоть сейчас идти покорять Эльбрус. Очень довольный собой, прежде чем лечь спать, я допиваю водку, еще более счастливый от того, что избежал караула. (Да простят меня мои товарищи!)

Ночью меня разбудили рвотные позывы. Пришлось, пока не поздно, вскочить, чтобы меня не вырвало на товарищей прямо в палатке. Спим мы совершенно голые, завернувшись в одеяла, дабы не чесаться из-за вшей. Я понимаю, что рискую простудиться, поскольку, хоть в палатке и сыро, это не идет ни в какое сравнение с слякотью и холодом долины. Пригибаюсь и выскакиваю из палатки в чем мать родила и извергаю из себя все содержимое желудка. Интересно, что такого могло оказаться в нем, если мы толком не ели целых восемь дней! Мне не холодно, а температура кажется вполне нормальной. И тут раздается голос! Это мой командир.

– В чем дело?

Очень темно, и я смутно различаю его силуэт.

– Это я, мой командир. Кайзергрубер.

– Вы с ума сошли? Немедленно вернитесь в палатку!

– Я не сошел с ума, мой командир. Мне не холодно, и я боялся испачкать товарищей!

«Немедленно вернитесь!» Коротко и ясно. Остается только подчиниться! Возвращаюсь в палатку, но остаюсь поближе ко входу, готовый ко всяким неожиданностям, но моментально засыпаю, даже несмотря на мучающую меня жажду. Когда утром я просыпаюсь, то чувствую голод и жажду, но больше всего жажду!!! Сухарный мешок пуст, во фляжке ни капли. Однако я замечаю какие-то бочки с горючим, некоторые из которых стоят вертикально и в которых, благодаря бортикам, скопилось на 2–3 сантиметра воды. Вода чистая, если не считать нефтяных разводов на поверхности. Жажда настолько сильна, что я не мешкая втягиваю в себя воду губами, стараясь, насколько возможно, избегать нефтяных разводов. Мои товарищи делают то же самое. Пожилой русский ординарец одного из наших офицеров неизвестно где раздобыл пару пригоршней какой-то муки, и в соседней палатке, где во фляжках осталось немного воды, принимаются готовить crêpes – оладьи. Даже это примитивное подобие оладий кажется нам божественным угощением, когда его приносят нам. Какими же бережливыми нужно быть, чтобы сохранить содержимое своих фляжек; но это же умудренные опытом старые солдаты, а мы… мы просто бесшабашная ребятня. Наступает такой же дождливый день, как и все предшествующие дни и прошлая ночь. Этой ночью мне тоже не придется идти в караул. Утром наши желудки просыпаются одновременно с нами. Возможно, это как раз они будят нас. Голод и жажда скручивают наши внутренности, но ничего не подвозят; рационов не предвидится! Дождь наполнил наши «поилки», и мы, как можем, утоляем жажду. Затем с ужасом обнаруживаем, что лошади сгрызли треть оглобли от повозки! Бедных животных кормят не лучше нашего. Еще они объедают нижние ветви ближайших деревьев. Возчики рубят дерево и делают новую оглоблю. Мы с товарищами собираем желуди. Их не так много. Совсем недавно мы вспоминали о пирожных пралине и вот – пожалуйста! – едим желуди, совершенно счастливые оттого, что нашли их.

Около 11:00 к нам приближается небольшая группа из долины. Ура! У них за спиной термосы. Мы спасены! Термосы еще не сняли с плеч, а мы уже окружили их. Какое разочарование! Это не суп, а всего лишь кофе. Мы крайне нелестно отзываемся о поваре, даже не зная, было ли ему из чего готовить! Но по крайней мере, кофе горячий, и это не может не радовать. Каждому достается по небольшому глотку. Ближе к полудню мы отправляем разведывательный дозор, а поскольку я не стоял две ночи в карауле, в него попадаю и я. Чувствую себя неплохо, но в моей голове такая же пустота, как и в желудке. Словно овца, бреду за остальными, не видя и не ведая, где и куда, из-за чего часто спотыкаюсь – по меньшей мере раз двадцать. Не знаю, как долго мы шагали до тех пор, пока, наконец, не остановились за горным хребтом, на небольшом уступе, с которого в отдалении можно разглядеть очень широкую долину. Но нужно быть осторожными, поскольку тут Feindeinsicht – место в поле зрения неприятеля. Похоже, на горизонте виден Туапсе, то ли в 7, то ли в 17 километрах от нас по прямой – не измерял, не знаю[49]. Я разочарован, поскольку там вряд ли намного лучше, чем здесь. Особо ничего не разглядеть, потому что небо серое и довольно туманно. Мы слышим звук самолетов, а затем приглушенные разрывы. Теперь можно различить более плотные, чем туман, разрастающиеся до впечатляющих размеров клубы дыма. Нам даже кажется, будто мы видим огонь. Это Stukas (нем. Stuka – Sturzkampfflugzeug, пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87»), бомбящие цистерны с горючим в Туапсе. Вдоволь насмотревшись, возвращаемся тем же путем, что и пришли. Когда мы выходим к нашим передовым позициям, кто-то наливает в наши котелки какую-то бурую жидкость, немногим гуще эрзац-кофе. Когда тот, кто наливает мне, ловит мой вопросительный взгляд, он спрашивает:

– Ну что, похоже на суп?

– Ну да! – Я не нахожу, что еще сказать, и проглатываю чуть теплый, сваренный одиннадцать часов назад бульон! Поскольку я совсем отощал – как и мои товарищи, – то, учитывая сильный ветер, бульон добавляет мне немного балласта. И все равно мы умудряемся смеяться, даже самые слабые из нас.

После очередной ночи наступает новый день, и из-за вновь начавшегося жара мне подниматься еще тяжелее. Очевидно, я вспотел в дозоре, а потом переохладился, наблюдая за фейерверком над Туапсе с того открытого всем ветрам уступа. Боже правый, меня бьет озноб и дышать тяжело! Когда только закончится этот день! Как мне хочется спать! Наконец наступает ночь, но из-за боли в спине сплю беспокойно и урывками.

Вскоре после побудки узнаю, что мы возвращаемся в долину, оставленную нами ради горы Пшеха (входит в Фишт-Оштенский горный массив на Западном Кавказе, образованный тремя вершинами: Фишт (2867 метров), Пшеха-Су (2744 метра) и Оштен (2804 метра). Какое счастье! Нужно, не откладывая в долгий ящик, показаться военному врачу. Спустившись вниз, мы присоединяемся к своим товарищам, которых оставили там пять или шесть дней назад. Они обустроили огневые позиции и живут в «бункерах», отрытых на склоне горы, однако сбегающая сверху вода вынуждает периодически вычерпывать ее из землянок, даже ночью, так как рано или поздно она затапливает хворост, которым выстланы полы их убежищ. Заглянул к друзьям, они явно считают, что выгляжу я хуже некуда и страдаю от недоедания. Эмиль М. и Раймон П. предлагают мне единственное фирменное домашнее блюдо – приличный кусок филе конины. Я не в том состоянии, чтобы скромничать, и с радостью принимаю приглашение к столу! И все же отворачиваюсь, когда вижу, как они срезают куски мяса с того самого трупа лошади, который валялся здесь еще на прошлой неделе и который я видел, поднимаясь на позиции. На данный момент дождь прекратился. Даже пробиваются лучи солнца, и все те, кто спустился с гор, устраиваются где только можно, чтобы немного поспать. Поскольку здесь есть вода, все утоляют жажду, однако командир решает отправить отряд, чтобы любой ценой раздобыть еды, потому что продолжать в том же духе больше невозможно – за многие дни наши желудки буквально съежились. Существует опасность, что люди будут умирать как мухи, а наши ряды и без того здорово поредели! Ну вот, готово! Раймон предлагает мне «стейк», только что поджаренный Эмилем. Он не более привлекательный, чем все другие куски мяса, которые я ел в последние месяцы. Кусок мяса целиком заполнил всю крышку моего котелка. Когда я принимаюсь за еду, то заставляю себя думать о чем-то постороннем и не поглядывать в сторону останков лошади, снабдившей нас этим мясом. Однако, вопреки моей воле, она то и дело притягивает мой взгляд. Я предпочитаю пересесть, чтобы сидеть спиной к ней. Не помогает: меня преследует образ лошади или, скорее, того, что осталось от нее, от ее несчастного остова, поедаемого всеми, кусок за куском, кому какая часть приходится по вкусу. Безуспешно пытаюсь думать о чем-то другом, пока изо всех сил терзаю ножом жесткую плоть! Скажи мне правду, Эмиль! Ты, случайно, не ошибся, отрезав этот кусок от седла или упряжи? У меня такое ощущение, будто ты забыл распрячь животное, прежде чем произвести над ним хирургическую операцию! И все же я прилагаю все усилия, дабы приняться за этот кусок кожи! Мясо хорошо прожарено – видимо, мои друзья поднаторели в этом деле. Запах мертвечины не слишком сильный. И что самое важное, моему желудку будет что переваривать!

Продовольственный отряд возвращается около 13:00, с картошкой в телеге и парой мешков сверху. В зависимости от размера картофель режут пополам или на четвертинки и бросают в котел полевой кухни вперемежку с крупной красной фасолью, конскими бобами и чем-то вроде манной крупы. Добавляется еще приличное количество кусков «породистого» мяса. Час спустя мы смакуем Eintopf – кулеш, какого я никогда не ел и равного которому больше никогда не встречу; а какой у него вкус! Вскоре мы снова в пути и спускаемся в долину, где возвращаемся к Ширванской[50]. Жар, отпустивший было меня, и боль в спине возвращаются, словно заботы о более насущных делах на какое-то время отвлекли мое внимание. Боли вполне терпимы, а недавняя еда, похоже, облегчила мое состояние. Когда мы наконец во второй раз выходим к железной дороге Майкоп-Туапсе, оставленной восемь дней назад[51], я обнаруживаю, что снова нахожусь в таком же плачевном состоянии. И снова отправляюсь к доктору. Он все там же, на железнодорожной насыпи, где я видел его восемь дней назад. Еще прежде, чем подошла моя очередь, он вызывает меня и говорит: «Ждите здесь, я вас эвакуирую» – и дает термометр: 38,7 градуса. Должен признаться, я счастлив, но боюсь показать это. Из-за того, что мне стыдно перед товарищами? Или из-за боязни, что все это еще под вопросом? Видимо, по обеим причинам! Я вижу своих товарищей, Эмиля, Раймона, Пауля и остальных. И мне, вопреки собственной воле, становится немного стыдно. Я собираюсь бросить их, собираюсь оставить свое отделение, где мы так хорошо понимали друг друга. Несмотря ни на что, это мучительное расставание. Мы так долго были вместе, делили так много радостей и печалей. Стараюсь не думать об этом! Боюсь показать свои эмоции и заплакать? Да, говорю я себе, мне очень грустно! Но тут ничего не поделать. Невозможно постоянно сдерживать эмоции – 24 часа в сутки, семь дней в неделю, месяц за месяцем. Нас ждут два грузовика, и мы направляемся к ним, чтобы забраться в кузов. Я прощаюсь, опасаясь затягивать расставание. Рукопожатия, несколько похлопываний по спине, пара подмигиваний. «Если вернешься в Бельгию, навести моих родителей», – говорит Эмиль и дает их адрес в Спа. Я не стал записывать его, но тем не менее не забыл. Я обещаю ему, клянусь выполнить просьбу… и сдерживаю свое слово.


Глава 9. 21 октября 1942 года: эвакуированный

Грузовики громыхают и раскачиваются на ухабистой дороге, и мои товарищи пропадают из вида в сумерках сельской местности. В этом грузовике нас примерно 20 человек, немцы и несколько «бургундцев». Вяло разговариваем, но на самом деле ни у кого нет особого желания продолжать беседу. Думаю, каждому нужно немного покоя, чтобы побыть наедине с собой, восстановить душевное равновесие, обдумать планы и, быть может, просто подремать. Сегодня утром – гора Пшехо (Пшеха-Су), вечером – железнодорожная насыпь и тоннель возле Ширванской. Все это теперь кажется таким далеким, словно окутанным пеленой тумана, а ведь прошел всего час, как мы расстались с товарищами! Такова человеческая природа.

Тряска не дает нам заснуть, но разговоры очень редкие и вялые. Ночью, около 2:00, мы прибываем в Майкоп, на Hauptverbandplat – эвакуационный пункт; все тело болит, но мы счастливы, зная, что скоро насладимся теплыми постелями. Это впервые с 23 мая, за исключением, быть может, пары случаев.

Санитары и медсестры помогают нам слезть с грузовиков, и мы сразу же чувствуем себя окруженными заботой и вниманием; и это прекрасно! С другого грузовика снимают носилочных раненых. Кажется, по дороге кто-то умер. Десять минут спустя мы уже в постели, наши вещи проходят дезинфекцию в автоклаве. Измерение температуры, пульса, таблетки, и я засыпаю. Как хорошо, после стольких выматывающих месяцев, напряженных дней и ночей, забыть обо всем и наконец расслабиться. Здесь нет дождя, сухо, а электрическая лампочка под потолком создает иллюзию солнца!

22 октября: подъем в 10:00. О таком я даже не мечтал! Термометр, лекарства, мытье. Здесь не надо выполнять приказы – кругом только улыбки и дружелюбие. Около 14:00 мы выезжаем с санитарной колонной. С десяток грузовиков. Около 20:00 прибываем в Revier – лазарет, в Усть-Лабинске.

С момента эвакуации я так много спал, просыпаясь только для процедур и еды, что мои записи о следующих 10–15 днях неточны и расплывчаты[52]. Одни воспоминания достаточно ясные, другие нет. Даты могут различаться на день-два, но на самом деле и погода, и даты не имеют особого значения. Важно лишь то, что тогда я ощущал покой и заботу! Нужно было наверстать все бессонные ночи и избавиться от влаги, впитавшейся в тело за последний месяц! Грузовики доставили нас к санитарному поезду, следующему до госпиталя. Он находился в Майкопе или, быть может, в Ставрополе – в полусне я слышал оба этих названия. Кажется, провели по паре дней в госпиталях обоих городов. Во всяком случае, я точно убедился, что в моей Krankenzettel – справке о заболевании и эвакуации – упоминается Heimat-Lazarett – госпиталь на родине.

29 октября JU-52 («Юнкерс-52» – трехмоторный немецкий пассажирский и военно-транспортный самолет. – Пер.) доставил нас в Крым, приземлившись на аэродроме Симферополя; потом, дозаправившись – как и мы, вылетел снова. После довольно короткого перелета мы снова приземлились, теперь уже на Украине, но название места мне неизвестно. Там нас уже ожидал санитарный поезд. По крайней мере, нас не везли обратно, не туда, откуда мы прибыли. На самом деле складывалось такое впечатление, будто нас возят по кругу. Но поскольку до нас дошли разговоры об окружении на Кавказе, это неудивительно[53].

Но нет, наш путь лежит на запад. Мы можем забыть о своем беспокойстве, нами занимаются, о нас заботятся другие. Хоть я все еще болен, чувствую себя лучше. Сейчас жар и все мои недуги кажутся вполне терпимыми! Остается одолеть только этих врагов! Еще вчера мне пришлось противостоять голоду, жажде, холоду, грязи… и все это вместе ополчилось против меня!

Последние дни в лазарете наполнены чередой больших и маленьких радостей, о существовании которых я до сих пор и не подозревал. Самоотверженность, оперативность и исключительное дружелюбие DRK Schwestern – медсестер немецкого Красного Креста, санитаров и, разумеется, врачей! Но на первое место я должен поставить тех тайных ангелов-хранителей, которые незамедлительно берут на себя все заботы о каждом раненом, каждом больном так, словно это единственный раненый или больной, которым им приходится заниматься. Мужчины и женщины отдают делу всех себя, без остатка. Такое у меня сложилось о них впечатление! Не могу выразить свои чувства словами. Разве можно высказать им всю свою благодарность? Среди медсестер мне повстречалась лишь одна настоящая корова, и все же… Легко принять верблюда за дромадера – у первого два горба, тогда как у другого только один! Я пока не знаю, где мне сходить или где заканчивается мое путешествие, и эти мысли занимают меня. От доктора я узнаю, что у меня рецидив плеврита. Чего я больше всего и боялся, хоть это и неудивительно. Две долгие недели мы жили под открытым небом, под дождем, не меняя одежды, не имея возможности согреться!

Я никого не виню за маршрут этого, несомненно изматывающего путешествия, а наоборот, наслаждаюсь каждым его моментом. Днепропетровск, Тернополь[54], Люблин, Катовице, Мангейм, Карлсруэ, и 4 ноября мы прибываем в Бад-Триберг[55] в Шварцвальде.

Некоторых больных и раненых снимали с поезда по пути и оставляли в других госпиталях. Мой госпиталь – я уже называю его «своим» – расположен в отеле «Сонне»; все такие отели переоборудованы в Reserve-Lazarett – госпитали общего типа, занимающиеся больными и ранеными. Интенсивный уход, чередование горячих и холодных компрессов на протяжении трех-четырех дней, таблетки всевозможных цветов, уколы шприцами всех размеров. С Weintraubenzucker – глюкозой – самые большие!

Оказывается, у меня еще и желтуха! Однако сочетание плеврита с желтухой кажется мне наименьшим из зол после всего того, что я пережил!

Где-то 20 ноября уже могу занять место рядом с другими за обеденным столом на первом этаже. Прямо-таки семейная жизнь с домашним питанием! Мне здесь чудесно, и, вместо того чтобы говорить о фронте, откуда я только что прибыл, я рассказал бы вам о том, что делает меня здесь счастливым, но это же никому не интересно! Однако знайте, что лечение продолжается, что из-за желтухи у меня замечательный режим, что отель нарядно украшен венками из пихты с сосновыми шишками. Здесь уже готовятся к Рождеству, а из окна палаты, в которой нас трое, открывается живописный вид на Шварцвальд, покрытый роскошным белым нарядом. Ах да, чуть не забыл – наша Oberschwester – старшая медсестра – просто ангел! И достаточно молода! Она жила в городке Санкт-Георген-им-Шварцвальд возле Филлингена, но, кроме этого, ничего не могу сказать, поскольку никогда не знал ее точного адреса!

30 ноября получаю рождественскую посылку, которые армия заранее раздает всем своим солдатам, и 1 декабря, с помощью санитара, что несет мой единственный багаж и занимает мне удобное место, сажусь на поезд в Брюссель. Это всего лишь любезность, поскольку я в состоянии сам нести свои вещи. А может, это благодаря тому, что я иностранный доброволец, потому что сомневаюсь, что все солдаты в моем состоянии удостаиваются такой же чести.

Этот маленький багаж, что лежит рядом со мной на скамье, мое единственное имущество, все, что у меня есть, но он кажется больше, когда я окружен такой заботой.

Штутгарт, Франкфурт-на-Майне, Маасейк – всегда в объезд, – и вот наконец Брюссель, куда я прибываю 2 декабря. Мой отец растроган и очень рад меня видеть. Ночь в моей собственной кровати, а потом, 3-го, я докладываюсь в военном госпитале на аллее Короны. Здесь я встречаюсь со своими товарищами, П. Мецетой, старшиной Мэтью, Гансом, Е. Потом, Пурбе и другими, включая некоего Раскина, которого больше никогда не видел и который позднее был казнен. Но в тот момент меня с ним связывали такие же товарищеские отношения, как и с остальными, включая тех, кого я до сих пор не встречал. Раскин проник в наши ряды по причинам мне неведомым, но которые не имели ничего общего с нашими мотивами.

Тогда я этого не знал, но я только что завершил очень тяжелую кампанию, хоть и не самую выдающуюся и не самую кровопролитную, и горе тем, кто выжил и кто собирался проявить себя в кампаниях, ожидавших их впереди!

Товарищи, потерявшие жизнь в этой первой кампании, погибли, не успев лишиться своих иллюзий. К счастью, они не знали, что принесли в жертву свою жизнь, свои 20 лет, впустую. Но, разумеется, они не искали выгоды и действовали не из какого-либо расчета! И как тогда возможно утверждать, что все это, абсолютно все, было впустую?


Глава 10. Завершение кампании на Кавказе: прелюдия к следующей

Декабрь 1942 года: я остаюсь в военном госпитале до 19-го. Медсестры и санитары, должно быть, уже по уши сыты нашими шуточками! Но им нет нужды смеяться каждый день, хотя у них, в отличие от нас, есть преимущество в виде хорошего здоровья, тогда как нам делать это порой болезненно – одним из-за швов, другим, вроде меня, из-за идущего до самого желудка дренажа, необходимого для его промывания.

Короче, к 19 декабря я иду на поправку и готов приступить к лечению свежим воздухом! Нет, правда! Лечение свежим воздухом! Это после того, как последние восемь месяцев я провел под открытым небом! Все последние месяцы на фронте я жил исключительно на свежем воздухе, которого было очень много, а вдобавок к нему еще и целые реки воды. Слишком много воды и крайне мало еды.

Несколькими днями раньше доктор – кстати, тот же самый, что осматривал меня перед отправкой на фронт, – сказал, что отправит меня долечиваться на свежий воздух, и предложил на выбор: Баварию, Тироль или… Спа! Разумеется, решение было принято мгновенно, раз уж случай подкинул мне такую возможность. Конечно, мне хотелось бы посмотреть Баварию или Тироль, где я никогда не бывал, но Спа давал мне возможность сдержать свое обещание и порадовать своего друга Эмиля.

Днем 19-го я прибываю в отель «Нормандия», имея следующие предписания: двухчасовая прогулка утром, такая же днем и, между ними, полуденный сон. Здесь самый пожилой и, одновременно, самый старший по званию, выздоравливающий, как и мы, шестидесятилетний майор артиллерии, который обращается с нами как с собственными детьми. Необычайно вежливо и по-отечески. Он председательствует за обеденным столом в отеле «Розетт» – именно там мы питаемся. Когда все собираются и становятся позади своих стульев, майор провозглашает: «Guten hunger!» – «Приятного аппетита!» Затем мы усаживаемся, и нам подают еду. Обеды замечательные, да и порции приличные, хотя и не для гурманов, но мы уплетаем их за обе щеки, следуя предписанной доктором диете. Только подумать, я добровольно следую умеренной диете! Персонал ресторана, за исключением администрации, состоит из гражданских, бельгийцев, и все они чрезвычайно дружелюбны!

На следующий день отправляюсь на поиски улицы Бриксге, где проживают родители Эмиля. Когда я интересуюсь у прохожего, как пройти на эту улицу, он спрашивает, кого я ищу, и, когда называю имя, его лицо светлеет. О, они будут счастливы! Ведь сегодня у Эмиля свадьба! Я совершенно ошарашен. Эмиль ничего мне об этом не говорил, и, более того, я поражен, что он вернулся домой вскоре после меня, если вообще не одновременно со мной! Меня мучают сомнения, но я говорю себе, что должен пойти туда, хотя бы ради того, чтобы преподнести ему приятный сюрприз! Тем более что он никогда не простит мне, если я этого не сделаю. Прохожий объясняет дорогу. Я поднимаюсь по ступеням и звоню в дверь. И лишь тогда понимаю, насколько я рад, и успеваю спрятать улыбку до того, как распахивается дверь.

Дверь открывает незнакомая девушка, которая восклицает: «Это Фернан!» Я поражен. Откуда она меня знает? Мне некогда задаваться такими вопросами, потому что уже с десяток человек окружают и обнимают меня. И сразу же я оказываюсь, как мне думается, перед отцом и матерью моего друга, и я не ошибся! Они обнимают меня с такой сердечностью, словно я их родной сын, чем я глубоко тронут. Однако солдат должен быть стойким и суровым и не выказывать нежных чувств! Мать, отец и все остальные обходятся со мной крайне непринужденно. Усаживают на почетное место, а сами садятся вокруг. Я очень смущен. Мне уже известно, что женится не Эмиль. Тот прохожий перепутал имена. Женится его брат, А. Я в замешательстве оттого, что заявился на их торжество без приглашения, но мое смущение быстро проходит перед лицом такого простого, непринужденного и теплого гостеприимства! Я спрашиваю, откуда они знают, что я – это я? Разве они ожидали моего визита? Нет, конечно нет, просто Эмиль так много писал обо мне в своих письмах, что это не мог быть никто иной, кроме меня. Они уже со мной «tutoyer» – на «ты»[56], и я чувствую себя совершенно свободно. Подают пирожные – всяческих сортов: с рисом, сахаром, фруктами. Сейчас военное время, и трудно приготовить что-либо лучшее, более совершенное! Родители Эмиля просто очаровательны, даже в большей степени, чем я мог себе представить! Мне приходится пообещать им навещать их каждый день или хотя бы через день.

В последующие дни мы много гуляем, отец Эмиля и я. Иногда к нам присоединяется брат Эмиля, А., а порой и его жена, Джози. Бывает, что компанию нам составляет Карл, мой немецкий друг. Отец Эмиля рассказывает мне о лесе, который явно любит – как и всю природу вообще. Он рассказывает легенды местности Фань. Показывает местные тропы, Балморал, озеро Варефааз, Нивез, Сарт, Креп, Жеронстье… Мы развлекаемся, стреляя в пни из 38-миллиметрового пистолета «Вальтер».

Я провожу здесь три чудесные недели и быстро восстанавливаю вес и румянец на щеках. И не сожалею ни о Баварии, ни о Тироле. Рождественские и новогодние праздники провожу с родителями Эмиля и своими немецкими товарищами. Я должен успеть побывать везде. Все приглашают меня к себе. Боже мой, ну как тут не возгордиться! Отец Эмиля считает, что улицы небезопасны. После каждого моего визита к ним, с наступлением ночи, он категорически настаивает, чтобы проводить меня до отеля. Я пытаюсь отговорить его, но безуспешно! Мне остается лишь одно – зайдя в отель, вскоре выйти оттуда и незаметно проследовать за ним, дабы убедиться, что он добрался до дому в целости и сохранности. Так я и слежу за ним, вышагивающим впереди меня уверенным шагом, выдающим его возраст, его Fagnard – трость для прогулок по Фань, крепко зажата в руке. Он с гордостью показывал мне старый кремневый пистолет, с помощью которого намеревался обеспечить мою безопасность. Так что можете не сомневаться – то, что я прохожу это расстояние три раза, свидетельствует о моем полном выздоровлении. И я ни за что не простил бы себе, если бы с ним что-нибудь случилось.

Во время моего пребывания в Спа он знакомит меня со всеми, с людьми умеренных взглядов и местными представителями власти. Помимо прочего, один день я провожу с родителями своего товарища, Леонарда И., итальянца по происхождению. Две его маленькие сестренки очень слаженно играют для меня на пианино в четыре руки, а потом обхаживают меня так, словно я какая-нибудь важная персона. Весьма очаровательно, хоть и немного слишком – при моей-то скромности. Я хорошо знал Леонарда. Его эвакуировали после боя у хутора Червяков, после того как с ним случился приступ. Три долгих месяца он пролежал парализованным в мюнхенском госпитале, где позднее женился на своей сиделке. С родителями Эмиля я поддерживал контакт – посредством писем – как можно дольше. Его отец умер в заключении в тюрьме Меркспласа. После 1950 года при каждом удобном случае я навещал его мать, до самой ее смерти. В свои семьдесят она все еще работала в отеле в Спа и, кроме всего прочего, находилась в затруднительном финансовом положении! Какие чудесные люди, у меня о них остались только самые добрые воспоминания!

9 января 1943 года я говорю «До встречи», но не «Прощай» своим друзьям в Спа, сажусь на поезд до Брюсселя и возвращаюсь в военный госпиталь. 10-го меня переводят в Chirurgie Abteilung – хирургическое отделение, потому что в последние два дня в Спа одна из моих «русских» язв вдруг воспалилась и стала похожа не флегмону. Мне произвели небольшую операцию и курс лечения этой болезни, что, видимо, исцелило меня. В марте мне предоставили несколько дней отпуска, и 16-го я вступаю в охрану Вождя, Дегреля. Именно в то время мы обеспечиваем безопасность на похоронах Пауля Колина, редактора Nouveau Journal – «Нового журнала», на которого тремя днями раньше было совершено покушение. Во время службы в охране Вождя я встречаю таких товарищей, как П. Мине, Дж. Гилсо, Бейссело, Фовиллье, Антсо и другие. Хозяйственными делами Дегреля заведует семья Н. Отец, мать и юная дочь. Стоит ли мне упоминать, что ближе всего я знаком с дочерью? Все очень чинно и благородно. И если я хорошо помню родителей, то могу сказать, что дочь помню еще лучше. И сейчас, даже будучи уже пожилой дамой, она вполне способна привлечь внимание таких молодых дедушек, как я. Я подаю рапорт, чтобы присоединиться к своим товарищам до отправки на фронт, и 13 апреля сажусь на поезд до Мезерица.

15-го я уже в поезде до Брюсселя, поскольку, как выяснилось, имею право на отпуск с Кавказа. Несколько дней в марте, когда я выписался из госпиталя, на самом деле оказались отпуском на выздоровление и не заменили обычный, положенный мне отпуск, в который уходили мои товарищи.

Пятнадцать дней пролетели незаметно, и 30 апреля я снова еду поездом в Мезериц. Появившись днем в казармах Мезерица, я крайне удивлен, встретив здесь несколько приятелей из своего квартала и даже друзей, которых знал в 1941 году по Кельну, во время моего пребывания на заводе Гумбольдта или на фабрике. Некоторые из них пришли с совершенно отличных от моего политических горизонтов, а порой и с полностью противоположными моим взглядами. Менее года назад я решил бы, что конфликт с двумя из них неизбежен! Тем не менее они подошли прямо ко мне и были рады видеть «ветерана». Да, для некоторых из них я уже ветеран – по крайней мере для тех, кто пришел после меня. Для меня же они просто товарищи, как и все остальные, а я для них такой же товарищ.

5 мая мы оставляем Мезериц и отправляемся в лагерь в Песках. Место находится в 200–300 метрах от соснового леса, который использовался для сооружения лагеря и его построек. Вся местность поросла вереском и невысоким кустарником, ее украшает небольшое и невероятно красивое озеро, повсюду раскинулись сосновые и березовые рощи. Казармы удобные и аккуратные. Есть цветочные клумбы и заботливо проложенные дорожки. Здесь я встречаю товарищей по Formations de Combat[57] Брюсселя: в частности, М. Виллема и Георга В. Е. Возобновляются тренировки, а также дневные и ночные марш-броски, а порой и то и другое.

Этот чудесный май напомнил мне такой же май 1942 года. Тренировки не выматывают нас, благодаря нашему энтузиазму, что позволяет нам находить время и силы поплавать в озере рядом с лагерем. Поскольку армия не побеспокоилась обеспечить нас плавками, нам не приходится ждать, пока они высохнут. Может, по этой причине за нами наблюдают с другого берега озера, где находится лагерь BDM. С нашего берега нам виден лагерь, но лично я никогда не замечал подглядывавших за нами девушек. Возможно, по своей наивности я считал, что они на это не способны! Что, с другой стороны, позволяло мне восхищаться великолепием закатов и переливами сигнальных горнов, когда наши друзья, Милькамп и Вилли К., вдохновенно исполняли дуэтом Taps – вечернюю зорю! Деликатная оркестровка заходящего солнца и звуков горна прекрасно гармонируют друг с другом и становятся апофеозом удачного, богатого событиями дня! В этот момент в лагере все замирает. Каждый «бургундец» прекращает свои дела, разговоры смолкают. На мгновение каждый погружается в себя, люди выходят из казарм или распахивают окна, проделывая это в абсолютной тишине. Иногда я даже замечаю слезы на глазах. Все, кто был там, помнят это. Как бы там ни было, я никогда не забывал, эти воспоминания накрепко запечатлелись во мне. Услада для слуха, видение рая! Солнце медленно садится, и его косые лучи касаются верхушек сосен и вереска, и вот наконец день завершается, освещая песок словно ковер из золотистых блесток, которые потом становятся красными, затем фиолетовыми, пока, наконец, словно с неохотой, не уступают место царству ночи.

В этих местах ночи довольно теплые, но на рассвете прохладно. Нас нет необходимости убаюкивать, чтобы мы уснули. На заре звуки Reveille – побудки безжалостно вырывают нас из сонного забытья, и эти горны уже не очаровывают меня, как те, о которых я говорил! Начинается новый день со своими маленькими радостями и испытаниями, и так снова и снова, до 1 июня 1943 года. Одним из таких испытаний становится мое заключение на гауптвахте на целую ночь, точнее, на 24 часа. Был сформирован отряд добровольцев для отправки в Восточную Пруссию с целью подготовки квартир для легиона. Нас набралось с десяток человек, говоривших по-немецки. Таково было одно из условий участия в выполнении задания. Командовал старшина Хекк, а из моих товарищей участвовали Эмиль М. из Спа, Евгений М. из Люксембурга, Ф. Депонтье из Шапю, кое-кто еще и я.

Я ожидал отправки в своем кубрике, где находился один. Это было время подъема знамени, и все мои товарищи находились там. Дежурный офицер, осматривавший дорожки перед тем, как доложить перед строем у входа в лагерь, где находились флагштоки, заметил меня и велел убрать лошадиный навоз, который оставил один из наших четвероногих друзей перед моей казармой. Я доложил офицеру, что ожидаю немедленной отправки на задание. Он настаивал, и я заметил, что он не совсем трезв. И это истинная правда. Здесь нас хорошо снабжали: сладостями, шоколадом, алкоголем и бог его знает, чем еще. Но, с другой стороны, я понимаю, что дежурный офицер злоупотребил не конфетами или шоколадом. Вот почему я взбунтовался и просто-напросто отказался подчиниться приказу. Я отказался выполнять приказ при таких обстоятельствах. Что тут странного? В таком возрасте всем не хватает терпимости! Несколько минут спустя, в сопровождении часового, мой товарищ, дежурный сержант 24-часового наряда Ги В. пришел ко мне и пригласил пройти с ними. Так я оказался на гауптвахте, в невероятно пестрой компании! Здесь уже сидели трое – братья Корнель и итальянец Мариус, пьяные в дым и заблевавшие всю камеру. Блевотина повсюду, и от нее меня так сильно тошнило, что кажется, будто я сам могу подцепить от них состояние опьянения! Я освободил себе уголок на скамье, подвинув одного из пьяниц, совершенно бесчувственного, но не мог за всю ночь сомкнуть глаз из-за громкого храпа других арестантов. На следующее утро, в 11:00, докладываю о случившемся командиру Липперту, который выслушал меня, и, судя по выражению лица, думал так же, как я, но не мог ни показать это, ни одобрить мое поведение. Мне тяжело с этим смириться, я ждал от него поддержки. Ведь командир, которого мы все уважаем, никогда не допускал ни малейшей несправедливости! Вы можете вернуться в нашу роту, говорит он, но все представления о повышении в звании будут отложены на год. Этим и ограничимся. В вашей Soldbuch, солдатской книжке, не будет сделано никаких записей. Я удовлетворен и считаю, что легко отделался. На самом деле я мало заботился о нашивках на рукаве, о повышении в звании – такие вещи меня мало волнуют. Я провел плохую ночь, но она прошла, забыта, никаких сожалений! Я понимаю, что ошибся в своих ожиданиях, надеясь, что мой командир роты вызволит меня с гауптвахты еще до наступления ночи. Вот почему я подал ему рапорт, в котором прошу разрешить мне перевод в другую роту и объясняю причины.

Так я перехожу из PAK – расчета противотанкового орудия в Pionniers – разведчики и с тех пор применяю свои способности в 3-й роте. Кажется, я говорил, что люблю перемены, а тут как раз подвернулся удобный случай! Несомненно, я должен ознакомиться со всеми родами войск.

1 июня 1943 года знаменуется великим событием, о котором мы все помним, переменой, которая дает новое направление нашей службе, всему нашему будущему! В этот первый день июня мы удостаиваемся визита рейхсфюрера Генриха Гиммлера! Он прибывает на автомобиле «Татра» серебристого цвета с футуристическими обводами стремительной гоночной машины. Можете не сомневаться, что Гиммлер прибыл не один, его свита состоит из высокопоставленных офицеров, в частности генерала Бергера (Бергер Готтлоб (1896–1975) – обергруппенфюрер СС, начальник кадрового управления войск СС, высокопоставленный сотрудник РСХА – Главного управления имперской безопасности. – Пер.). Что поражает с самого начала, так это отсутствие всяческого протокола, чопорности, обычной скованности, церемонности и официальных рукопожатий. Совершенно очевидно, что это производит на нас впечатление, не ставя при этом в неловкое положение. Все могут видеть, как он подходит, многим пожимает руки. Я запомнил его голубые глаза, очень ясные, пронзающие. Они словно рентгеновские лучи, которыми Гиммлер с первого же взгляда оценивает вас. Он объявляет, что мы становимся частью ваффен СС – войск СС, и я испытываю вполне понятную гордость, как и все мои товарищи. Насколько я понимаю, переход в войска СС – своего рода повышение статуса, никак не меньше! В последующие часы весь легион проходит медицинский осмотр на предмет состояния здоровья, и можете не сомневаться, что наши сердца бьются сильнее из-за боязни получить отказ и не быть принятыми в новую семью, которая так восхищает нас.

Во время этого визита я вдруг слышу: «Sie da! Kommen Sie mal her!» – «Эй, вы! Подойдите поближе!» Я оборачиваюсь и вижу, что зовут одного из наших товарищей, Й. Марбера. Когда Марбер подходит к офицеру, тот достает инструмент для измерения лицевого угла и приближается к нему. Все понятно! Наш товарищ, Марбер, еврей, о чем мне и всем остальным хорошо известно. Он никогда и не скрывал этого, и мы не видели в этом проблемы. Однако, похоже, с сегодняшнего дня все не так. По крайней мере, мне так кажется. Измерив лицевой угол Марбера, офицер спрашивает его: «Еврей?» И Марбер отвечает: «Да!» Марбера расспрашивают в той же манере, в какой расспрашивали бы любого из нас, – не более и не менее вежливо, и точно с такой же вежливостью его демобилизуют. Двумя днями позже его возвращают в Бельгию и впоследствии оставляют в покое. Я лично могу засвидетельствовать, что позднее, в 60-х, встретил Й. Марбера в спортивном магазине, в Midi-Sports, если быть более точным.

Возвращаюсь к Пескам, где переход в войска СС является темой всех разговоров, а те, что к ним не относятся, не представляют особого интереса! Теперь мы не едем в Восточную Пруссию. Я просто-напросто пропустил поездку. Жизнь течет так же, как и до 1 июня, – возможно, с чуть большим энтузиазмом, поскольку мы, несомненно, чувствуем себя морально обязанными оправдать наше продвижение по службе. Когда 28 июня мы грузимся в поезд до Вильдфлеккена, то чувствуем, что сделали новый судьбоносный шаг. Что до меня, то я думаю об этом как о логичном развитии нашей воинской службы. Сталинградская битва была в феврале[58], мы об этом не забываем, но рассматриваем это событие как эпизод, не более того, даже если он негативно отразится на нашем будущем[59]. На самом деле мы мало об этом думаем или не думаем вообще, и наш дух остается непоколебим. Мы уверены в наших лидерах, тех, кто взял на себя защиту нашего западного мира. В таком вот состоянии духа на следующий день, 29 июня, мы высаживаемся с поезда и размещаемся по квартирам в лагере Вильдфлеккен.

Мы были совершенно довольны, даже удивлены казармами или лагерями, в которых квартировали до настоящего времени. Они были удобными, чистыми, приветливыми – одним словом, гостеприимными. Но что сказать о Вильдфлеккене? Казармы? Ничего похожего. Лагерь? Вовсе нет! Прекрасные павильоны, расположенные среди чудесного пригородного леса на высоте 800 метров. Состоящие из двух этажей и выкрашенные в бледно-желтый цвет. Гармонично выстроившиеся вдоль дороги, без какого-либо аскетизма. Никакой унылости, корпуса прекрасно вписаны в пейзаж. Первый этаж выложен из грубо отесанного камня, покатые крыши покрыты серой черепицей. Асфальтовые дороги, и нет ни одного прямоугольного участка более 200 метров размером, за исключением площади Адольфа Гитлера, где находятся офицерская столовая и зал для собраний. Друг от друга здания отделяют посадки из пихт. Короче, гостиничный комплекс на «четыре звезды»! И мы действительно видим множество «звезд». В основном на тренировках, которые изматывали нас до изнеможения. А также на Spiegel – в петлицах – и на погонах офицеров, которых здесь немало. Мы часто отдаем честь, но, как говорится, «Dienst ist Dienst, und Schnaps ist Schnaps» – «Служба службой, а шнапс шнапсом». К нашим услугам здесь есть 10 или 12 войсковых магазинов и спортивные площадки, как будто нам и без того не хватает тренировок! Кинотеатр и театр со сценой – короче, все, что необходимо для расслабления, – вдобавок к соответствующей военной подготовке. Когда речь идет о кино и театре, я вспоминаю, что среди наших товарищей были парни, которые называли их Théatre – театр, Kino – кино (cinema по-немецки), Cabaret – кабаре, эстрада, Taverne – кабачок, таверна; наверно, я упускаю что-то еще.

Именно в Вильдфлеккене, 2 июля 1943 года, я впервые облачаюсь в форму войск СС, которая возлагает на нас дополнительные обязанности, ограничивая при этом в правах, и все это меня смущает. Однажды, не знаю за что, наказанию подвергается целый взвод. Мы выстраиваемся перед корпусом в полном боевом снаряжении, с полными ранцами, пустыми сухарными мешками, с оружием, противогазами, саперными лопатками – ничего не забыто! Только что не тащим шкафы и мебель из наших комнат. Заправляющий этим цирком старшина Тир, один из специалистов по такого рода приятному времяпровождению, как и старшины Жеэ и Деэ, чьи фамилии явно указывают на некоторое их родство! Когда один из них председательствует на празднестве, всем нам точно известно, чего следует ожидать! За час новая форма может превратиться в лохмотья или порваться в клочья за пятнадцать минут! Температура примерно 25–27 градусов. Чтобы привести нас в форму и слегка разогреть перед главным представлением, мы начинаем с наиболее простого. Немного строевой подготовки: «Налево!» – «Направо!» – «Кругом!»; «Оружие к ноге!» – «На плечо!» – «Целься!»; «На караул!» – «Вольно!» Только при мысли об этом у меня замирает дыхание.

Затем «Бегом марш!» – «Шагом марш!» – «Ложись!» – и еще что-нибудь для разнообразия и чтобы разогнать сонливость. Когда бросаешься ничком на землю, то надеешься, что на твое место не упадет кто-то еще. Как бы не так! Вдобавок к усталости, ссадинам и синякам наши ребра ударяются о камни, сухие ветки злонамеренно колют нашу кожу, трава нахально забивает нам нос до самых пазух, а от пыли, клубящейся вокруг нас, пересыхают глотки и слизистые оболочки. Но пот она не высушивает! Менее чем через десять минут лучший спортсмен испустил бы дух. А мы… мы держимся час, полтора, два часа! Что, несомненно, бесит этого живодера. Затем он криком приказывает снова построиться, и мы думаем, что теперь-то уж все закончено. Наконец-то мы можем отдышаться и успокоить тяжелое дыхание, обжигающее раздраженное горло. «Надеть противогазы!» Что? Только не это! Но возражать бесполезно! Да и в любом случае с наших губ не сорвалось бы ни слова, ни звука – ни у кого не осталось на это сил! Делаем, что приказано. Противогазы надеты, и мы бежим, маршируем, выполняем команду «Ложись!». Начинаем все сначала! Как будто то, что мы делали до сих пор, не считается!

Двадцать минут спустя «Становись!». И снова надежда! Может, теперь уже все? Нет, время отдышаться и расслабиться еще не наступило! Забраться на деревья! Когда мы уже наверху и рассаживаемся по ветвям, словно обезьяны – но далеко не такие ловкие, – снизу долетает приказ: «Запевай!» И громче: «Nom de Dieu! Alors!» – «Разрази вас Господь! Начали!» Я ему что, соловей или тронулся умом? Возможно, и то и другое! Наверняка, как и все остальные, слегка ослабляю крепление противогаза, чтобы с меньшими усилиями получить больший приток кислорода, дабы не задохнуться и очистить совершенно запотевшие стекла. Но осторожно! Любой, замеченный в такой хитрости, продолжит это упражнение вечером или завтра, с риском заполучить другого инструктора. Итак, дабы избежать того, чтобы хлебнуть горя еще сегодня вечером или завтра, пей эту чашу до дна и будь осторожен! Такого рода штрафные тренировки случаются не каждый день, но не так уж и редки. Увы тем, кого наказывают, – а это часто одни и те же! Что касается меня, то мне обычно удается избежать наказания, но я не обладаю энтузиазмом фанатика. Не думайте, будто я жалуюсь! Просто мне вполне хватает ежедневной жизни с ее тренировками, марш-бросками и другими важными занятиями, что оставляет совсем немного времени на размышления и благословенный покой.

Итак, воскресенье, единственный день отдыха, без тренировок и с минимальными служебными обязанностями. Знаете, чем я занимаюсь? Вместе с пятью-шестью товарищами мы спускаемся к Вильдфлеккену, проходим через него, а затем поднимаемся по другому склону долины и взбираемся до Kreuzberg – «Голгофы», придорожного креста, установленного на самом верху горы Кройцберг, на высоте 928 метров! Окольный путь в 16–18 километров, несомненно, легче, потому что мы не идем по дороге, которая еще длиннее. К счастью, перед возвращением здесь есть где промочить глотку добрым пивом – в заведении по соседству с женским монастырем, построенным недалеко от вершины. Когда я объясняю это своим немецким товарищам, они говорят, что мы ненормальные! Возможно, вы думаете так же, и не ошибаетесь.

Другие предпочитают ходить в Бишофсхайм-ан-дер-Рён, Герсфельд или Брюккенау, чтобы запастись выпечкой в Konditorei – кондитерской. Или, опять же, чтобы встретиться с местными сельскими девушками, а порой, если быть более точным, и для того, и для другого одновременно. Лично я предпочитаю природу, а если тут можно встретить девушку, так это даже еще лучше.

Примерно 15 июля всем тем, кто может водить автомобиль, грузовик или управлять мотоциклом, приказано доложить об этом. Я хватаюсь за подвернувшуюся возможность и присоединяюсь к ним. Вот почему 18 или 19 июля вместе с 40 товарищами из всех родов войск я нахожусь в поезде, следующем в Краков. Командует нашей группой мой товарищ и отличный парень Й. Тальбот, прекрасный, кстати, наездник, хотя поручили ему отвечать за нас, разумеется, не поэтому. В Кракове, в казармах, где нас размещают, также находятся военнослужащие из других частей, но среди немцев мы единственные иностранцы. Тем не менее все принадлежат войскам СС. Меня сразу же назначают Dolmetscher – переводчиком, что дает мне, хоть я еще только ефрейтор, право разместиться вместе с унтер-офицерским составом, с шар-фюрером (унтер-офицер или старший сержант) Тальботом. С самого начала возникает небольшая проблема: совершенно очевидно, что я не знаю перевода технических терминов и деталей машин. Но, к счастью, среди «бургундских» учащихся находится замечательный механик, он дает мне французское обозначение всех деталей механизмов, с которыми я должен иметь дело и о которых рассказывает инструктор, их изображения имеются на стендах.

Я быстро обзавожусь несколькими товарищами среди немецких унтер-офицеров (шарфюреров) и фельдфебелей (обер-шарфюреров), которые и являются нашими инструкторами, и одновременно становлюсь шофером немецкого командира учебного центра, штурмбаннфюрера (майора). Что дает мне возможность почти каждый день пить с ним чай на главной площади Кракова, под сводами колоннады. Часто к нам присоединяются другие офицеры. Все они хорошо воспитаны и не позволяют мне оплачивать счет. Вместо этого я могу тратить свой заработок в компании друзей. У меня хорошая работа, дни проходят замечательно, за исключением двух первых воскресений!

В те дни я, по сути, попадаю между молотом и наковальней! Не забывайте, что мы имеем дело с «бургундцами»! В первое воскресенье, во дворе рядом с гаражами, проходит построение – в 10:00 утра вместо обычных 8:00 по будням. По распоряжению оберштурмфюрера (обер-лейтенанта) Тальбот строит людей. Я на левом фланге, чуть позади Тальбота. «Смирно!» – «На караул!» – «Вольно!» Поприветствовав нас, обер-лейтенант отдает приказ, который я перевожу: с 10:00 до 12:00 привести в порядок и помыть грузовики и мотоциклы! И тогда события начинают развиваться так, как никто не ожидает, – а немцы еще в меньшей степени, чем я, – и чего наверняка никогда не случалось в немецкой армии: сначала один, потом два, затем пять, десять человек требуют возможности высказаться и заявляют, что сегодня воскресенье и они хотят присутствовать на воскресной мессе!

И вот уже все, за исключением одного-двух человек, выражают такое желание. Готов поклясться, что среди них по меньшей мере добрый десяток никогда в жизни не переступал порога церкви или не был там со времени своего первого причастия. Я совершенно ошарашен сложившейся ситуацией и смотрю на Тальбота, который находится в таком же замешательстве и показывает мне жестом, чтобы я, несмотря ни на что, переводил дальше. Поворачиваюсь к оберштурмфюреру, который смотрит на меня вопрошающим взглядом, заинтригованный происходящим. Пересказываю ему то, что нам, Тальботу и мне, только что заявили солдаты. И вижу, что оберштурмфюрер поначалу не верит собственным ушам; он озадачен и сбит с толку. Совершенно очевидно, что ему не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией! Он приказывает мне подойти поближе и спрашивает, не шутка ли это? Он изумлен, когда я, как могу, объясняю, что у нас в бригаде имеется капеллан, который, когда это возможно, проводит для нас службы. Оберштурмфюрер сразу же принимает решение и велит мне объявить, чтобы через двадцать минут мы построились для мессы. Как видно, он решил уступить требованиям «бургундцев». Забавно! Никогда еще не видел, чтобы офицер уступал в подобной ситуации!

В 10:40 мы с радостной песней стройной колонной маршируем в церковь! Группой командует Тальбот, к нам присоединяются оберштурмфюрер и двое инструкторов, один из которых мой товарищ Юп (голл. уменьшительное от Юзеф. – Пер.). Юпу весело, и он говорит, что никогда не видел ничего подобного, никогда! Юп замечательный парень из LAH[60] – гвардии Гитлера. Темные волосы зачесаны назад, кожа загорелая, а росту в нем 1 метр 95 сантиметров, если не все два. Он может разбушеваться, как ненормальный, или смеяться, как ребенок. Жизнь с «бургундцами» научит его многому. Наверняка когда-нибудь вечерами он станет рассказывать об этом своим правнукам. Когда мы подходим к собору… и почему мы не могли пойти в какой-нибудь маленький, неприметный приход?.. все поляки, а их здесь много, в изумлении замирают на месте. Они точно не видели ничего подобного! «На месте, стой!» – «Разойдись!», и «бургундцы» весьма дисциплинированно входят в церковь и становятся в сторонке, проявляя вежливость по отношению к полякам и пропуская их вперед. Но вошли все. Правда, на улице остаются инструкторы, намеревающиеся дождаться окончания службы. Мы с Тальботом остаемся с ними поболтать. Потом снова построение и возвращение в казармы, также с песней. Присутствовавшие на этой мессе поляки тоже будут рассказывать об этом дне. Такие события никогда не будут забыты – ни немцами, ни поляками!

То, что происходит в следующее воскресенье, забыть невозможно, и оно показывает, что наши немецкие товарищи не лишены чувства юмора. Отклонение от правил прошлого воскресенья определенно застало из врасплох, однако, несмотря на наши опасения, не вызвало ответной реакции – как и не видно признаков того, что они приготовили для нас какую-то каверзу. В это воскресенье, как и в предыдущее, построение в 10:00. Приветствие командира, «Вольно!». Все инструкторы тоже присутствуют, и я задаюсь вопросом: что здесь затевается? Оберштурмфюрер выходит вперед и велит мне объявить тем, кто желает присутствовать на мессе, отойти влево. Почти все – за небольшим исключением – переходят на левую сторону. Затем он просит меня сказать, чтобы те, кто хочет смотреть кино, отошли вправо. Двое или трое из оставшихся на месте так и поступают. Как я ни пытаюсь, все равно не могу удержаться от смеха, особенно когда вижу изумленные лица «бургундцев». И тут же замечаю, как с десяток человек без малейшего смущения переходят с левой стороны на правую. Мне кажется, что инструкторы собираются как-то отреагировать на это, но нет, ничего подобного! Словно ничего не замечая, они приказывают нам построиться, и одна группа отправляется на мессу, а другая в кинозал в казармах. Вместе с инструктором Юпом и по его просьбе я присоединяюсь к группе, направляющейся в церковь. Тех «бургундцев», что остались на месте и не выбрали ни мессу, ни кино, освободили от службы, и они могли отправиться в увольнение в город!

Третье воскресенье проходит почти по такому же сценарию: налево на мессу, и с десяток парней выбирают эту сторону. А затем небольшое изменение: те, кто остался в строю, делают поворот направо и отправляются в гараж. Приводить в порядок и мыть технику! Все происходит в должном порядке и не без юмора. Комичность положения одних передается другим, и наоборот. «Бургундцы» умеют проигрывать, поэтому хорошо запомнили этот урок. На следующее воскресенье никакой мессы. Обслуживание техники происходит в субботу днем, кино для желающих в тот же вечер, и воскресенье абсолютно свободно.

Что касается остальных, будних дней недели, то по утрам у нас теоретические занятия, а днем мы отправляемся на учебные трассы, которые, кстати, находятся на пути в Катовице. Я возглавляю движущуюся колонну на командирском Mercedes – Kübel (автомобиль 1936 года выпуска, прозванный «ведро». – Пер.), который указывает направление движения всей остальной колонне. Первые дни я занимаюсь, как и все остальные. Затем, сдав экзамены, освобождаюсь от инструктажа. Потому-то у меня и есть возможность сопровождать командира в город.

В то же время я завожу дружбу с еще одним товарищем, Потье, бывшим военнопленным, мускулистым парнем 85 килограммов весом, который появился в легионе после нашего возвращения с Кавказа. Поскольку воскресенья у нас свободные, ему нравится слоняться по утрам на рынке. Однако ввиду того, что имели место покушения на солдат и нам запрещено выходить в город поодиночке, он просит меня составить ему компанию. Я соглашаюсь, и это становится нашим утренним воскресным развлечением. Очень любопытный рынок! Здесь продают всего понемногу, живых кур и уток, птиц, сыр и овощи, но мне кажется, что больше всего здесь палаток, где торгуют водкой и прочим алкоголем. А еще столов для азартных игр, где играют на деньги. «Злотые» здесь переходят из рук в руки сразу же, как брошены кости или открыты карты. Возле таких мест собирается больше людей, чем возле палаток со съестным. А еще тут много пьют, как становится ясно из количества встречаемых нами пьяных, тех, что ходят рядом с нами и падают где попало или валяются под установленными на козлах столами. Несколько раз нас нечаянно чуть не сбивают с ног, на что мы, дабы не устраивать бессмысленных ссор, никак не реагируем. Но когда такое происходит еще пару раз, мы делаем вывод, что нас толкают ради развлечения, и незамедлительно, хоть и без излишней грубости, даем отпор нахалам. Никаких серьезных последствий, поскольку люди явно поняли, что мы настроены решительно и не позволим слишком уж нагло наступать себе на ноги. Сохраняем хладнокровие, но держимся настороже. Когда я встречаю Юпа, он спрашивает, не рехнулись ли мы? Шляемся вдвоем в толпе, где нас легко могли бы пырнуть ножом, причем никто, кроме самой жертвы, этого не заметил бы! Однако это развлекает нас, и мы возвращаемся сюда каждое утро, вплоть до последнего воскресенья в Кракове.

30 августа покидаем Краков, имея в кармане Führerschein – водительские удостоверения, подтверждающие, что мы можем водить грузовики до 3 тонн и мотоциклы – с колясками или без. Командир и инструкторы хорошо нас изучили, все наши достоинства и недостатки. Нам жаль расставаться, здесь мы подружились. Приятные воспоминания, замечательный отрезок жизни!

В начале сентября возвращаемся к рутине обучения в Вильдфлеккене и отправляемся на железнодорожную станцию, чтобы забрать новую технику, BMW 750 с коляской, Zündapp 250cc без коляски и несколько мотоциклов Victoria 600cc (модели, а также названия немецких фирм-производителей мотоциклов; «сс» означает объем цилиндра в кубических сантиметрах) с установленным на них вооружением.

Поскольку мой брат работает в IG. Farben at Aken/Elbe (немецкий концерн, образованный в 1925 году как объединение шести крупнейших химических корпораций Германии – BASF, Bayer, Agfa, Hoechst, Weiler-ter-Meer и Griesheim-Elektron. – Пер.) рядом с Магдебургом, я получаю четыре дня отпуска и 6 сентября сажусь на поезд в Бишофсхайме. Приходится вставать в 4:30 утра, поскольку мне предстоит пройти пешком до станции 8–9 километров. Так как я не могу дожидаться побудки, то сплю вполглаза и просыпаюсь каждые полчаса, поэтому поднимаюсь вовремя. В 5:15 мы, с моим товарищем, Раймоном В., которого я пригласил с собой, отправляемся в путь. В 7:00 мы уже на платформе, и в 7:30 поезд увозит нас: Фульда, Айзенах, Гота, Эрфурт, Лейпциг, Галле на реке Зале, Кётен, Акен на реке Эльбе – все это с двумя пересадками. Наконец, к своей великой радости, я встречаюсь со своим старшим братом и его женой, которых не видел целых два года! Я знакомлюсь с их сыном, которому всего несколько месяцев и который родился здесь.

Меня знакомят с инженерами на фабрике, с друзьями и знакомыми, и я пользуюсь возможностью повидаться с подругой детства, девушкой, работающей в Дессау, чей брат тоже в легионе.

На праздновании в честь моей побывки в доме брата я готовлю для них Kartoffel-Knödel – картофельные клецки, но мой рецепт оставляет желать лучшего, потому они такие плотные и тяжелые, что, будучи проглоченными, сразу проваливаются прямо на самое дно желудка! Эта передышка в несколько дней весьма приятна, но быстро заканчивается, и 8-го в 20:00, вечером, мы садимся на поезд, чтобы вернуться обратно. Воздушные тревоги и бомбежки вынуждают двигаться в объезд, и мы возвращаемся сначала через Хальберштадт, затем через Галле, где должны пересесть на другие поезда. Около 3:00 в станционной столовой мы едим Griess-Suppe – манный суп. Атмосфера на этих немецких вокзалах соответствует военному времени. Кто помнит это? Но несомненно, она была одинаковой во всех странах, охваченных войной. Разумеется, все затемнено. Лампочки, выкрашенные в синий цвет, скудно освещают всегда заполненные платформы. Стекла окон и куполов также замазаны синим. Пугающие лица среди густых теней. Единственный способ отличить гражданского от военного – это по покрою одежды, по фигуре или по кожаной портупее. На платформе и в буфете много военных. В такой час те, кому удается, дремлют где только возможно. Здесь моряки, летчики, пехотинцы – все рода войск, собравшиеся в военной столовой и общество которых облагорожено присутствием медсестер из немецкого Красного Креста. В любое время, хоть днем, хоть ночью, от них услышишь только доброе слово, почувствуешь то или иное проявление дружелюбия… феи домашнего очага. Двое парней спят в углу, головы на коленях, ранцы под рукой. Другие спят растянувшись на скамьях, кое-кто склонившись к столам и положив головы на скрещенные руки. Из громкоговорителей тихо звучат популярные, всем нам хорошо известные мелодии, песни Цары Леандер, Ильзы Вернер… песни прерываются на communiquées – официальные заявления, новости и объявление воздушной тревоги. Многие спят в то время, как в столовую через турникет входят новоприбывшие в поисках тарелки супа или кофе. Здесь никогда не бывает полной тишины, все издает какой-то приглушенный звук. Даже похрапывающий матрос. Можно сказать, он храпит весьма деликатно, положив голову на свой вещмешок, а его аккордеон в футляре стоит на полу, под согнутыми коленями моряка.

Редкие разговоры… рассказ об отпуске? О прежней службе? Поиск друга? Заводят друзей на пару часов, уверенные, что больше никогда не встретятся! И все равно это дружеские чувства. Что стало с вами, встреченные мной тени, тени, рассказавшие о своих семьях, о своих домах? Другие воспоминания – это лозунги на всех станциях: «Тебя слушает враг!», «Колеса мчатся к победе!», «Враг не дремлет!» – или реклама: «Почему именно Юнона?» («Юнона» – сеть немецких гостиниц. – Пер.), «Приятного бритья, хорошего настроения!». Как много образов запечатлелось в моей памяти!

В 6:30 по громкоговорителю объявляется посадка на поезд до Лейпцига и Франкфурта-на-Майне. Нам необходимо попасть на него, и мы оставляем тепло столовой с застоявшимся запахом табака, кофе и обеда из одного блюда. На платформе чувствуется дуновение утреннего ветерка и холодно. Десятки пар ног в ботинках или кованых сапогах в спешке стучат по асфальту платформы и по ступеням вагонов. Все занимают места. Мы с Раймоном тоже находим себе места, одно напротив другого. Тем временем день разгорается, но от тепла в купе клонит ко сну. На самом деле толком мы не спим, и я открываю глаза лишь для того, чтобы посмотреть в окно. Мы ни за что не поверили бы, что сейчас война, если бы не развалины повсюду и не зенитные батареи вокруг городов, через которые мы следуем. После очередной пересадки наконец прибываем в Бишофсхайм-на-дер-Рён, из которого пешком добираемся до Вильдфлеккена, который оставили четыре дня назад. Здесь ни малейших следов войны, никаких свидетельствующих об этом руин.

Возобновляется жизнь в Вильдфлеккене. Должен заметить, что преодолевать эти тысячи холмов Тюрингии на мотоцикле значительно легче, чем пешком, и что такого рода обучение доставляет мне больше удовольствия, чем пение по приказу на верхушке сосны. Вскоре и в долине Фульды не остается от нас секретов, поскольку за несколько дней мы способны покрыть больше километров, чем пехота за несколько недель. Достаточно менее получаса, чтобы перевести дух на вершине горы Кройцберг («Голгофы», или на Вассеркуппе. – Пер.), дабы восхититься раскинувшейся под нашими ногами местностью. Это просто восхитительно! Но даже на минуту не подумайте, будто я отрекаюсь от пехоты! У меня там случались приятные моменты, особенно во время перекуров, наполненных очарованием мест, удаленных от дорог и хоженых троп! Нет, это было нечто незабываемое!

Как-то днем в воскресенье мы с каптенармусом Фуксом отправляемся на Вассеркуппе. Он взял меня за компанию, потому что как-то в разговоре я упомянул, что хотел бы полетать на планере. Мы часто видим эти огромные белые или желто-коричневые аппараты, изящные, словно стрекозы, парящие над нашей местностью. День-два назад он сообщил, что обо всем договорился и что мы можем отправиться туда в это воскресенье. Мы отбываем за рулем большого «Хорьха», автомобиля, разработанного специально для войск связи. Едем с откинутым верхом, наши легкие наполняются свежим воздухом, и мы радуемся мощности автомобильного двигателя. Я за рулем и веду машину с истинным наслаждением. Через четверть часа мы уже на вершине Вассеркуппе, где я паркую нашу «ласточку» рядом с ангаром, заполненным планерами. Заходим в контору в деревянной казарме, где Фукс называет свое имя. Здесь четыре или пять человек из люфтваффе и несколько из гитлерюгенда. Знакомство, разговоры. Фукс и младший лейтенант из люфтваффе обнаруживают общность интересов. Все складывается просто замечательно.

Полчаса спустя мы уже на летном поле рядом с планерами. Классные аппараты – до самых кончиков крыльев! Бипланы, монопланы, они просто великолепны! Мне доподлинно известно, что сегодня я полечу. Биплан, только что запустивший планер, клюнув носом, приближается к нам. Он останавливается в 30 метрах от нас, и из него выбирается паренек в бриджах до колен. На нем форма гитлерюгенда и, поверх нее, толстый свитер, как и у всей молодежи на летном поле, за исключением парней из люфтваффе. Фукс спрашивает парнишку, сколько ему лет. Семнадцать! Мы с Фуксом занимаем передние места в планерах с дублированным управлением, однако пилотировать аппараты будут мальчишки, занявшие места позади нас. Самолеты, которые возьмут нас на буксир, выруливают на старт, и через пять минут, после 100 метров подпрыгиваний по полю, отрываемся от земли. Мы быстро набираем высоту 200, 300 метров, где нас отпускают и мы закладываем вираж. Плавно и без всяких усилий планер поднимается до 500, 600 метров. Великолепно! Какой покой, какое чувство свободы! Слышен лишь звук рассекающих воздух крыльев. Я осуществил прерванную войной детскую мечту. На самом деле я состоял в «авиаскаутах» (одно из подразделений бойскаутской организации. – Пер.) в Maison des Ailes – аэроклубе на проспекте Марнекс. Это длилось всего несколько недель до того, как разразилась война, разрушившая все мои надежды. И сегодня я, хоть и не являюсь пилотом, беру своего рода маленький реванш. Похоже, Вассеркуппе одно из лучших мест в Германии для такого вида спорта. Здесь почти всегда есть восходящие воздушные потоки! Мы летаем почти час и достигаем 900 метров над уровнем моря. Болтанка практически отсутствует, небо безоблачное. С неба мне видны лагерь, гора Кройцберг, долина Фульды. Это стоит затраченных усилий! Когда мы приземляемся, я чувствую необыкновенную легкость. Парни из люфтваффе предлагают нам выпить, и мы задерживаемся с ними до 18:00, после чего возвращаемся в Вильдфлеккен. Я узнал, что Ханна Райч (знаменитая немецкая планеристка и летчик-испытатель. – Пер.) в свое время занималась на Вассеркуппе и оплачивала здесь уроки в летной школе.

2 октября я, вместе со своим товарищем Лаграсом, отправляюсь с заданием во Франкфурт-на-Майне и его пригороды. Мы едем, чтобы раздобыть запасные части для наших мотоциклов. Ранним утром автомобиль каптенармуса Фукса доставляет нас к станции в Бад-Брюккенау. Около 10:00 мы уже во Франкфурте-на-Майне. В 11:00 добираемся до пригорода Франкфурта Ниддерау, где в жилом квартале получаем первую партию запчастей, которые оставляем в багажном отделении главной железнодорожной станции. Днем отправляемся в Майнц. Таким образом, в течение трех часов мы навещаем «Хёхст» в Ханау и «Оффенбах» в Висбадене, каждый раз оставляя полученные запчасти в багажном отделении. Промышленность разбросала свои склады фактически по всем пригородам среди множества крупных зданий, небольших предприятий и пустующих гаражей, дабы избежать тяжелых потерь из-за бомбардировок. Что дает нам возможность немного попутешествовать. Две ночи проводим в гостиницах по нашим Ùbernachtungs-Scheins – ордерам для получения ночлега, и последнюю – из четырех или пяти – в своего рода общежитии для солдат в непосредственной близости от станции. 5 октября мы отправляемся на прогулку, на этот раз для собственного удовольствия, и чуть позже полудня садимся на поезд до Бад-Брюккенау, куда и прибываем около 15:00. По моей просьбе начальник станции звонит в Вильдфлеккен, и в 17:00 прибывает грузовик, который доставляет нас с нашим грузом обратно в Вильдфлеккен.

Однажды в октябре объявляют, что на следующий день, на рассвете, один из наших товарищей, Де Вильд, будет расстрелян. Я с ним незнаком, но мы узнаем, что он дважды дезертировал и что во время второй попытки избавился от своего оружия – по причинам, нам неизвестным, но о которых немецкий полевой суд должен знать. Вдобавок ко всему его признали виновным в многочисленных нарушениях дисциплины – более или менее серьезных. По совокупности всех этих деяний и в основном по второму случаю дезертирства его приговорили к высшей мере наказания. Думаю, никто не рад вынесенному приговору, но, по-моему, все понимают его справедливость. Поведение Де Вильда недостойно добровольца, особенно в военное время. Такой приговор мог бы быть вынесен в любой армии мира и не дожидаясь второй попытки дезертирства, даже по отношению к мобилизованному. Однако необходимо отметить, что во время исполнения приговора он вел себя более чем достойно.

На восходе того дня, когда дежурный сержант поднял нас, во всем явно чувствовалось возбуждение. С другой стороны, мало кто разговаривал. Все происходило в гнетущей тишине. Ни улыбок, ни обычных шуток. Мы все были глубоко подавлены. Если бы, например, нам не приказали присутствовать на казни, то никто бы на нее и не пошел.

День только начался, когда роты уже выстроились, как обычно, перед своими казармами. Подразделения в тишине выдвигались к месту казни, однако звук шагов марширующих солдат раздавался по этим утренним дорожкам громче обычного. Мы проходим мимо зданий конюшен и гаражей с техникой, в сторону стрельбища; когда мы выходим на плац между стрельбищами, задержавшийся осенний туман рассеивается под первыми лучами солнца. В дальнем конце плаца установлен столб, который привлекает все наше внимание. Все взгляды прикованы к этому столбу, вкопанному напротив пихт, растущих на дальнем конце равнины. Мы не видим больше ничего! И если бы не его печальное предназначение, на столб никто не обратил бы внимания! Легкий холодок пробежал по спинам отважных воинов, привыкших больше к боям, чем к казням! Абсолютная, благоговейная тишина, и только сухие слова команд нарушают ее. Они звучат словно пощечины! Прибыв на место, роты выстраиваются по трем сторонам большого плаца, где почти 2 тысячи человек собрались, чтобы посмотреть, как умирает один из них, тот, кто оказался не в состоянии выдержать службу. Уже взошло солнце, но такое бледное, что не может прогреть ледяной воздух раннего утра. Что заставляет этих суровых мужчин поеживаться – утренний холод или эмоции? Для принесения искупительной жертвы все готово! Мы слышим отдаленный звук быстро приближающегося мотора. Подъезжает крытый брезентом грузовик, который останавливается чуть правее нас. Из него выбираются несколько человек, конвоирующих приговоренного, он в полотняной форме и без головного убора. С него снимают китель, и он приближается к столбу, грудь нараспашку. К нему подходит капеллан и говорит с ним. Де Вильд отлично держит себя в руках, лицо его бледно, но без малейших признаков страха! Солдаты в строю бледны не меньше, чем он. Его привязывают к столбу и предлагают повязку на глаза, от которой он решительно отказывается. В это время расстрельная команда занимает позицию. Солдаты, выбранные для приведения приговора в исполнение, обладают репутацией неисправимых упрямцев и самых недисциплинированных солдат 2-й роты. Среди них двое итальянцев, которых я встречал на гауптвахте в Регенвюрмлагере. Расстрельной командой руководит командир этой роты, капитан Д. Де Вильд просит позволить ему обратиться к своим товарищам, но ему отказывают. Мы видим, как он выплевывает предложенную ему сигарету и, пока расстрельная команда берет оружие на изготовку, кричит твердым зычным голосом: «Товарищи, цельтесь в сердце, да здравствует легион, да здравствуют легионеры!» В этот самый момент раздается залп, и я вижу, как его тело замирает и вздрагивает от попавших в него пуль, перед тем как повиснуть на веревках, которыми он был привязан. Подходит старшина наряда и разрезает путы. Тело тут же падает лицом вперед, и офицер, командовавший расстрельной командой, производит coup de grâce – последний выстрел. От этого выстрела тело вздрагивает в последних конвульсиях, и военный доктор склоняется над ним, дабы засвидетельствовать смерть.

Все закончено, и вот тебе на, мой сосед справа валится назад, и никто не успевает подхватить его. Он распластался на земле, его лицо побледнело. Д. не смог выдержать испытания и потерял сознание. Кто-то расстегивает его воротник, чтобы освободить горло. Его хлещут по щекам, и Д. оживает. Немного погодя ротный санитар отводит его в казарму, тогда как роты делают поворот направо и, перед тем как тоже вернуться в казармы, строем проходят мимо тела. Сегодняшний день ничем не отличается от других, но атмосфера совершенно другая. Некоторые явно избегают разговоров об утренних событиях, тогда как другие, напротив, обсуждают их. Таким образом мы узнаем многое из того, чего не знали утром, о последних моментах жизни приговоренного к смерти.

Был вечер предыдущего дня, когда Де Вильду сообщили о предстоящей казни. Никакой негативной реакции от него не последовало. Напротив, он явно обрадовался! Можно сказать, что те, кто находились рядом с ним в последнюю ночь, выглядели более подавленными, чем он. Что мне точно известно, так это то, как он вел себя, забираясь в грузовик, который должен был отвезти его к месту казни и который также вез его гроб, прикрытый брезентом. Де Вильд откинул брезент и улегся в гроб проверить, подходит ли он ему, и потом сказал, что он ему впору. Затем поднялся на ноги во весь рост, держась руками за стенки автомобильного тента. И не переставал шутить. Нам рассказывали кое-что еще, что остается неподтвержденным: якобы «они» оставили дверь гауптвахты открытой на всю ночь, чтобы Де Вильд мог бежать, а он не воспользовался такой возможностью! Никто не смог подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, но я сильно сомневаюсь насчет ее. В любом случае это печальное событие отошло на задний план вместе с течением дней и удвоением активности по подготовке нас к 10 ноября.

Уже пару дней нам известно о предстоящей отправке на фронт. Точно мы этого не знаем, но можем догадываться по приготовлениям и кипучей активности всей бригады. Багаж упакован, повсюду слышен стук заколачиваемых ящиков. Все сложено в коридорах. Наши грузовики отвозят документы, снаряжение и прочие мелочи на железнодорожную станцию. Я везу офицера, привожу обратно другого, доставляю приказы или разыскиваю кого-то в лагере. Подвижной состав стоит под парами, под охраной дежурного подразделения. Проделываю шесть или семь ездок между лагерем и станцией. Это еще одно великое для нас событие, и, если бы не усталость такого напряженного дня, мы не спали бы всю ночь, возбужденные предчувствием предстоящей отправки на фронт. Ночь быстро пролетела. С подъемом вновь возобновляется суматоха. Здания практически пусты, и эхо в них громче обычного. Именно это больше всего бросается в глаза, поскольку привыкаешь и к месту, и к повседневной рутине.

Я провожаю на станцию два грузовика, затем два мотоцикла, погруженные на открытые платформы, где все тщательно закреплено под бдительным оком нашего каптенармуса. Днем наш поезд отходит, двигаясь между грузовыми платформами, заставленными имуществом рот, которые последуют за нами, или заполненными местными жителями, пришедшими попрощаться с нами. Разумеется, здесь много девушек, но есть и люди постарше, а также мужчины, чей возраст позволяет им избегать воинской обязанности, во всяком случае пока.

У меня здесь нет привязанностей, по крайней мере сентиментального характера. Так легче расставаться. А может, я и желал этого – подсознательно или даже преднамеренно? Позади нас остается несколько составов, по-моему шесть, которые последуют за нами сегодня или завтра.


Глава 11. Новая зимняя кампания: Черкассы

11 ноября 1943 года штурмовая бригада СС «Валлония» выдвигается на Восточный фронт. Но куда лежит наш маршрут? Погода серая и холодная, периодически льет дождь. Определенно, это не похоже на нашу первую поездку на фронт в 1942 году! Следует отметить, что противовоздушная оборона поезда на этот раз усилена двумя четырехствольными зенитными установками калибра 20 миллиметров, установленными на платформах. Вагоны оборудованы печками; сейчас далеко не весна. Они необходимы, однако занимают место в центре вагона, что вынуждает нас тесниться в более ограниченном пространстве. Ночью это достаточно удобно, потому что, когда мы спим, прижавшись друг к другу, теряется меньше тепла. А вот днем раздражает, поскольку невозможно, не сходя с места, просидеть на корточках весь день. Во время остановок мы пользуемся возможностью размять ноги и, когда сходим с насыпи, барахтаемся в воде и грязи.

Мы проезжаем Фульду, Айзенах, Эрфурт и Дрезден. Остановок много, и часто они длительные. Составов тоже много, что в одну, что в другую сторону, и в этом причина нашего медленного передвижения. Есть гражданские поезда, однако большинство военных, с фронта или на фронт; еще поезда с отпускниками. Обычно они самые быстрые. Минуем Гёрлиц и Бреслау (ныне Вроцлав), затем на юго-восток, в сторону Кракова, и, двигаясь на восток, проезжаем Перемышль (польский Пшемысль. – Пер.). Спрашиваем, где мы сейчас, поскольку находимся в полном неведении. На дорогу до Лемберга (Львова. – Пер.) нам требуется пять или шесть дней! Приближается Рождество, и Дед Мороз заранее оставил для нас зимнее обмундирование. Валенки, вязаные шлемы, перчатки на меху и зимние шинели. Все это еще больше загромождает вагон, поскольку вещи объемистые, особенно шинели и валенки. Белые маскировочные халаты – камуфляж для снега – и все остальное требуют меньше места. Хорошо, что все это у нас есть, поскольку на этот раз мы точно проведем зиму в России!

Оставляем Лемберг и движемся на юг. Мы, случайно, не в Крым направляемся? Некоторые считают, что да! Это было бы замечательно[61], но кто его знает? Но в таком случае для чего нас стали бы обеспечивать зимним снаряжением, если в крымском климате оно не требуется? Как бы там ни было, 18-го или 19-го мы добираемся до Ясс, Кишинева и затем Тирасполя. Могли ли оптимисты оказаться правы? Тогда тем лучше. Мы совсем недалеко от Одессы. В масштабах России, можно даже сказать, что мы в ее пригородах! Увы! Трижды увы! Поезд делает разворот и следует на север, в сторону Киева!



Оборонительные позиции валлонов изначально проходили вдоль реки Ольшанка – лицом к лесам под Черкассами. На вкладке операция у Теклина 14–20 января 1944 г. (восстановлено Джорджем Андерсоном на основе карт из документов Ф. Геллебаута и из архива Э. де Брина)


20-го или 21-го мы прибываем в Умань, откуда наш маршрут пролегает немного восточнее. До нас, слева и справа, отчетливо доносятся звуки артиллерийских залпов! Вместе с нашим продвижением на восток или северо-восток грохот нарастает. Ночью 22 ноября наш поезд останавливается на железнодорожной станции в городе Корсунь[-Шевченковский]; идет дождь со снегом, дует холодный ветер. В отдалении, в самом городе, в разных местах на горизонте, видны красные сполохи огня. Без всякого вступления мы погрузились в самое сердце происходящего, в самую гущу событий. Поезд доставил нас до этой конечной станции, прямо рядом с фронтом.

Немедленно сгружаемся с поезда, при ветре и под дождем, что не особенно весело. По крайней мере, в такую ночь русская авиация не прилетала, чтобы поприветствовать нас. Только этого нам не хватало до полного счастья. Работа по разгрузке согревает нас, но только не наши пальцы; дождь мочит насквозь, но жажду не утоляет. Затем мы съехали в адскую грязь дороги, которая в этом месте таковой даже и не является и по которой мы, для начала, движемся в кромешной тьме. Разумеется, уличного освещения нет и в помине. Не забывайте, мы в России. Никогда не видел здесь уличного освещения, но, возможно, в больших городах оно все же есть. Да если бы оно и было, в условиях военного времени его бы отключили или оно просто не работало бы. Поэтому есть только тонкий луч света от затемненной фары моего мотоцикла, что позволяет мне хоть что-то видеть. Нет тротуаров, по которым можно ориентироваться. И только когда один из нас проваливается в рытвину, можно сказать наверняка, что мы сбились с твердой дороги. К счастью, марш, хоть и длится несколько часов, не длинный, и мы устраиваем привал в деревне под названием Арбузино[62].

Утром 23 ноября продолжаем путь, точнее, делаем второй рывок в грязевой ванне! Удивительно, как можно считать, будто грязевые ванны полезны для здоровья! Предположительно, в данном случае техника могла бы облегчить нашу задачу. В принципе так и должно быть, но вскоре вы поймете, что ничего подобного не происходит, и могу вас заверить, что подталкивать грузовики и другую моторизованную технику значительно тяжелее, чем наши примитивные panjewagon – телеги! Мы и подумать об этом не могли, когда нам передавали все это замечательное снаряжение. Не зря говорят – «тяжелое вооружение». Эх! Если бы только оно было у нас летом 1942 года!

Некоторые машины проезжают без проблем, зато тем, что едут следом, достается разбитая дорога, причем следует помнить, что грузовики тяжело нагружены, а некоторые везут на буксире артиллерийские орудия. Гусеничная техника, за редкими исключениями, легко буксирует их, а затем возвращается, чтобы вытащить из грязи застрявшие машины. Короче говоря, вскоре мы уже покрыты грязью с головы до ног. У нас скользят ноги даже внутри ботинок, куда просочилась эта жижа, потому что в местах, где буксуют грузовики, грязи по колено, если не выше, особенно когда угодишь ногой в яму. Zugmaschinen (с нем. букв. «тягач» – здесь имеется в виду бронетранспортер фирмы Hanomag, Sd Kbz 251, Sonderkraftfahrzeug 251 «Ханомаг», основной средний полугусеничный бронетранспортер вермахта; использовался для перевозки мотопехоты и тяжелого вооружения. – Пер.) – большие передовые полугусеничные машины, которые способны перевезти целый взвод, работают как сумасшедшие! Эти мастодонты на гусеничном приводе, помимо всего прочего, тащат на буксире большие зенитные орудия калибра 88 миллиметров, ангелов-хранителей беззащитных колонн, барахтающихся в этой грязевой вселенной. Глинистая почва, плотная и тяжелая, не позволяет дождю впитываться в землю и не дает ей просохнуть. Глина эта похожа на ту, что используют скульпторы для черновых макетов своих работ, и вскоре мы становимся похожи на такие макеты, поскольку полностью покрыты грязью. Мы поскальзываемся, барахтаемся, плаваем в этой дряни! Ладно, если бы дело касалось только нас самих! Но нет, мы должны подталкивать застрявшие машины, раскорячиваясь в грязи, чтобы найти твердую опору для ног! Мало кто из нас не падал менее двух или трех раз в это холодное и вязкое месиво, которое проникает куда угодно – под одежду, до самой кожи. К счастью, на мне клеенчатая непромокаемая шинель мотоциклиста.

Мой БМВ с коляской и с приводом на два колеса продвигается очень даже неплохо, словно какой-нибудь «Фольксваген» «Ведро» или Schwimmwagon – амфибия фирмы «Фольксваген», за исключением мест, где глубина грязи превышает 50–60 сантиметров, но он совершенно непригоден для перевозки тяжелых грузов. Поэтому все оставляют свои мотоциклы, чтобы помочь большим машинам, и взваливают на себя тяжелейший труд. Передовые бронетранспортеры, оставив подальше впереди свои буксируемые орудия, возвращаются и спасают другую технику из неприятной ситуации. Когда я возвращаюсь к своему мотоциклу, мои ноги, все мое тело покрыты грязью; седло и ручки руля похожи на глиняные поделки. Не все участки нашего марша столь плохи, но хороших нет совсем. Позднее мы попадаем в лес близ Белозерья. Здесь дорога принимает новый вид – меньше грязи, зато попадаются большие участки, затопленные водой. Здесь немецкие саперы проложили бревенчатую дорогу (гать. – Пер.).

Только мы покидаем лес, как перед нами вырастает большое торговое село, это и есть Белозерье, которое мы проходим не задерживаясь. Здесь повсюду расквартированы войска. Выходим из села и снова попадаем в степь. Участок немного покатый, а холмы невысокие. Одни отрезки дороги все еще труднопроходимые, другие полегче – когда местность идет под уклон или немного приподнята. Днем 23-го мы достигаем села Байбузы, слегка возвышающегося над окружающей окрестностью. Моя рота – квартирьерская – разместится здесь. Другие части бригады, прибывшие раньше, уже обустроились. Предназначенные для нас квартиры находятся на северо-востоке деревни, но сейчас я не стану тратить время на то, чтобы описывать их.


Глава 12. Наша вторая кампания: моя первая зима

Отведенная мне в Байбузах изба стоит обособленно от других домов, на самом краю степи. Как и в других избах, ее двери выходят на запад. Ближайшее жилище в 30 метрах, а в ста, в том же направлении, квартирует командир моей роты, капитан Антониссен. Ближайший дом на севере, частично закрытый изгородью в добрый метр высотой и сделанной из столбов с перекладинами, находится чуть более чем в 50 метрах. На западе пролегает грязная дорога, изрытая колеями от колес сотен машин, проходящих через деревню.

Я забираю свой багаж с одного из грузовиков, бросаю его в коляску мотоцикла и отправляюсь в свою избу. Как и все остальные, она глинобитная и покрыта чем-то вроде соломы, но не тростником. Убогая, как и все соседние, изба кишит вшами. В 10 метрах левее небольшое, еще более убогое строение, которое служит прибежищем для немногочисленной домашней птицы и вместилищем нескольких поленниц дров. Пониже, метрах в десяти-пятнадцати от дома, колодец с традиционным журавлем, один конец которого покоится на земле, а другой, словно перст указующий, возносится в небо.

Я стучусь и вхожу и тут же оказываюсь среди всех этих зловонных испарений, что удушают и ошеломляют вас, даже если они вполне привычны. Это смесь запахов капусты, неочищенного и прогорклого подсолнечного масла, мокрой золы, когда печь не топится, и огня, когда она растоплена. Ко всему этому примешивается застоявшийся запах пота и вонь от домашнего скота из соседнего помещения. Я вхожу и закрываю дверь. Э, да ладно! Поверьте мне, в конце концов ко всему привыкаешь! Я не утверждаю, будто вы не нюхали такого, просто порой этот запах ошеломляет, особенно когда пробудешь какое-то время на свежем воздухе.

Передо мной предстает фигура в лохмотьях высотой около метра шестидесяти, подвязанная белой косынкой. При ближайшем рассмотрении я обнаруживаю женское лицо неопределенного возраста. Лишь позднее узнаю, что ей около тридцати. У окна виднеется лицо женщины лет сорока пяти, не меньше. С ней мальчишка лет семи-восьми. Она зовет его Коля, что означает, как я догадываюсь, Николай. Он не снимает свою русскую шапку даже дома. Думаю, большинство из них спят прямо в шапке. Когда мальчик снимает ее, я вижу, что его недавно обрили, но на голове уже пробивается поросль каштановых волос. У обоих ноги обмотаны кусками старой мешковины. Такое зрелище здесь можно увидеть повсеместно.

Робко улыбаясь, они дружелюбно приветствуют меня. Я бесцеремонно спрашиваю, где ее муж, «пан». На что она уклончиво отвечает «Woina» – «Война». Из чего я делаю вывод, что он, должно быть, солдат, но это совсем не обязательно. Пристраиваю свои пожитки в углу. Потом показываю «мамке», что хотел бы побриться, и, как обычно, мне предлагают стакан воды. Я принимаюсь поспешно объяснять, что мне нужно намного больше воды, причем горячей и в какой-нибудь емкости. Двадцать минут спустя на печи закипает вода, и женщина ставит посреди комнаты длинное, низкое корыто, выдолбленное из ствола дерева, которое наполняет горячей водой. Я разбавляю ее холодной, расходуя зараз не меньше ее недельного запаса воды.

Я принимаюсь раздеваться, но женщина не сдвигается с места. Предупреждаю, что собираюсь раздеться донага. Она улыбается и даже не шевелится. На самом деле то же самое происходило и во время моей летней кампании, так почему сейчас должно быть как-то по-другому? Ставлю ноги в корыто и сажусь в него. Женщина приближается, берет мое мыло и начинает осторожно, совершенно непринужденно и без малейшего смущения намыливать меня. Она наслаждается сладковатым запахом мыла, хоть оно и продукт военного времени, выданный службой снабжения, – зеленое и не тонет в воде. Лично я никогда не замечал у этого мыла какого-то особого запаха и предлагаю женщине оставить его себе. Закончив намыливать, она поливает меня водой из стакана и вытирает мне спину, затем отдает полотенце, чтобы я сделал то же самое с другой частью тела. Она рада тому, что я отдал ей мыло, и благодарит кивком. Я оделся, однако мои заляпанные грязью штанины все еще влажные. Я почистил их, как мог. Ничего, за ночь высохнут. Когда мое тело чисто, мне кажется, что и душа тоже!

Выхожу на улицу, а поскольку не собираюсь идти далеко, всего через два дома, где квартирует капитан, оставляю мотоцикл перед избой. Я рапортую о прибытии и перехожу в его распоряжение. Он велит мне вернуться за приказаниями через час. Использую свободное время, чтобы заглянуть в соседние дома и посмотреть, кто обосновался в них. Там я обнаруживаю других парней из мотоциклетного взвода, а также из войск связи, старшину Лентьеза, сержанта Винанди и их людей. Часом позже я снова докладываюсь в доме капитана, где встречаю сержанта Де Меерсмана из оружейного взвода. Мне велено отправиться назад, к Корсуню[-Шевченковскому], и разыскать часть прибывшего позднее конвоя, а именно два грузовика с боеприпасами.

Когда я выезжаю, уже спускается ночь, по крайней мере наступает темнота. Направляюсь в сторону Белозерья, по дороге мотоцикл скользит, его то и дело заносит. Меняю колею, скорее наугад, считая, будто правее грязь не такая глубокая, но потом, чуть дальше, левая сторона кажется мне, без особых на то оснований, просто по наитию, более проходимой. Встречаю несколько машин, наших и немецких, даже парней из мотопехотных частей, которые предпочли переквалифицироваться в пехотинцев, но только не разыскиваемые мной грузовики. Первый из них я обнаруживаю в Белозерье и направляю его в сторону села Байбузы. Потом еду дальше, к городу Корсунь[-Шевченковский], и, в 3 или 4 километрах от него, несмотря на рев моего мотоцикла, слышу крики – одновременно с тем, как замечаю слабые лучи света затененных фар. Освещение слабое, но вполне достаточное, чтобы у меня сложилось впечатление озера, даже океана грязи, которое с сегодняшнего утра стало еще больше. Эта низина много часов непрестанно наполнялась водой. Сомневаюсь, ехать ли дальше, однако прежде, чем совсем остановиться, продвигаюсь еще на 100–200 метров. Здесь я слезаю с мотоцикла и, освещая дорогу фонариком, отправляюсь пешком в сторону машин. Пока добираюсь туда, мои ботинки заново заливает грязь. Поначалу я принимал меры предосторожности, совершенно бесполезные в данной ситуации. Тем не менее у меня не было сомнений в необходимости добраться туда.

Здесь застряло не менее 20 машин, немецких и «бургундских», и среди них грузовик, который я разыскиваю. Я стараюсь помочь и даю знать ребятам, что намерен прислать к ним полугусеничные транспортеры, Zugmaschinen, и направляюсь обратно в Байбузы. Когда я добираюсь туда, то уже второй час ночи. Иду будить ординарца капитана, а заодно и его самого. Таким образом, могу подтвердить, что капитан одет в пижаму, что такой предмет туалета все еще существует и что капитану удалось сберечь свою пижаму до настоящего момента. Прошу у капитана разрешения отправить бронетранспортеры на помощь застрявшим в грязи, с чем он сразу же соглашается. Затем отправляюсь к северовосточному выезду из деревни, где днем заметил концентрацию техники. На сторожевом посту мне показывают, где находится каптенармус Фукс, заведующий материальной частью, и я поднимаю теперь уже его. Он встает, одевается и идет лично будить водителей. Что до меня, то я возвращаюсь на свои квартиры. Для одной ночи с меня уже достаточно бодрствования.

Перед тем как войти, я не стучу, поскольку считаю, что моя хозяйка спит. Бесшумно вхожу и включаю фонарик. В помещении никого, но на печке, за дымоходом, что-то шевелится. Слышен тихий разговор. Похоже, здесь больше людей, чем было раньше. Появляется силуэт, и я освещаю его лучом света. Это «мамка», но позади нее есть еще кто-то. Я различаю двух стариков, мужчину и женщину. «Мамка» слезает с печи, приподнимает нижнюю юбку и извлекает ворох старых тряпок. Когда она протягивает их в мою сторону, я не понимаю, что ей от меня надо. Люди добрые, кто слишком чувствителен, лучше пропустите несколько следующих строк! Она показывает мне на тряпки, и я освещаю их фонариком. Они пропитаны кровью! Я говорю себе, что она ранена, что мне следует что-то предпринять, найти Кофрье, одного из наших санитаров! Пытаюсь выяснить, что произошло, однако мой запас русских слов крайне ограничен. Прошел уже целый год, как я не практиковался в нем. Не знаю, то ли я понял то, что она хочет мне сказать, то ли просто догадался, но все сразу прояснилось. У нее всего лишь менструация!

Но для чего она показывает мне все это? Может, из боязни быть изнасилованной и желания отвратить меня от себя? Все может быть. Или, допустим, она не сразу узнала меня и решила, что это кто-то другой, может быть русский? Возможно, партизаны, ведущие в прилегающих лесах холостой образ жизни, время от времени наведываются сюда, дабы получить удовольствие, которого лишены в своих дебрях. Я лишь искренне надеюсь, что ей и в голову не пришло, будто я не смог устоять перед ее очарованием. Следует завтра дать ей понять, что ей совершенно нечего бояться!

Когда я наконец укладываюсь, завернувшись в одеяла на полу, уже почти 3:00 утра. Побреюсь завтра или, точнее сказать, чуть попозже. Просыпаюсь где-то в 8:00. Старики исчезли. Позднее моя хозяйка объясняет, что в такое время она боится оставаться ночью дома одна. Я сам иду к колодцу, чтобы набрать воды для мытья и бритья, а заодно и пополнить «мамкины» запасы воды. Она еще раз моет мне спину, после чего я иду и рапортую капитану Антониссену. Он благодарит меня за выполнение задач вчерашнего дня и прошедшей ночи. Какая учтивость, какая обходительность! Он поздравляет меня с успехом! Все машины прибывают в целости и сохранности. Капитан поручает мне должность Divisions-Kradmelder – дивизионного мотоциклиста-связного, и в мои задачи входит связь со штабом дивизии и, разумеется, все прочие обязанности штабного мотоциклиста. Таким образом, я буду совершать челночные рейсы Байбузы-Белозерье (или в другие населенные пункты) практически каждый день, а порой и дважды в день. Завтра утром я повезу капитана в Белозерье.

На следующее утро, около 9:00, он усаживается в коляску моего мотоцикла и, глядя на меня, произносит: «Смотрите не забрызгайте меня грязью!» Я недоверчиво смотрю на него и сглатываю слюну! Не успели мы выехать из деревни, как я говорю капитану, что не могу обещать, что мы доберемся до Белозерья сегодня, раз уж мне придется сбрасывать скорость, дабы его не забрызгать. И тут я замечаю первые брызги на его лице. Он сурово смотрит на меня, но все же соглашается: «Ладно, поехали!» После нашего прибытия в штаб я не пересчитывал пятна грязи на капитане, но их оказалось не так уж и много. Больше он не делал мне подобных замечаний, когда я возил его в разные места, поскольку понял, что если он едет со мной, то это потому, что не может воспользоваться собственной машиной. Или потому, что ему требуется добраться куда-то по раскисшей от грязи дороге, непроходимой для машины. Ну да, мне пришлось возить капитана раз пять или шесть и еще несколько раз позднее, когда мы объезжали наши оборонительные позиции в Байбузах, и к бункерам, отрытым саперами западнее Ольшанки. Хотя в тот день шел снег. Ну а сегодня мы живем в царстве грязи!

На занятом нами участке практически нет оборонительных сооружений, если не считать несколько коротких секций грязных, залитых водой траншей. У наших саперов, численностью около 70 человек, есть все необходимое для постройки блиндажей, укрепленных спиленными в лесу бревнами. Днем они пилят деревья и подготавливают себе работу. А по ночам строят блиндажи. Это единственный разумный способ организации работы саперов, поскольку русским все видно и они могут их накрыть артиллерией. У них стратегическое преимущество, и они недоступны для наблюдения в лесах близ Черкасс, на другом берегу Ольшанки, маленькой речушки шириной 15 метров – где-то чуть больше, где-то чуть меньше. Зато все наши позиции, эшелонированные в глубь степи и обращенные к реке, впадающей в Днепр северо-восточнее Байбузов, видны как на ладони.

Этот лес близ Черкасс битком набит войсками противника. Ранее здесь высадился крупный русский парашютный десант[63], который немецкие войска в том секторе яростно преследовали, нанося десантникам огромные потери[64]. Но несколько тысяч парашютистов соединились с партизанами, которые уже и до этого были здесь. В то время, о котором я веду речь, регулярные войска координировали с ними свои действия, что означало, что нам противостояли очень крупные силы противника, хотя основные регулярные части концентрировались южнее, возле самого города Черкассы. Таким образом, у русских были все преимущества, как стратегические, так и, как всегда, в численности[65].

Самое непонятное во всем этом было то, что жители деревни многое рассказывали о противостоящих нам силах, которые, с другой стороны, пользовались поддержкой селян, возможно тех же самых, что предоставляли нам информацию! Это очень трудно понять. Совершенно очевидно, что эти мужчины из лесов каждую ночь проводят в Байбузах, пополняя запасы провизии и собирая информацию, точнее, то и другое одновременно. Дело зашло так далеко, что было принято решение эвакуировать всех местных жителей в тыл. Поэтому в одну из ночей направили людей из бригады, чтобы прочесать деревню и собрать их всех. Наутро я был поражен, обнаружив, как много мужчин в Байбузах! До сих пор я встречал всего нескольких, из чего сделал вывод, что они избегали попадаться на глаза. Их отправили в тыл, вместе с вещами и запасом еды на дорогу.

Ближе к середине декабря выпал первый снег, и я впервые вижу местность полностью под белым покрывалом. Земля замерзает; передвижения становятся менее утомительными и более быстрыми. Теперь каждый день, чтобы достать воды, приходится разбивать пешней лед в колодце, и этим занимаюсь я, дабы облегчить «мамке» жизнь, за что она мне благодарна. Когда слой льда слишком толстый, бросаю гранату, что мне приходится проделывать два или три раза. Также часто использую немногие минуты свободного времени, чтобы пополнить поленницу дров, поскольку для «мамки» теперь это тяжело. Для такого дела я позаимствовал в оружейной мастерской топор и самоотверженно тружусь на благо этого небольшого хозяйства, а кроме того, подобные упражнения согревают меня.

Таким образом, моя жизнь делится между службой и, когда я нахожу время, делами по дому. В моей избе общие запасы провизии, мы делим продукты. «Паненка» или, как еще ее называют, «хозяйка», ребенок и я едим немецкий хлеб с русским борщом. Мой джем, когда мне выдают его, по большей части достается ребенку, как и конфеты и шоколадное драже. Себе я оставляю совсем немного. Порой Николай сердит меня, потому что съедает все за один присест. Как-то я застал мальчишку за этим занятием с конфетой в руке. И он имеет наглость отрицать, что виноват, но я вижу, что у него вид побитой собачонки, и невольно испытываю жалость к мальчику и чувствую себя виноватым! Прежде никто не давал ему конфет, по крайней мере до меня никто из солдат. Ему пришлось пережить войну, чтобы попробовать конфеты или хотя бы узнать о их существовании!

Мы получаем вполне приличные рационы, и мои русские хозяева очень быстро привыкают к ним. Им нравится разнообразие в еде, а мне по вкусу русские разносолы. Когда я наблюдаю, как «паненка» занимается домашними делами, мне кажется, будто я перенесся во времена пещерного человека или нахожусь с первобытным племенем в джунглях Амазонки – разумеется, с поправкой на климат! Чтобы приготовить капусту, хозяйка пользуется чем-то вроде деревянного черенка, вроде ручки от грабель, с металлической сечкой в форме буквы S на конце. Затем, не менее часа, шинкует своим примитивным инструментом два-три кочана капусты в деревянном корыте. Потом капуста варится в подсоленной воде, после чего ее можно будет использовать в супе, иногда добавляя немного свиного жира или мяса. Она также готовит впрок пшено, когда несколько часов шелушит на дне бадьи просо при помощи деревянного пестика. Сварив пшено, женщина тщательно его процеживает и раскладывает в глиняные горшки. По мере необходимости эту кашу достают из горшка деревянной ложкой. Пшено кладут в борщ, используют как гарнир к мясу, а также подогревают с молоком, делая что-то вроде молочного супа.

Грубо сколоченный стол, скамья, примитивный стул. Какое убожество! Несколько полок. Вот вам и вся мебель, а спят они на печи. Пара котлов-казанов, два-три глиняных горшка, сковорода, пара деревянных ложек, нож, корыто для стирки и еще пара орудий, тоже деревянных, чтобы толочь крупу или шинковать овощи – если только они не одни и те же для всех целей. Вот и все домашнее хозяйство! Ах да! Чуть было не забыл деревянное ведро, чтобы носить воду из колодца. Хотя порой одним и тем же ведром пользуются несколько домов. Однако вам ни за что не убедить меня, что все эти важные и необходимые для домашнего хозяйства предметы, утварь и мебель, пришли в негодность или сломались за два года войны! То же касается и одежды. Здесь никогда не видели лучшего, а то, что осталось, сделано еще в царское время. Революция не дала им ничего!

Доводилось мне видеть дома еще беднее, а иногда, хоть и крайне редко, немного богаче. Корова, с десяток кур, несколько уток – вот и все их состояние, хотя наиболее ценным сокровищем считаются иконы, пережившие века и революцию. Таких домов здесь миллионы; это вся Украина, почти вся Россия, и везде все одинаково. Дальше на юг или юго-восток мне порой попадались люди, которые жили лучше, но очень редко. Что до самой земли, то она всегда остается великой Россией, и многие из нас до сих пор испытывают по ней ностальгию. Бескрайние поля, величественные под белым покровом, когда снег переливается под лучами солнца! Таинственные и гнетущие, когда туман или дождь скрывают линию горизонта. Но всегда восхитительные. Вот почему мне нравится моя служба, состоящая в том, чтобы в любую погоду, в любых условиях, в одиночку бороздить страну на своем мотоцикле.

13 декабря, под самое утро, патруль 1-й роты под командованием молодого, но замечательного лейтенанта ван Эйзера грузится на надувные резиновые плоты саперов и переправляется через Ольшанку. Это 30 человек, в задание которых входит произвести разведку за русскими позициями, где наша авиация обнаружила партизанский лагерь и значительное скопление танков. В полной тишине патруль исчезает на другом берегу. Благодаря белому камуфляжу они сливаются с покрытой снегом местностью. Вечером мои друзья-связисты передают мне тревожную новость, которая моментально облетает все укрепления и огневые позиции. Операция ван Эйзера обернулась катастрофой! Из 30 человек назад вернулось только восемь, и четверо из них тяжело ранены! Они сбились с пути и были окружены большим числом партизан и других вооруженных людей, включая множество женщин. Люди ван Эйзера отважно защищались, но все оказалось напрасным. Лейтенант ван Эйзер погиб одним из первых, старший ефрейтор Баталье подорвал себя гранатой, чтобы не попасть в плен к русским живым. Когда пал унтер-офицер Декамп, не осталось ни одного унтер-офицера! Восемь уцелевших и, главное, четверо тяжело раненных должны были проявить отчаянную смелость и желание выжить, чтобы уйти из-под огня и добраться до наших позиций. После двухдневного блуждания за позициями противника двое других уцелевших вышли на наши позиции у села Мошны. Им пришлось не есть и не спать с момента отправки патруля и передвигаться ползком два дня, чтобы незаметно выскользнуть из ловушки! Вернулось только менее десяти из тридцати!

После доклада возвратившихся становится ясно, что в первую очередь трагедия произошла из-за чрезмерной смелости нескольких человек из группы, а не из-за того, что они сбились с пути. В их задачу входила рекогносцировка и, по возможности, захват языка. Они не должны были открывать огонь, кроме как в случае непосредственной опасности, только с целью самозащиты и необходимости оторваться от противника. Однако вышло так, что некоторые из них атаковали партизанский блиндаж с тыла, тем самым подняв на ноги весь лагерь. Они проявили беспримерное мужество, но приказы священны. Из-за излишней воинственности мы потеряли более 20 боеспособных товарищей!

Зима здесь какая-то странная. Периоды заморозков и оттепели попеременно сменяют друг друга. Температура в -20, -25, а одной ночью даже -27 градусов за несколько дней, если не часов, переходит в оттепель с дождем, и тут же снова падает до -15. Снова идет снег, добавляя новый слой к тому, что не успел растаять. Порой толщина снега достигает 50–60 сантиметров. Два дня оттепели, и движение машин утрамбовывает наст до 20 сантиметров обледеневшего снега, почти катка, что позволяет мне прекрасно скользить и маневрировать, не беспокоясь о движении на дорогах. А бывают такие дни, когда единственная техника, способная передвигаться, – это бронетранспортеры и несколько мотоциклов.

22 декабря я узнаю, что усиленный контингент бригады намерен предпринять еще одну бесстрашную coup de main – вылазку – к деревне Ирдынь южнее Байбузов. В середине следующего дня мне становится известно, что операция прошла успешно, и несколько товарищей, вернувшихся в Байбузы из Староселья, рассказывают мне о своем подвиге. 2-я и 3-я роты вместе с вооруженным огнеметами отделением саперов проникли на занятую русскими территорию, пройдя по щиколотку в воде по частично замерзшему болоту. Русские, по всей видимости посчитавшие себя надежно защищенными этой естественной преградой, не охраняли болото. Таким образом «бургундцы» смогли обойти деревню и атаковать ее с тыла. Застигнутые врасплох русские тем не менее оказали сопротивление, но оставшимся в живых под конец пришлось отступить под яростным напором «бургундцев», которые потом подожгли деревню огнеметами. Вечером «бургундцы» вернулись тем же путем, через болото. Немецкие Sturmgeschütze – штурмовые орудия (самоходные артиллерийские установки. – Пер.), которые сопровождали их с самого начала вылазки, но которые не могли двигаться дальше из-за характера местности, поджидали их на другом краю болота. Эти орудия на гусеничном ходу прикрыли отход «бургундцев». Ирдынь, которая всегда была бастионом русских, теперь была разрушена, и их укрепленная позиция более не может угрожать нам с юга. Мы потеряли трех человек убитыми и семь ранеными.

Можете не сомневаться, что патрули и вылазки бригады следовали одна за другой и что бригада быстро заслужила прекрасную репутацию в войсках СС. В канун Рождества стоит крепкий мороз и ясная, яркая луна рассеивает тени над безмолвной степью. В избе мы поддерживаем огонь, и я раскладываю свои бумаги на столе и пишу письмо домой. Керосинка едва освещает лист бумаги, который я пододвинул к самой лампе, дабы хоть что-то видеть. Малейшее дуновение заставляет пламя мерцать, и мне приходится ждать, пока оно снова не станет ровным, чтобы продолжить письмо. На самом деле этот погруженный в масло кукурузный стебель дает крайне скудное освещение. Я доверяю бумаге то, что не произносят вслух, чем благоразумие не позволяет мне делиться с моими друзьями, со своими товарищами. Когда я делаю перерыв и возвращаюсь к своему занятию, то замечаю на стене свою искаженную и колеблющуюся тень, протянувшуюся до потолка, где вьются мухи, привлеченные присутствием кур в соседнем помещении. И вдруг я вижу себя в такой же ситуации, только более чем в тысяче километров отсюда, в Кубано-Армянске, в самом сердце Кавказа, в сентябре 1942 года! Как и сейчас, я писал при свете похожей лампы и моя фигура подобным же образом отбрасывала тень, только тогда было лето. Пока я оставался неподвижным, верх стен и потолок будто окрашивались в черный цвет, а сама комната погружалась в тишину. Но стоило мне сделать чуть резкое движение или выпрямиться, как вся комната оживала; снова проявлялась белизна потолка и стен, и воздух наполняло жужжание… Это были тысячи мух, заполонивших все верхнее пространство комнаты. Малейшее движение беспокоило их, и они взлетали, наполняя избу гулом своего роя. Поначалу это казалось чем-то невероятным, даже безумным, но, как я уже говорил, привыкаешь ко всему. Утром открываешь дверь, и женщина, размахивая кукурузным стеблем с листьями, выгоняет большую часть насекомых на улицу. Когда двери открываются, мухи спокойно возвращаются обратно, и к вечеру они снова на месте, все до единой.

Мухи есть в избе и сейчас, но в значительно меньшем количестве, поскольку теперь зима. У меня нет ни малейшего желания праздновать Рождество, поэтому я вызываюсь стоять этой ночью на посту, что позволит кому-нибудь из товарищей отдохнуть или отпраздновать Рождество. Я в порядке, мне нравится то, чем я занимаюсь, поэтому со мной все будет хорошо. Около 22:00 кто-то стучит в мою дверь, и в дверном проеме появляется Август Д. Я считаю Августа немного чудаковатым. Хороший человек, большой и плотный, хоть и долговязый, со слегка покатыми плечами. Ему где-то от 35 до 40 лет. Кажется, он говорил, что у него есть дети – если не ошибаюсь, две дочери. Помню, еще в Вильдфлеккене меня всегда поражала длина писем, которые он получал, и я спросил его, не зачал ли он, случайно, своих детей по почте. Он только счастливо улыбнулся, но не стройте иллюзий на его счет. Он из Шарлеруа, где работал инженером.

Однажды, как обычно улыбаясь, он показывает мне одно из писем длиной не менее трех страниц. Оказывается, это домашние счета! Со всей серьезностью он объяснил мне, что не позволяет своим женщинам безалаберно тратить деньги. Также припоминаю другую историю, когда Август заставил меня смеяться. Взгромоздившись на свой мотоцикл, готовый уже отправиться с каким-то поручением, он заметил меня и, с энергичным «Привет, начальник!», вскинул левую руку в приветствии, одновременно добавляя газа правой – но больше, чем следовало бы. Мотоцикл встал на дыбы, сбросил тушу запутавшегося в снаряжении Августа на землю и, сделав рывок метров на двадцать вперед, остановился! Даже когда Август катил на своем мотоцикле, из-за его длинных ног создавалось впечатление, будто они волочатся по земле.

На пост мы отправляемся вместе. Поскольку температура -25, я натягиваю шинель поверх мотоциклетного непромокаемого плаща и сую ноги в валенки. Холод набрасывается на нас с самого порога. Мы выходим на дорогу, пролегающую через деревню в 10 метрах от моей избы, и осторожно ступаем там, где снег не сильно утрамбован, поскольку подошвы валенок совершенно плоские, а дорога жутко скользкая. Руки, хоть и в перчатках на меху, в карманах, автомат на плече. Август, к счастью, вооружен винтовкой. Мы неспешно идем бок о бок, приглушенно переговариваясь сквозь ткань наших балаклав, поскольку сильный мороз сушит горло и носовые пазухи. Когда мы на мгновение останавливаемся, то слышим мороз! Снег хрустит, даже когда мы не наступаем на него. Такое потрескивание издает все вокруг – балки домов, деревья, кусты, дерево заборов, – все трещит и стонет, словно плачет от холода. Чистое небо усыпано звездами, в невероятно ярком лунном свете отбрасываются тени, такие же четкие, как при солнечном свете! Снег сияет вокруг, как в волшебной сказке. Когда в конце тропинки между избами мы выходим в поле, оно представляется нам морем черного цвета, распростершимся в бесконечность! Перед нами, в сотне метрах левее, чернеет пустота – это опушка леса. Несмотря на мороз, мы с восхищением любуемся этим сказочным зрелищем. Поскольку в такую погоду можно быстро замерзнуть, то необходимо согреться, и мы продолжаем путь. Мы шагаем, как обычно, бок о бок, как вдруг Август поскальзывается и теряет равновесие. Возле моего левого уха свистит пуля! Она чуть было не попала в меня! Черт побери, Август! Ты что, совсем рехнулся? Забыл о правилах безопасности? Ведь я столько раз говорил тебе не держать так винтовку, когда твой палец на спусковом крючке, да еще, вдобавок ко всему, через карман! Август лежит и смотрит на меня, то ли с ангельской, то ли с идиотской улыбкой – считайте как хотите. Я вижу его при лунном свете так же ясно, как если бы это был дневной. И ору на него что есть сил, пока мой гнев полностью не иссякает. Я больше не испытываю ни желания, ни удовольствия злиться на него.

Мы возобновляем обход, но минует добрых полчаса, прежде чем один из нас произносит хоть слово. Вот так можно глупо погибнуть из-за беспечности приятеля, в паре километров от линии фронта! Немного погодя завершаем полный обход и заходим в мою избу, которая у нас прямо на пути, чтобы немного согреться. Руки в перчатках на глиняной стенке печи, а сверху мы прижимаемся к ним ягодицами, разумеется не касаясь чугунной плиты посередине. Во время этого короткого перерыва несут вахту и обозревают окрестности другие ребята.

Около полуночи возобновляем обход и немного погодя оказываемся на востоке деревни, когда сзади до нас доносится сначала гул, затем более отчетливый звук артиллерийских залпов. Мы мгновенно разворачиваемся и на севере и северо-востоке видим похожие на вспышки молний сполохи. Они не слишком различимы, потому что небо чистое, но это точно звуки разрывов, которые становится все громче. Что происходит? Русские атакуют? Вполне возможно, это очень на них похоже. Мы задерживаем дыхание и некоторое время ждем. Поскольку стрельба не утихает, возвращаемся на северо-восток деревни, чтобы лучше видеть, что происходит, и быть поближе к источнику информации, то есть к дому командира роты и связистам, которые приготовились выслушивать донесения наших передовых подразделений. Интенсивность огня ослабевает, и, когда мы появляемся у избы капитана, здесь уже наша смена. Она дожидается нас. Им известно не больше нашего, и мы с Августом возвращаемся в свои жилища. Беспокойство и отсутствие новостей заставляют меня нервничать. Мне не хочется оказаться застигнутым врасплох, потому что если русские танки форсируют Ольшанку, то без проблем доберутся сюда за десять минут. И тем не менее засыпаю я моментально.

Утром кто-то стучит в мою дверь. Это сапер, отправленный ко мне капитаном. Я должен везти его в Городище, где нужно отдать в ремонт два миноискателя. Я подберу его через полчаса возле штаба роты. В 8:30 я встречаюсь с Реми перед командным пунктом, и мы кладем миноискатели в коляску. Он занимает свое место на моей колымаге. В этот самый момент из канцелярии роты выходит капитан Антониссен.

– Ну-ка, постойте, – говорит он мне. – Установите LMG – легкий пулемет – на турель коляски.

Я и не собираюсь оспаривать приказ, но не могу удержаться, чтобы не сказать:

– Мой командир, вы же знаете, что я проезжал через эти леса не менее тридцати раз, и почти всегда один, даже ночью, и без всякого пулемета!

– Отправляйтесь к оружейникам и установите пулемет!

– Слушаюсь, мой командир!

Через полчаса выезжаем из Байбузов, Реми беспокойно ерзает в коляске, загроможденной миноискателями, пулеметом вместе с пулеметной лентой и двумя ящиками боеприпасов, прикрепленными сзади коляски. Мы пересекаем поле, ведущее к Белозерью, и выезжаем на лесную дорогу к Драбовке и Деренковцу. Вскоре въезжаем на бревенчатый участок дороги. Несмотря на сильный холод предыдущей ночи, температура держится на уровне -10, -12 градусов, и, хоть светит солнце, всегда остаются трудные участки дороги, где тонкий слой льда раздавлен колесами прошедших раньше нас машин. Это в тех местах, где почва состоит из торфяника.

Разбросанные вдоль дороги блиндажи выглядят брошенными, за редким исключением, где есть очевидные признаки жизни. Из таких нас приветствуют. Эй, Реми, смотри! Слева грузовик. Он подбит! Это один из наших! На нем наши эмблемы. Боже правый, что тут случилось? Шины изорваны в клочья, или их совсем нет, мосты погнуты, кузов разбит в щепки, металлические части искорежены! Я слезаю с мотоцикла, чтобы взглянуть поближе. Грузовик пуст, вокруг никого. Мы подходим ближе.

«Видимо, Реми, он подорвался на мине. Другого объяснения я не вижу! Давай по-быстрому разберись, что тебе из этих частей надо. Мы можем прихватить их на обратном пути!»

Вдали, среди деревьев, появляется просвет, там заканчивается лес. Скоро мы снова выедем в поле, а там уже и Деренковец. Но что происходит? Неожиданно мотоцикл сбавляет ход, с ним что-то случилось. Прибавляю газа, но бесполезно! И дело тут не в плохой дороге, как и не в грязи и не в снеге. Ставлю нейтральную передачу и спешиваюсь. Если честно, то я не больно-то разбираюсь в технике. Осматриваю мотор, пытаюсь что-то поправить, дергаю трос дросселя, трогаю свечу зажигания и обнаруживаю, что мотор неестественно горячий и от него пахнет перегретым маслом. Вот черт! Нет масла! И что теперь делать? Никого поблизости не видно. Подождать? Машина тут может проехать и через десять минут, а может и через пару дней! Опушка леса совсем рядом, но такая близость отнюдь не вселяет оптимизма. Пустые блиндажи, подорвавшаяся на мине машина. Об этом не следует забывать. Здешние леса наводнены партизанами, которые регулярно устанавливают мины и порой нападают на проходящие через лес подразделения и конвои. Вот почему здесь блиндажи. Видимо, мне все время везло, когда я без всяких проблем проезжал через лес. Вряд ли один человек мог заинтересовать партизан настолько, чтобы поднимать из-за него шум. Должно быть, именно по этой причине я миновал этот лес без происшествий! Реми освобождает стопор, который не дает пулемету вертеться на турели, несколько раз передергивает затвор, открывая патронник, чтобы убедиться, что смазка не застыла, но, похоже, все в полном порядке. Лучше проверить все заранее, чем в случае опасности удивляться, что пулемет не работает, – если, конечно, на это останется время.

Я сажусь на мотоцикл и завожу стартер: двигатель оживает! Не без усилий, но он заводится. Теперь нужно ехать медленно и глушить мотор прежде, чем он перегреется. К счастью, сейчас холодно. Мы останавливаемся каждые 300–400 метров, и я даю мотору время остыть. Низкая температура сегодня нам помогает. Наконец мы добираемся до Деренковца. Я спрашиваю у первых встретившихся немцев. Но здесь нет Werkstatt – ремонтных мастерских. Однако есть в Городищах. Ладно, другого выбора нет, придется ехать туда. Но пока мы медленно ползем вперед, я чувствую, что мотор справляется со все большим и большим трудом; нам приходится останавливаться все чаще и чаще и на все более продолжительное время. Наконец поршни перестают двигаться, их заклинило, чего и следовало ожидать! Даже Набоков, расположенный в 2–3 километрах не доезжая Городищ, еще не виден. До пункта нашего назначения остается не менее 10–12 километров.

Слава богу, или уж не знаю кому, к нам приближается грузовик. Товарищ из дивизии «Викинг» возьмет нас на буксир. Меньше чем через полчаса он останавливается перед мастерскими; наш мотоцикл в плачевном состоянии, ничуть не лучше дело обстоит и с миноискателями. К нам подходит унтершарфюрер (унтер-офицер, то есть сержант), в комбинезоне техника, и я объясняю ему наши проблемы. Отлично, они посмотрят, что можно сделать. Оставьте мотоцикл и возвращайтесь завтра вечером. Он говорит, куда отнести миноискатели, и мы сразу направляемся туда. После чего ищем себе ночлег, но это непросто, поскольку селение забито под завязку. Наконец находим кров и стол. На следующее утро докладываемся в канцелярии роты и просим сообщить нашим, что мы здесь и чтобы они не беспокоились за нас. К вечеру ремонт еще не закончен, и мы проводим здесь еще одну ночь. На следующий день, около 10:00, мы можем возвращаться обратно. В любом случае механики работали не покладая рук. Если я правильно понимаю, им пришлось заменить цилиндры, поршневые кольца и расточить двигатель.

Когда мы отправляемся обратно, вовсю светит солнце и не так холодно. Проезжаем Набоков и выбираем дорогу, по которой приехали сюда, вместо того чтобы ехать через Староселье. Поскольку я не слишком хорошо знаю эту дорогу и не знаю, в каком она состоянии. Но я знаю, что от Староселья до самого Малого Староселья рукой подать. Я проезжал там всего пару раз. Поэтому выбираю маршрут на Деренковец, затем через лес и после него по бревенчатой дороге. Грузовика больше нет рядом. Где-то около Белозерья мотор внезапно снова глохнет – как и в прошлый раз! Только не это! Этого не может быть! Я не тяну время. Немедленно останавливаюсь и определяю, что в картере опять ни капли масла! Что за черт? Забыли залить? Это просто возмутительно! Или утечка где-то в соединениях? Все может быть, но я все равно злюсь. Мне следовало проверить уровень масла, перед тем как ехать, но кто мог представить себе такое? Ведь мотоцикл только что из ремонта. Надолго я запомню эту поездку! Медленно движемся к Белозерью. Только мы миновали последний блиндаж перед выездом из леса, как услышали позади себя стрельбу, но где-то далеко! Я останавливаюсь, и мы всматриваемся в лес в направлении последнего блиндажа, но отсюда ничего не видно. В любом случае перестрелка где-то намного дальше! Продолжаем движение. Не стоит и пытаться что-то предпринять с мотоциклом в таком состоянии.

Проезжая через Белозерье, я делаю крюк к штабу дивизии и докладываю о перестрелке. Когда мы покидаем штаб, я замечаю один из наших грузовиков, который принадлежит нашему fourrier – унтер-офицеру (сержанту) – квартир мейстеру. Прошу Люкса, парня из Турне, взять мотоцикл на буксир, и таким образом мы добираемся до Байбузов, где Люкс дотягивает нас до автопарка. Я удрученно докладываю каптенармусу Фуксу о наших несчастьях. Он велит мне оставить мотоцикл и возвращаться за ним завтра, в 8:00. Затем иду докладывать капитану Антониссену, которого немного побаиваюсь. Он выслушивает меня с обычным суровым видом, но не устраивает мне нагоняя. Однако его ординарец, придурок Дерзелье, не упускает шанс сделать это вместо него, чем лишний раз подтверждает свой скверный характер. Какое он имеет на это право? И я ему на полном серьезе советую засунуть свои нравоучения – сами знаете куда. Мне пришлось часто наблюдать феномен, когда ординарец пытается уравнять себя в звании с тем, кому он служит! На кое-кого это может произвести впечатление, но только не на меня!

Когда я просыпаюсь в 7:00 следующего утра, стоит такой сильный мороз, от которого способны потрескаться даже камни; сколько сейчас градусов? 17? 20? В 8:00 докладываю каптенармусу, и меня отправляют к моему мотоциклу, который стоит под навесом, сделанным специально, чтобы механики могли работать и в дождь, и в снег. Это просто крыша на столбах, открытая всем ветрам! В метель снег залетает под крышу так же легко, как и ветер. Хуже того, этот навес соорудили на высоком месте в северо-восточной части деревни, правее дороги из села Мошны, прямо перед колхозной фермой. Здесь стоит огромная бочка, в которой горит отработанное масло, чтобы механики могли время от времени греть руки. Масло горит хорошо, но дальше одного метра тепло уже не чувствуется; нужно держать руки в полуметре от огня, чтобы ощутить хоть какой-то жар. Еще я заметил, что, для того чтобы разогреть остывшие двигатели, техники поджигают под ними солому или даже просто дерн.

Каптенармус дает мне механика, того самого парня, что переводил мне технические термины, которых я не мог перевести сам на французский в Кракове. Очень вежливый молодой человек и, вдобавок ко всему, отличный механик – и какой бесстрашный! Работать можно только в перчатках, по-другому нельзя, однако не подумайте, что они защищают руки от холода. Кроме того, работать в перчатках очень неудобно, но просто необходимо. Малейшее прикосновение к металлу детали или инструмента, не снабженного деревянной или другой изолирующей рукояткой, и кожа прилипает, намертво примерзает к металлу. А когда такие обмороженные места попадают в более теплое место, можно подпрыгнуть до потолка, проклиная все на свете, потому что боль невыносима! На это хватит и секундной невнимательности, но порой кто-то все же отвлекается, несмотря на все предупреждения и напоминания! Так мы и работаем все утро, на ветру и на холоде. У меня замерзло все тело, даже ноги в валенках. Такого не случается, когда мы на марше. Я наклоняюсь, я распрямляюсь, но работают только мои руки. Перед самым полуднем все расходятся и отправляются подкрепиться. Я тороплюсь съесть что-нибудь, и мой друг Дрион приносит мне огромную порцию горячего обеда в котелке. Обеими руками крепко сжимаю котелок, пальцы быстро отогреваются, и в них ощущается покалывание, словно это какая-то новая пытка. Но боль стихает, и мой голод тоже. Этот суп здорово мне помог!

Когда около 13:00 я возвращаюсь в мастерские, Фукс говорит, что я могу отправляться на свою квартиру. Теперь механики справятся сами. От меня им никакой пользы. Из солидарности я остаюсь рядом со своими товарищами и убеждаюсь, что наш бравый каптенармус не боится работать в любую погоду. По-моему, это и есть настоящий героизм, ежедневный героизм, одно из бесчисленных выражений скромного героизма! Давайте мы никогда этого не забудем!

Возвращаюсь домой и застаю там Дриона и старшину Деравье, которые заявились в гости по моему приглашению. Очень хорошо, потому что когда я вхожу в свое жилище, то застаю здесь стайку девушек, которые пришли навестить соседей. Они поют под аккомпанемент балалайки, и мы просим их продолжать. Девушки слаженно исполняют грустные напевы, невыразимо красивые мелодии, отражающие славянскую душу, прекрасно соответствующие стране, климату и нашему положению. Мы запомнили именно эту атмосферу. Когда девушки делают паузу, наступает время лузгать семечки – жареные семена подсолнечника, шелуха от которых уже усеяла пол. Мы пьем чай и угощаем конфетами этот импровизированный хор. Замечательный день сменяет не слишком веселое утро. Мы сейчас веселимся, хотя находимся здесь не для этого, и я не могу перестать думать о тех, кто трудится не покладая рук, ремонтируя технику нашей бригады.

Этой ночью яростно воет ветер, и я вижу, как на окна налипает снег. Когда я просыпаюсь, окна с северной и восточной стороны полностью залеплены толстым слоем снега. Снаружи ничего не видно. Иду за водой к колодцу, и под ногами уже новый слой снега около 25 сантиметров, выпавший поверх уже утрамбовавшегося.

29 декабря отправляюсь в Белозерье доставить документы, но, поскольку мой мотоцикл еще не отремонтирован, я еду на «Мерседесе» – «Ведро» фельдфебеля (старшины) Деравье. Я мог воспользоваться и мотоциклом без коляски «Виктория», но погода для этого далека от идеальной. Когда я возвращаюсь после полудня, меня ждет радостная встреча с товарищами, которые возвращаются с боевых позиций и которые на несколько дней разместятся у меня. Это Й. Копе, Дебасье, Вилли Кокс, Й. Бурге и еще пара других. На Новый год у меня будет компания! Я прошу «паненку» пригласить на завтрашний вечер соседских дочерей и матерей, если те пожелают, поскольку отцы отсутствуют. Хотя не обязательно звать бабушек и дедушек, но если они захотят прийти, то добро пожаловать!

На следующий вечер у нас шесть или семь человек гостей, с двумя балалайками, один дедушка со скрипкой и три «мамки». Вместе с нами набирается целая толпа, но это не страшно. У Кокса есть губная гармошка, на которой он очень здорово играет; и Кокс присоединяется к оркестру. Можно заслушаться, когда он выводит партию соло вместе с оркестром наших русских гостей. Ансамбль просто великолепный, обстановка теплая и приятная. Мы наслаждаемся чудесным вечером! Впервые в жизни я танцую с русскими девушками. Одна стройная, но без худобы, другие пополнее, но не чрезмерно. Не слишком раскованные, но и не слишком стеснительные. Ведут себя вежливо и не отказывают, когда их приглашают на танец. Угощаем девушек конфетами, сигаретами и шоколадом. Ведь мы только что получили приличное праздничное довольствие. Мне нравится смотреть, как они курят. Одна из них намочила сигарету слюной чуть не до середины.

Ровно в полночь, в момент наступления Нового года, тишину разрывает грохот, и одновременно весь восточный горизонт вспыхивает сполохами огня. «Барышни» – молодые девушки – пугаются и тесно прижимаются к нам, или это только предлог? Тому есть и другая причина, имеющая объяснение как здесь, так и в подвергающейся бомбардировкам Германии. В подобных обстоятельствах многие гражданские держатся ближе к солдатам, словно военная форма может придать им уверенности, послужит прибежищем, словно каждый солдат станет невидимкой, словно ничто не может причинить им вред! На улице салют. Мы прерываем объятия и спешим во двор, где сразу понимаем, что это не фронт охвачен огнем! Это «бургундцы» на свой лад празднуют Новый год – вопреки запрету на бесцельное расходование боеприпасов. Небо над позициями бригады озаряется очередями трассирующих пуль и реактивных снарядов на протяжении 20 километров! Интенсивность огня стихает, энтузиазм иссякает, и, после нескольких запоздалых выстрелов, восстанавливается порядок. Объятия возобновляются, а с ними продолжается и вечеринка. Девушки позабыли свои страхи, улыбки сгладили ужас на лицах. Вечер окончен, и мы провожаем наших гостий, которые боятся возвращаться домой одни. Боятся наших патрулей? Или партизан? Мы уже в 1944 году!

Спокойные дни сменяются более оживленными, поочередно происходят большие и малые события. С началом Нового года бригада совершает вылазку в деревню Закревки. За этой операцией следуют другие, мало чем отличающиеся от нее. Штурмовая группа, состоящая из 2-й и 3-й пехотных рот, вместе с отделением саперов и при поддержке нескольких самоходок, проскользнув через минные поля, совершает внезапную атаку на хорошо обороняемую деревню. Думаю, в целом здесь сто солдат противника. Неожиданность играет на руку «бургундцам», но русские яростно сопротивляются, и приходится штурмовать укрепления, одно за другим, в рукопашной схватке, а затем разрушать их. Операция венчается успехом, и «бургундцы» приводят 30 пленных, хотя поговаривают (привирают. – Ред.) о восьмидесяти, а из трофеев – три противотанковых орудия и стрелковое оружие. Остальные защитники отступили или убиты. Наши потери: трое убитых и пятеро тяжело раненных; пропала также группа связистов. Среди последних Ханусс. Если не ошибаюсь, в тот же вечер наш друг Вилли Кокс, живший со мной в одной избе, не отозвался на перекличке! Вернулись все, кто живет здесь, все, кроме Вилли, который погиб или пропал! В этот вечер у нас другое настроение, печаль охватила нашу хату. И не без причины. Вилли, хоть и останется в нашей памяти, больше не будет одним из нас! Я словно вижу его наяву, вдохновенно танцующего на праздновании Нового года и так мастерски играющего на губной гармошке. Он покинул нас – как и многие другие!

Среди ночи нас будит шум. Кто-то стучит в дверь, однако после глубокого сна нужно время, чтобы понять природу звука. В комнате темень. Я различаю гонимые ветром снежинки, чье белое мельтешение ограничено маленькими оконцами, которые сужают дальность обзора в лучшем случае до метра. Один из моих друзей отпирает засов двери, дверь распахивается, и луч фонарика освещает пришельца. Это Кокс! Вернулся! В мерцающем свете карманного фонаря он больше похож на выходца с того света, в своих специальных очках, тех, что надевают под противогазы, обведенных металлической оправой и прикрепленных к ушам резинками. Помимо всего, он весь покрыт снегом, налипшим на брови, на стекла очков и вообще повсюду. Кокс бледен, как мертвец, но мертвец, который улыбается нам, и мы тоже улыбаемся нашему вновь обретенному другу, выражаем свою радость, похлопывая его по спине и по плечам. Ну, теперь расскажи нам, как было дело! Все очень просто. Во время перестрелки и суматохи боя Кокс вдруг обнаружил, что остался совершенно один на северо-востоке деревни, с растянутой лодыжкой, отрезанный от всех остальных. Он сразу и не сообразил, что операция завершена и что силуэты, которые виднеются в отдалении, – это «бургундцы», которые уже возвращаются на свои позиции. Пришлось немного поблуждать, но он все равно добрался до пешеходного мостика в Байбузах и оказался на наших позициях. Короче говоря, вот и все! Сегодня Кокс выбрался из переделки! Увы! Шесть недель спустя, когда я попаду в Шендеровку, мне сообщат о его смерти у Новой Буды!

Я узнал, что один из моих старых товарищей, вместе с другим сапером, находится на отдельной позиции у реки Ольшанки, далеко от наших укрепленных рубежей. В их задачу входит следить и поддерживать в боеготовности минное поле на участке между селами Мошны и Байбузы. Возвращаясь из села Мошны, я решаю навестить их по пути. Где находится их позиция, мне объяснили довольно невнятно. А поскольку все блиндажи врыты в землю и покрыты толстым слоем снега, то внешне они не отличаются – или почти не отличаются от других небольших естественных холмиков. Примерно в середине пути между деревнями сворачиваю налево, в направлении реки Ольшанки, прямо в поле.

Следует проявлять осторожность, поскольку на фоне этого совершенно белого ландшафта мы с мотоциклом представляем собой отличную мишень для русских. На самом деле я не сильно об этом задумываюсь, и русские не стреляют – возможно, чтобы не обнаружить свои позиции. Без особого труда нахожу своих друзей-саперов. Они еще издалека услышали треск мотоцикла. Два парня машут мне из траншеи, ведущей к блиндажу, присыпанному снегом. Я оставляю мотоцикл в балке позади небольшого холма и иду в блиндаж.

Они редко кого-то видят, поэтому очень рады мне. Время от времени по ночам унтер-офицер-квартирмейстер доставляет им продукты, и потом они проводят несколько дней и ночей не видя ни единой живой души. Я приехал вовремя, говорят они, потому что они приготовили упитанного зайца, который свалился на них ночью буквально с небес. Бедное животное из-за своего внушительного веса подорвалось ночью на мине. Ребята встревожились, решив, что это вражеский разведдозор пытается пробраться через минное поле, дабы нанести им неожиданный визит вежливости! Они выползли в поле посмотреть, что происходит, и наткнулись на эту полуденную трапезу, которую я собираюсь разделить с ними. Я провел среди них не менее двух часов, рассказывая новости о деревне и о наших приятелях. Затем оставил своего друга Макса и, если мне не изменяет память, Эдгара и направился в Байбузы.

День или два спустя уходят жившие вместе со мной товарищи. Они возвращаются на свои позиции. В течение нескольких дней до нас доходят тревожные слухи. На северо-западе русский натиск становится более угрожающим, чем на юге. Бригада занимает опасный участок, выдвинутый далеко вперед и вклинивающийся в позиции русских (плацдарм. – Ред.) на Днепре. В этом одна из причин всех вылазок бригады – прощупать противника, попытаться выяснить, что он затевает, определить диспозицию и состав его частей, места скопления войск и взять языков, которые могут предоставить нам информацию.

Ф. Десмула, начальника штаба роты капитана Антониссена, отправленного с заданием в Бельгию, только что заменили на Й. Боргью. Последний оставил Байбузы вместе со своей группой, и поэтому капитан доверил мне должность KTF. По этому поводу он велел мне не жить больше одному в своей избе. Я, в свою очередь, попросил друга Йозефа Дриона поселиться со мной, и он, с нескрываемым удовольствием, принял мое приглашение. Помимо всего прочего, в мои нынешние обязанности входит организация и контроль за патрулями и часовыми в районе Байбузов. Раза два за ночь я поднимаюсь, чтобы проверить патрули и посты возле автопарка, у оружейной, у склада боеприпасов и штаб-квартиры роты. «Мамка», которая, похоже, не меньше нашего чувствует скрытую неопределенную угрозу, не осмеливается ночью выходить из дому, даже по естественной надобности. Увы, она будит меня, и мне приходится сопровождать ее. Несомненно, на этой войне я испытаю практически все! Она не желает, чтобы я поворачивался к ней спиной и упускал из поля зрения. Короче, я расскажу вам, как все это происходило. Она останавливалась в 10 метрах от дома, а я примерно в 3 метрах от нее. Мы оба пристально всматривались в сумерки и прислушивались. Убедившись в безопасности, она слегка раздвигает ноги и сгибает колени. Затем задирает подол своего длинного платья обеими руками, одной спереди, другой сзади. То, что следует потом, происходит вполне естественным образом, без всякого стыда и смущения. После чего каждый из нас чинно возвращается в свою постель, хотя лично я пользуюсь случаем и произвожу обход постов.

Мне интересно, откуда хозяйка может знать об ухудшении ситуации, поскольку никто из селян не имеет возможности покинуть Байбузы, а сам я никогда не обсуждал с ней эту тему. Я никогда не чувствовал в ней даже следа враждебности, ни малейшей неприязни. Напротив, она не раз повторяла, глядя мне прямо в глаза: «Эх, молодой…» – или что-то в этом роде. Одним словом, по-матерински жалела меня.

Как-то вечером, несколько дней спустя, мы едва не подпрыгиваем от мощного взрыва, не то чтобы оглушительного, но где-то рядом с деревней. Я и Йозеф выходим и видим зарево в дальней стороне деревни, правее колхозной фермы, в стороне Ольшанки. Направляемся к выезду из деревни, откуда можно видеть огонь, но нельзя ничего толком разобрать. На следующий день узнаем, что это саперы взорвали два немецких грузовика, которые заблудились среди русских позиций и которым удалось, проявив незаурядную сноровку, выйти из-под огня и добраться до Ольшанки. Но водители по ошибке приняли построенный саперами пешеходный мост в Байбузах за мост в Большом Староселье. Пересекая его, они, естественно, провалились и уткнулись капотами в реку. Саперам удалось вытащить ребят из неприятной ситуации, но грузовики остались в воде. Чтобы не оставлять машины с их грузом русским, они подорвали их! Такое вот объяснение «диверсии» вчерашнего вечера.

Практически каждый день был отмечен похожими событиями. Иногда мы оказывались поражены на какое-то время, но позднее находилось совершенно естественное объяснение. Вот почему тревожное состояние длилось недолго. Мы обзавелись простой привычкой оставаться начеку, никогда не терять хладнокровия, а ведь большинству из этих юных воинов еще не было и двадцати. Мы усваивали опыт и элементарные знания, которые давала выбранная нами опасная жизнь. Я научился жить текущим моментом, по одному дню зараз, разбираться с проблемами по очереди, в зависимости от их значимости. Это единственный способ не лишиться рассудка и, вполне возможно, вместе с ним и жизни.

Также стоит кратко изложить историю маленького Ноэля, чтобы напомнить о нем тем, кто его знал, но мог уже забыть. В день Рождества часть мотоциклетного взвода находилась на передовой, под артиллерийским огнем противника, если не ошибаюсь, в селе Лозовок. Русские снаряды смели часть изб, словно карточные домики, и моим товарищам удалось извлечь из-под развалин одной из них несчастного, перепуганного, плачущего ребенка, в одних лохмотьях, но целого и невредимого! Будучи от роду лет восьми, он обливался горячими слезами, пока цеплялся за руки и ноги тех, кто только что спас его. Потом ребята откопали останки отца и матери несчастного мальчика и похоронили их. И усыновили ребенка. Общими усилиями удалось скроить для него детскую полевую форму и фуражку. Обули и одели, как только смогли, вполне прилично, словно это был их собственный ребенок, ребенок целого взвода. Чтобы накормить его, каждый отдавал часть своего рациона и приберегал для мальчика все свои конфеты, все сладости. Все эти молодые и старые солдаты старались заменить ему мать! Жаждущие нежности, которой были лишены, они заботились о мальчонке, ревностно оберегая его внутри взвода. Мальчик жил с ними во фронтовой полосе, в их укрытиях и, как и следовало ожидать, получил совсем не то воспитание, какое можно пожелать собственным детям. Не зная его настоящего имени, мальчика окрестили Ноэль, в честь дня, когда его нашли и приняли в свою семью (Noël – по-французски Рождество, а также рождественские песнопения у католиков. – Пер.).

Находясь в солдатском окружении, ребенок первым делом выучил все бранные слова нашего языка, что правда, то правда. Я сам слышал, как он произносил их, но понимал ли мальчик их смысл? Очень сомневаюсь! Да, кто-то научил его курить, и это я тоже видел. И похоже, хоть сам я этого не видел, об этом говорил мне капеллан, время от времени кто-то давал ему алкоголь, о котором ребенку его возраста знать не полагается. Конечно, его воспитание было далеко от идеального, но ребенок был счастлив иметь семью, опекавшую его, всех этих любящих отцов, готовых умереть за него! Уверяю вас, я сам это видел, и никто из селян даже не предложил о нем позаботиться.

Как-то раз капеллан заявился, чтобы забрать мальчика у приемных отцов, спасти его от беспорядочной жизни! И улыбка исчезла с лица ребенка. Позже я видел, как он, словно неприкаянный, слонялся по Байбузам, его лицо выглядело куда менее радостным, чем когда он находился в приемной семье. Несомненно, ребенок больше не слышал дурных слов и, возможно, не курил – разве что украдкой. Теперь он жил с капелланом и его ординарцем и каждый день посещал мессу. Несколько раз он приходил ко мне домой вместе со мной, когда встречал меня в Лозовке, где в то время находился мотоциклетный взвод, и считал меня своим другом, поскольку я был другом его друзей. Я даже брал его с собой на мотоцикле на неопасные задания. Бедняга, он был отличным пареньком. Я помню его и никогда не забуду.

Когда позднее я попытался выяснить, что стало с бедным мальчишкой, то пожалел, что взялся за это! Как и все, кто окружал Ноэля своим вниманием и кому он вернул, даже не осознавая этого, во сто крат больше того, что получил, я испытал душевные страдания. На короткое время Ноэль дал этим воинам, лишенным всякой привязанности, возможность излить на него всю свою любовь, свои нежнейшие чувства. Инстинктивно они отдали ребенку переполнявшие их чувства и всю ту любовь, что скопилась в их сердцах из-за отсутствия существа, которому они могли бы их предложить.

Позднее я выяснил, что капеллан сел, несомненно в Корсунь[-Шевченковском], на один из последних самолетов, вывозивших раненых из Черкасского[66] котла, и что этот парнишка, Ноэль, остался брошенным. Никто из тех, кого я спрашивал, больше его не видел. Что с ним случилось? Жив ли он еще или погиб в конце концов? Как бы там ни было, в Шендеровке он больше не появлялся!

Чтобы быть до конца честным, следует отметить, что уже после того, как я написал историю маленького Ноэля, мне стала известна версия событий со слов капеллана. И хоть эта версия показалась мне неубедительной, я вставлю ее в повествование. И скажу, по какой причине. Капеллан сказал лейтенанту Р. (ныне известному как брат Б.), командовавшему тогда мотоциклетным взводом, что не бросал ребенка, а в самом начале прорыва передал его на попечение танкистам, поскольку не был уверен, что сможет сам вывести мальчика из окружения. Повторюсь, я не верю в такую версию, но с готовностью выслушаю того, кто может ее подтвердить. Двое «бургундцев» рассказали мне, что капеллан сел на самолет в Корсунь-Шевченковском. Больше я не встречал его ни в Белозерье, ни, что более важно, в Шендеровке, обязательном промежуточном пункте[67], и никто из размещенных на ее колхозной ферме раненых, с кем мне удалось впоследствии встретиться, тоже не видел там капеллана. Хотя появиться здесь было бы его первейшим долгом. Более того, никто из тех, кого я расспрашивал – и, видит бог, таких было очень много, – ни разу не видел капеллана во время прорыва. И наконец, для меня остается загадкой, зачем ему понадобилось вверять мальчика заботам немецких танкистов[68], когда любой из «бургундцев» позаботился бы о ребенке, как о своем собственном? Капеллан нам не доверял? Но почему в таком случае попытался вернуться к нам?

Где ты теперь, Ноэль? Это не дает мне покоя! Если ты еще жив, то тебя зовут Дмитрий, Борис или Сергей.

Такова потрясающая и трогательная, но абсолютно правдивая история мальчонки, жившего среди солдат – среди других мальчишек, считавших его своим младшим братом! Она короткая, всего в сотню строк, но ведь и ему было всего 9 лет! И это тоже недолгий срок!

Также я помню другого паренька, одного из наших, семнадцатилетнего. Что до меня, то я, собираясь через несколько дней отметить свой двадцать первый год жизни, считал мои прежние 17 лет весьма отдаленным прошлым! Этот юноша, имя которого я не помню, высокий, худощавый, с каштановыми волосами, с одной нашивкой на рукаве, попался фельдфебелю (старшине) роты спящим на посту. Ему грозили полевой суд и штрафная рота! Потом я видел, как капитан Антониссен, суровый и непреклонный, не признававший никаких компромиссов и слывший человеком жестким, с тяжелым характером… я видел, как капитан взял этого парня под свою защиту, держал рядом с собой – чтобы наказать, как он заявил! Я видел, как этот «жесткий» человек проявил себя понимающим и по-отечески заботливым по отношению к своему молодому камраду, впервые попавшему на фронт. Я не заблуждался, и интуиция меня не подвела. Человек, которым я так восхищался, командир, которого все мы уважали, не утратил способности чувствовать даже на войне. Наш капитан, ветеран бельгийской армии, пришедший из лагеря военнопленных, был одним из нас, а мы были его солдатами. Вечная память этому славному офицеру, которому суждено было погибнуть всего через несколько недель!

Моя память полна фрагментов мелких событий и несвязных воспоминаний, которые я никогда не высказывал и которые должен воскресить для тех, кто уже не помнит их. По-моему, передать их потомкам – совсем неплохая мысль. Это часть нашей истории, славы, над которой некоторые насмехаются. Видите! Я всегда могу собраться с духом и придерживаться правил хорошего тона.

Дня не проходило без известий о ночных проникновениях партизан в Байбузы. Наверняка они приходили за информацией, а заодно и за провизией. На северо-восток от Байбузов раскинулись бескрайние поля. Пересеченная местность позволяет спрятаться где угодно; редкие деревушки из двух-трех изб, разбросанных под прикрытием холмов. Мы направляемся на рекогносцировку верхнего участка, где у нас нет ни единого солдата, ни одной позиции. Я никогда не осматривал это направление. Необходимо убедиться, что там не скрываются партизаны. В нашей группе с десяток человек. Чтобы не привлекать внимания и чтобы рев моторов не предупредил о нашем появлении, нам предоставили трое саней с лошадьми. Двое саней запряжены тройками, а одна двумя лошадьми; и еще у нас две запасные лошади, следующие за санями в поводу. Подобная предосторожность вовсе не излишняя. Слепящее солнце освещает наш путь, однако очень холодно, не меньше -20 градусов. Волосы у меня в носу превращаются в сосульки, такие твердые, что, когда я тру нос, дабы не отморозить его, мне больно. В первое время мы развлекаемся криками «Но! Но! Давай!». Устраиваем гонки. Затем предусмотрительно выстраиваемся в одну линию и едем в тишине. Блики солнца на снегу ослепляют нас, на девственном снежном покрове ни следов ног, ни каких-либо других. С последнего снегопада здесь никто не проходил. На горизонте чисто, один лишь снежный покров, волнами уходящий за горизонт, скрадывающий неровности местности и небольшие холмы, разбросанные по зимнему ландшафту. Это грандиозно и здесь поразительно спокойно! Просто зимние каникулы! Нам не верится, что идет война. Несмотря на риск оказаться в любой момент захваченным врасплох, меня часто посещают такие, как сегодня, ощущения – или когда я, находясь на задании, в одиночку еду по степи или через лес, где наверняка прячутся партизаны, которые могут неожиданно напасть. Впереди и левее холм, чуть сильнее других загораживающий горизонт. Мы сворачиваем, чтобы взобраться на его вершину. Оттуда видим круглую котловину с пятью избами – две левее и ближе к нам, а три правее и подальше. Мы с моим товарищем Гербеком, по прозвищу Gnole (водка по-французски. – Пер.), – не знаю, почему его так назвали, ведь он не пьет, – и еще двумя парнями направляемся к двум ближним избам. Остальные двое саней, одними из которых правит Дерзель, ординарец капитана, едут к другим трем, метрах в ста правее.

Котловина совершенно круглая, два или два с половиной километра в диаметре. Пока мы обследуем местность, изучаем каждую деталь этого мирного уголка – именно для этого мы сюда и прибыли, – кто-то из наших вдруг сообщает о двух маленьких фигурках, темнеющих на фоне белого снега и взбирающихся по дальнему склону. Они примерно в 2 километрах от нас и немногим ближе к нашим товарищам, направляющимся к дальним избам. Мы принимаемся кричать: «Стой! Иди сюда!» Звук наших голосов разносится по котловине, и эхо возвращает его нам, однако черные точки на снегу начинают бежать, словно не слышат нас. Наше оружие, винтовки, автоматы, пистолеты и гранаты, бесполезно на таком расстоянии. Поэтому, не надеясь на успех, все же делаем несколько выстрелов в том направлении, не наблюдая никакого видимого эффекта. Поскольку прицельная дальность выстрела наших винтовок, если я не ошибаюсь, составляет всего 800 метров, то всего лишь один раз фигурки бросаются на землю, видимо из-за более точного залпа. Двое мужчин продолжают бежать, взбираются на гребень и исчезают за ним, словно их поглотила огромная волна белого океана. О преследовании нечего и думать, это бесполезно. Что мы еще могли предпринять?

Заходим в избы и обыскиваем их, но не находим ничего подозрительного. Допрашиваем жителей, но впустую. От них ничего не добиться. Говорят, что не знают, кто те двое, которые только что исчезли, предпочтя скрыться при нашем появлении. Партизаны? Солдаты? Двое селян, испугавшихся нас? Но почему? Мы не видели, из какой избы вышли эти люди. Не знаем, кто из жителей предупредил своих товарищей на другом склоне котловины. Лично я считаю, что кто-то караулил на гребне склона и сразу же сообщил о нашем появлении, дав им возможность опередить нас. Если бы мы приехали на мотоциклах или других машинах, у них было бы время сбежать еще до нашего появления, но они и подумать не могли, что мы бесшумно заявимся на санях.

Примерно через час к нам присоединяются остальные товарищи, обыскивавшие дальние избы. «Налево!» и «Налево кругом!» – два человека караулят наши сани и лошадей, всматриваясь в местность, дабы избежать неприятных сюрпризов. У противника в любом не замеченном нами месте могли скрываться бойцы, способные внезапно напасть на нас в самый неожиданный момент. Если кому-то понадобились бы наши сани, мы мало что смогли бы предпринять. Необходимо выставить пост на вершине одного из гребней, поскольку со дна котловины не видно, что творится вокруг. Мы греемся в избе, курим и разговариваем. В комнате три женщины и ребенок, они поглядывают на нас с опаской и любопытством. Бьюсь о заклад, эти люди знают то, что нам неведомо! Они ведь понимают, что им нечего нас бояться, если только они ничего против нас не замышляют. В тот самый момент, когда солнце садится за один из холмов, направляемся обратно в Байбузы. Нужно всего лишь двигаться по оставленному нами следу, что приведет нас домой. В Байбузах, с окончанием дня, начинаются разговоры. Об усиливающемся натиске русских на наши тылы, об опасности оказаться в окружении! Конечно, на уровне личного состава, все это не более чем слухи. Штабные не делятся с нами секретами. И все же я выяснил, что в 100 километрах позади нас русские армии соединились, чтобы отрезать наши основные оборонительные рубежи[69]. Одновременно тиски с северного и южного направлений сжимаются еще сильнее. В таких вот условиях начались бои у Теклина.


Глава 13. Бои у Теклина

Видимо, русские, явно пытающиеся ошеломить нас, используют все доступные средства, чтобы отрезать яростно сопротивляющиеся им части, можно сказать, замкнуть их в кольцо. Несмотря на свое опасное положение, наши отчаянно отбиваются. Двум русским полкам удалось захватить лесистый участок северо-восточнее Теклина и надежно там закрепиться. Выступ этого леса выходит к юго-восточному краю Теклина. Русские пытаются перерезать наши пути снабжения. Опасность серьезная и невероятно точно рассчитанная! Вот почему контрудар немцев 8 января закончился с плачевными результатами. Русские прочно закрепились, использовав все преимущества леса.

11 и 12 января немецкие полк и батальон «Нарва» дивизии «Викинг» предприняли вторую контратаку, которая, как и первая, провалилась. Наш командир Леон Дегрель предлагает генералу Гилле (бригадефюрер СС Отто Гилле), командиру дивизии «Викинг», к которой имеем честь принадлежать и мы, бросить «Валлонию» в новое наступление! Генерал охотно принимает предложение, хоть и с некоторой долей скептицизма, даже несмотря на то, что уверен в нашей бригаде и ее славных боевых деяниях, доказывающих рвение «бургундцев». Как бы подтверждая его скептицизм, «бургундцы», перед тем как занять исходные позиции между деревней и лесом, находят следующее объявление:

«ВАЛЛОНСКИЙ ЦИРК

Представление состоится завтра, с 6:00 до 8:00

Вход свободный!»

Отлично рассчитано на то, чтобы раззадорить «бургундцев»! И они намерены продемонстрировать своим немецким камрадам, что их боевой пыл способен принести успех там, где те оплошали! Четыре пехотные роты, при поддержке саперов и мотоциклетного взвода, который вмешается позже, предпримут попытку вернуть этот участок местности и вынудить русских отступить на исходные позиции. «Бургундцы» понимали, что на кон поставлена их честь и что это не пустые слова. Они понимали, что бой будет очень тяжелым. Они знали об этом из всего того, что видели и слышали, исходя из хода событий, по обрывкам разговоров и, главное, из провала двух последовательных предыдущих контратак. Они не строят никаких иллюзий. Одних сковывает неуверенность, других чувство страха, но никто из них не впадает в ступор, и они скорее дадут вырвать себе язык, чем признаются, что боятся! В этом и есть настоящее мужество.

Это то, о чем я узнал из того, что видел и слышал. Тон разговоров совсем другой, выражения лиц изменились. Это очевидно тому, кто наблюдает за ними и кто хорошо их знает, хоть я и уверен, что каждый из них старается, тем или иным способом, скрыть свою неуверенность. Парни молча ожидают начало атаки, углубившись в собственные мысли.

14 января, в самом начале седьмого утра, поступает приказ начать атаку, и штурмовые роты выдвигаются к опушке леса, где их поджидает противник. Не только русские противостоят им; ротам также необходимо преодолеть все трудности этой местности. Толстый, не менее 40 сантиметров слой снега, заледеневший снаружи, но не настолько, чтобы не проваливаться в него, деревья и ветви, покрывающие землю – результат предыдущих атак, – еще более усложняют передвижение. С самого начала люди падают, оставаясь на земле, продвижение постепенно замедляется, пока и вовсе не останавливается; после двухчасовых усилий пройдено где-то 500–600 метров от исходных позиций. Русская артиллерия прицельно бьет прямой наводкой по нашим солдатам. Больше невозможно продвинуться ни на шаг. 1-й роте приходится отступить, оставив такой ценой завоеванный участок местности! Яростная контратака русских заставляет значительную часть атакующих откатиться назад, на отметку 200 метров от исходных позиций. Тем временем взводу фельдфебеля (старшины) Сапена удалось прорваться с правого фланга, опрокинуть русских и закрепиться на их же позициях. Отрезанный от остальных подразделений, Сапен вынужден повернуть назад, чтобы в целости и сохранности возвратить свой взвод на наши позиции!

В 13:00 наши начинают новую атаку, возвращая только что потерянную территорию и вдобавок захватывая в рукопашной позиции легкой артиллерии, которая утром прижимала их к земле. Они удерживаются там до 16:00. Взвод 1-й роты полностью уничтожен огнем русской реактивной артиллерии. От одного залпа гибнет 30 человек! Бой еще тяжелее, чем ожидали «бургундцы». Рукопашная схватка между флангами снова проиграна, поскольку с продвижением вперед лес становится все гуще. Еще один взвод, пытаясь восстановить контакт с одним из флангов, зараз теряет половину состава, 15 человек.

Бригада получает приказ закрепиться на своих позициях и любой ценой удерживать каждую пядь земли. Невероятно холодно, – 25 градусов; говорят, что этой ночью температура до -30! Земля слишком твердая, чтобы ее копать, и наши люди, выдвигаясь в атаку, не имеют укрытий, кроме завалов из поваленных стрельбой стволов и ветвей деревьев, и никакой подстилки, кроме затвердевшего от мороза снега. Перед их глазами апокалипсическое зрелище: немецкие товарищи из дивизии «Викинг». Это жертвы прежних атак, превратившиеся в замерзших насмерть марионеток. «Бургундцы» знают, что их ждет, попадись они в руки противника живыми!

За ночь с 14-е на 15-е контакт между отдельными подразделениями восстановлен, а туда, где этого сделать не удалось, подтягивают подкрепления, дабы залатать бреши. Саперы устанавливают мины, чтобы защитить наиболее уязвимые позиции. День 15 января уходит на то, чтобы по мере возможности укрепить захваченные позиции, однако несколько человек эвакуируют с обмороженными руками и ногами. Предпринятые русскими контратаки отбиты. Свою вторую ночь «бургундцы» проводят в лесу, где повсюду валяются заледеневшие трупы. Температура далека от приемлемой. 16-го, чтобы лично оценить обстановку и поприветствовать продрогших солдат, прибывает генерал Гилле. Чтобы они согрелись, он снабжает их коньяком и шоколадом. Однако «бургундцы» отлично понимают, что новая атака не за горами.

Все это время я нахожусь в Байбузах, однако 16-го меня отправляют с приказами в Белозерье и Городище, а затем велят следовать в Орловец и перейти в распоряжение лейтенанта Ренье, командира мотоциклетного взвода, из которого меня и забрали, так что для них я не буду совсем чужим. Похоже, у лейтенанта имеется работенка для мотоциклиста! Приказ отдал фельдфебель (старшина) Деравье, и мне следует доложить в канцелярии роты Скарсерье или Стаке о том, что я прибыл с пакетами. Их явно заботит состояние моего здоровья!

Поздно ночью, через много часов после заката, я прибыл в Орловец, но не смог отыскать лейтенанта Ренье. Однако встретил сержанта Гумберта. Мотоциклетный взвод отправили для подкрепления в Теклино, и мне попались только немцы из дивизии «Викинг» и несколько «бургундцев» из обозов, а также местные повара. Я останавливаюсь в избе вместе с санитарами из «Викинга» и двумя «бургундцами», один из которых ранен в лодыжку, а у другого обморожены ноги. От них узнаю, что в деревне есть еще и саперы. Я устал, но сплю плохо, наверняка из-за нервного напряжения. Они так много рассказали мне о Теклине! Я постоянно просыпаюсь. Ну да, это «бургундец» с обмороженными ногами стонет во сне. Он-то спит, поскольку вымотан и вернулся с линии фронта. Думаю, что отправлюсь туда завтра. Один из солдат дивизии «Викинг» храпит. Кажется, это повар – по крайней мере, раненых кормил он. Тот, что храпит, спит также без проблем, как и тот, что мучается и стонет, а я – я больше не могу спать! А ведь сейчас глубокая ночь. Я закуриваю, задумываюсь. Не могу ни спать, ни усидеть на месте. Встаю и выхожу на улицу. Холод тут же перехватывает мое дыхание. В избе было так хорошо! Не оборачиваясь, делаю всего несколько шагов, потому что боюсь не найти свое жилище. Я совсем не знаю Орловец, поскольку проезжал через него всего дважды. Десять минут спустя возвращаюсь обратно. Храпящий «викинг» просыпается и садится. У нас завязывается разговор, и он тоже с восторгом рассказывает мне о «валлонах» в Теклине. Я говорю ему, что тоже собираюсь туда, и он смотрит на меня с восхищением. Не могу не обратить на это внимания, хотя не так уж и горжусь этим.

Из боязни, что не смогу завести мотоцикл, отправляюсь к сараю, где оставил его, и выкручиваю свечи зажигания. Разумеется, из предосторожности я надел перчатки. Возвращаюсь в дом и кладу их на еще горячую плиту, которую растапливает немецкий камрад. Затем он говорит, что пойдет поискать что-нибудь съестное, и уходит. Обратно он возвращается не один. Теперь их трое, и они ставят у дверей термосы. Это для ваших товарищей, говорят пришедшие. Дают мне хлеб, котелок с еintopf – кулешом (в такую-то рань!), кофе, колбасу и масло. Сейчас где-то 5:30, может, даже 6:00. Спит только один товарищ, остальные уже бодрствуют. Подкрепившись, я иду вернуть свечи на место и сажусь на мотоцикл. Два парня выходят со мной, чтобы подтолкнуть. Подгонять их не требуется, и они энергично толкают мотоцикл. 10, 20 метров, и двигатель заводится. Я оборачиваюсь; термосы лежат в коляске. Парни прощаются со мной: «Удачи! Ни пуха ни пера!» Когда я покидаю Орловец, все еще темно.

На дороге я не один; чуть позади меня едут два грузовика, скорее всего с рационами. И холодно. Какая удача, что через рукояти руля моего мотоцикла проходит горячий воздух. Дорога скользкая и твердая. Это из-за холода? Нервное напряжение прошло. Сейчас я окончательно проснулся. Когда я добираюсь до Теклина, небо понемногу начинает проясняться. Скоро наступит день, но деревня не спит. Несмотря на ранний час, в деревне оживленно от прибывающих и уезжающих машин с солдатами. Вижу машины с эмблемами, указывающими на присутствие здесь высокопоставленных офицеров, артиллерийские орудия, почти повсюду ящики с боеприпасами, грузовики, несколько танков. Здесь командный пункт всего района; несколько высоких чинов с соответствующими знаками различия что-то обсуждают. Наконец я встречаю несколько «бургундцев», и среди них фельдфебеля (старшину). Спрашиваю, как проехать на командный пункт роты, и мне показывают, что он чуть дальше, справа от дороги. Я докладываюсь там и спрашиваю, куда доставить термосы с кофе для своих товарищей. Меня направляют на север, к равнине, где на опушке леса я всех и найду. Завожу стартер и еду в указанном направлении по слегка вогнутой степной местности, придерживаясь следов на замерзшем снегу. В отдалении, слева от меня, стоят два грузовика в окружении людей, которые, похоже, загружают их. Когда я подъезжал к Теклину, то услышал перестрелку и периодические орудийные залпы. Я думал, что этот грохот прекратился, но, видимо, занятый своими делами, просто-напросто забыл о нем. Сейчас он снова слышен, и даже очень отчетливо. Я не обманываю себя. Замеченные мной грузовики стоят в лощине, недалеко от леса и в 200 метрах от меня. Теперь мне кажется, что я вижу то, чем загружают машины, и, когда подъезжаю поближе, мои худшие предчувствия подтверждаются. Это мертвецы, которых мои товарищи складывают в крытые брезентом кузова грузовиков. Застывшие, замороженные тела. У меня вдруг возникает ощущение, что стало намного холоднее!

Один из камрадов сообщает, что они погрузили уже 175 трупов немцев и «бургундцев», очень много «бургундцев»! Я избегаю смотреть на лица, словно мне будет легче узнать позже, кто из моих товарищей погиб здесь. Мы берем очередное задеревеневшее тело за ноги и под плечи, чтобы погрузить в грузовик. Последнего мертвеца из каждой партии необходимо опрокинуть через борт кузова. Иногда тело, которое находится наверху груды, отделяется от других и валится, скользит и ударяется о другие тела, с глухим стуком сползая все ниже. Это так угнетает! Звук действует намного ужаснее самого вида падающего тела. Вряд ли кто захочет увидеть такое прямо перед тем, как попасть на линию фронта, но мне пришлось пройти через это, глядя правде в глаза и не пытаясь обмануть самого себя. Можно, если нужно, обмануть друга или знакомого и больше с ним никогда не встречаться. Этим нечего гордиться, но, по крайней мере, это можно оправдать чисто по-человечески. Но стыдиться самого себя – это совсем другое, поскольку вернешься к этому, рано или поздно, когда останешься наедине с собой, и в конце концов это становится невыносимым.

Я ловлю внимание унтер-офицера (сержанта), командующего угрюмой рабочей командой, и спрашиваю, что делать с термосами. Я могу оставить их здесь, и он рад напоить своих людей горячим, а потом термосы отнесут тем, кто отправился подбирать тела. Здесь есть еще один унтер-офицер, который собирает людей, чтобы идти с ними на линию фронта, на помощь нашим товарищам, и я присоединяюсь к ним. Я штабной мотоциклист, и в мои обязанности не входит отправляться туда, но со вчерашнего дня мной движет какая-то неведомая мне сила. Возможно, это из-за услышанных мной историй. И унтер-офицер, с которым я только что разговаривал, также не должен находиться на линии фронта, но тем не менее он тоже идет туда. Зрелище всех этих мертвых товарищей могло бы и разубедить меня, но, поскольку 15 наших собираются отправиться на передовую прямо сейчас, я не могу не пойти вместе с ними.

Мы движемся вправо, вдоль опушки леса, затем взбираемся по склону, ведущему на север, прямо в лес. Когда я оглядываюсь, то вижу свой мотоцикл рядом с грузовиками, и еще две машины, подъезжающие со стороны Теклина. Наверно, это те, что следовали за мной из Орловца. Двигаться нелегко. Я проваливаюсь в снег. Мне приходится перелезать через множество препятствий или пробираться пригнувшись под ними. Ветви, поваленные на землю, или низко наклонившиеся деревья, воронки от взрывов с черным от пороха снегом вокруг них, первые тела. Вот двое наших в серой форме покоятся поверх русского, объединенные смертью, скованные льдом друг с другом! Я помню все, о чем мне рассказывали, и у меня возникает ощущение дежавю, словно все это я уже видел. Вот окоп, из которого торчат голова и рука, – это русский, тело его лежит на бруствере, ноги в окопе, шея и плечо в крови. Усилие, которое я трачу на движение, согревает меня. Но руки остаются холодными, а уши пощипывает. Этот редкий лес не защищает от северного ветра, превращающего выдыхаемый воздух в иней! Тем не менее движемся мы достаточно быстро, и в отдалении, но все ближе и ближе беспрерывно то вспыхивает, то прекращается орудийный огонь. Мне приходится плотно прижимать висящий через шею автомат к телу, потому что он раскачивается в такт шагам и приклад бьет по бедру, а ствол норовит угодить мне в челюсть.

Вот блиндаж, за ним еще один. Тела перед ним и позади него. Поперек входа труп русского. В нескольких метрах тело «бургундца», на его плече отчетливо виден шеврон «Валлонии»! Не пройти и 100 метров, чтобы не наткнуться на трупы, иногда на несколько в одном месте. Кажется, за тот час, что мы шли, нам пришлось преодолеть не менее трех холмов. Отчетливо чувствуется характерный запах пороха, звук канонады уже совсем рядом. Слава богу, мы слышим речь и отдаваемые по-французски приказы! Взбираемся на очередной холм с более длинным, но не таким крутым, как предыдущие, склоном. Здесь повсюду такой же разгром – одни мертвые в хаки, другие в серой униформе. Немцы, русские, «бургундцы», которых перемешала смерть. Я отличаю недавно убитых от остальных по тому, что их еще не присыпало снегом и не покрыло инеем, как тех, кто лежит здесь уже несколько дней.

Здесь, на вершине холма, быстро находим наших людей, которые наступают, зачищая перелески, окопы и разыскивая русских, которые все еще могут скрываться в этих местах. Мы и без того не мешкали по пути, но тем не менее прибавляем шаг и через несколько минут соединяемся с нашими товарищами. Периодически вспыхивают перестрелки, сперва слева, затем справа от нас. Поначалу мы находимся среди солдат 4-й роты, потом 1-й. По-моему, я заметил знакомых саперов. Здесь, кажется, меньше трупов – меньше в серой форме и нет «бургундцев». По крайней мере, я их не вижу. Внезапно, впереди и слева от меня, раздается сухой треск выстрелов, пули прорезают морозный воздух. Я инстинктивно бросаюсь на землю. Крики, топот бегущих ног. Все ложатся на землю. Стрельба гремит уже отовсюду. И впереди, и позади меня. Я больше не понимаю, кто стреляет, в кого стреляют и откуда ведется огонь. Но думать некогда. С автоматом в руке, вместе с другими, я бросаюсь к густому перелеску. Нет, это мы атакуем укрепленную позицию, своего рода бункер, из которого ведется шквальный огонь.

Мы наступаем, как можно быстрее перебегая от дерева к дереву, что на самом деле получается не так быстро, поскольку ботинки вязнут в промерзшем снегу. Сбавляю скорость. Справа пригнувшись бегут остальные, чтобы атаковать бункер с тыла. Я снова смотрю вперед, туда, откуда ведется огонь, и вдруг в 20 метрах от себя вижу русского в ватнике, заменяющего магазин своего автомата. А между нами, чуть левее, опустившись на одно колено, стоит «бургундец», укрывшийся за деревом, слишком тонким, чтобы защитить его. Я смотрю только на него, поскольку русский сосредоточился на нем. Наверняка «бургундец» не заметил русского. Он смотрит в другую сторону, а русский целится прямо в него! Не успеваю я выпустить очередь, как русский валится назад, роняя автомат, в тот самый момент, когда сухое стаккато автоматной очереди ударяет по моим барабанным перепонкам! Смотрю направо, откуда раздалась очередь, и вижу Дамиани, во всяком случае, я думаю, что это он. Тот же рост и осанка, однако шлем меняет лица. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу слегка насмешливую улыбку. Он словно хочет сказать мне: «Слишком ты нерасторопный! Я успел раньше!» «Бургундец» слева от меня спасен, потому что огонь впереди нас прекратился. Взятый с тыла нашими товарищами очаг сопротивления подавлен, и, скорее всего, нашему камраду невдомек, что в тот день кто-то другой спас ему жизнь. Мне не удалось опознать его, так как в тот момент я не мог поговорить с ним, будучи занятым более важными и насущными делами. С другой стороны, Дамиани, которого я узнал, вряд ли захотел бы, чтобы я рассказал о его поступке тому парню, поскольку тот почувствовал бы себя неловко! И тот парень никогда об этом не узнает, по крайней мере пока не прочтет мою книгу и не узнает в ней самого себя. Но Дамиани точно никогда не прочтет мои воспоминания, потому что его больше нет в живых. Если не ошибаюсь, он покончил с собой в Лиссе (ныне Лешно), близ Бреслау (ныне Вроцлав), на берегу Одера. Он был серьезно ранен в пах и не захотел жить в таком состоянии. Сказал, что он больше не мужчина. Изуродованные останки его тела обнаружили на берегу реки. Он подорвал себя, усевшись на гранату или на динамитную шашку, какие саперы постоянно использовали в своей работе. Он был сапером, и случилось это осенью 1944-го! Дамиани был настоящим мужчиной, образцовым товарищем. И я это говорю не только потому, что он мертв!

Жизнь, смерть, дружба – все это тесно переплелось! В подобных обстоятельствах события происходят столь стремительно, что зачастую сам не осознаешь, где ты, кто ты и что все, в особенности жизнь, не более чем вопрос рефлексов. Любая ситуация на самом деле мимолетна! Мне кажется, что в момент падения автомат русского самопроизвольно выпустил очередь, потому что, когда он ударился о землю, его сильно подбросило. Любопытно осознавать, что в подобные моменты память фиксирует такие детали, а через много лет с точностью воспроизводит подробности.

Наступление продолжалось, и операция все больше и больше походила на прочесывание леса – точно так же, как во время обучения в лагере, только сейчас к этому добавилась опасность. То там, то тут вспыхивали перестрелки, слышались резко обрывающиеся крики. Несколько минут спустя примерно в 50 метрах перед нами внезапно вырастают людские фигуры! Я сразу узнаю русскую форму, но тут же с полдесятка пуль свистят у нас над головами, с сухим треском вонзаясь в обломки деревьев, или улетают в никуда, с визгом разрезая морозный воздух. Практически одновременно отвечает наше оружие, нацеленное на эти неясные силуэты, которые со всех ног бросаются бежать между деревьями. Они бегут зигзагами, я теряю их из виду, потом вижу снова, потому что делаю ошибку, когда пытаюсь держать их всех в поле зрения, вместо того чтобы сфокусироваться на ком-либо одном. Это все на уровне инстинкта самосохранения, поскольку меньше всего хочется промахнуться в того, кто целится в нас!

На бегу стреляю с бедра, меняю опустевший магазин. Пару раз русские останавливаются, чтобы обстрелять и задержать нас, затем снова бегут. Во время одной из таких задержек я вижу, как двое падают, а другие стремглав бросаются прочь. Их больше десяти, и вдруг они исчезают в густой части леса, что скрывает их от нас и дает им убежище. Русским удалось уйти! Мы замедляем бег, и ко мне поворачивается мой сосед. Я вижу, как он спотыкается, подбирает свой шлем, поправляет его на голове и снова бежит. Только сейчас я узнаю его, это Дебеси. До сих пор, в горячке боя, у меня не было ни времени, ни возможности разглядеть его. Горячка боя… да, вполне подходящее выражение, поскольку теперь нам известно точное его значение. Мы улыбаемся в знак того, что узнали друг друга. Как и я, он из состава мотоциклетного взвода, правда выполняет другие функции.

Мы продвигаемся медленнее и осторожнее, поскольку не хотим оказаться захваченными врасплох и глупо погибнуть из-за собственного безрассудства! Даже несмотря на то, что сопротивление русских заметно ослабло, мы вовсе не обязательно окажемся победителями в этой игре! Идем, останавливаемся, затем, тщательно осмотрев лес, трупы и малейшие углубления, движемся дальше. И ничего не обнаруживаем. Они бесследно исчезли в дебрях. Мы изучаем следы на снегу – их здесь достаточно, и все они идут в разные стороны. Продолжаем преследование в направлении гребня холма, на который вскоре и поднимаемся. Остальные «бургундцы» тоже добрались сюда с разных сторон, слева и справа. Издалека фельдфебель кричит нам, чтобы мы отошли на несколько шагов назад, под прикрытие гребня.

Я так и поступаю и прикуриваю сигарету. Когда я смотрю на Дебеси, мое внимание привлекает отверстие в его шлеме. Он мне не верит, когда я показываю на него пальцем и спрашиваю, не моль ли прогрызла эту дырку. Однако из любопытства снимает шлем и держит его в руке. На самом деле в нем два отверстия. Одно впереди и слева, а другое на уровне изнаночного шва. Несомненно, это та самая пуля, которая сбила с него шлем, тогда как он подумал, будто случайно упал, споткнувшись о ветку. Дебеси улыбается несколько обескураженно. Думаю, до него только сейчас дошло, что это был звоночек с того света! Звучит приказ занять оборону, и мы с Дебеси направляемся к формирующейся слева группе из шести-семи человек, включая фельдфебеля и двух унтер-офицеров. Я объясняю, что оказался здесь по той же самой причине, что и остальные «бургундцы», которые отправились на передовую вместе со мной. Пятнадцать минут спустя мы, числом восемь человек, спускаемся с холма и направляемся назад в Теклино, тогда как наши товарищи наверху укрепляют позиции. Не доходя до опушки леса, снова встречаем «бургундцев», которые продолжают без устали эвакуировать мертвых. Теперь мне ясно происхождение непонятных следов на снегу слева. Их оставили мертвые тела, которые, завернув в брезент, волокли с холма.

Выйдя из леса, я ищу свой мотоцикл. И не нахожу. Видимо, фельдфебель Демеерсман отогнал его в Теклино, где он будет в большей безопасности! Хотя подозреваю, что он забрал мотоцикл, чтобы не дожидаться попутного грузовика в деревню и не идти туда на своих двоих. Надеясь отыскать мотоцикл у подножия ближнего склона, я резво двигаюсь в путь, но вскоре чувствую боль в икрах и боюсь, что мне придется ползти в Теклино на четвереньках. Теперь я вспоминаю, каким утомительным было наступление по мерзлому снегу и как его еще больше осложняли разные препятствия на нашем пути. В конце концов я предпочитаю помочь с погрузкой трупов и вернуться на одном из грузовиков. Итак, я помощник могильщика. Я должен загружать тела своих товарищей в грузовики, которые доставят их к рвам, вырытым для них в тылу интендантской службой. Среди мертвых я не узнал никого из своих друзей. Мне называют несколько имен, но ни одно из них мне не знакомо.

В Теклино я высаживаюсь с грузовика, потому что вижу свой мотоцикл прямо перед командным пунктом. Перед ним фельдфебель Педе разговаривает с Катрисом, оба из моей роты. Педе сообщает, что меня ждут в Байбузах, куда я и прибываю с наступлением ночи, надеясь, что у меня не будет неприятностей из-за моей самодеятельности в Теклине. На меня набрасывается старшина Деравье и передает конверт, желая, чтобы я перевел его содержимое на немецкий. За время нашего пребывания здесь он постоянно, раза два в неделю, приходит ко мне попросить о такой небольшой услуге. Ротный писарь Скарсерье иногда просит меня о том же. У них обоих остались подружки в Германии. Мой немецкий несовершенен, но я довольно неплохо справляюсь. На следующий день, 18 января, я прибываю в Белозерье, где на командном пункте дивизии наблюдаю бурную деятельность. Здесь пакуют и грузят документы. Мне говорят, что штаб перебирается в Городище. 19-го в Байбузы прибывают подразделения других частей, которые сменят нас. Днем 20-го мы выезжаем из Байбузов в Белозерье, где будет находиться штаб роты. «Мамка» и маленький Николай обнимают меня! У них грустный, по-настоящему печальный вид, когда я прощаюсь с ними. И я вижу, что они не притворяются. Если честно, мы были близки и отлично ладили друг с другом, даже несмотря на вполне понятное и не имеющее особого значения мелкое воровство ребенка. Я так сильно к нему привязался! Мы больше сюда не вернемся, никогда! Не без грусти переворачиваю еще одну страницу воспоминаний. Еще одна небольшая сердечная рана, но их уже и без того так много, что одна наслаивается на другую, с течением дней и испытаний создавая панцирь, который помогает, когда придет время, без слишком сильного потрясения пережить еще более худшее. И если, благодаря своему возрасту, я все еще так чувствителен, то необходимо как-то себя защитить. Должны загрубеть и сердце, и шкура, особенно последнее.

20 января 1944 года переезжаю в Белозерье, где меня размещают вместе с фельдфебелем Деравье и Дрионом в избе на севере деревни, у дороги в форме дуги, которая как бы соединяет две других – одну, идущую с подъемом на северо-восток, к Кумейкам, и другую, тоже на северо-восток, но к селу Мошны.

Ситуация теперь меняется каждый день, можно даже сказать ежечасно. Это как раз то, что называют «нестабильная ситуация»! В последующие дни меня отправляют с тремя поручениями в Городище, поскольку командный пункт дивизии с 20-го располагается там. В других случаях в села Мошны и Деренковец. В эти дни в Белозерье я только сплю, разумеется, когда мне удается время от времени выкроить для этого несколько часов, или я нахожу себе ночлег по пути – если позволяет маршрут и если на это есть время.

В таких вот условиях, 27 января, вскоре после отъезда из села Городище, я узнаю о нашем окружении![70] Если честно, то уже некоторое время я ожидал этого, хоть и не слишком много знал о вероятности такого поворота событий. Но теперь это точно свершилось, так как я только что узнал об этом на командном пункте дивизии. Несколько дней нас окружает гул сражения, доносящийся со всех сторон горизонта! Комок в горле, но тем не менее ни малейших признаков паники, никакой нервозности. Военная машина и все ее руководство продолжают функционировать так, словно ничего не случилось. На командном посту подписывают мой путевой лист, печати всегда под рукой, оборот Scheine – документов – происходит как обычно.

Не изменилось ничего, абсолютно ничего!


Глава 14. Окружение

Мы в окружении! Над нами нависло зло. И это неотвратимо! Мы должны были любой ценой удерживать Днепр и свои укрепленные позиции, а русские, переняв немецкую тактику, сконцентрировали значительные силы, чтобы прорвать нашу основную линию обороны, которая на самом деле находилась в 80–100 километрах позади нас! В настоящее время несколько армейских корпусов атаковали мешок, в котором мы оказались, со всех направлений, усиливая натиск своих прорывов и пытаясь расчленить нашу оборону, чтобы потом уничтожить по отдельности.

Жуков, Конев, Малиновский, Богданов – все эти величайшие генералы Красной армии заняты нашим уничтожением. Они уже у нашего порога, и около 50 тысяч человек[71] в мешке должны быть готовы выстоять против такого натиска, даже притом, что им недостает всего, за исключением мужества!

Когда я попадаю в Мошны, Деренковец или Городище, то линия фронта уже проходит практически по окраинам этих деревень. И если последних двух это пока не касается, то тут вопрос лишь нескольких дней.

На 25 января фронт бригады «Валлония» растянут на 28–29 километров, и это притом, что число боеспособных солдат уменьшается с каждым днем. Но то же самое относится и к другим частям. 2-я рота, насчитывающая едва 80 человек, оставляет свои позиции в Староселье, чтобы сменить в Лозовке батальон «Нарва», от которого осталось всего 130 человек, хотя их должно быть не меньше 800! Мотоциклетный взвод, усиленный кое-каким тяжелым вооружением, занимает позиции в Скитах. Повсюду необходимо удерживать наиболее важные участки, даже если бойцов становится все меньше и меньше! Каждый раз, когда патрули отправляются прощупать русскую оборону, они обнаруживают, что с каждым днем сил противника становится все больше, и это определенно свидетельствует об их наступательных намерениях. Ни одного дня, ни одной ночи не проходит без боев то в одном, то в другом секторе, а иногда одновременно сразу в нескольких. О чем свидетельствует зарево во всех сторонах горизонта. Не успевает догореть одна группа домов в деревне, как новое пожарище окрашивает небо красным в другой ее части. Лозовок, который пришлось оставить перед лицом превосходящих сил противника, должен быть возвращен любой ценой! С беспримерным мужеством и несмотря на потери, 2-я рота добилась частичного успеха, но какой ценой! С огромными усилиями фронт в этом месте временно стабилизирован. Теперь очередь наших защитников в селе Мошны, взвода Вернье из 1-й роты, встретить яростный натиск наступающих на них орд, начавшийся 3 февраля в 20:00. Flak – зенитная установка калибра 20 миллиметров – нацелена так, чтобы бить по русской пехоте прямой наводкой, тогда как более уязвимые полевые орудия оттянуты назад, чтобы занять позиции чуть дальше, за дорогой. Вся эта совместная огневая мощь принимается сокрушать боевой дух атакующих, и уцелевшие отступают в поля на восток. В 50 метрах от полевых орудий земля завалена трупами русских! В 21:00, всего через час после начала атаки на Мошны, взвод Вернье из 1-й роты окружен на окраине правой части деревни. Тем не менее к 22:00 наша артиллерия смогла разорвать кольцо вокруг этого взвода.

По телефону поступает приказ командира Липперта: любой ценой удерживать позиции до отхода 4-й роты. В 23:00 с невероятными усилиями начинается отвод артиллерии, и в 3:00 она, со всем своим снаряжением, но с серьезно поврежденным транспортом, прибывает в Байбузы. Тем не менее так оно будет почти каждый день, поскольку на бригаду «Валлония» возложена ответственная миссия – выполнять роль арьергарда. Спасение оказавшихся в окружении примерно 50 тысяч человек в значительной степени зависит от ее успеха. Серьезная ответственность, опасная привилегия, но наши немецкие товарищи, в частности Верховное командование, знают, что могут рассчитывать на нас. И сами «валлоны» понимают, что могут положиться на своих немецких камрадов в том, что те пробьют коридор к свободе, да и во всем остальном тоже.

Днем, после того как 4-я рота оказалась разрезана надвое яростной атакой русских, ей пришлось отступить. Одна ее часть отошла к Байбузам, другая к селу Мошны. В процессе отступления основная линия обороны была восстановлена – на текущий момент по реке Фоса, – и основное направление удара сместилось к Староселью; Лозовок и Мошны оставлены.

В ночь с 3 на 4 февраля мы эвакуируем Белозерье. Этим утром мой мотоцикл испустил дух, и теперь я пехотинец! Нам с Дрионом выпало грузить ящики из штаб-квартиры и прочие вещи на подводы; я снова попадаю в ситуацию, которую испытал во время выдвижения на фронт в 1942 году, но теперь при худшей погоде. Сегодня у нас еще один враг, погода, непредсказуемая и действительно отвратительная. Порой температура скачет то вверх, то вниз, пересекая точку замерзания по нескольку раз на дню, но падает не настолько низко, чтобы земля быстро замерзла и сохранялась в таком состоянии достаточно долго. Хотя «достаточно долго» означает для нас страдания от холода, притом что дороги остаются плохими и сильно усложняют нам жизнь.

Мы не единственные на дороге, ведущей через лес к Драбовке. Разношерстое скопление техники движется впереди и позади нас. Много тяжелой техники, грузовиков, артиллерии и повозок вроде нашей! Мы барахтаемся в грязи, лошади поскальзываются и падают на неровной дороге. Грузовики и повозки вязнут, потому что порой пытаются, съехав с проселка, обогнать друг друга и попытать удачу в вязкой грязи, глубина которой никому не известна. И тогда нам в очередной раз приходится, работая сообща и напрягая последние силы, использовать всю нашу смекалку, дабы выбраться из этой паршивой ситуации. Местами требуется два-три часа, чтобы преодолеть всего один-единственный километр. Иногда грузовики или гусеничная техника вытаскивают повозки из грязи, но порой, особенно в ночную темень, нам приходится распрягать лошадей из нескольких повозок и буксировать с их помощью машины, чтобы они смогли выбраться на твердую почву. Не менее двух-трех раз мы видим, как несколько лошадей с усилием вытягивают из канавы машину, которую мы, все в поту и по колено в грязи, сперва разгружаем, складывая тяжеленные ящики с боеприпасами и артиллерийским снаряжением на другой стороне дороги.

Лесное эхо разносит крики и ругательства на немецком, французском и даже русском языках, потому что мы думаем, будто бедные животные лучше понимают свой «родной язык», – «Но! Ну! Давай! Verflucht Sakrament!». И это я еще многое не привел, особенно ругань, звучащую, когда рвутся поводья. Лошади, как и мы, тоже скользят, они так же возбуждены и бьют копытами во все стороны, поэтому уклониться от удара порой очень даже непросто. Они запутываются в поводьях и постромках, и приходится с немалыми усилиями распутывать упряжь. После нескольких отклонений от курса и неконтролируемых сползаний в сторону машина снова на нормальной дороге. После чего в непроглядной тьме ночного леса мы должны распрячь лошадей, чтобы снова впрячь их в повозки. Такого рода представления происходят всю ночь, потому что идущие впереди и позади нас машины, хоть и могли бы оказать помощь, не в состоянии этого сделать, потому что остальная техника не позволяет им продвинуться ни вперед, ни назад. Не говоря уж о том, что такое непрестанное напряжение истощает даже самых выносливых. И в то же время даже слабейшим или наиболее уставшим приходится выносить такое положение дел и смиряться с другими напастями – каждый день, каждую ночь, вплоть до окончательного исхода, кое для кого фатального – ради спасения остальных!

Час за часом, день за днем, даже вопреки своему нежеланию, делать то, что должно быть сделано, хоть это тяжело и погода хуже некуда. И продолжать в том же духе, хотя никто не рвется поприветствовать вас; без аплодисментов, без обещаний хоть какой-либо компенсации, а просто потому, что необходимо делать то, что вы считаете своей обязанностью! И единственным удовлетворением от участия в этом неблагодарном деле нам служит сознание того, что мы используем свои лучшие способности и находимся каждый на своем месте. Именно в этом каждый из нас находит мужество. И никто на свете ни за что не сможет отнять у нас ту беспримерную, равную победе славу, которую мы заслужили в тяжелейших страданиях. Исходя из этого, все, за редким исключением, «бургундцы» заслужили лавровые венки победителей, о которых они никогда не просили и на которые не предъявляли прав! Тем не менее я всегда буду помнить это, и если в жизни никогда ничего не дается даром, то, с другой стороны, в ней нет и ничего невозможного!

Когда, вскоре после восхода, мы покидаем лес и подходим к Деренковцу, небо над нами окрашено в багрянец и золото, особенно на востоке и северо-востоке. Это огонь пожарищ, последствия разгорающихся повсюду сражений! Когда мы наконец входим в село, то видим там скопление людей из всех подразделений. Следует отметить, что в самом начале окружения, даже чуть раньше, мешок с окруженными сейчас войсками по размерам практически равнялся территории Бельгии. Высшему командованию сразу стало ясно, что настолько растянутая линия фронта непригодна для обороны таким незначительным количеством войск. Возникла необходимость сокращения размеров мешка – только не так, как это делалось раньше, – чтобы любой ценой избежать расчленения войск, что пытались сделать русские. До сегодняшнего дня им пока не удалось этого добиться. Но они полны решимости довести дело до конца!

28 и 29 января русские атакуют с северо-востока, с запада и юго-востока, по линии Богуслав-Звенигородка-Шпола. Затем Ольшанку, Корсунь-Шевченковский и Стеблев, где яростные контратаки отбрасывают их; эти населенные пункты жизненно важны для спланированного нами прорыва. 30 января русские предпринимают генеральное наступление по всему периметру окружения. 31 января все повторяется, за исключением северо-восточного сектора. 2 февраля наносятся удары с южного и северного направлений и не такой значительный с востока. На следующий день происходит то же самое. Однако 3 и 4 февраля подошедший с юга и юго-запада 3-й танковый корпус контратакует русских снаружи, что вынуждает их сосредоточиться на нем. В то же самое время русские самолеты сбрасывают на нас листовки с предложением сдаваться! Они подписаны комитетом «Свободная Германия»[72].

На сегодня, 4 февраля, территория мешка составляет лишь четверть от той, что была в начале окружения! 5, 6 и 7 февраля мы с Дрионом, вместе с другими солдатами из разных подразделений – в основном немцами, но также и пятью-шестью «бургундцами» – отправляемся на линию фронта восточнее Деренковца. В этом месте существует опасность русского прорыва, который стал бы катастрофой для планов Верховного командования. Здесь мы занимаем исходные позиции, потому что русские уже заняли лес напротив нас. В это время «бургундцы» в Староселье сражаются один против пяти[73]. Под командованием Вождя (Дегреля) и Командира (Липперта) они стремительной атакой вновь захватывают холм с ветряной мельницей, с которого утром им пришлось отступить.

Мой друг Дрион отправился в деревню на поиски чего-нибудь съестного. Возвращается он где-то в пять-шесть утра, с карманами набитыми сахаром-сырцом и флягой соленых помидоров и огурцов. Он видел Деравье, который велел нам явиться к нему в Деренковец. Впервые мы принимаемся за наш «неприкосновенный запас», обильно приправленный огурцами и помидорами, а на десерт по две-три пригоршни сахара! На этом участке спокойно, хотя дважды, вчера и сегодня, небольшие группы по семь-восемь человек выходили из леса перед нами. Пройдя метров сто в нашем направлении, они, подумав, свернули налево, вдоль линии леса. Слева по ним открыл огонь пулемет, прижимая группу к земле. Они вскочили и бросились к лесу, но пулемет снова застрочил огнем. В результате только двое из них добрались под прикрытие леса, но я не мог видеть всех подробностей, поскольку находился довольно далеко. Севернее, но дальше влево слышны более частые и более продолжительные перестрелки. Ближе к ночи я сообщаю нашим немецким товарищам слева и справа, что наш командир приказал нам явиться в Деренковец. Мы возвращаемся к дороге в 200 метрах от наших позиций и направляемся прямо в деревню.

Дриону не удается отыскать дом Деравье, хоть мы и потратили на поиски целый час. Мы нашли дом, занятый немецкими камрадами, где оставили лошадь и повозку на попечение «пана». Им всегда можно доверять, потому что они любят животных. Поев немного хлеба, мы снова отправляемся искать старшину Деравье, которого в результате находим в избе, стоящей в переулке, перпендикулярном центральной дороге. Он сообщает нам, что группа машин застряла в лесу и на дороге между Белозерьем и Деренковцом. Старшина рад слышать, что его вещи находятся на нашей подводе и что мы собираемся перегнать ее сюда. Он благодарит нас за нашу находчивость и оперативность.

На следующее утро, 8 февраля, Дрион возвращается на сахарный завод Деренковца и приносит полный сухарный мешок сырца. Кроме того, он сообщает, что обнаружил серые мешки с маркировкой «Raffinerie de Tierlemont»![74] Днем мы с Дрионом направляемся на юг от деревни, на позиции, где находились вчера. Ситуация становится все более критической. Все, более или менее пригодные к службе, отправляются на позиции. На самом деле мы видим здесь даже раненых товарищей, которых легко отличить по их повязкам и которые пришли сюда, чтобы внести свой вклад! Другие ковыляют вдоль дороги к другим позициям. Погода стоит отвратительная. Холодно, но не морозно. Внезапные дожди чередуются с метелями. Мы погружаемся в мир грязи, снега и воды, как над нашими головами, так и под ногами у нас. Наши замерзшие и промокшие ноги погружаются в жижу на дне окопов, дождь и снег хлещут по нашим лицам. Распухшие руки, покрасневшие и растрескавшиеся, с большим трудом удерживают оружие, они практически потеряли чувствительность. Постоянно в степи перед нами взрываются русские снаряды, а лес и холмы каждый раз возвращают нам эхо от этого грохота. И наконец, есть некоторые более точные попадания, когда над головами свистят осколки, которые зарываются в грязь и снег позади нас, ближе к дороге.

Очевидно, русские хотят прощупать нашу оборону. Они готовятся к атаке, но в какое время? Прямо сейчас? Этим вечером? Ночью? Наступает вечер, за ним ночь, и каждый из нас, по очереди, скорчившись на дне окопа, старается хоть немного поспать. Засунув руки в рукава своего мотоциклетного пальто, в которое я укутался как можно плотнее, наклонившись вперед и присев на корточки, мне удается немного согреться. Но я ничего не могу сделать с погруженными в грязь и снег ногами. Отвратительная, длинная, просто бесконечная ночь. К счастью, мы, и я, и Дрион, не впадаем в уныние и сохраняем способность смеяться над нашим положением, над нашими несчастьями – возможно, не так радостно, как нам хотелось бы, но тем не менее от всего сердца.

На восходе я съедаю немного черствого хлеба, но зато с маслом и банкой singe – мясной тушенки, запивая все это ледяным кофе из котелка. Утром от парней из подошедшего подкрепления мы узнаем, что «бургундцы» продолжают удерживать Староселье на востоке и Млиев на юго-западе. Днем нам становится известно, что бригада, выполнив свою задачу, оставляет или намерена оставить эти населенные пункты и ее подразделения придут на соединение с нами. Выходя из Староселья и Млиева, они натыкаются на русских, пытающихся не дать им соединиться в Деренковце. Им приходится прорываться с боем, и капитан Антониссен отправлен вместе с Stosstrupp, штурмовой группой, дабы попытаться отвлечь русских на другом направлении. Не возвращаются ни капитан, ни 30 отправившихся с ним солдат! Я должен почтить память этого человека долга, командира роты, которого я искренне уважал за его выдающиеся качества. И это не случайность, что он по собственной воле оказался среди нас. Я обязан это сказать и надеюсь, его семье это тоже известно!

В таких вот условиях наши части, практически окруженные под Старосельем и Млиевом, смогли тем не менее соединиться – но не без потерь в живой силе и технике. В это время из леса напротив нас появились русские, которые массированно атаковали наши позиции. Сначала из наших окопов раздалось пара залпов, но по мере приближения противника, решительно настроенного подавить наше сопротивление, все, кто может, дабы показать, чего они стоят, открывают огонь. Треск такой, как от пожара в очень сухом лесу. В этот момент все на передовой наверняка втягивают голову в плечи, поскольку воздух буквально пронизан всеми видами пуль. Поистине, должно здорово повезти, чтобы не оказаться на пути одной из них! Атака становится все напористее, но немного погодя выдыхается. Мы ведем все более и более интенсивный огонь, словно его подогревает какое-то внутреннее пламя, стремление каждого идти до конца, но не погибнуть, а завоевать свободу, избежать удара молота, стремящегося уничтожить нас на месте, стереть в порошок в этом мешке. Меньше чем через полчаса много русских падает замертво, а остальные какое-то время колеблются, мешкают и понемногу начинают отступать, ошеломленные оказанным им приемом. Словно воодушевленные их отступлением, мы усиливаем огонь, целясь в фигуры, бегущие обратно, к лесу, из которого появились. Да, им известно, что мы уязвимы, но из опыта последних двух дней им теперь известно, что мы готовы биться до последнего!

Днем слышится грохот битвы справа от нас, и за ночь создается настоящий коридор, ведущий точно на юг – наш единственный путь отступления! Справа от нас горит деревня Гарбузин. И дождь не может скрыть отражение зарева на низких, тяжелых от дождя облаках. Если дорога на Корсунь[-Шевченковский] перерезана, то это будет катастрофой. Большинство людей не спало уже три дня, некоторые еще больше, все вымотаны и обессилены! Позднее я узнаю, что полк «Вестланд» отбил свои позиции и ликвидировал угрозу дороге на Корсунь[-Шевченковский], нашему пути отступления, и что русские находились менее чем в 200 метрах от нее! Но дорога все еще открыта и слева и справа, и русские прекрасно понимают ее значение для нас, и мы будем последними, кто по ней пройдет. Бригада постоянно находится в арьергарде, каждое мгновение подвергаясь риску самого худшего – быть разгромленной и уничтоженной. Слабость одной укрепленной позиции, одного отделения, а порой и единственного человека способна погубить все в один момент, стереть нас с лица земли!

Ночью мы получаем сообщение: «Уходим на рассвете!» Какое облегчение! Но когда же нам спать? Не знаю, который час, когда я наконец могу выдернуть ноги из вязкой жижи на дне окопа, чтобы тут же погрузить их в грязное месиво, что покрывает всю равнину, включая и дорогу. Мы движемся в гору, обратно к Деренковцу, и пусть это сумасшествие, но я намерен забрать «свою» повозку и «своих» лошадей, двух маленьких черных лошадок. И случается чудо! Я забираю их. Никто их не «присвоил». Мы теряем немного времени на квартирах, хотя лучше было бы не застревать здесь. Наконец можно отправиться в путь. Все наши пожитки на подводе, и нам не нужно идти пешком. По пути к Корсунь[-Шевченковскому], то тут, то там, мы видим артиллерийские расчеты, прикрывающие дорогу и наше отступление, и еще несколько Panzerspähwagen, разведывательных бронемашин, что охраняют нас, словно ангелы-хранители. Наша радость длится недолго. Я уже жалею, что забрал повозку и лошадей. Не проехали мы и 3 километров, как приходится избавляться от иллюзий. В очередной раз, вместо того чтобы поспать, мы должны заботиться о лошадях. И одному Богу известно, как нам, измученным недосыпанием, это удается!

Поначалу мы изо всех сил боремся с усталостью, но она валит нас с ног! Потом бестолково хлещем лошадей, чтобы заставить двигаться вперед, и они делают это, прежде чем остановиться через несколько шагов. Затем понукаем лошадей снова, чтобы продвинуться еще немного. Здесь нужно упомянуть забавный случай, на самом деле не очень смешной, но я все равно расскажу о нем, потому что тогда он заставил меня посмеяться до слез. Мой друг Йозеф только что увернулся от удара копытом, когда попытался подбодрить одну из лошадей с помощью накручивания хвоста. После этого он ведет себя так, словно с ним случился нервный припадок. Ржет, как конь, бросается к одной из лошадей и кусает ее за плечо! Я не ожидал от него такой прыти, как и сам Йозеф, однако животное пугается, почувствовав укус. Он ведь на самом деле укусил лошадь! Я не могу удержаться от смеха, так как в жизни не видел, чтобы человек укусил свою лошадь! Уверен, Йозеф сожалеет о своем поступке, так же как и я. Лошадям, определенно, незачем отступать, в отличие от нас, отсюда и отсутствие у них особого энтузиазма во время нашего ночного марша.

Изнуренные, вымотанные, неся на своих плечах все тяготы мира да еще двух лошадей в придачу, мы появляемся в Корсуне[-Шевченковском] в тот час, когда должны петь петухи, но в этом городе петухов больше нет, как и кур и прочей домашней птицы. Ничего, кроме измученных людей с красными от недосыпания глазами. Оставляем наш экипаж у первого попавшегося дома, входим и валимся от усталости среди других измученных людей, которые уже спят, хоть и опережали нас всего на десяток шагов! Мы крепко спим 12 часов – без кошмаров, без пробуждений, однако я мог бы проспать в три раза больше! Когда я пытаюсь натянуть ботинки, у меня это не получается из-за отекших ног. Ведь целых четыре дня у меня не было возможности их снять! Потратив чертову кучу времени, я с тысячной попытки наконец натягиваю ботинки при помощи тряпки в качестве рожка для обуви. Тут впору взвыть, потому что очень больно. У меня такое впечатление, будто я надел обувь на два размера меньше. Мои ноги сухие, чего не скажешь о носках и ботинках. Может, они просохнут на ногах? Во всяком случае, я стараюсь убедить себя в этом.

Я только что узнал, что 8 февраля на фронтовой полосе, примыкающей к позициям 112-й пехотной дивизии, появился русский парламентер с требованием сдаться всем уцелевшим в Kessel – в котле, в окружении. Его отправили назад с категоричным «Non! Nein! Нет!». В противном случае, заявил он, ваше уничтожение – вопрос всего лишь нескольких часов! Еще одна новость должна точно порадовать… русских! 3-й танковый корпус, направляющийся с юго-запада на соединение с нами, столкнулся с большими трудностями преодоления местности, вдобавок к упорному сопротивлению противника.

Была еще ночь, во всяком случае день еще не совсем наступил, когда мы прибыли утром в Корсунь[-Шевченковский]. Когда вечером я проснулся, день уже закончился. Мы больше не знаем, как живем. Нет ни малейшего понятия о времени; день и ночь для нас не более чем природные явления. Долгое время у нас не было определенных часов для еды, чтобы отметить полдень, никаких фиксированных моментов, чтобы приспособить под них распорядок дня. Теперь розыски пропитания больше похожи на поиск сокровищ! И мы находим еду только благодаря чуду. Нас четверо «бургундцев» среди немецких товарищей. Другие находятся где-то еще, рассеянные практически повсюду. Мы с Дрионом отправляемся на поиски еды, каждый в своем направлении, дабы удвоить шансы отыскать хоть что-нибудь. Я брожу среди лунного ландшафта, среди всевозможных руин и обломков. Остатки обугленных стен, разбитые или сожженные машины, трупы лошадей, воронки от снарядов и бомб. Встречаются похожие на привидения тени. Все словно как в трагической опере с декорациями, более правдивыми, чем в самой жизни; эффект музыки Вагнера достигается артиллерийской канонадой вокруг нас, а освещение создают пожары в городе и по всей округе. Весьма дорогостоящая постановка!

Перебираюсь из руин на дорогу, чтобы ускорить путешествие по кругам Дантова ада. Проваливаюсь в щебень, поскальзываюсь и чаще, чем обычно, подворачиваю лодыжки. И когда, усталый и раздраженный, поворачиваю назад, то обнаруживаю длинное одноэтажное строение, сильно обветшавшее, но которое война большей частью пощадила. Из него доносятся звуки лихорадочной деятельности. Здание крайне скудно освещено, и, чтобы найти дверь, мне приходится обойти его кругом. Я нахожу ее с другой стороны, и там толпятся люди. Может, меня привел сюда запах? Уж и не знаю, но в этом сарае армейская пекарня. Тут трудится с десяток немецких солдат, а водители грузовиков и те, кто с ними приехал, нагружают свои машины хлебом! Вот вам пожалуйста, мы практически в двух шагах от конца света, а они трудятся, словно ни в чем не бывало. Как хорошо, что от нас не требуют предъявить карточки довольствия с печатью! На самом деле парни очень дружелюбны и, невзирая ни на что, дают мне три-четыре батона серого хлеба, которые чуть больше наших pistolets, небольших французских булок. Совершенно счастливый, я спешу в дом, где мы спали и где предполагаю встретить Дриона. Я сбиваюсь с пути и, прежде чем выйти на правильную дорогу, иду не в ту сторону. Добравшись до места, не нахожу там Дриона, только трех-четырех «бургундцев». Вернулся ли он? Где он? Я жду, ломаю себе голову и не смею без него приняться за плоды своих поисков. После долгого ожидания я более не могу терпеть, потому что за несколько дней успел забыть вкус хлеба! Оставляю батон для Йозефа, а два отдаю товарищам. По дороге безостановочно движутся колонны пехоты и техники, и я понапрасну зову друга. Среди войск нет никаких Йозефов. Меня снова накрывает усталость, и я закрываю глаза. Всего лишь на мгновение, ведь я жду Йозефа!

Когда я открываю глаза, уже светло, и мне требуется некоторое время, чтобы вспомнить, что я все еще жду Йозефа, который так и не вернулся. «Бургундцы» ушли, но здесь остается еще двое. И я, мучаясь от укоров совести, делю с ними батон, который приберегал для Йозефа. Нахожу бадью, чтобы хоть как-то побриться, но нет ни бритвы, ни мыла, ни полотенца. Вместо этого нижний край моей рубашки. Засунутый в штаны, он быстро высохнет. Втроем мы выходим и присоединяемся к войскам, покидающим Корсунь[-Шевченковский] в юго-западном направлении.

На выходе из города мы обнаруживаем колонну, растянувшуюся в бескрайних снегах, все рода войск вперемешку, пехота, обозы и техника. Мы не прошли и часа, когда низко над горизонтом появились русские самолеты, которые на бреющем полете стали расстреливать колонну из пулеметов. Отпрыгиваем в сторону и плюхаемся в грязь, лишь бы уйти с линии огня, а потом возвращаемся обратно, продолжить движение. Мертвые остаются лежать на земле, санитары немедленно бросаются к раненым. Несколько минут спустя самолеты возвращаются и сбрасывают несколько бомб. Сейчас они осмелели, поскольку наши самолеты не преследуют их. А ведь не так давно было достаточно единственного немецкого истребителя, чтобы обратить в бегство три-четыре русских самолета. Не поймите меня неправильно, я вовсе не утверждаю, что все их пилоты трусы. Но могу честно сказать, что я много раз видел, как русские летчики, даже имея подавляющее преимущество, всегда первыми выходили из боя. Но сейчас, уверенные в победе, они действуют смелее.

Когда мы встаем, чтобы вернуться на дорогу, впереди и позади нас горит техника и к небу поднимаются столбы черного дыма. Повсюду дорогу преграждают разбитые грузовики, повозки и трупы лошадей. И снова нам приходится браться за работу – оттаскивать в сторону обломки, освобождая тем самым дорогу. Это непросто для таких, как мы, измотанных и голодных людей. Тем не менее, хоть с великим трудом и медленно, мы продвигаемся вперед. Русские самолеты возвращаются еще два раза и атакуют нас, делая целых четыре захода, уходя и возвращаясь. Каждый раз все больше людей остается лежать в снегу, который станет их единственным местом упокоения. Когда мы обходим горящие машины, то согреваемся от их огня, однако дым и едкий запах горящей резины разъедает горло. Этот запах огня, гниющих останков тел и пороха повсюду преследует нас; это запах войны! Уже ночью мы наконец добираемся до Стеблева, вымотанные до предела, но разве могло быть иначе? Наши натруженные руки обморожены и покрыты ссадинами. И, как всегда, нечего пожевать!

14 февраля я возвращаюсь на дорогу от Стеблева к Шендеровке. Температура снова упала, и мороз пробирает до костей. Сегодня нам, несмотря ни на что, снова приходится выталкивать машины из грязи и бросать, безнадежно застрявшие. Ближе к концу дня, у самого берега пруда, я натыкаюсь на грузовик. Один из наших, вышедший из строя. В нем я нахожу братьев Гай Ми. и Й. Гербеков, Андре С. и еще двоих. Очень хочу есть и умираю от жажды, а все фляжки пусты. Несмотря на холод, пруд не замерз, если не считать несколько льдин. Застоявшуюся воду покрывает толстый слой бурой, синевато-зеленой тины. Я не могу противиться искушению и совершенно не беспокоюсь о тифе! Хватаю винтовку с грузовика и привязываю к стволу шлем, которым размешиваю поверхность воды, чтобы как можно лучше разогнать тину. Потом, резким движением, даю воде наполнить котелок и вытаскиваю его. Тина прилипает к шлему, и эта вязкая субстанция сползает вниз и расплывается по земле.

Один из братьев, Гай Ми., обнаружил на дне сухарного мешка картонную колбочку с лимонной кислотой, которую мы размешиваем в шлеме с водой, дабы отбить привкус лягушатины! Некоторые, когда пьют, зажимают нос или крестятся. Другие предпочитают смаковать то, что проглатывают, однако не рискуют выпить всю жижу до дна. Теперь остается только ждать, чтобы посмотреть: что сильнее, тиф или организм легионера! Могу заверить вас, что никто из нас не умер, по крайней мере от тифа.

Наступает вечер, а с ним падает и температура. Становится все холоднее и холоднее. Мы все сгрудились в грузовике, укрывшись брезентом и прижавшись друг к другу, дабы сберечь тепло наших тел – или мне следует сказать наше человеческое тепло? Несмотря на то что несколько раз, из-за холода или звуков колонн на марше, мы просыпаемся, мне удалось немного поспать, чтобы отчасти восстановить силы. Проснувшись, я вынужден как следует подвигаться и энергично помахать руками, дабы размять онемевшее тело и немного согреться. «Бургундец», направляющийся из Стеблева в Шендеровку, сообщает нам о гибели нашего командира, подполковника Липперта! Это известие потрясает нас, лишает дара речи. Нет ни единого легионера, который глубоко не уважал бы своего командира. Он был исключительным человеком, слегка застенчивым, но невероятно отважным и мужественным, его честность не подвергалась сомнению. Он жил той же жизнью, что и его солдаты, и делал для них все, что было в его силах. Питался так же, как и они, ничем не лучше. На этом мне придется остановиться, потому что сам он не позволил бы мне пространных словоизлияний на его счет.

Еще одна новость расстраивает меня. Этот «бургундец» сообщает, что Дрион ранен и ждет меня в колхозном амбаре. Вот те на, я потерял след Йозефа, и как он вдруг объявился там? Этот камрад также сообщает нам о гибели нескольких человек, среди которых были и мои замечательные друзья. Старый друг, Эмиль Мюллер из Спа, сержант Ланг и Пьер Дюрей, друг детства, и многие другие. Он говорит, что мой друг Эмиль убит под Новой Будой, как и остальные. Когда объявили тревогу: «Танки!» – Эмиль, командир орудийного расчета, спал в избе. Он мгновенно вскочил и попытался определить степень угрозы, осматривая свой сектор в бинокль через окно. В этот самый момент танковый снаряд попал ему прямо в грудь. Так ушел навсегда один из моих самых старых и дорогих друзей, безупречный и несгибаемой воли товарищ.

Мне больше нечего здесь делать, ничто не удерживает меня. Меня неудержимо влечет вперед. Прощаюсь со своими товарищами и отправляюсь в сторону Шендеровки, до которой всего несколько километров. Теперь я тороплюсь попасть туда. Мне не терпится уйти, и я шагаю слишком быстро, отчасти из-за холода, а при таком темпе я быстро согреюсь. Однако приходится сбавить шаг и идти медленнее, потому что я задыхаюсь и мое горло пересыхает из-за того, что я слишком часто вдыхаю ужасно холодный и сухой воздух.

Не знаю, который час, когда я наконец вижу вдали на холме среди развалин какие-то здания. Дорога идет под гору. Пересекаю балку и снова поднимаюсь вверх к деревне, которая должна быть Шендеровкой. Здесь я сразу же натыкаюсь на «бургундцев». Это действительно Шендеровка, и справа от меня темное здание из досок и листового металла; это колхозный амбар, и я немедленно направляюсь к нему. Открываю одну из двустворчатых дверей и вхожу внутрь. Беспрестанно оглядываясь по сторонам в поисках Дриона, я быстро осматриваю все помещение. Здесь темно по сравнению с улицей, где, несмотря на облачность, снег отражает даже самый слабый свет. Но глаза быстро привыкают к темноте. Крыша, сделанная из жести или шифера, примерно в 10 метрах у меня над головой, может, чуть выше и крепится на толстых открытых балках. Амбар разделен на две части, и здесь находятся раненые, лежащие на кучах лущеного гороха и чечевицы местного производства. В центре амбара пол свободен от тел, но под весом раненых часть гороха и чечевицы скатилась вниз, образуя живой ковер под моими неуверенными шагами. Горошины целые, а не расколотые. Сколько тут раненых? Пятьдесят? Может, восемьдесят? Трудно сказать. Одни тяжело ранены, другие полегче. Я не сразу замечаю Йозефа, и он не сразу узнает меня, поскольку в тот момент, когда я вошел, я был лишь силуэтом в дверном проеме, похожим на персонаж китайского театра теней на фоне белеющего снега. Но вот он приветствует меня с вершины своей горы чечевицы, что в самом конце слева. Пробираясь через эту массу, выскальзывающую у меня из-под ног, я направляюсь к нему. Чтобы продвинуться на шаг вперед, мне приходится делать десяток шажков! Когда я приближаюсь к нему, то вижу, что выглядит он не так уж и плохо, может, бледноват, но ничего тревожного. Когда Дрион протягивает руку, чтобы помочь мне, я замечаю повязку на его запястье. Пуля пробила запястье насквозь, но мне неизвестно, задеты ли кости, нервы или сосуды. Дабы утешить его, я говорю, что у него отличное ранение и теперь ему больше не нужно воевать. Йозеф улыбается, но с каким-то грустным и виноватым видом, который приводит меня в замешательство. Это так не похоже на него! Пока я раздумываю, какую бы глупость еще сморозить, мой взгляд блуждает по всем этим несчастным, собранным здесь, на заднем плане «натюрморта». Полевая форма сливается с горохом и чечевицей, однако повсюду видны повязки, выделяющиеся своей белизной и пятнами крови, трагическим красным цветом.

Из обрезанных рукавов торчат руки, а ноги и ступни обмотаны бинтами, как у мумий. А кроме этого можно видеть изуродованные конечности, у которых не хватает то кисти, то стопы, словно у разбитых фарфоровых кукол. Похоже, люди уже смирились со своей потерей, но я еще нет, ведь они жертвы, они страдают! Что за парадокс! Сквозь мою задумчивость до меня доносится голос Йозефа, смущенный, как у ребенка, который просит об одолжении. Я потрясен. Ведь Йозеф старше меня на 10 лет! Неужели он считает, что я сильнее его? Видимо, это потому, что он покалечен, а я здоров. Подшучивая, я пытаюсь вывести нас из этой затруднительной ситуации, но Йозеф старается объяснить, неловко и смущенно – тот, кто никогда не страдал от подобных комплексов, – что глубоко убежден, что ему не выкарабкаться, не справиться с последним испытанием! Не могу поверить своим ушам! Это говорит Йозеф, всегда такой жизнерадостный и полный энергии! Он протягивает мне пухлый, очень толстый бумажник, в который положил все оставшиеся у него памятные вещи, все, что считает важным для своей матери. Матери, которая овдовела в прошлую войну и которая потеряет своего единственного, любимого сына в этом современном крестовом походе, участие в котором он посчитал своим долгом! Со смехом и подшучивая над серьезностью его ранения, я мягко, но решительно отстраняю бумажник, который Йозеф протягивает мне. Он выражает беспокойство, но я твердо отказываюсь, и мы продолжаем разговор. Провожу с ним еще немного времени, говорю то о том, то о другом, не упускаю возможности побеседовать и с другими ранеными. В конце концов ухожу, пообещав Йозефу, что приду еще.

Я докладываюсь фельдфебелю (старшине) Деравье, находящемуся в другой части амбара. Похоже, он прямо-таки счастлив снова видеть меня, а поскольку мы достаточно близки, то неторопливо беседуем о том, что случилось. Товарищи из моей и других рот присоединяются к разговору. Обсуждаем гибель командира и других товарищей в бою за Новую Буду, а также сам бой. И хотя смерть командира всех нас взволновала, это не ослабило нашего желания вырваться из окружения. Напротив, побудило к решительным действиям! Я слышу разговоры о «последнем бое», которые навевают воспоминания, мысли о воинской славе, но в то же время заставляют бегать по коже мурашки! Говорят, это будет «каре командира»[75]. Надвигающиеся дни, возможно, будут менее прозаичными, но, не сглазить бы, самым важным будет прорваться из окружения!

Возвращаюсь всего на минуту пожелать спокойной ночи Дриону и другим раненым, но задерживаюсь чуть дольше. Среди раненых находится Й., полностью деморализованный, о чем и дает знать всем окружающим. Он из канцелярии роты, и ему далеко за тридцать. Он также ранен, но не смертельно, и я недвусмысленно даю ему понять, что не одобряю его потерю самообладания, которая может подорвать силу духа других раненых, ведущих себя куда лучше, чем он. В свои двадцать я не понимаю, как может человек на 15 лет старше меня так распустить себя. Наконец возвращаюсь в другую часть амбара, где пытаюсь немного поспать. Укладываюсь на горох, который в общем-то вполне годится в качестве матраса, но из страха, что не смогу потом надеть ботинки, не рискую их снимать. Тревогу могут объявить в любой момент, и на что я буду похож босиком? Не так-то просто заснуть на пустой желудок, который страдал от голода последние восемь-десять дней! Чем мы питались последнюю неделю? Пару раз скудный обед, несколько кусков хлеба и кусок колбасы за последние пять, может, шесть дней. Однако последние два дня в Деренковце, еще два в Корсунь[-Шевченковском] и Стеблеве плюс время в пути мы не ели ничего, абсолютно ничего, кроме тех батонов хлеба, что мне дали в Корсуне[-Шевченковском]. Подводя итог, скажу, что три дня я не ел ничего, но ведь и другим приходится не лучше! Спасает усталость, и я засыпаю на горохе, который впечатывается во все части моего тела.

Когда я просыпаюсь и встаю, горошины у меня практически повсюду. Ими полны ботинки, карманы, они в рукавах и за шиворотом. Но чтобы снять ботинки и вытрясти их, не может быть и речи. Встав вверх ногами, я избавляюсь от большей части гороха, но не от всего. И уж точно не от того, что провалился на дно ботинок. Так он и останется там, чтобы приумножить мои мучения, как если бы я совершал паломничество ради искупления грехов. Несмотря на пробивающиеся сквозь серые облака лучи солнца, вчерашний мороз не ослабевает. Воды для умывания нет, поэтому несколько пригоршней снега служат для мытья рук и общего обтирания лица и по пояс. Вместо полотенца опять низ моей рубашки. До сего времени у меня не отрастала более чем суточная щетина. Теперь же последний раз я брился не меньше 10 дней назад, но у меня хватает других забот! Сам себя не узнаю. Иду поздороваться с Дрионом и его соседями. Сегодня настроение у Йозефа получше. Он больше не говорит о своих мрачных предчувствиях. Выхожу наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и присоединяюсь к беседе группы товарищей.

Неожиданно, в нескольких шагах от амбара, видение нашей мечты заставляет нас замереть на месте. В 20 метрах от нас с хрюканьем со всех ног несется маленький визжащий поросенок. Бедное животное даже не догадывается, что на него уставилось двадцать пар глаз, которые соответствуют двадцати пустым желудкам! Двадцать рук протянулись, дабы беспощадно указать на очередную невинную жертву войны. У поросенка нет шансов уцелеть против такого количества пустых животов, двадцати голодных желудков. Все начинают разворачиваться цепью, чтобы окружить противника и захватить любой ценой! Поросенок испуган и пытается спастись большими прыжками. Из-за слабой тактики нападающих ему это почти удается, но его снова окружает голодная толпа. Гербек вытаскивает из ножен штык и с силой бросает его. Оружие попадает в цель, прямо в спину. Но только рукоятью. Поросенок лишь взвизгивает и по-прежнему пытается убежать. Кольцо окружения неотвратимо сжимается. Наконец кто-то в прыжке бросается на землю и едва успевает ухватить животное за задние ноги.

Далее все происходит очень быстро. Животное оглушили, кровь более или менее спустили. В таком возрасте его краткая жизнь состояла из того же, что и у всех остальных поросят, – из одного лишь желания порезвиться. И его жертва не будет напрасной, поскольку позволит 20 свирепым воинам встретить смерть хотя бы не от голода. Пока одни потрошат и готовят к жертвоприношению животное, другие отправляются на поиски топлива. Огонь плохо разгорается, и насаженное на вертел животное исчезает в клубах едкого дыма. Проходит пятнадцать-двадцать минут, и оголодавшие люди более не в состоянии ждать. Какие там к черту рецепты, изысканная кухня и деликатесы! Мы расхватываем свои куски! Остальные, заинтересованные нашей нездоровой активностью, приближаются и следят за каждым нашим движением, их глаза прикованы к такому желанному для них предмету. Когда приходит время делить мясо, они тоже принимают участие в пиршестве – вот почему каждому достается совсем маленький кусочек. Лично я получаю переднюю ножку, в лучшем случае весящую граммов двести, вместе со шкурой и костью. Забыв о хороших манерах и не дожидаясь, пока мы сядем за стол, принимаюсь за свою порцию. Мясо пресное, полусырое, жилистое, немногим лучше куска резины от автомобильной покрышки, ну и наплевать! Не слишком много, чтобы насытить желудок, но все же лучше, чем ничего! Когда на кости не остается ни крохи мяса, даже ни одной жилки, я кладу ее в карман. На всякий случай.

Тем же днем, чуть позднее, я нахожусь в нижней части Шендеровки, когда нас накрывает залпом «Катюш». Эти «сталинские органы» за один залп выпускают по нас или 36, или 72 ракеты[76], которые прилетают с адским воем! Все бросаются на землю. Скоро крики перемешиваются со взрывами, чередуясь с каким-то сатанинским ритмом. Я даже не пытаюсь считать ракеты, как делал это раньше. Если их больше тридцати шести, то мне точно известно, что будет семьдесят два. Так можно определить, какая модель установки выбрала нас своей целью.

Рев этих «органов» наконец-то стих; все вокруг поднимаются на ноги, по крайней мере кто может. А чуть подальше, там, где балка, не встает никто! Я делаю несколько отделявших меня от нее шагов и обнаруживаю там легко раненных Пьера Ми., Гербека, Лефранка и еще несколько других. Куибон мертв, Прюдхомм тоже, но есть и другие. Абрассарт ранен, а от несчастного Эварье осталось только туловище! Жуткое зрелище. Эварье в полном сознании. Только сейчас мы замечаем, что он ослеп, его глаза выжгла вспышка от взрыва. Из его ног хлещет кровь, которая пропитала шинель. Мы пытаемся сделать из ремней жгуты, но безуспешно. Боже правый, как нам спасти своего товарища? Пьер и Лефранк хотят нести его, но одна нога висит на ошметке плоти. Кто-то подает складной нож, и Лефранк отрезает то, что все еще удерживает оторванную ногу. Когда Пьер и Лефранк поднимают Эварье, мы слышим, как он говорит: «Ноге больно, очень больно». Потом спрашивает, кто его несет, потому что ничего не видит. Но все наши старания пропадут даром – чуть позже он умрет в полевом лазарете, мучаясь от страшной боли и находясь в полном сознании. Земля усеяна разбитыми повозками, трупами лошадей и всевозможными обломками.

Затем я возвращаюсь к амбару, где тоже царит непривычная суматоха. Появившись там, узнаю, что снаряд угодил в крышу, прямо в том месте, где стена разделяет его надвое, но больше всего досталось лазарету. Внезапно меня охватывают дурные предчувствия, и я иду проверить. Есть погибшие, у некоторых стало больше ранений. Среди погибших и мой друг Йозеф. Предчувствия его не обманули! Как много жертв среди друзей за последние несколько дней, настоящее истребление! Й. тоже мертв. Мне жаль, что я выговаривал ему вчера за недос