Валерий Евгеньевич Шамбаров - Быль и легенды Запорожской Сечи [Подлинная история малороссийского казачества]

Быль и легенды Запорожской Сечи [Подлинная история малороссийского казачества]   (скачать) - Валерий Евгеньевич Шамбаров

Валерий Евгеньевич Шамбаров
Быль и легенды Запорожской Сечи
Подлинная история малороссийского казачества

© Шамбаров В.Е., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017


О корнях казачества

Слово «казак» пришло к нам из давно забытых древнеиранских языков – на них говорили скифы и сарматы. От них нам достались и названия многих гор, морей, рек – Дон, Дунай, Днестр, Днепр («дан» в древнеиранских языках означало «река»). А корень «ас» или «аз» означал «вольные», «свободные». Сарматы сами себя называли «асами» – отсюда и название Азовского моря. Легко перводятся и слова «казаки», «черкасы» – казак означает «вольный человек», а «чер» – «голова», в буквальном переводе черкасы – это «главные свободные» или «вольные головы».

Известны и племена касаков, жившие на Кубани и в Приазовье. Их упоминали древнеримский историк Страбон, византийский император Константин Багрянородный, арабские ученые Аль-Масуди, Гудад ал-Алэм, а русские летописи называют их «касогами». Их описывали как отличных воинов, но у них не было централизованного государства, они жили отдельными племенными общинами. Аль-Масуди сообщал: «За царством алан находится народ, именуемый касак, живущий между горой Кабх (Казбек) и Румским (Черным) морем… Причина их слабости по сравнению с аланами в том, что они не позволяют поставить над собой царя, который объединил бы их». Периодически их покоряла соседняя Алания, а в VIII веке Северный Кавказ был завоеван Хазарским каганатом. Причем касаков и алан хазары успешно использовали друг против друга. Если восставали одни, подавляли их с помощью других.

В 965 г. русский великий князь Святослав Игоревич сокрушил Хазарию. На Дону на месте хазарского Саркела основал свою крепость Белая Вежа. Святослав прошелся и по Северному Кавказу. Хазарские вассалы, аланы и касаки (в летописях – ясы и касоги), разделились. Некоторые воевали на стороне бывших хозяев, другие присоединились к русичам. Большую партию ясов и касогов князь «приведе Киеву» и поселил в его окрестностях.

После гибели Святослава в Крыму и на Тамани возродился осколок Хазарского каганата. Но его в 985–986 гг. раздавил св. Владимир Креститель. Город Таматарха стал русской Тмутараканью, Самкерц – Корчевом. Владимир назначил управлять этими краями сына Мстислава, и возникло Тмутараканское удельное княжество. Касоги под предводительством князя Редеди сперва пытались воевать против русичей. Но когда войска построились к битве, Редедя предложил Мстиславу – зачем гибнуть многим людям? Давай поборемся один на один. Если выиграешь, возьмешь «жену, детей и страну мою», я выиграю – я возьму. Русский князь согласился. Поединок был трудным, но изнемогающий Мстислав, воззвав к Господу и Божьей Матери, все-таки одолел и убил соперника. Касоги признали победу честной. Условие выполнили, согласились платить дань. Мстислав тоже отнесся к побежденным дружески, выдал дочку за сына Редеди, а в благодарность Пресвятой Богородице начал строить в Тмутаракани храм.

Касоги составляли большую часть населения Тмутараканского княжества, служили здешним князьям, участвовали в их войнах, многие принимали крещение. Русские селились на Дону, вокруг Белой Вежи. Она контролировала важный торговый путь – с Волги на Дон и через Азовское море на Тамань, взимала пошлины. Но Киевская Русь стала распадаться в междоусобицах. Тмутараканское княжество было далекой окраиной, здесь находили пристанище проигравшие князья, изгои. Один из них, Олег Святославович, заручился покровительством византийского императора Алексея Комнина. Признал себя его подданным, получал деньги и военную поддержку. В 1094 г. он отправился воевать за свой родовой Чернигов, а с императором расплатился, отдал Тмутараканское княжество Византии.

С утратой Тмутаракани потерял значение и далекий форпост Руси – крепость Белая Вежа на Дону. Теперь она была отрезана от родины, окружена половецкими племенами. В 1117 г. русский гарнизон и часть жителей были выведены из крепости. Им выделили место в Поднепровье, на реке Остер, там построили город с тем же названием, Белая Вежа. Но русские жили на Дону уже много лет. Смешивались с хазарами, касогами, перенимали их обычаи, сохранили только язык и православную веру. Многие остались. Их называли «бродниками» – основной их промысел был связан с торговой дорогой по Дону. Они обслуживали броды через донские притоки, волоки, переправы, получали за это плату от купцов, продавали им рыбу, дичь, овощи. А Византия, получившая Тмутаракань, тоже слабела, контролировать отдаленные владения уже не могла. Княжество захирело, попало под власть половецких ханов.

В 1223 г. через перевалы Кавказа вторглись монгольские тумены. Ясов и касогов они разбили и покорили, наложили дань. Бродники стали союзниками пришельцев, поскольку враждовали с половцами. А русские князья вступились за половцев и подверглись страшному разгрому на Калке. Но в этот раз монгольское войско приходило только на разведку. Нагрузившись добычей, оно удалилось в свои неведомые края. Однако через 14 лет с востока хлынули полчища Батыя. Заполыхали Рязань, Москва, Владимир. Проутюжив Северную Русь, в 1238 г. монголы обратились на юг. Половцы, были разбиты вдребезги. Военачальники Батыя двинулись к Кавказу. Касогов, ясов и прочие здешние народы заставили подтвердить клятвы о подданстве, проутюжили и покорили Грузию.

В 1240 г. монгольская армия смела Киев и двинулась дальше, в Европу. Докатилась до Адриатического моря и повернула назад. Но на родину ушли не все завоеватели. Степи Причерноморья и Поволжья Батый облюбовал для собственных владений. Родилась Золотая Орда. Свою ставку хан расположил в низовьях Волги, здесь возник город Сарай. Покоренных половцев, печенегов, торков, берендеев, буртасов Батый вобрал в Орду, ставил над ними опытных начальников, спаивал жестокой монгольской дисциплиной – на Руси их обобщенно называли «татарами». Соседние народы облагали данью, назначали к ним наместников-баскаков. Русские князья были вынуждены подчиниться. А касоги восстали. Не пожелали принять новых порядков и бродники – ведь сейчас их враги, половцы, оказались в привилегированном положении, помыкали ими.

Однако мятежи подавили со страшной жестокостью. Город Тана (Азов) в низовьях Дона был разрушен. А страна «Касакия» из всех источников исчезла. Уцелевшие жители разбегались кто куда. Часть спасалась в горах, они стали предками адыгов, карачаевцев, кабардинцев. Часть укрылась в болотах Приазовья, лесах донских притоков. Они смешались с остатками бродников и передали им свое имя – казаки. Бежали и в Поднепровье. Здешние места были совершенно опустошены, города и села лежали в пепелищах. Селиться можно было где угодно. А днепровские плавни и леса были хорошим убежищем в случае нападений. Свидетельства таких переселений сохранились в языке, в географических названиях. Например, авторы античных времен и раннего Средневековья называли на черноморском побережье Кавказа и в Приазовье племя чигов. Впоследствии чигов упоминают на Верхнем Дону и Хопре, у донских казаков сохранилось прозвище «чига востропузая», а селения в болотистых низинах именовали «чигонаками». Но чиги появились и на Днепре, позже здесь возник город Чигирин. «Черкасами» на Руси называли кабардинцев. На Днепре тоже обосновалась их община, был построен город Черкассы. Словом «черкасы» даже стали обозначать всех украинских казаков (но не донских).

Впрочем, сейчас внедрена тенденция напрямую производить «казачью нацию» от касогов. Это безграмотная ошибка, а порой и преднамеренная подтасовка. Переселенцы и беженцы из «Касакии» составили лишь изначальную основу казачьих общин. Они пополнялись и русскими, и татарскими удальцами, перешли на русский язык. А объединяющим началом стала православная вера. Еще в 1261 г. св. благоверный князь Александр Невский добился от хана Берке переноса епархии из обезлюдевшего поднепровского Переяславля в Сарай, она стала называться Сарско-Подонской, окормляла православное население в ханской столице, на Дону и других землях Золотой Орды. Но тем самым установилась духовная связь казаков с Русской церковью, с ее центрами во Владимире, а впоследствии – в Москве.

В течение нескольких столетий сведения о казаках встречаются лишь эпизодические. Они жили в ханских владениях и участвовали в походах татар. Баскаки и купцы нанимали их в свои частные отряды. Но в XIV в. в Золотой Орде началась «великая замятня» – жестокие драки за власть. Она стала распадаться, и духовные связи казаков с Русью проявились. В 1380 г., когда св. Дмитрий Донской повел рати на Куликово поле, к нему пришли отряды казаков, принесли чудотворные Донскую и Гребневскую иконы Божьей Матери, сохраненные в их городках. Но два года спустя поход на Москву предпринял хан Тохтамыш. Чтобы достичь внезапности, он выслал рати по Волге и Дону, прочесавшие и уничтожившие казачьи селения.

А потом Тохтамыш неосмотрительно поссорился со своим давним покровителем, властителем Средней Азии Тимуром Тамерланом. Несколько раз его крепко били, но ордынский хан не образумился, продолжал набеги на владения Тимура. Тот решил окончательно разделаться с наглецом. В 1395 г. он разгромил Тохтамыша на Тереке. Вторгся на ордынские земли и преследовал разбитых татар до Днепра. После этого Тимур задумал разорить и вассалов хана, повернул на Москву. Стер с лица земли Курск, Липецк, Елец. Великий князь Василий Дмитриевич собирал рати, люди истово молились, в Москву принесли образ Заступницы, Владимирскую икону Пресвятой Богородицы, и случилось чудо. Как раз в это время Тамерлан неожиданно остановил армию и две недели не двигался с места.

Предание гласит, что во сне ему привиделась высокая гора. Оттуда спускались люди с золотыми жезлами, а над ними в лучезарном сиянии стояла Дева в окружении Небесного Воинства. Тимур начал выяснять у придворных мудрецов и у пленных, что это может означать. Ему пояснили, что он удостоился чрезвычайной чести: ему явилась Сама Дева Мария, Мать христианского Бога Иисуса, а в мусульманском толковании – Мариам, мать пророка Исы, и Она запрещает идти на Русь. Непобедимый властитель задумался и пришел к выводу: поход и впрямь может обернуться бедой. Он слишком далеко оторвался от родных стран. Приближалась осень, завязнешь в боях, и зальют дожди, ударят морозы – и как выбираться назад? К отступлению Тимура подтолкнули и донские казаки. Они снова выступили на стороне Москвы, принялись жечь траву в степях. Кони завоевателей и стада, служившие пропитанием армии, рисковали остаться без корма.

Тамерлан повернул на юг. Но казаков за их диверсию он покарал. Разделив войска на несколько корпусов, пустил один из них по Дону. Берега проутюжили сверху донизу. Богатый купеческий Азов пробовал откупиться. Однако во время переговоров воины Тимура, как бы прогуливаясь, приблизились к воротам и по команде ворвались в город. Выпотрошили его и сожгли, жителей перебили или угнали в рабство. Опустошили и Крым, Северный Кавказ, Сарай, Астрахань. После этих погромов в Орде рухнул всякий порядок. Торговля заглохла. Степь превратилась в Дикое Поле, где разные претенденты на ханство и просто банды татар резались друг с другом. Казаки разбредались кто куда. Их охотно принимали русские князья. Давали землю для поселения и договаривались: податей они платить не будут, а вместо этого станут охранять границы. Так появились рязанские, мещерские, северские казаки.

Новые партии переселенцев появились и на Днепре. Здесь были владения Литвы, и обосноваться здесь казалось предпочтительнее. Литовские великие князья в полной мере воспользовались распадом Орды, присоединяли земли целыми областями – Киев, Чернигов, Смоленск, Брянск. Выросла огромная держава, куда больше Московского государства. Причем в русских землях сперва сохраняли власть своих князей и бояр, старые законы и обычаи. Правда, в 1385 году великий князь Ягайло женился на польской королеве Ядвиге, Литва соединилась с Польшей, и государственной религией стал католицизм. Однако на окраинах это пока не ощущалось.

В Литву сбежал и Тохтамыш, разбитый соперниками, ханом Темир-Кутлугом и его полководцем Едигеем. Литовский властитель Витовт, двоюродный брат польского короля, принял его с распростертыми объятиями и предложил договор – хана поддержат, отвоюют для него Орду. А за это он уступит Московское княжество, поможет литовцам захватить его. Тохтамышу выбирать не приходилось, он согласился. Идеей очень заинтересовались католическая церковь, немецкие крестоносцы. Король дал Витовту польскую армию, Тевтонский орден прислал 500 отборных рыцарей. Большинство подданных о тайных планах не знало. Витовт широко извещал – он затеял войну против Орды. Намерен покончить с осиным гнездом, полтора века терзающим соседние страны. Под его знамена съезжались литовские и русские князья, пришли и днепровские казаки. Собралось 100 тыс. воинов, везли новейшее оружие – пушки.

Но 12 августа 1399 г. в битве на Ворскле татары Темир-Кутлуга и Едигея умелыми маневрами расстроили ряды огромной армии, один из корпусов обошел ее и ударил в тыл. Поляки и их союзники обратились в бегство. Закованные в железо рыцари не могли уйти от погони. Их преследовали и истребляли. А рядом с Витовтом очутился казак Алекса по прозвищу Мамай. Кликнул заворачивать в лес, ускакали в непролазную чащу. Государь был спасен, но они заблудились. Три дня казак водил Витовта по зарослям и буреломам. Литовец изнемогал от усталости, шатался от голода. Наконец, он догадался пообещать проводнику поистине щедрую награду, город Глинск и княжеский титул. Хитрый Алекса-Мамай сразу же нашел дорогу. А тем самым положил начало княжескому роду Глинских…

Впоследствии Глинские постарались приукрасить свою родословную и представили казака потомком темника Мамая. Но это не более чем выдумка. Со времени гибели ордынского Мамая, противника Дмитрия Донского, прошло всего 18 лет, и трудно предположить, чтобы его сын или внук стал простым казаком, знавшим, как свои пять пальцев, леса Полтавщины. Да и вообще, казак Мамай – один из любимейших героев украинского народного творчества. Его рисовали на дверях хат, скрынях (сундуках), печках. Изображали обычно с бандурой, чаркой, часто вместе с конем Белогривом и песиком Ложкой, сопровождая подписями из стихов и поговорок наподобие: «Козак – душа праведна, сорочки не мае, колы не пье, то вошу бье, а все не гуляе». И совершенно невероятно, чтобы у простонародья пользовались такой популярностью родичи хана Мамая. Скорее, прозвище «Мамай», прилепленное по тому или иному поводу, было распространенным среди казаков, вот и стало обозначать фольклорного «обобщенного» казака.

А в 1410 г. польско-литовское войско сошлось с тевтонскими крестоносцами у деревни Грюнвальд. В XIX – ХХ вв. эту битву стали преподносить как решающую схватку объединенного «славянства», положившую предел германскому «натиску на восток». Это неверно. Орден долгое время был союзником Польши и Литвы, и лишь позже они повздорили из-за захваченных территорий. 15 % польских войск и 90 % литовских составляли русские, в их числе были и днепровские казаки. Именно русские решили исход сражения и понесли самые жестокие потери. Король Ягайло и его воеводы командовали бестолково, развить успеха не сумели. Вскоре подписали с Орденом перемирие, и с военной точки зрения жертвы оказались напрасными. Зато с политической Польша очень выиграла. Литва понесла серьезнейший урон, и в 1413 г. поляки навязали ей договор о более тесном объединении, Городельскую унию. Причем с поляками уравняли в правах только католиков. А православных оставляли в неопределенном статусе, ниже иудеев.

Но и литовские князья не смирились. Многие из них были православными. Другие, хоть и католики, возмущались польским засильем, желали отделиться. После смерти Витовта Литву разодрали затяжные гражданские войны. Днепровские казаки сражались на стороне православной партии. Но ее лидер Свидригайло оказался никуда не годным вождем, пьяницей и самодуром. Ему добывали победы, а он бездарно губил дело. Закончилось тем, что он по пьяному делу обвинил в связях с противником митрополита Герасима и велел сжечь на костре. От него отшатнулись все подданные, и Свидригайле осталось только бежать. Впрочем, и глава католической партии Сигизмунд оказался не лучше. Взялся казнить состоятельных людей, чтобы поживиться их богатствами. В итоге прикончили и его. А поляки и католики вели игру тонко, расчетливо. Сумели уговорить литовскую знать, чтобы возвела на трон младшего брата их короля Владислава – Казимира Ягеллона. Ну а когда Владислав погиб на войне, польские паны избрали Казимира и на свой престол. Польша и Литва снова соединились.

В летописях встречаются упоминания и о других казаках, обосновавшихся во владениях русских государей. В 1443 г. в боях против ордынского царевича Мустафы отличились рязанские казаки. Во время первой войны Ивана III против Казанского ханства отряды казаков действовали под командованием воеводы Ивана Руно, в 1469 г. ворвались в посады Казани, «отполонили» множество русских невольников.

Еще одна часть казаков пристроилась в черноморских торговых городах. Умирающая Византия отдала их Генуэзской республике. Здешние купеческие общины пользовались наемными воинами и хорошо платили. В уставе Кафы (Феодосии), утвержденном в 1449 г., пункт 66 гласил: «если случится, что будет взята какая-нибудь добыча на суше казаками, или оргузиями, или кафскими людьми», запрещалось отбирать ее и взимать с нее налоги. В уставах городов Солдаи и Чембало требовалось, чтобы казаки, если возьмут добычу, выделяли четвертую часть консулу города, а остальные три четверти делились пополам между казаками и городской общиной. Венецианец Барбаро, живший в здешних местах в 1436–1452 гг., писал: «В городах Приазовья и Азове жил народ, называвшийся казаки, исповедовавший христианскую веру и говоривший на русско-татарском языке». Барбаро указывал, что они имели выборных предводителей.

Государства, возникшие после распада Золотой Орды, – Крымское, Казанское, Астраханское ханства, Большая (Сарайская) и Ногайская орды – враждовали между собой. Причем хан Большой орды Ахмат заключил против Москвы союз с Литвой. Но у Ивана III тоже была отлично налажена дипломатия, он нашел союзника в лице крымского хана Менгли-Гирея. Польский историк Ян Длугош писал, что в 1469 г. на Волынь совершило набег крымское войско, состоявшее «из беглецов, добычников и изгнанников, которых они на своем языке называют казаками».

Но на Балканах и в Малой Азии разрасталась могущественная Османская империя. Султан Мухаммед II окончательно добил Византию. Взял Константинополь, превратив его в собственную столицу, Стамбул. Захватил последние осколки былой империи в Греции, Трапезунде. Генуэзцы при этом постарались сохранить свои барыши, подстраивались к победителям, давали свои корабли для перевозки турецких войн. Но Мухаммед теперь считал себя преемником греческих императоров. А Крым раньше тоже принадлежал византийцам. Султан решил – пора прикрыть итальянскую лавочку, а барыши от здешней торговли пускай текут в его казну. Началась подготовка экспедиции под руководством визиря Ахмет-паши. Генуэзцы узнали об этом, взывали о помощи к папе римскому, к польскому королю Казимиру. Но папа был далеко. А Казимиру совсем не хотелось подставлять свое войско под турецкий удар. Он послал только казаков.

В июне 1475 г. у крымских берегов показался бесчисленный флот, у Кафы высадился корпус янычар. Ахмет-паша был умелым командующим, обложил город с моря и с суши, загрохотала артиллерия, а через 6 дней последовал штурм. Янычары взобрались на стены, разметав защитников. Остатки гарнизона и часть жителей вырвались через задние ворота, хлынули кто куда. Возможно, что уцелевшие местные казаки ушли вместе с днепровскими. А турецкие войска двинулись дальше, на Бахчисарай, разгромили крымских татар. Хотя для союзника русских Менгли-Гирея нашествие неожиданно обернулось счастьем. Его как раз перед этим сверг брат Айдар, ставленник Литвы и Большой орды. Турки нашли Менгли-Гирея в темнице, доставили в Стамбул. Он понравился султану, согласился, чтобы отныне его ханство подчинялось Османской империи. Его отвезли обратно, и турецкие отряды посадили его на крымский престол.

Но после разгрома генуэзских колоний один из городов, Азов, долгое время оставался в неопределенном положении. Здешние казаки стали считать его «своей» столицей. Жили в полной воле, не подчиняясь никому, нападали на турок, грабили торговые караваны. Только в 1502 г. султан повелел Менгли-Гирею навести порядок, а «всех лихих пашей казачьих и казаков доставить в Царьград». Хан послал войско и занял Азов. Часть казаков покинула город, некоторые остались. Они приспособились к новой власти, даже перенацелились совершать набеги на Русь. В 1516 г. Василий III просил султана, чтобы тот запретил азовским казакам «тревожить нашу украйну (т. е. окраину) и хватать людей». Но позже упоминания об азовских казаках исчезают. Очевидно, они смешались с татарским и турецким населением, приняли ислам.

А Московская Русь тоже вырастала и усиливалась. В противоборстве с Большой ордой Иван III снова умело использовал казаков. В 1480 г., когда русская рать и полчища Ахмата сошлись в Стоянии на Угре, государь организовал экспедицию в глубокий тыл неприятеля. Отряды казаков, добровольцев из Нижнего Новгорода и служилых татар под руководством князя Василия Звенигородского и служилого царевича Нордоулата погрузились на Волге в ладьи, отчалили вниз по реке и неожиданно нагрянули прямо на Сарай. Разорили его, вызвав переполох. А Ахмата потрясло известие о разгроме на его столицу, подтолкнуло к решению отступать. Хотя такое решение стоило ему жизни. Неудачников в степи не жаловали. Хан потерял свой авторитет. Недавние подданные, сибирские татары с ногайцами, напали на лагерь Ахмата и прикончили его.

Союзнику Большой орды польскому королю Казимиру и его сыну Александру дорого обошлась очередная волна гонений на православие. Против них стали бунтовать их подданные, русские князья. Переходили под власть Москвы вместе со своими удельными княжествами. Иван III поддержал единоверцев, направил рати. В битвах на речке Ведроши и под Мстиславлем они наголову разгромили литовские армии. А население встречало их как «своих», как освободителей. Города без боя открывали ворота. Граница России значительно сдвинулась на запад. У литовцев отобрали Вязьму, Дорогобуж, Брянск, Чернигов, Рыльск, Новгород-Северский.

И в это же время стал заново заселяться Дон. В низовьях реки стали строить городки казаки, изгнанные из Азова. А верховья начали осваивать отряды с Рязанщины, Калуги, Тулы. Среди них были не только потомки прежних казаков, обитавших на Дону в давние времена. Хватало и других удальцов. В опасном приграничье все умели владеть оружием. Самым отчаянным хотелось пожить вольно, испытать свою силушку и сноровку. Рязанская княгиня Аграфера, сестра Ивана III, в письмах ему жаловалась, что ее подданные «самодурью» уходят за рубеж. Их городки возникли на Верхнем Дону и по его притокам – Вороне, Хопру, Медведице. К ним присоединялись беглецы из татарского плена, жители деревень, сожженных в набегах степняков, – у них с басурманами были свои счеты. Но и татарские воины, потерявшие в междоусобицах родных и имущество, тоже порой прибивались к казакам.

Отряды казаков стали появляться и на Волге, Яике (Урале). А на Тереке они уже поселились основательно. По преданиям, первый отряд во главе с Андреем Шарой пришел сюда с Дона. Весьма вероятно, что на Терек перебрались и вятские ушкуйники, изгнанные Иваном III, – этнографы и фольклористы выявили у здешних казаков многие особенности, общие с Русским Севером. Эта версия вполне логична и с исторической точки зрения. Когда великий князь присоединил Вятку к своим владениям, покинувшие ее лихие головушки не имели возможности обосноваться где-нибудь на Волге – ее контролировали Казанское и Астраханское ханства. А добраться через Каспий на Терек было нетрудно.

Таким образом, казачество складывалось из разных составляющих – не по крови, а по духу. Казаком становился тот, кто мог стать «своим» в их среде, был способен выжить в экстремальных условиях. Их было не так уж много, но уже и не мало. На рубеже XV–XVI вв. известия о казаках полились в документах и хрониках сплошным потоком. Казачество выходило на историческую арену.


Воины Днепровского рубежа

Державы, вступившие в борьбу за главенство в Восточной Европе, – Московская Русь и Литва с Польшей, – были очень не похожи друг на друга. Москва смогла усилиться благодаря централизации власти. От Золотой Орды она переняла принципы государственной и военной дисциплины. Вся знать обязана была служить великому князю, получала от него назначения, по его приказам выступала на войну, ослушание строго наказывалось. Воеводы в городах и волостели (правители волостей) получали эти должности на 1–2 года, потом должны были представить отчет о своей деятельности. Мелкие дворяне (на Руси их называли «дети боярские») даже поместьями владели временно, в качестве платы за службу. Крепостного права еще не было, крестьяне оставались свободными, имели право переходить с места на место. Если трудились на казенной земле, платили подати государству, если в боярской вотчине или в поместьях детей боярских – сдавали подати им, обеспечивали их службу.

Государь отвечал перед Богом за всю страну и за своих подданных. Видел свой долг в том, чтобы защищать их и от внешних врагов, и от преступников. Со времен Ивана Калиты основным принципом верховной власти было поддержание Правды – справедливости. Великий князь был верховным судьей. Каждый из подданных, независимо от своего положения и состояния, мог обратиться к нему, пожаловаться на беззакония и притеснения. Налоги были весьма умеренными. Иностранцы с удивлением отмечали благосостояние русских людей, изобилие и дешевизну продуктов. А распоряжаться жизнями подданных не было позволено никому. Дела о самых тяжких преступлениях рассматривались только в Москве, смертные приговоры утверждал сам государь или Боярская дума. Но и для государства такие порядки оказывались выгодными. Народ не разорялся, мог развивать свои хозяйства, и подати наполняли казну, позволяли содержать большое войско.

В Польше и Литве власть короля была очень ограниченной. Все важнейшие вопросы решал сейм – собрание знати. Он выбирал королей, принимал законы. А в перерывах между созывами сейма роль правительства исполнял сенат из представителей высшей аристократии. Во главу угла они ставили «свободы», кичились ими. Австрийский посол Герберштейн, побывавший здесь в 1520-х гг., писал: «Они не только пользуются неумеренной свободой, но и злоупотребляют ею». Но «свободы» существовали отнюдь не для всех. Реальными правами обладала только шляхта – дворяне. А фактически заправляли богатые магнаты – паны. Именно они заседали в сенате, определяли решения сейма. Разумеется, такие решения, которые выгодны им самим. У короля хронически не было денег. Он содержал только небольшое «кварцяное войско» – на «кварту» (четвертую часть) от доходов королевских имений. На большую войну он созывал «посполитое рушенье», общее ополчение шляхты. Но для этого требовалось постановление сейма.

Паны своевольничали. Должности воевод (в Польше и Литве воеводства были большими, соответствовали губерниям) и старост фактически становились пожизненными, а то и наследственными. Отобрать их означало нажить смертельных врагов. Основу армии составляли отряды тех же панов, и дисциплина была отвратительной. На войну они собирались медленно, часто действовали по своему разумению. Когда хотели, самовольно разъезжались по домам. Зато паны и шляхта периодически воевали друг против друга. Взаимные вооруженные «наезды» были обычным делом.

А крепостное право было жесточайшим. В свое время Витовту понравились порядки в землях Тевтонского ордена, где крестьян приравняли к рабам, и он ввел аналогичные законы в Литве. Магнаты были полными хозяевами в своих владениях. В разных местностях крепостные от 3 до 6 дней в неделю работали на барщине. Налоги были самыми высокими в Европе. Крестьянин ежегодно отдавал 10 % от всего имущества, а кроме того, еще и оброк землевладельцу. Но даже жизнью крестьянина распоряжался землевладелец. Венецианский посол Липпомано сообщал: «Пан считает хлопа не человеком, а скотом, немилосердно обходится с подданными, отбирает их поля… обременяет непосильными работами, взимает огромные штрафы, подвергает тяжкому заключению, избивает, истязает, подрезывает жилы, клеймит, обходится с ними хуже, чем татары». Ему вторил папский нунций Руггиери: «Паны, казня крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет».

Австрийский дипломат Герберштейн рассказывал: «Народ жалок и угнетен… Ибо если кто в сопровождении слуг входит в жилище какого-нибудь поселянина, то ему можно безнаказанно творить что угодно, грабить и забирать необходимые для житейского употребления вещи и даже жестоко побить поселянина». «Со времен Витовта вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить. Если же он откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят. Вследствие такой строгости, если судья или назначенный для разбора дела начальник пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: „Спеши, господин гневается“, несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею».

Впрочем, и шляхту отнюдь не обогащали поборы, выжимавшиеся из крестьян. В Польше и Литве было принято жить весело, закатывать пышные пиры, балы, устраивать многолюдные охоты. Деньги быстро спускались. Польский публицист Старовольский писал: «Никто не хочет жить трудом, всяк норовит захватить чужое; легко достается оно, легко и спускается; всяк только о том думает, чтобы поразмашистее покутить; заработки убогих людей, собранные с их слезами, иногда со шкурой, истребляют они, как гарпии или как саранча: одна особа съедает в день столько, сколько множество бедняков заработают в долгое время, все идет в дырявый мешок – брюхо». Лучшим образцом, как наладить «добрые нравы» и строить отношения с подданными, Старовольский считал Россию.

Как Московской Руси, так и Литве постоянно угрожал южный сосед, Крымское ханство. Держава отнюдь не маленькая, ей принадлежали причерноморские степи, Приазовье, Кубань. Причем у этого ханства были свои особенности. С незапамятных времен Крым специализировался на работорговле. Еще в эпоху Древнего Рима купцы Боспора (Керчи) наладили масштабные операции, скупая пленных у окрестных племен и перепродавая их по всему Средиземноморью. В Хазарском каганате этот сверхвыгодный промысел прибрала к рукам иудейская община. Но и после разгрома Хазарии работорговцы никуда не делись. Они нашли пристанище в византийском Херсонесе, оптом покупали невольников, которых пригоняли печенеги и половцы после набегов на Русь. А уж Золотая Орда стала для них поистине «золотой». Та же самая община угнездилась в генуэзских и венецианских колониях. В Венеции правитель здешних городов носил красноречивый титул «консул Хазарии», а в Генуе черноморскими владениями управлял коллегиальный орган, «Оффициум оф Хазарие». Орда стала главным поставщиком рабов на международные рынки. Татары приводили массы пленных из своих походов, а итальянские корабли развозили их на Ближний Восток, в Египет, европейские страны.

Когда Крым стал вассалом Османской империи, бывшие генуэзские города стали турецкими. Однако община работорговцев уцелела. Мало того, она подобрала ханство под свое влияние. От денег работорговцев зависели придворные, эмиры, мурзы. Да и для простых воинов набеги оказывались гораздо выгоднее, чем занятия садоводством. Пригнали вереницу «ясыря», продали – и смогли купить обновки и украшения для жен, красивое оружие. Охота за невольниками стала основным промыслом ханства. Если с Менгли-Гиреем Москва заключила союз, то он посылал татар на владения Литвы. А когда хан состарился, его сыновья перестали считаться с отцом. Принялись нападать на рязанские, тульские, черниговские окраины. После смерти Менгли-Гирея его преемником стал Мехмет-Гирей. С ним сразу же постарался навести дружбу польский король Сигизмунд. Согласился платить 15 тысяч золотых в год, если крымцы будут воевать против России.

Московские государи тоже пытались вести переговоры о мире. Присылали в Крым подарки (татары называли их данью), подписывали договоры. Однако ничего не помогало. Если хан сам не выступал в поход, то отпускал «подкормиться» отряды своих мурз и царевичей. Иначе подданные его попросту свергли бы. А на претензии русских послов татарские вельможи пожимали плечами – хан тут ни при чем, это своевольные царевичи шалят. Но и полякам союз с Крымом постоянно вылазил боком. В Бахчисарай привозили телеги с королевским золотом, татарские загоны катились на Русь. Но если их отражали, они ничтоже сумняшеся поворачивали на владения короля. Деньги уже получены, так какая разница, где они наберут товар для работорговцев?

С Османской империей русские состояли в дружбе и неоднократно жаловались на крымцев в Стамбул. Султан слал повеления прекратить набеги. Но Мехмет-Гирей ответил ему с предельной откровенностью: «Если я не стану ходить на валашские, литовские и московские земли, то чем же я и мой народ будем жить?» Впрочем, турки не очень настаивали. По своим вассальным обязательствам крымский хан отдавал султану 10 % добычи и пленных, работорговцы пополняли казну пошлинами, были в прекрасных отношениях с османскими вельможами в крымских городах. Да и в Стамбуле орудовала община таких же купцов, связанная с крымскими. Она имела связи при дворе, поставляла самых соблазнительных девочек в гаремы султана и его приближенных. Крупнейший невольничий рынок располагался в Перекопе. Здесь работорговцы оптом скупали у воинов их полон. Вторым центром стала Кафа (Феодосия). Тут живой товар перепродавали, грузили на корабли и развозили по Османской империи, в другие страны.

Московские великие князья, начиная со св. Дмитрия Донского, налаживали оборону от степных хищников. По южным границам строились крепости, в них размещались сильные гарнизоны. Каждое лето сюда приходили полки конницы, дежурили до поздней осени, пока сохраняется опасность набегов. Вырабатывались системы оповещения дымами, огнями, по которым оборона приводилась в готовность. Крестьяне бросали все дела, укрывались по лесам или за стенами крепостей. Конница выступала на перехват татарских загонов. В случае крупных нападений донесения летели в Москву, государь высылал большие рати.

Первые сигналы об угрозе поступали от вольных казаков, кочевавших в степи. Они поставляли самые точные данные разведки. Поэтому воеводы пограничных крепостей поддерживали с ними самые лучшие отношения. Они свободно приходили в города торговать. Приносили свои военные трофеи, добытые ими рыбу и дичь, нередко держали в приграничных городах свои семьи. Жены вели хозяйство, растили детей, а мужья приходили к ним на зиму. А когда великий князь Василий III решил перевести на постоянную основу дипломатические отношения с Турцией, он пригласил для переговоров донских атаманов. После обсуждения с ними установили, что казаки будут встречать и охранять послов во время их путешествия по Дону. За эту службу платилось жалованье. Хотя сама служба пока еще оставалась эпизодической.

Польские короли не могли организовать такую оборону, как Москва. Для этого у них не было ни денег, ни войск, ни достаточной власти. Собирать шляхту было слишком долго и ненадежно. А могущественные паны жили сами по себе. При набегах они предпочитали укрываться в своих каменных замках, предоставляя крестьянам спасаться, как получится. Даже эмигрант Курбский, перебежавший к полякам, возмущался этим: «Вельможи знают только пить да есть сладко; пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между толстыми перинами, то едва к полудню проспятся, встанут чуть живы с головной болью. Вельможи и княжата так робки и истомлены своими женами, что, прослышав варварское нахождение, забьются в претвердые города и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол, за кубки и болтают со своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если выступят в поход, то идут издалека за врагами и, походивши дня 2 или 3, возвращаются домой, и что бедные жители успели спасти от татар в лесах, какое-нибудь имение или скот, все поедят и последнее разграбят».

В общем, плодородная Украина была очень неуютным и опасным местом. Впрочем, необходимо сделать уточнение. В ту эпоху термин «Украина» не был обозначением страны. Он употреблялся сугубо в прямом смысле – «окраина». В документах XVI–XVII вв. упоминаются Московская Украйна (это было все южное порубежье), Сибирская Украйна. А Поднепровье значилось Польской Украиной. Сами местные жители называли себя «русскими». Литва именовалась Великим княжеством Литовским и Русским, а Львовщина в составе Польши – «Русским воеводством». Но, чтобы не сбивать с толку читателя, я буду пользоваться терминами «Украина» и «украинцы» в их современном значении.

Единственной реальной защитой этих областей оказались казаки. К ним стали обращаться магнаты, чьи владения лежали близко от Дикого Поля – Острожские, Заславские, Збаражские, Вишневецкие. Здешние паны во многом отличались от аристократов из внутренней Польши. Это были суровые и отчаянные воины, с детства воспитывались в боях, на коне. По крови они были русскими, по вере – православными. Свои земли им приходилось постоянно защищать с саблей в руках, и казаки для них оказывались лучшими помощниками. Магнаты привлекали их, давали места для поселения, снабжали всем необходимым, а за это получали в свое распоряжение великолепные воинские отряды.

На Украину шел и постоянный приток беглых из других областей Польши и Литвы. Крестьяне уходили сюда от невыносимого панского гнета. А здесь было полегче и посвободнее. Хозяева приграничных районов очень нуждались в рабочих руках. Принимали беглых в любых количествах. Давали им льготы, освобождали от податей на 5, на 10 лет. Заселяли ими свои деревни, обезлюженные татарами. Под защитой казаков осваивали пустующие земли. Самые боевые и энергичные переселенцы тоже «оказачивались». Магнаты это только приветствовали. Пускай трудятся и одновременно обороняют свои хозяйства. Количество днепровских казаков умножалось.

Основными их базами являлись Черкассы, Канев, Киев, Немиров, Полтава. Тут они зимовали, а летом выходили в степь на промысел и охрану границы. Известными предводителями и организаторами казачьих отрядов стали киевские воеводы Юрий Пац и Дмитрий Путятич, черкасский наместник Богдан Глинский. О его происхождении мы уже говорили – князья Глинские вели род от казака Мамая, а Богдан носил и прозвище «Мамай». Он прославился тем, что в 1493 г. водил черкасских казаков к устью Днепра, захватил и разрушил крепость Очаков, только что построенную турками и татарами. В 1503 г. крымский хан жаловался, что киевские и черкасские казаки ограбили турецких купцов. В 1504 г. он просил Ивана III отпустить крымских послов «на зиме… коли казаки не ездят и дорога чиста», а в 1505 г. в переписке отмечалось, что «от казаков страх в поле».

Общины казаков жили по своим традициям. Православие давало им главную идею – они осознавали себя «воинами Христовыми», защитниками христиан от «басурман». А такая идея оправдывала их образ жизни, помогала переносить лишения. Высшим органом казачьей власти был общий круг – в Поднепровье для него переняли польское название «рада» («совет»). Сообща решали важнейшие вопросы, выбрали и смещали атаманов, выносили судебные приговоры. За серьезные преступления карали смертью. Такие законы вырабатывала сама жизнь – в суровых условиях, в постоянной опасности. Если не уничтожить гниль, угрожающую общине, могут погибнуть все. Требовалась спайка, полное доверие друг к другу. Каждый должен быть настоящим братом для других. Прикрыть, помочь, а если понадобится, пожертвовать собой ради товарищей. Но знать, что и они так же прикроют тебя, пожертвуют собой ради тебя.

В казачьих обычаях можно обнаружить следы разных эпох, разных народов – так же, как и само казачество формировалось из разных составляющих. Как уже отмечалось, слово «казак» сарматское. От сарматских народов пришла и атаманская булава. У них она являлась символом власти князей и военачальников, «булавы вождей» считаются у археологов характерной особенностью сарматских погребений. А польский историк Ян Сеннинский, описывая ранних днепровских казаков, живших в Черкассах и в Каневе, сообщал: «Женщины у них наравне с мужчинами участвуют в военных действиях». Эта особенность также была присуща сарматским племенам, от них и пошли легенды об амазонках.

Слово «атаман» северное, оно встречается в новгородских документах. «Ватт-ман» или «аттта-ман» называли предводителей варяжских дружин, что означало «отец-витязь», «отец-муж». А в Новгороде атаманами называли начальников рыболовецких артелей, вожаков ушкуйников. Слово «есаул» – тюркское, «хорунжий» – польское, «писарь», «сотник», «судья», «старшина» – русские. В Древней Руси отмечался и обычай брить голову, оставляя одну прядь волос, так себя отмечали знатные воины. У днепровских казаков мы встречаем аналогичные прически. Лев Диакон, описывая князя Святослава, упоминает и одну серьгу в ухе. У казаков она означала единственного сына у матери – каковым и являлся Святослав.

У последующих историков и литераторов было принято отождествлять казаков с конницей. Но это совершенно не верно. Казачья кавалерия появилась далеко не сразу. Для табунов нужны пастбища, а степь еще принадлежала татарам. В конном бою с крымскими загонами небольшие отряды казаков стерли бы с лица земли. Да и уйти по степи верхом от татарской погони шансов почти не было. Конечно, казаки, как и все люди того времени, умели ездить на лошадях. Но главным транспортным средством у них была лодка, и воевали они пешими или на лодках. Операции строились так, чтобы скрытно подплыть к неприятельскому стану, расположившемуся недалеко от воды. Или устроить засаду где-нибудь на бродах, на переправах. Внезапно напасть, вызвать переполох. Если у татар есть пленные – освободить их, набрать добычу, а потом отчалить, и на воде уже не догонят. Болотистые берега и прибрежные заросли прикроют от стрел, и казаки исчезнут где-то в протоках.

Организацией войска из днепровских казаков занялся Предсдав Лянцкоронский. Он происходил из очень знатного польского рода, его отец был одним из самых богатых панов, занимал при дворе высокий пост маршалка, приходился родственником королю. Но Предслав был вторым сыном, отцовские имения и должности унаследовал старший брат. А младший стал типичным авантюристом эпохи Возрождения. Путешествовал по разным странам Европы и Азии, побывал даже в Иерусалиме. Искал счастья на военной службе у различных властителей. В конце концов, вернулся на родину. Выгодно женился на дочери одного из пограничных магнатов, князя Константина Острожского. Общался с казаками, участвовал с ними в схватках с татарами и обратил внимание на их исключительные боевые качества. Лянцкоронский представил, какую силу из них можно составить, а поскольку был «птицей свободного полета», решил этим заняться.

Он повел переговоры с атаманами и в 1506 г. созвал казаков разных общин на первую совместную раду. Предложил создать единое войско. Обрисовал, какие дела они смогут совершить, если будут действовать согласованно, общими усилиями. Рисовал перспективы: когда войско проявит себя, оно может получить официальный статус на королевской службе, казакам будут платить жалованье. Лянцкоронский искренне верил, что подобную затею получится осуществить. Он видел, что казачье войско будет чрезвычайно полезным для защиты степной границы. Причем и для себя он обеспечит достойное положение – ведь до сих пор ему не досталось в Польше и Литве никаких солидных и хлебных назначений.

Казакам идея понравилась. Постановили объединяться, а Лянцкоронского избрали своим первым гетманом – в Польше этот титул означал главнокомандующего. Он налаживал управление войском, начал подразделять казаков на полки и сотни. Хотя дальнейшего развития его инициатива не получила. Предслав, в отличие от своего старшего брата, не имел никакого веса при дворе и в правительстве. Учреждать какое-то новое войско, да еще из «быдла», из простонародья, сейм и сенат ни за что не позволили бы, а лишних денег для него в казне не было. Поэтому войско осталось незаконным, официально его как бы не существовало. А должность казачьего гетмана первое время оставалась у Лянцкоронского единственной – и тоже неофициальной.

В 1506 г. началась очередная война Литвы и России. Развязали ее литовцы. Понадеялись, что после смерти Ивана III наша страна ослабела. Но в Москве к столкновению были готовы. Мало того, строились расчеты, что точно так же, как в прошлую войну, православные князья и магнаты будут переходить на сторону русских. И казалось, что эти надежды оправдываются. К государю Василию III обратился князь Михаил Глинский. Он, как и Лянцкоронский, был из числа отчаянных авантюристов и искателей приключений. Успел послужить курфюрсту Саксонскому, германскому императору Максимилиану, воевал в Италии против французов, принял католицизм. Возвратившись на родину, одержал ряд побед над татарами и стал любимцем короля Александра, получал от него щедрые пожалования. Но Александр умер, а у нового короля Сигизмунда были свои любимцы. Глинского стали подсиживать интригами, оттерли от важных должностей, у него требовали отобрать владения, подаренные Александром. Сигизмунд принимал сторону обидчиков, поощрял их.

Дошло до того, что Глинского вообще перестали пускать к королю. Он оскорбился. Написал Василию III, пообещав ему взбунтовать всю Украину, уехал в свой город Туров и вместе с братьями Иваном и Василием поднял мятеж. Московский государь послал ему на помощь 20-тысячный корпус конницы и служилых татар под командованием Евстафия Дашкевича. Он тоже был из рода Глинских, родственник князя Михаила. В прошлой войне Дашкевич был помощником литовского командующего Ижеславского. В 1501 г. их войско встретилось под Мстиславлем с русским корпусом князя Ростовского и потерпело сокрушительное поражение. На поле боя осталось 7 тыс. литовских трупов, многие попали в плен. Ижеславский «едва утече». А Дашкевич после такого разгрома счел за лучшее перейти к московскому государю. Его обласкали, приняли на службу.

Глинский и Дашкевич со своими отрядами захватили несколько белорусских городов. Но раздуть большое восстание не удалось. Глинский среди панов и шляхты имел слишком сомнительную репутацию, в нем видели бродягу, выскочку, вероотступника. Присоединяться к нему не желали. А казаков удержали в повиновении Лянцкоронский и другие пограничные начальники. Однако исход войны решился и без этого. Конница Василия III докатывалась рейдами до Вильно. Король и его окружение поняли, что они погорячились задирать русских. В 1508 г. Сигизмунд взмолился о мире. Он был заключен на старых границах. Братья Глинские и их сторонники выехали в Россию, государь дал им в уделы несколько городов.

Но Дашкевич уже побывал на русской службе. Непривычные порядки, нехватка «свобод» были ему не по душе. И к тому же, покидая Литву, Глинские потеряли обширные имения, Дашкевич вполне мог претендовать на них. Он задумал перекинуться обратно. Обратился к князю Острожскому, тот взял на себя посредничество перед королем, и Сигизмунд охотно согласился принять перебежчика. Ну а как же – православный, русский, был в Москве на хорошем счету, но все равно пожелал вернуться. Будет наглядным примером для других. При переговорах не забыли уточнить, что получит Дашкевич за возвращение. Ему отдали часть родовых имений Глинских и назначили старостой Канева и Черкасс. Или, как говорили в Польше, «дали староство». Фактически эти города с прилегающей областью перешли не только под его управление, но и в его владение.

Правда, староство было одно из самых беспокойных. Канев и Черкассы были главными центрами днепровских казаков. Дашкевич стал вторым человеком, кто взялся устраивать их войско. У русских он многому научился. Еще Иван III перевооружил свою армию за казенный счет – в ту эпоху подобная реформа была новшеством в военном деле. В других странах воины приобретали или добывали себе снаряжение самостоятельно. Московский государь обеспечивал своим бойцам хороших коней, заказывал лучшие сабли, огнестрельное оружие. Дашкевич занялся тем же. До сих пор казаки вооружались чем придется. У большинства были только луки со стрелами и короткие дротики для рукопашного боя. Дашкевич стал закупать для них сабли и ружья (в России ружья называли пищалями, на Украине – самопалами).

У русских он перенял и искусство фортификации. Государевы ратники хорошо умели возводить и использовать полевые укрепления, острожки. Особенно эффективными они оказывались против конницы. Укрепление простое, из земли и бревен, соорудить можно быстро. Но на лошади его не преодолеешь, а защитники стреляют, поражают всадников. Для охраны границ Дашкевич начал строить «сечи». Те же острожки – выкопать ров, извлеченной землей насыпать вал, насечь бревен и поставить из них частокол. А в сечи расположить отряд казаков. Там он находится в относительной безопасности, будет высылать дозоры вести разведку. Нагрянут татары – сможет отбиваться, задержать их. Сечи выдвигались вперед, на ничейную территорию, становились пограничными форпостами. Хотя оборона оставалась слишком жиденькой.

В 1512 г. наконец-то оценили и труды Лянцкоронского, он получил официальный пост Хмельницкого старосты. Впрочем, помогло ему немаловажное обстоятельство – назначение было слишком незавидным. Лянцкоронскому дали староство после страшного набега крымской орды, и когда он приехал в Хмельник, города не существовало, на его месте чернели груды головешек. Тем не менее король Сигизмунд и его окружение считали здешнее направление второстепенным. Куда более важным они видели отобрать у Москвы утраченные области. В 1513 г. они решили, что подготовились лучше, чем в прошлый раз, и спровоцировали новую войну. Они опять обожглись. Русская армия под руководством самого Василия III овладела Смоленском.

Но и на татарской границе продолжались налеты, стычки. Лянцкоронский полагал, что пассивной обороной ограничиваться нельзя. На удары надо отвечать ударами. Только так можно заставить крымцев одуматься и прекратить хищничества. В 1516 г. казачий гетман показал, на что способно его войско. Совершил поход на город Аккерман (Белгород) на Днестре. Казаки разметали татарские отряды, разграбили город и его окрестности. Возвращались с богатейшей добычей, обозами всякого добра, стадами скота, отарами овец, вместе с освобожденными невольниками вели немало пленных татар и турок. Следующим рейдом казаки под предводительством гетмана ворвались в Очаков и разграбили его.

В исторических трудах можно встретить известие, что Сигизмунд за эти подвиги в 1517 г. даровал казакам «вольность и землю выше и ниже порогов по обеих сторон Днепра». Но документального подтверждения таких пожалований нет. Это более поздняя легенда, появившаяся в XVII в. Даровать землю вблизи днепровских порогов и за порогами Сигизмунд не мог, поскольку она не принадлежала королю. В XVI в. здешние места относились к владениям Крымского ханства. Да и вообще в данное время король вряд ли стал бы награждать казаков за достигнутые успехи. Они абсолютно противоречили политике Польши и мешали ей. Война с Россией зашла в тупик, но дипломаты Сигизмунда готовили новый козырь – вели тайные переговоры с ханом Мехмет-Гиреем и возобновили союз с ним. Ханские послы вдруг объявили Василию III, что Крым – наследник Золотой Орды, поэтому имеет право распоряжаться русскими землями. Потребовали платить дань, а Смоленск, Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль отдать Сигизмунду.

В 1521 г. Россию наметили сокрушить совместным ударом. Крымские эмиссары сплели заговор в Казани. Мехмет-Гирей направил туда своего брата Сахиб-Гирея с отрядами воинов. Ставленника Москвы Шаха-Али свергли и изгнали, Сахиб-Гирей сел на казанский престол. А к крымцам Сигизмунд послал корпус литовской шляхты. Евстафий Дашкевич участвовал в переговорах с Мехмет-Гиреем и соблазнил своих казаков тоже подключиться к набегу, расписал, какие богатства ожидают победителей в Москве. Крымская орда с литовцами и казаками Дашкевича и казанская вторглись одновременно с двух сторон, проломили пограничную оборону. Московский государь спешно собрал на Оке войско, поручив командование своему брату Андрею Старицкому и Дмитрию Бельскому. Но они действовали отвратительно, а при атаке татар первыми побежали.

Армия была разбита, крымский и казанский ханы соединились под Коломной и двинулись на Москву. Василий III выехал в Волоколамск, отзывал войска с литовского фронта. А в столице люди стекались в Кремль, молились о спасении, устроили крестный ход с Владимирской иконой Божьей Матери. Враги обложили город, ханы остановились в царском селе Воробьеве, любуясь с высот на лежащую перед ними Москву. Тех, кто сунулся к Кремлю, остановила русская артиллерия. Но обнаружилось, что к осаде город не готов, в нем было мало пороха, продовольствия, и бояре выслали к Мехмет-Гирею делегацию с богатыми дарами. Хан тоже не хотел осаждать сильную крепость. Понимал, что это приведет к большим потерям, а тем временем подойдет великий князь с ратью, и дело может плохо закончиться. Поэтому он удовлетворился дарами, но вдобавок потребовал, чтобы Василий III признал себя данником Крыма. Бояре без ведома государя поспешили выдать такую грамоту, скрепив ее великокняжеской печатью.

Татары с литовцами и отрядами Дашкевича удалились от Москвы, а на обратном пути решили ограбить Рязань. Ворваться в город задумали обманом: объявили, что великий князь признал поражение и заключен мир. Однако воевода Хабар Симский (кстати, тоже казачьего рода, он вел происхождение от князя касогов Редеди) перехитрил врага. Попросил показать ему грамоту, а когда получил ее в свои руки, отогнал неприятелей огнем орудий. В общем, и Рязани не досталось, и ценного документа лишились. На выручку уже спешил Василий III с полками, подошедшими с западных границ, и ханы со своими союзниками предпочли убраться. Но добычи награбили немало и пленных угнали множество. Русскими были переполнены рынки Кафы, Казани, Астрахани. Цена на рабов резко упала, их сбывали сразу десятками и сотнями. А престарелых, больных и прочих «нетоварных» пленников крымцы отдавали своим детям, чтобы потренировались убивать людей.

После этого нашествия Василий III пришел к выводу, что продолжать войну на несколько фронтов нельзя. Вступил в переговоры с Сигизмундом. Но и состояние Литвы было плачевным, она совершенно выдохлась. В 1522 г. заключили перемирие. Смоленск остался за Россией. А Дашкевичу довелось на собственной шкуре испытать, чего стоит «дружба» с Крымом, – вскоре татары захватили в плен его самого. Далеко не сразу ему удалось сбежать. Набеги продолжались – если не всей орды, то отдельных отрядов. Никакой помощи от короля Украина так и не получала. Приходилось обходиться собственными, весьма ограниченными силами.

Да и отношение правительства к казакам оставалось весьма своеобразным. В 1524 г. Сигизмунд и паны подняли вопрос о них на сейме. Причем рассматривались два варианта решения – либо принять их на государственную службу, создать из них постоянное войско для охраны границ, либо… уничтожить казаков. Но уничтожать все-таки было нельзя – кто будет прикрывать от татар? А для того, чтобы принимать на службу и преобразовывать в подконтрольное войско, денег в казне не было и не предвиделось. Вопрос остался открытым.

Зато Россия оказывалась естественной союзницей против степных хищников. Москва и Литва враждовали между собой, но казаки в обеих странах находили общий язык – противник у них был общий, крымцы. Днепровские казаки поддерживали связи с севрюками, российскими подданными. Хорошо знали их атаманов, ходили ловить рыбу на «северских реках», да и действовали нередко вместе. Черкасский и каневский староста Дашкевич тоже понял – против крымцев надо объединять усилия. Установил контакты с русскими воеводами, с ними обменивались информацией, помогали друг другу.

Крымский хан по-прежнему числился в союзе с Сигизмундом и в 1527 г. возмущенно писал ему: «Приходят к нам каневские и черкасские казаки, становятся под улусами нашими на Днепре и вред наносят нашим людям». Жаловался, что они напали на татарские тылы, когда «я шел на Московского князя… Хорошо ли это? Черкасские и каневские властители пускают казаков вместе с казаками неприятеля твоего и моего (Московского государя. – Прим. авт.) под наши улусы, и что только в нашем панстве узнают, дают знать в Москву».

А в 1528 г. Дашкевич и Лянцкоронский объединили силы, вывели своих казаков в степь, взяли и разорили Очаков. В Бахчисарае и Стамбуле начали понимать, что днепровские казаки стали серьезной силой, способны доставить немало проблем. Было решено целенаправленно раздавить казачьи центры. В 1531 г. войско царевича Саадет-Гирея обрушилось на Черкассы. Но Дашкевич с казаками засели в городском замке, стойко отбивали приступы. Татары понесли серьезные потери и вынуждены были уйти ни с чем.

Постепенно разрасталась и система острожков-сечей, прикрывая украинские города и местечи. Под их защитой пустынные и опасные области заселялись. Умножалось и казачество, пополнялось людьми, готовыми отстаивать освоенные земли. В 1533 г. Дашкевич выступил на сейме, представил свой проект обороны границ. Предусматривалось на одном из днепровских островов построить крепость, разместить гарнизон из 2 тыс. казаков и таким образом перекрыть самые удобные переправы через реку, которыми пользуются при вторжениях крымцы. Паны выслушали с интересом, одобрили. Но до практической реализации у правительства руки не дошли. Находились более важные дела, казенные деньги растекались на другие нужды.


Иван Грозный и рождение Сечи

Василий III женился вторым браком на дочери князя Василия Глинского Елене. В 1530 г. у казака Мамая-Алексы родился еще один потомок – княжич Иван, будущий Иван Грозный. Хотя в детские годы трудно было предположить его грядущую славу и свершения. Он в трехлетнем возрасте лишился отца, от имени ребенка стала править мать. Сразу зашевелились заговоры среди родственников и бояр. Желая получить поддержку, изменники сносились с внешними врагами. Сигизмунд счел обстановку подходящей, чтобы еще раз испробовать Россию на прочность. Начал войну. А казаки опять оказались заложниками политики и маневров своих начальников. Дашкевич все еще вынашивал надежды, что правительство его поддержит, пограничное казачье войско будет создано. Он взялся помогать королю. Вместе с отрядами шляхты нападал на русские окраины. Днепровские казаки сшибались в рубках с теми же севрюками, с которыми недавно ходили на татар.

А в 1535 г. московскую рать хитро отвлекли. Послали денег крымцам, и они устроили набег на Рязанщину. Русские воеводы ринулись туда, а в это время большая литовская армия под командованием гетмана Тарновского и князя Острожского вместе с отрядами Дашкевича предприняла наступление. Захватила Гомель и осадила Стародуб. Гарнизон и местные казаки упорно оборонялись, но литовцы подвели подкоп и взорвали стену, в городе начался пожар. Ворвавшись в город, остервенелые неприятели истребляли всех подряд, перебили 13 тыс. человек – и воинов, и крестьян, и женщин с детишками. В соседнем городишке Почепе крепость была слабенькой, воевода сжег ее и приказал населению уходить вглубь страны. Но и литовцы опасались подхода основных русских сил, покинули Северщину.

Елена Глинская и ее полководцы ответили наступлением на другом участке, в Белоруссии. Под Себежем армию литовского воеводы Немирова разгромили и загнали на лед озера. Под тяжестью массы людей он проломился, цвет шляхты погиб почти полностью. Сгинуло и немало казаков – ведь Немиров был украинским магнатом, он тоже привлекал их в свое войско. Но Сигизмунд опять вел войну в союзе с Крымом и Казанью, удары на Русь сыпались и с юга, и с востока. Елена после победы предпочла замириться в Литвой на тех рубежах, которые занимали обе стороны.

А в 1538 г. в Москве произошел переворот. Государыню отравили. Власть захватили бояре Шуйские. Временщики разворовывали казну, развалили армию. Строительство и ремонт крепостей прекратились. Голодные воины, не получая жалованья, расходились по домам. С Крымом и Казанью Шуйские пытались примириться, соглашались на любые уступки. Но ханы только наглели. Крымское, Казанское, Астраханское ханства и две ногайские орды объединились против Руси, набеги стали непрерывными. Современник писал: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте». Татары получили поддержку и от Османской империи. Казанский хан, как и крымский, признал себя подданным турецкого султана. Мало того, изменник Семен Бельский сбежал в Стамбул и объявил, что он – наследник рязанских князей, поэтому отдает Рязань под власть султана.

Дошло до того, что Казань требовала от Москвы платить «выход» – такую же дань, как когда-то платили Золотой Орде. А крымский Сахиб-Гирей угрожал царю, что турецкий султан «вселенную покорил», и «дай Боже нам ему твоя земля показати». В 1541 г. был предпринят большой поход, чтобы сломить Русь, а в Рязани посадить князем Семена Бельского, султанского вассала. С крымцами и ногайцами выступили «турского царя люди с пушками и с пищальми». В боях на Оке врагов удалось остановить и отбросить. Но положение России оставалось критическим. Враждебные ханства охватывали ее полукольцом. Да и другие соседи отнюдь не были друзьями. Литва, Ливонский орден, Швеция только и выжидали удобного момента, чтобы накинуться.

Но подрастал великий князь Иван Васильевич. В 1543 г. он сверг клику Шуйских. В 1547 г. первым из московских государей венчался на царство. А петлю, стянутую вокруг России, требовалось решительно разрубить. Начали войну казаки. Точнее, они ее не прекращали. Ведь и татары не прекращали своих набегов. И если правительство Шуйских должных мер не предпринимало, то казаки действовали сами по себе. В Москву сыпались на них жалобы из Крыма, от ногайцев. А государевы дипломаты в ответ разводили руками: «На поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные ходят баловни казаки, а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят». На самом деле ходили не только «баловни». Те казаки, которые базировались в русских приграничных городах, регулярно совершали вылазки в степь.

В 1546 г. воевода Путивля доносил царю: «Ныне, государь, казаков на поле много: и черкасцев, и кыян (из Киева), и твоих государевых, вышли, государь, на поле изо всех украин». Ханские послы, приезжавшие в Москву, и вельможи, принимавшие царских послов в Бахчисарае, ругали «казаков-севрюков» и «всю русь», осевшую на Дону, требовали «свести их» с этой реки. Ответы были стандартными – за действия таких ватаг Русь не отвечает, они «как вам, так и нам тати», вот и разбирайтесь сами. Но воспринимать подобные отговорки буквально, как это делают некоторые историки, ни в коем случае нельзя. Донесения воевод показывают, что в столице о действиях казаков были хорошо осведомлены, но не давали никаких приказов пресекать их. Ну а дипломатия есть дипломатия. Ведь и крымские ханы заверяли, что на Русь нападают вовсе не они, а «непослушные» царевичи и мурзы. Москва с помощью казаков стала отвечать адекватно, но тоже «неофициально» – знать не знаем и ведать не ведаем.

А Иван Васильевич начал большую войну против Казани, лично возглавил походы. Первые из них были неудачными. Сказывалось и незнание местных условий, и плохая дисциплина, разболтанность армии. Но царь набирался опыта, укреплял войска. Наращивал артиллерию, создал полки постоянной пехоты – стрельцов, реорганизовал поместную конницу. В этих походах царь познакомился и с казаками. Высоко оценил их и начал широко привлекать на службу. В 1550 г. он обратил внимание на Круглую гору возле впадения в Волгу реки Свияги. Повелел устроить здесь передовую базу для наступления на Казань. Предание об основании Свияжска рассказывает, что царю явился во сне св. Сергий Радонежский и повелел возвести на горе крепость. Иван Васильевич при этом сказал: «Стесним Казань; Бог даст нам ее в руки».

Следующей весной Свияжск был построен. В нем разместили гарнизон царских воинов и отряды казаков. Они тут же начали нападать на неприятельские владения, перехватили все дороги. Местные племена черемисы, мордвы, чувашей стали переходить под власть России. Казанцы очутились в блокаде, их хозяйства разорялись. Они взмолились о мире, согласились признать себя вассалами царя, освободить всех русских невольников – их насчитали более 60 тысяч. Правда, успех оказался непрочным. В Казань примчался царевич Ядигер с подмогой астраханцев и ногайцев. Поступили известия, что крымский хан не оставит казанцев в беде, поддержит их, и настроения резко переменились. Ядигера возвели на трон и не только расторгли мир, а зверски умертвили находившихся в Казани русских чиновников, военных, захваченных в плен казаков.

В 1552 г. царь организовал новый поход. Сперва отразили удар крымцев и турецких янычар, подступивших к Туле и пытавшихся отвлечь русских от Казани. Но не отвлекли. Отбив натиск с юга, армия повернула на восток. При этом Иван Васильевич разослал грамоту казакам, призывая их в свое войско. Прибыли казаки с Дона, Волги, Яика, Терека. Они объединились под общим командованием атамана Сусара Федорова. Осада Казани была очень трудной. Невзирая на бомбардировку, казанцы отказывались сдаваться. Но после праздника Покрова Пресвятой Богородицы, 4 октября, были взорваны мины, подведенные под валы и стены. Летопись сообщает, как пошли на штурм «многие атаманы и казаки, и стрельцы, и многие дети боярские, и охотники». В жесточайших уличных рубках Казань пала. Казаки ворвались в город первыми, и Иван Васильевич, по преданию, наградил их – пожаловал в вечное владение Тихий Дон со всеми притоками.

После многократно нарушенных клятв и морей пролитой крови царь решил совсем упразднить Казанское ханство, присоединил его к своим владениям. Но оно было связано с другими ханствами, с Османской империей. В казанских селениях появились агенты Крыма и Турции с мешками денег. Заполыхали восстания. А через Астрахань к ним пошла подмога. Становилось ясно: чтобы достичь мира в Поволжье, надо взять под контроль и второе ханство. Астраханский властитель Ямгурчей двурушничал и лгал. Объявлял себя союзником России, а на самом деле укреплял связи с Крымом, сносился со Стамбулом. Когда султан пообещал ему покровительство, Ямгурчей сбросил маску, заточил в тюрьму царского посла.

В общем, одна война потянула за собой другую. Московское правительство повело переговоры с дружественной ветвью ногайцев, и их предводитель князь Исмаил предложил посадить ханом в Астрахани своего родича Дервиша-Али. Иван Васильевич согласился. Главное, чтобы был лояльным к России. Весной 1554 г. на Астрахань отправилось войско на судах во главе с Пронским-Шемякиным. Оно было небольшим, несколько тысяч – на стругах и лодках значительные силы не разместишь. Но рать состояла из отборных воинов, а вдобавок царь опять позвал донских и волжских казаков.

Они собрались на Переволоке, посовещались и выбрали общим атаманом Федора Павлова. Стали ждать появления государевой флотилии. Но обнаружили, что навстречу ей выдвигается астраханское войско. Выслали гонцов, предупредили передовой отряд князя Вяземского. Договорились с ним, как действовать, и вместе неожиданно налетели на неприятеля возле Черного острова. С нескольких сторон полили астраханцев пулями и стрелами, принялись рубить. У них поднялась паника, побежали кто куда. Казаки и Вяземский погнались за ханом, захватили его гарем, астраханскую артиллерию. Сам Ямгурчей сумел ускакать, направляясь в Азов, а город сдался. Рать Пронского-Шемякина вошла в Астрахань без боя. На престол возвели Дервиша-Али. Он вместе с мурзами принес присягу Ивану Васильевичу, обязался платить дань и пропускать русские суда на Каспий. В Астрахани был оставлен дворянин Тургенев с отрядом казаков.

Они оказались очень кстати. Ямгурчей вскоре вернулся с крымцами и ногайцами, пробовал овладеть городом. Но казаки отразили его и отогнали прочь.

Под контроль России перешла вся Волга. Открылись дороги в Среднюю Азию, на Кавказ. В Москву прибыли посольства кабардинцев, адыгов и гребенских казаков, просили принять их «под государеву руку». Туда был отправлен дьяк Щепотьев. Он объехал кавказские княжества, провел переговоры и принял присягу местных жителей. Стоит отметить, что царские чиновники неплохо знали историю кавказских народов. Под решение о принятии Кабарды в подданство они постарались подвести юридическую базу. Указывалось, что «черкасы» (кабардинцы) в давние времена являлись «холопями» Тмутараканских князей, а когда их земля «отошла к нечестивым», «вселились в горы».

С Османской империей у России сложились весьма своеобразные отношения. Султан Сулейман I Великолепный внешне не выказывал вражды. Он обращался к Ивану Васильевичу с подчеркнутым уважением, в грамотах писал его имя золотыми буквами, называл «царем счастливым», «мудрым». Турецкие и русские купцы, дипломаты, свободно ездили через Азов и Дон. Но в это же время султан развернул необъявленную войну руками крымцев, ногайцев, казанцев. В нее втянули и нового астраханского хана. Посланцы из Стамбула и Бахчисарая повели с ним тайные переговоры, сулили золотые горы, и Дервиш-Али изменил. Весной 1556 г. к нему из Крыма пришла тысяча турецких янычар, из степей прискакала ногайская конница. Находившиеся в Астрахани казаки и ратники, понаехавшие сюда русские купцы и рыбаки, ничего не подозревали. Заговорщики напали на них вероломно и внезапно, впустили в город турок с ногайцами и устроили резню. Русских перебили всех до единого.

Царь принялся формировать судовую рать, поручил командование стрелецким головам Черемисинову и Писемскому, позвал дружественных ногайцев князя Исмаила. Но опять отличились казаки. На этот раз их возглавил атаман Ляпун Филимонов. Он понял, насколько важно не упустить время, пока астраханцы не получили новых подкреплений и не изготовились к обороне. Донские и волжские казаки, собрав все силы, не стали дожидаться воевод и напали на ханское воинство, стоявшее лагерем возле города. Астраханцы и их союзники считали, что русская рать далеко, вели себя беспечно, и вдруг на них набросились вооруженные люди, начали громить и крушить. Поднялся переполох, кричали, что пришла царская армия. Перепугались, что сейчас им будут мстить за перерезанных русских, и хлынули куда глаза глядят. Когда приплыли струги со стрельцами, они нашли город пустым. Ляпуна Филимонова за проявленную доблесть пожаловали в дети боярские. А нового хана Иван Васильевич решил не ставить. Сколько можно измен? Астрахань вслед за Казанью вошла в состав России.

Но в это же время развернулись боевые действия на широком пространстве, от Волги до Днепра. Когда в Астрахани произошли бунт и резня, крымский хан Девлет-Гирей, конечно же, догадывался – царь непременно пошлет туда войска. Он готовился помешать русским. Вывел в поле всю орду и наметил бросить ее на Тулу или Козельск. Прикидывал, что Иван Васильевич перенацелит все силы для отражения удара, и Астрахань будет спасена. Однако и царь предвидел – крымский хан, конечно же, вмешается! Чтобы сорвать его набег, Грозный решил испробовать новую тактику. Отправляя рать на Волгу, он сформировал второй отряд, стрельцов и служилых казаков под командованием дьяка Ржевского. Ему поручили совершить рейд по Днепру.

Погрузившись на лодки, воины спустились по реке. По дороге к ним пожелали присоединиться 300 днепровских казаков атаманов Млынского и Еськовича. Вместе с ними налетели на крепость Ислам-Кермен, потом на Очаков. Штурмовать их не стали, но погромили посады. Хан уже вел орду на север, об этом доложила казачья разведка. Иван Грозный выехал в Серпухов, собирал полки на Оке. Но они не понадобились. До Девлет-Гирея донеслись известия о нападении на его тылы и вогнали его в шок. Он срочно повернул обратно, защитить Крым. А второе лицо в государстве, калгу, выслал уничтожить неожиданных гостей, дал в его распоряжение многочисленную конницу. Однако сделать это оказалось не так-то просто. Казаки и стрельцы засели на острове, укрепились окопами и шесть дней отбивали атаки. В массе всадников пули и стрелы находили жертвы без промаха, крымцы несли большой урон. А потом Ржевский совершил ночную вылазку, отогнал «стада конские, да на остров к себе перевез». Переправил татарских лошадей на другой берег и «по Заднепровью по Литовской стороне вверх пошел».

Задача была блестяще выполнена. Мало того, лихая операция вызвала восторг у остальных днепровских казаков. Они уже были наслышаны о славных делах своих донских и волжских собратьев. Теперь могли самолично поговорить с воинами и убедиться, как ценит их русский царь, как жалует и награждает. Днепровское казачье войско в это время возглавлял князь Дмитрий Вишневецкий. Он был очень знатного рода, из Гедиминовичей, владел обширными имениями под Тернополем. Но по натуре был таким же бесшабашным искателем приключений, как Лянцкоронский или Глинский. Он тоже немало странствовал по свету. Успел послужить и у польского короля, и у молдавского господаря, побывал даже у турецкого султана. С 1551 г. он был назначен старостой Каневским и Черкасским. Дашкевич уже умер, а управлять самым беспокойным районом, где требовалось находить общий язык с казаками, мог далеко не каждый из панов. Да и хотел далеко не каждый. Но Вишневецкий казакам пришелся по душе, в казачьей среде ему дали прозвище «Байда» и избрали гетманом.

Ржевский с отрядом шел через его владения, Вишневецкий радушно принял их, пировал с ними, расспрашивал, как живется и служится у Ивана Грозного. А провожая гостей, отправил с ними своих посланцев к царю, просил принять его в подданство вместе с его городами. Обещал, что даже без подкреплений, собственными силами, он запрет хана в Крыму, «как в вертепе». Что и говорить, предложение было чисто казачье, со всего плеча. Но Иван Васильевич отнесся к нему более взвешенно, Канев и Черкассы брать в подданство не стал. Ведь это влекло за собой войну с Польшей и Литвой, которой царь надеялся избежать. Однако государь принял Вешневецкого на службу «со всем козацтвом», а вместо Канева и Черкасс выделил князю город Белев. Таким образом, на службе у Ивана Грозного собралось все казачество: донское, волжское, терское, яицкое – и днепровские казаки тоже перешли к нему!

А сорвиголова Вишневецкий даже не ждал ответа. Собрал своих казаков и снова нагрянул в Ислам-Кермен. Но посадами уже не ограничивался, с налета захватил крепость, разграбил и сжег. Пушки из нее вывез на остров Хортица, в то время пустынный, и в том же 1556 г. здесь была построена первая Запорожская Сечь. Как мы уже говорили, деревянные укрепления-сечи начал ставить еще Дашкевич. Но эта Сечь располагалась за днепровскими порогами. За границей литовской территории, на землях крымского хана. Она становилась базой для новых рейдов в татарские и турецкие владения. И она служила России!

Предания запорожцев рассказывают, что именно Вишневецкий устанавливал законы Сечи. А исследователи полагают, что за образец он взял устав Мальтийского рыцарского ордена. Казаки именовали себя «лыцарями», а войско подразумевалось «лыцарским братством». Главным стержнем братства и смыслом жизни казаков признавалась вооруженная защита христиан от «басурман». Измена, блуд, мужеложство, трусость в бою, воровство у товарищей карались смертью. Внутри Сечи вводилось строгое безбрачие, женщины в нее категорически не допускались. Впрочем, такие законы имели под собой и чисто рациональную основу. Народ в Сечи собирался разношерстный, и наличие женского пола запросто могло разложить «лыцарство».

Что касается других традиций, то многие из них существовали в других казачьих общинах – на Дону, Волге, Тереке, Яике: казачьи круги, выборность атаманов и старшин, железная дисциплина в походах, равенство в быту, взаимовыручка. Мы уже говорили, что такие обычаи вырабатывались исторически. Для тех условий, в которых жили казаки, они оказывались оптимальными, без этого было нельзя. Но и буйные казачьи праздники, песни, пляски тоже были необходимыми, без этого тоже было нельзя – после непомерных трудов, рискованных предприятий, отчаянных боев людям требовалась разрядка. Поэтому в Сечи «мальтийские» нововведения перемешались и срослись с древними казачьими и народными обычаями.

Для Девлет-Гирея появление в его владениях казачьей крепости стало очень неприятным сюрпризом. Он приказал уничтожить дерзких пришельцев, бросил на них массу своей конницы. Крымцы осаждали и штурмовали Хортицу 24 дня. Но положение на острове было очень выгодным. Казаки расстреливали плывущих к ним воинов. Всадники, пытающиеся переправиться с конями, стрелять не могли. А достать защитников стрелами с берега было проблематично – слишком далеко, река широкая. Орда недосчиталась многих лихих наездников и ушла не солоно хлебавши.

А в это же время на Крымское ханство посыпались другие удары. Кабардинцы, адыги и гребенские казаки вдруг атаковали на Кубани, захватили города Темрюк и Тамань. Донские казаки под началом атамана Михаила Черкашина впервые вышли в море. Высадились десантом в самом Крыму и разорили окрестности Керчи. Хан был в ужасе. Решил, что на него напали передовые отряды, а за ними придет войско самого царя. Девлет-Гирей писал султану, что русские действуют так же, как в Казани, сперва напустили казаков, а потом завоевали. Взывал – если Турция не возьмет его под защиту, то Крым погиб.

Сулейман Великолепный также встревожился. Прислал хану янычар и повелел, чтобы молдавский и волошский (румынский) господари выделили войска в распоряжение Девлет-Гирея. Так что первая Сечь просуществовала недолго. В 1557 г. берега Днепра снова почернели от массы татарской конницы, но на этот раз появились и полчища пехоты, артиллерия. После тяжелых боев казакам пришлось покинуть остров, Сечь была разрушена. Но и хан уже не отваживался идти на Русь. А его воинам нужно было «подкормиться». Да и крымские работорговцы уже три года сидели без свежего «товара». Поэтому Девлет-Гирей повел орду на Подолию и Волынь.

Король Сигизмунд II оказался вообще в дурацком положении. Он только что отослал хану ежегодный обоз с золотом, приложил и дружеское письмо, подстрекая ударить на русских. И вдруг татарские лавины хлынули по его стране. Этот неожиданный набег стал особенно опустошительным. Магнаты, как обычно, попрятались по замкам. Крымцы беспрепятственно разграбили и выжгли обширный край. Хан, мурзы, воины и крымские купцы были удовлетворены. Помосты на невольничьих рынках снова переполнились. Не российскими, а украинскими девушками, парнями, детьми. Но в денежном эквиваленте чем они отличались от российских?


Днепровские казаки на царской службе

Иван Грозный реформировал не только армию. Он строил новый, доселе не существовавший тип государства – земскую монархию. Она опиралась не на знать и не на дворянство, а на народ. Сильная власть царя сочеталась с широким самоуправлением на всех уровнях. Права воевод Иван Васильевич урезал, оставил им только функции начальников гарнизонов и судей. А все дела местного управления были переданы земским старостам. Их избирало само население из своей среды. Царь доверял незнатным талантливым людям, например Строгановым, предоставил им осваивать пустынные районы на Северном Урале. Высшим органом на Руси стал Земский собор – съезжались делегаты от разных городов и уездов, разных сословий. А для управления страной Иван Васильевич начал создавать постоянные правительственные органы, приказы. В них работали профессиональные чиновники, дьяки и подьячие – тоже не из знати. Их назначали не по происхождению, а по деловым качествам.

Все это вызывало растущее недовольство боярской касты. По соседству она видела совершенно другой пример государственного устройства, в Польше и Литве, где богатые аристократы диктовали волю королям, пользовались неограниченной властью в своих владениях, проводили жизнь в праздниках и кутежах. Складывалась оппозиция царю. Рождались заговоры. Но Иван Васильевич пока еще был Грозным только для внешних врагов. С подданными старался обращаться милосердно, по-христиански. Когда раскрывались измены, царь прощал виновных, возвращал их на ответственные посты – и они продолжали подспудную деятельность. Крамольными боярами интересовался польский король, поддерживал с ними связи. А оппозиция постаралась и царя взять под собственное влияние. В дружбу к нему втерся Алексей Адашев, протащил ко двору священника Сильвестра. Они стали ближайшими советниками Ивана Васильевича, фактически возглавили правительство. В окружение царя они ввели своих единомышленников – Курбского, Курлятева, Микулинского и др. Составилась «избранная рада», решавшая вопросы о назначениях на важные посты, пытавшаяся направлять государственную политику.

Завоевание Казани, Астрахани, победы над Крымом создали царю чрезвычайный авторитет в народе. Наконец-то страна избавилась от кошмара набегов, терзавших ее чуть ли не каждый год. Но перед Россией стояла еще одна серьезнейшая проблема. Для нее была жизненно важной торговля с западными странами. В то время в России еще не были открыты месторождения меди, селитры, свинца, их закупали за границей. А медь – это артиллерия, селитра нужна для изготовления пороха, свинец – пули. Торговля обеспечивала золото и серебро для казны, своего еще не было. Но самую удобную дорогу на запад, через Балтийское море, закупорили Ливонский орден и Швеция.

В период малолетства Ивана Васильевича и безалаберного боярского правления они обнаглели. Перечеркнули договоры о «свободной и беспомешной торговле», заключенные при Иване III, не пропускали через свою территорию наших купцов и стратегические товары. Порушили русские подворья и православные церкви, существовавшие в их городах. Задиристый шведский король в 1556 г. даже полез воевать. Но русские полки быстро ему всыпали, и он заюлил, упросил царя о мире. Однако Ливонский орден упрямился, выполнять требования Москвы не желал.

Вразумить его оружием казалось нетрудным. Былая сила крестоносцев сошла на нет. Рыцари забыли о воинском искусстве, занимались собственным хозяйством и надувались пивом, их мечи и доспехи ржавели на стенах замков. Но на стороне Ордена могли вмешаться Литва и Польша. Адашев разработал план, как избежать такой опасности – заключить с Сигизмундом II союз. Пускай поляки уступят русским Прибалтику, а за это царь вместе с королевской армией сокрушит Крымское ханство, ведь оно терроризировало набегами обе державы. Идея выглядела плодотоворной.

Хан Девлет-Гирей после казачьих нападений пребывал в страхе. В Москву приехало его посольство, просило о заключении мира. Но правительство Адашева сорвало переговоры, не стало даже рассматривать ханское обращение. Гетман Вишневецкий и дьяк Ржевский были отправлены на Днепр. Им дали 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков, поставили задачу «воевать Крым» и отбивать литовских подданных, которых татары угоняют с Украины. Об этом написали Сигизмунду – что Россия по собственному почину уже взялась помогать ему. К королю поехала русская делегация. Везла предложение о союзе: совместными усилиями наступать на Крым и вообще покончить с ханством.

Татары и впрямь совершенно допекли Литву и Польшу. А после недавнего нашествия на Подолию и Волынь шляхта, купцы и прочие жители восприняли такие известия из Москвы с колоссальным воодушевлением. Царских послов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники. Что касается короля, то казалось, что он просто счастлив. В Россию поехали ответные делегации. Произносили пылкие речи о «христианском братстве», о родстве народов двух стран. Сигизмунд в своих письмах к Ивану Васильевичу рассыпался в выражениях любви, соглашался на союз, обещал прислать полномочное посольство для его заключения. Но это было не более чем ложью. Впоследствии литовские вельможи проболтались русским послам, что король и его правительство были вовсе не заинтересованы в падении Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России.

Да, татары разоряли Литву. Но они угоняли простых мужиков и баб – а много ли стоят судьбы каких-то крестьян в большой политике? Зато татар можно было использовать против русских. Уступать царю Ливонию Сигизмунд и подавно не собирался. На переговорах паны всего лишь морочили головы. А приезд в Москву полномочного посольства для подписания договора под разными предлогами откладывался. Но в это же время сновали тайные делегации между Польшей и Бахчисараем, король возобновил союз с Девлет-Гиреем. Велись секретные переговоры с Ливонским орденом, Швецией. Подключился папа римский. Фактически Ливонский орден был самостоятельным государством, но юридически он числился в составе Германской империи. С императором Фердинандом поляки нашли общий язык, он подписал тайное соглашение о передаче Ливонии «под защиту» Сигизмунда. Против нашей страны составлялся грандиозный международный заговор.

В Москве об этом не знали. В 1558 г. царские рати двинулись на Ливонию. Прогнозы о том, что война будет легкой, как будто оправдывались. Отряды рыцарей сметали с дороги, взяли 20 городов. Иван Васильевич снова позвал в войско казаков, и они доходили до Риги, сожгли много кораблей, зимовавших в устье Двины. А для того, чтобы крымский хан не вмешался и не напакостил, начали действовать Вишневецкий и Ржевский с царскими ратниками, служилыми и днепровскими казаками. На реке Псел они построили лодки, спустились по Днепру до устья и не обнаружили «в поле ни одного татарина». Как выяснилось, вся орда сидела в Крыму. Ожидала нападения и готовилась его отражать. Ржевский остался на Днепре, а Вишневецкий получил приказ царя идти с казаками на Кавказ, в Кабарду. Помочь ей против ногайцев, собрать войско из горцев, гребенских казаков и вместе с донцами тревожить Крым со стороны Азова.

Хотя Девлет-Гирей был хитрым волком. Раньше его орда всегда ходила на Русь летом, когда был подножный корм для коней. Теперь он наметил набег зимой, решил нагрянуть неожиданно. К этому подталкивал и Сигизмунд. Прислал хану щедрую плату, сообщал, что все силы царя находятся в Прибалтике, южные рубежи оголены. Девлет-Гирей вывел в зимнюю степь 100 тыс. всадников, бросил тремя группировками на Рязань, Каширу и Тулу. Но от казаков полетели тревожные сигналы в Москву, и выяснилось, что не все русские полки ушли на запад. Навстречу татарам выступила рать Михаила Воротынского. Хан узнал об этом от пленных, а из тыла к нему примчались гонцы, в ужасе рассказывали – донские казаки напали на улусы, оставшиеся без воинов, угнали 15 тыс. лошадей. Девлет-Гирей без боя повернул назад. Но еще и ударили морозы, повалили снега. Крымцы рассчитывали взять конский корм в русских селениях, а без него лошади стали падать, всадники замерзали. Воротынский докладывал, что шел за татарами до Оскола «по трупам».

У русских дела выглядели блестяще. Опасаться ударов из Крыма после такой катастрофы не приходилось. А в Ливонии царили полный разброд и паника, многие орденские чины и города склонялись к капитуляции. Но тут-то вмешались другие державы. В Москве появились посольства императора Фердинанда, шведов, датчан, предлагая переговоры. И вместо того, чтобы решительным натиском добить Орден, Адашев с какой-то стати согласился на посредничество датчан. Они брались уговорить ливонцев принять русские условия, и для этого было заключено перемирие на полгода.

Однако царю его советники сумели внушить – перемирие в Прибалтике в данный момент выгодно самой России. Именно сейчас, пока Девлет-Гирей не оправился от бедственного похода, настал подходящий момент нанести смертельный удар по Крыму. Полки из Прибалтики перебрасывались на юг. Под руководством Алексея Адашева и Сильвестра составлялись и зачитывались воззвания о крещении в Крыму святого князя Владимира, о восстановлении креста над древним Херсонесом. Одним из тех, кого увлекла эта пропаганда, был Вишневецкий. Адашев наобещал ему, что он после победы станет князем крымским или, по крайней мере, днепровским.

В феврале 1559 г. Вишневецкого отправили на Северский Донец, он должен был готовить флотилию и атаковать «от Азова под Керчь». Игнатий Вешняков получил приказ ехать на Дон, соединиться с Вишневецким и строить там крепость, базу для походов на Крым. А на Днепр послали брата царского приближенного, Данилу Адашева, поручили строить лодки и «промышляти на крымские улусы». 11 марта Боярская дума приняла приговор собирать войско против хана. Возглавить его должен был сам царь, и Михаила Воротынского отправили на рекогносцировку в Дикое Поле «место рассматривать, где государю царю и великому князю и полкам стояти»…

Начало кампании было многобещающим. Данила Адашев с корпусом из 5 тыс. детей боярских, стрельцов и казаков на лодках появился на Днепре. Здесь к нему присоединились 3 тыс. украинских казаков. Спустились по реке, вышли в море и захватили два турецких корабля. Потом высадились на западном побережье Крыма и наделали колоссальный переполох. Перепуганные татары ринулись бежать вглубь полуострова. Хан силился собрать войско, но в полной неразберихе утратил управление своими подданными. Не мог найти удравших мурз, мурзы не могли отыскать рассыпавшихся воинов. Царские ратники и казаки две недели опустошали города и селения, набрали огромную добычу, освободили тысячи невольников и беспрепятственно отплыли назад.

В устье Днепра остановились. Среди пленных оказалось какое-то количество турок, Адашев отослал их к паше Очакова и принес извинения – объяснил, что царь воюет только с Крымом, а с Османской империей сохраняет мир. Паша и сам приехал к воеводе с подарками, заверил в «дружбе». Хотя своим визитом он, скорее всего, специально задерживал русских. Девлет-Гирей кое-как успел оправиться и с тучей конницы помчался к Днепру, чтобы перехватить флотилию возле порогов. Не тут-то было! Казаки и стрельцы заняли оборону на островах, отразили татар огнем, и хан, потеряв немало всадников, ушел прочь.

Еще одну победу одержали донские казаки атамана Черкашина, разбили крымцев на Донце, прислав в Москву «языков». Несколько легких отрядов татар перехватил и уничтожил Вишневецкий. А Вешняков построил на Верхнем Дону крепость Данков. Эти успехи праздновались по всей стране. Летопись радостно извещает, что «русская сабля в нечестивых жилищех тех по се время кровава не бывала… а ныне морем его царское величество в малых челнех якоже в кораблех ходяще… на великую орду внезапу нападаше и повоевав и, мстя кровь христианскую поганым, здорово отъидоша». Да и впрямь было чему порадоваться. То крымцы к нам «в гости» ходили, а теперь и мы к ним пожаловали!

Хотя удары с Днепра и Дона должны были только подготовить почву для главного наступления. Полки уже стояли на Оке, подвозили обозы, к армии прибыл государь. Оставалось дать команду – вперед! Приближенные убеждали Ивана Васильевича, что победа будет совсем не трудной. Если Крым запросто громят казачьи отряды, сможет ли он противостоять всей русской армии? Но здесь стоит задаться вопросом, имел ли шансы Иван Грозный после Казани и Астрахани завоевать еще и третье ханство? Нет, не имел. Казаки нападали налегке, на лодках. А большому войску, чтобы добраться до Крыма, требовалось преодолеть сотни километров степей – под палящим солнцем, при нехватке воды, продовольствия. Можно вспомнить, какими последствиями обернулись Крымские походы Голицына в конце XVII в. Ворваться в Крым так и не смогли, но потеряли десятки тысяч людей, умерших от перегрева, жажды, болезней. А во времена Голицына граница лежала гораздо южнее, идти предстояло ближе…

Получалось, что советники подталкивали царя в пропасть. Но Иван Васильевич был уже опытным военным. Прежде чем принять окончательное решение, он еще раз проверил возможные трудности и препятствия. Вызвал «для совета» казачьих атаманов и воевод, уже повоевавших в степях. А после обсуждения с ними пришел к выводу – вести армию через Дикое Поле нельзя. Как ни уламывали его Курбский и иже с ним, приказа о походе он не отдал. В войне с Крымом Иван Грозный выбрал другую тактику – ту, которая уже показала свою эффективность. Днепровским и донским казакам он послал повеление по-прежнему тревожить Крым. А казачьи налеты использовал для давления на хана. Отписал Девлет-Гирею: «Видишь, что война с Россией уже не есть чистая прибыль. Мы узнали путь в твою землю…»

Но в это же время поползли по швам столь выигрышные дипломатические комбинации, которые строил Адашев. Весной 1559 г. в Москву пожаловало посольство Литвы. Его ждали уже давно, с нетерпением. Сигизмунд II много раз обещался прислать его – заключать союз против Крыма. Но вместо союза послы с ходу потребовали… вернуть Смоленск! А король в своем послании указал, что он «запрещает» русским «воевать Ливонию», отданную императором под его покровительство. Зато передышкой в Прибалтике Литва, шведы, датчане воспользовались в полной мере. Орден стал получать от них и материальную, и военную помощь, мысли о капитуляции отбросил. А в августе 1559 г. в Вильно был подписан договор о переходе Ливонии в «клиентелу и протекцию» Сигизмунда. Причем в одном из пунктов Литва и Орден обязались честно разделить между собой будущие завоевания в России! Они намеревались уже не обороняться, а наступать! Прибалтийские рыцари настолько окрылились, что даже не дождались окончания перемирия. На месяц раньше вероломно атаковали русские гарнизоны, захватили их врасплох.

А те же самые советники, которые завели политику страны в ловушку, предлагали теперь царю выход – оставить Ливонию. Этой ценой примириться с Литвой, заключить с ней союз и бросить все силы на Крым. Сильвестр наседал на Ивана Васильевича, внушая ему, что ничего другого не остается. Доказывал, что ливонцы и литовцы все-таки «христиане». Стало быть, православному царю надо сражаться не против них, а заодно с ними. Получалось, что Россия разгромила Орден только для того, чтобы подарить его Литве! А после этого требовалось любезно раскланяться с Сигизмундом, подружиться с ним и ради «христианского» единства схватиться с татарами и турками.

Царю подобный поворот совершенно не понравился, он не соглашался. Но в октябре он уехал на богомолье и вдруг узнал, что Адашев в его отсутствие самовольно ведет переговоры с литовцами, выражает готовность уступить их требованиям. А последнюю точку в выборе дальнейшей политики, да и в существовании «избранной рады», поставили украинские казаки. На перевозе через Днепр они перехватили литовских гонцов, везших в Крым грамоту от Сигизмунда. Ее доставили Грозному. Король писал, что направляет к Девлет-Гирею «большого посла с добрым делом о дружбе и братстве» и обещает платить ежегодные «поминки», чтобы хан «с недруга нашего с Московского князя саблю свою завсе не сносил». И с таким «союзником» предлагалось мириться любой ценой! Отдать ему на блюдечке Прибалтику только ради того, чтобы вместе с ним воевать против «врагов Христа»!

После эдаких открытий царь решительно избавился от своих давних советников. Правда, об измене он еще не подозревал. Адашева и Курбского назначил в армию, Сильвестр оскорбился и ушел в монастырь. А войска Иван Васильевич нацелил снова на Ливонию и нанес ей окончательное поражение. Но в Эстонии высадились шведы, датчане. В 1561 г. открыла боевые действия Литва. При таком раскладе воодушевился и Девлет-Гирей, о мире он теперь даже слышать не хотел. Его союз с Сигизмундом из тайного стал официальным.

Война приобрела тяжелый и затяжной характер. А большинство днепровских казаков по-прежнему служило царю. Оставалось в родных местах, защищало их от татар, но и для России казачьи рейды с Днепра и Дона были лучшим средством нейтрализовать хана. Вишневецкий по приказу Ивана Васильевича еще раз ходил в Кабарду, сорганизовал горцев и казаков «промышляти над крымским царем». Но постепенно он разочаровался в русской службе. Южное направление стало не главным, а второстепенным. Здесь уже нельзя было выдвинуться, рассчитывать на громкую славу и дальнейший взлет карьеры. Перспективы стать князем крымским или днепровским, которыми вскружил ему голову Адашев, развеялись как дым. Осталась скромная роль командира небольших отрядов, выполняющих трудные, но не слишком заметные, вспомогательные задачи.

В течение нескольких лет Вишневецкий выжидал, надеялся, но убедился – положение не изменится. Война с Литвой надолго, и наступления на Крым не будет. В 1563 г. он обратился к Сигизмунду, просил принять его обратно. Король обрадовался: гетман подаст пример всей Украине, приведет казаков под его знамена. Обласкал князя, возвратил ему староство Каневское и Черкасское. Однако многие казаки не поддержали такого решения гетмана. Атаманы Савва Балыкчей Черников, Ивашка Пирог Подолянин, Ивашка Бровка и другие объявили, что отказываются ему повиноваться. Хотя и самого Вишневецкого отнюдь не удовлетворило новое положение. Фактически он вернулся к тому же, с чего начинал. Попал на второстепенную должность одного из пограничных начальников. От царя откололся, а от короля ни помощи, ни денег ждать не приходилось. Но тут князю подвернулась очередная авантюра.

В соседней Молдавии уже несколько лет кипели смуты, боярские кланы грызлись и резались между собой. Заговор против господаря Александра Лэпушняну возглавил некий Иоанн Гераклид. Он был греком, солдатом-наемником, служил в разных странах, перешел в протестантскую веру. А в Молдавии придумал себе знатное происхождение, получил помощь от германского императора, на его деньги нанял разношерстное воинство, в том числе отряд казаков. В бою с дружинами господаря одержал победу, Александр сбежал к туркам. Гераклид сел на престол. Но он принялся откровенно грабить страну, ввел огромные подати, обирал даже церкви, напустил в Молдавию протестантов. В 1563 г. народ восстал. Однако и бояре подсуетились. Под предводительством молдавского командующего, гетмана Томши, внезапно напали и перебили наемников Гераклида. Его захватили в плен, и Томша собственноручно забил его до смерти дубинкой. Стал господарем под именем Стефана VII.

Но простонародье не желало подчиняться новому узурпатору, видело в нем очередного боярского ставленника. Хотя враги у Томши были и среди бояр. Одна из группировок вынашивала планы избавиться от владычества султана и перекинуться под власть польского короля. Она сочла, что подходящим господарем может стать Вишневецкий, обратилась к нему. Князь загорелся – почему бы ему не сесть на престол Молдавии? Собрал отряд казаков и ринулся туда. Но он жестоко просчитался. Молдаване восприняли его как очередного самозванца – а самозванцы их уже допекли. Люди объявляли «лучше слушаться одного султана и любого господаря, которого он пришлет, чем терпеть такие мучения и убытки на пользу боярам». К Вишневецкому никто не присоединялся, он очутился в чужой стране среди чужого народа. Томша-Стефан окружил его своими войсками. В надежде выпутаться князь согласился вступить в переговоры. Ему гарантировали безопасность, но обманули. Схватили и выдали туркам. Вишневецкого привезли в Стамбул и предали мучительной казни. Повесили на крюке под ребро. Он был жив еще три дня. В нечеловеческих страданиях ругал своих палачей, хулил их веру, и турки добили его.

А днепровские казаки после отъезда и гибели Дмитрия Вишневецкого раскололись. Старостой Черкасским и Каневским король назначил племянника гетмана, Михаила Вишневецкого. Он увлек часть казаков воевать против русских. Вместе с аккерманскими татарами совершил набег на черниговские и стародубские волости, разорял деревни, осадил городок Радогощ и сжег посад. Но на него выступил северский воевода Иван Щербатый с ратниками, местным ополчением и казаками. Перехватил и наголову разгромил отряд Вишневецкого.

Но другая часть казаков, те самые атаманы, которые вышли из подчинения гетману и не пожелали возвращаться под власть короля, отделилась. Они вспоминали Сечь на Хортице и ушли за пределы литовской территории вниз по Днепру, обосновались за порогами. Они и стали «запорожцами» – или Низовым войском. Доложили в Москву, что они будут и дальше служить царю. Иван Грозный отнесся к ним с полным доверием. Выслал жалованье, боеприпасы, и они возобновили операции против татар. Удивляться такому выбору не приходится. От России украинские жители никакого зла не видели. Зато от крымских союзников короля им доставалось очень крепко. Например, в 1567 г. Сигизмунд готовился к наступлению, собирал большую армию, истратил на нее все средства и не смог вовремя послать дань в Крым. А Девлет-Гирей за такую провинность вполне «официально» испросил разрешения у султана и устроил набег на королевские владения. Что ж, задержка дани оказалась очень хорошим предлогом – хватать полон по украинским селам было куда проще и безопаснее, чем лезть на русские крепости и полки.

У запорожцев появился и новый предводитель. Им стал князь Богдан Ружинский. Он тоже был из очень знатного рода, из Рюриковичей – потомком русских удельных князей. Ему принадлежали богатые села на Волыни, отец имел в литовских войсках чин полковника. Но при татарском набеге (вероятно, в 1557 г.) была убита его мать, в крымском плену сгинула молодая жена, и князь ушел к казакам, посвятил свою жизнь борьбе с хищными соседями. Польский историк Папроцкий писал о нем: «Муж сердца великого. Презрел он богатства и возлюбил славу защиты границ. Оставив временные земные блага, претерпевая голод и нужду, стоит он как мужественный лев, и жаждет лишь кровавой беседы с неверными». Казаки избрали его гетманом – в их среде он получил прозвища «Богданко» и «Черный гетман».

А на татарские вторжения запорожцы отвечали адекватно. Причем в походах к ним охотно присоединялись и те казаки, которые оставались в украинских городах. Из Стамбула и Бахчисарая к Сигизмунду катились жалобы, что они «из года в год, зимой и летом» совершают нападения, угоняют скот, берут пленных. Писали, что в Черкассах, Каневе, Киеве, Брацлаве, Переяславле находится больше тысячи татарских женщин и детей, а дороги через степь стали настолько опасными, что гонцы с ханскими письмами не могут проехать в Польшу – приходится везти их окружным путем, через Турцию. Король реагировал. Посылал казакам гневные требования не трогать татар, угрожал страшными карами. Зато от Ивана Грозного они получали деньги, оружие, боеприпасы. Вот и посудите, кого из монархов казакам было логично считать «своим», кому из них служить?


Схватка с Османской империей

Невзирая на то что России пришлось сражаться с целой коалицией врагов, она справлялась. Царская дипломатия мастерски сумела перессорить между собой Литву, Швецию и Данию. С датчанами удалось заключить мир, со шведами – перемирие. А по Литве Иван Васильевич нанес суровый удар. В 1563 г. сам возглавил поход и овладел одним из крупнейших городов, Полоцком. Однако у Сигизмунда II имелся и тайный козырь – «пятая колонна» внутри России. Как выяснилось позже, князь Курбский пересылал противнику секретные сведения. Благодаря его информации литовский гетман Радзивилл сумел поймать в засаду и разгромить армию Петра Шуйского, выступившую на Минск. А когда расследование стало подбираться к Курбскому, он перебежал к королю. Выдал всю русскую агентуру в Литве, рассказал о состоянии крепостей, расположении войск.

Такие сведения позволили развернуть контрнаступление, и Курбский возглавил один из отрядов, свирепо опустошивший окрестности Великих Лук. А его сообщники остались в русской армии, под разными предлогами саботировали приказы царя. На него совершались покушения, умерла его отравленная жена Анастасия. Оппозиция вовсю орудовала в Боярской думе, оправдывала разоблаченных заговорщиков, смягчала им наказания. Но Иван Васильевич нашел средство и против этой напасти. Обратился напрямую к народу – к воинам, к москвичам, и его поддержали. В 1565 г. был введен чрезвычайный режим, опричнина. Царь стал Грозным не только для внешних врагов, но и для крамольников, отправляя их на плаху.

Хотя нарастали и трудности. Война затягивалась, росли потери. Из Скандинавии пришла чума, унесла множество жертв в народе и в армии – скученность людей способствовала распространению заразы. А у противников России был еще один увесистый камень за пазухой. Польская дипломатия с помощью папы римского и других западных держав подталкивали на нашу страну Османскую империю. Она была на вершине своего могущества. Кроме нынешней Турции, охватывала Балканский полуостров, Венгрию, Молдавию, Валахию, Северное Причерноморье, Грузию, Ближний Восток, Аравию, Северную Африку. Правда, огромная держава уже разлагалась изнутри. Стамбул утопал в роскоши, чиновники и вельможи становились продажными. Их покупали взятками богатые купцы и ростовщики, получали на откуп сбор податей, государственные подряды. Значительную часть рынков в Турции и Леванте стали контролировать флорентийские банкиры. Тут как тут оказывались иностранные дипломаты и шпионы.

Важную роль в политических интригах играл и гарем. Особенную известность в данном отношении приобрела уроженка Украины, жена Сулеймана Великолепного Роксолана. С легкой руки украинских писателей Михаила Орловского, Гната Якомовича, Осипа Назарука, Павла Загребельного, по книгам, телевизионным экранам и театральным подмосткам пошла гулять романтическая история о том, как татары похитили девушку в день свадьбы, как она попала в султанский дворец и сумела красотой, умом и добрым сердцем завоевать сердце правителя. Как пользовалась своим влиянием, отводя удары от любимой родины. Но все это – не более чем сказка.

Девица, которую умыкнули со свадьбы, в Турции считалась бы «второсортной» и шансов попасть во дворец не имела. Для султанского гарема покупали девочек 10–11 лет. Они проходили долгий курс воспитания, их учили танцам, музыке, поэзии, любовной технике. Соответственно, и Роксолана покинула Украину маленькой девочкой. Польский посол Твардовский писал, что она была дочерью священника из Рогатина. Но подлинное ее имя неизвестно. В гареме она получила новое – Хюррем. Об имени Роксолана она, очевидно, не подозревала. Так ее прозвали европейские дипломаты из-за «русского» происхождения: на западе считали, что русские являются потомками древнего народа роксаланов.

А для того, чтобы добиться расположения монарха, красоты и доброты было вовсе не достаточно. В гареме была масса редких красавиц, и карьера представляла целый ряд ступеней: «гезде» (замеченная), «икбал» (побывавшая на ложе), мать ребенка султана. На каждой ступени кипело жесточайшее соперничество. В ходу были клевета, доносы, яды, и проигравшие нередко платили жизнями. Роксолана в полной мере освоила искусство гаремной борьбы. Она сумела пройти этот путь, одолев всех противниц. Дочь священника без колебаний сменила и веру. Она смогла из наложницы стать законной женой Сулеймана. Подсидела его старшую жену, мать наследника престола. Султан выслал ее к сыну, наместнику в Малой Азии, и Роксолана заняла ее место. Это была умелая и коварная карьеристка, и что-что, а судьбы покинутой родины ее интересовали меньше всего.

Она добилась безграничного влияния на мужа и стала центром интриг вокруг трона. Через евнухов и служанок ее расположение старались заслужить сановники, дипломаты, те же ростовщики и купцы, проворачивая свои дела. А главной ее целью стало возвести на трон любимого сына Селима. Роксолана формировала партию своих сторонников, устраняла с пути конкурентов. Был оклеветан и предан смерти великий визирь Ибрагим-паша, один из лучших полководцев Сулеймана. А за его преемника Рустема-пашу Роксолана-Хюррем выдала свою дочь и вовлекла его в заговор против наследника престола Мустафы. Вместе с визирем они убедили султана, что наследник злоумышляет против него. Мустафа и его сын, внук султана, были казнены. А чтобы у Селима вообще не было конкурентов, Роксолана начала уничтожать сыновей Сулеймана от наложниц и случайных связей. Поиски велись по всей стране, и было убито около 40 детей султана. Честолюбивая дама жертвовала и собственными «нелюбимыми» детьми. Ее младший сын Джехангир был другом Мустафы, и его отравили.

Сама она умерла раньше мужа, но у султана остались лишь двое сыновей, оба от Роксоланы – Селим и Баязид. Выросшие в атмосфере злобы и борьбы за власть, они ненавидели друг друга и сцепились между собой. Партия сторонников, созданная матерью, обеспечила победу Селима, Баязид и 12 тыс. его воинов бежали в Персию. Но Сулейман Великолепный выплатил персидскому шаху 400 тыс. золотых, всех эмигрантов казнили, а Баязида с детьми выдали туркам, они были удушены – самому младшему из внуков султана было три года. Теперь наследник у него был только один: Селим.

Султан Сулейман никогда не был другом России. Не терял надежды получить Казань, Астрахань, Северный Кавказ, не отказался даже от «прав» на Рязанщину. Но от прямого столкновения он воздерживался. Понимал, что схватка будет трудной, а плоды пожмут поляки, Рим, германские Габсбурги. Он предпочел повернуть войска на запад, в 1566 г. начал войну против германского императора. Но в походе он умер, на трон взошел Селим II. Вот тут-то стало ясно, какие силы участвовали в интригах Роксоланы, какие друзья окружали ее любимого сына. Его имя не украсили прозвища Великого, Непобедимого, Завоевателя, как у других султанов. Его прозвали Селим Пьяница. Ясное дело, что споили его не правоверные мусульмане и не патриоты Турции. Его закадычным другом и первым советником стал Джао Микуэца, он же Иосиф Наси, богатый португальский еврей. Именно он поставлял вино ко двору, и султан даровал ему монополию на торговлю вином в Османской империи.

Но Иосиф возглавил и личную разведку султана, у него была какая-то отличная сеть осведомителей по всей Европе. Вероятно, он был связан с иезуитами. Селим круто изменил политику отца. Войну на западе прекратил, даже отдал германскому императору часть Венгрии (хотя венгры были против, они считали, что в турецком подданстве им живется лучше). А в Россию в 1566–1567 гг. вдруг понаехали «турские купцы». Они регулярно бывали в нашей стране, но летописи отметили особенный наплыв. Естественно, среди них были не только купцы. Эмиссары султана снова появились в Поволжье, у ногайцев, на Кавказе.

В Казани и Астрахани татарская знать пообещала им – как только придут турки, они поднимут восстание. В Дагестане шамхал Тарковский и хан Тюменский объявили себя союзниками султана. Почуяв, что расклад сил меняется, ногайцы выразили готовность действовать вместе с крымским ханом, на его сторону перекинулись черкесские князья. А в Стамбуле принялись раздувать возмущение по поводу того, что русские построили на Кавказе крепость, Терский городок. Преподносилось, будто царь влез чуть ли не в османские владения, угрожает Закавказью, хочет захватить Азов. В Крым приехал новый наместник Касим-паша, которому предстояло возглавить армию. С ним прибыли корабельные мастера, специалисты по осадам крепостей.

1569 г. начался с подлого удара Литвы. Отряд пана Полубенского, переодетый опричниками, подошел к Изборску. Крепость была сильной, но кто посмеет не пустить приближенных государя? Литовцы захватили город, учинили резню и грабеж, погромили церкви. Закрепиться в Изборске они не успели, сразу же подошли русские войска и вышибли обманщиков. В ответ царь направил свои полки потрепать литовские земли.

Но по весне турецкие корабли привезли в Азов артиллерию, 2 тыс. янычар, команды землекопов. Сухим путем пришли 15 тыс. спагов, отборной турецкой конницы. 50 тыс. крымских татар. План намечался грандиозный. Подняться по Дону, прорыть канал в Волгу, провести туда флот и захватить Астрахань и Казань. Девлет-Гирей возражал. Доказывал, что с каналом ничего не получится. Предлагал вместо этого поход на Тулу или Рязань. Но тут уж Касим ничего не мог поделать, приказ утвердил сам султан.

Ведь одно лишь появление османов на Волге должно было вызвать восстания в Астрахани и Казани.

В июне по Дону двинулось более 100 судов. Войско достигало 90 тыс. человек (вместе с рабочими). Донские казаки такой лавине сопротивляться не могли, да и не пытались. Многие из них находились на службе в Ливонии и Литве. А те, кто был дома, уходили, бросая свои городки. Однако большие турецкие корабли были не приспособлены для плавания по реке. Постоянно садились на мели, их приходилось разгружать, стаскивать. Армада ползла до Переволоки полтора месяца и добралась лишь в августе. Касим-паша разбил лагерь и распорядился приступить к работам.

Царь в полной мере осознавал нешуточную угрозу. Еще в начале года, узнав от своей агентуры и дипломатов о цели неприятельского похода, он отправил в Астрахань воеводу Долмата Карпова с подкреплениями. А когда дошли вести о турецком вторжении, повелел собирать армию в Нижнем Новгороде, командующим назначил своего двоюродного брата, Владимира Старицкого. Приказал ему не дожидаться, пока стянутся все силы. Посадить на струги и лодки тех, кто есть под рукой, и экстренно бросить на выручку Астрахани «плавную рать» под началом князя Петра Серебряного. Хотя Владимир Старицкий долго ехал до Нижнего Новгорода, принялся устраивать торжества и пиры. Полки, прибывшие к нему, так и простояли в бездействии. Да и князь Серебряный вдруг проявил робость. Доплыл до Царицына острова и узнал, что на Переволоке стоят крупные силы. На Волге у турок никаких судов еще не было. Но князь даже не попытался проскочить мимо них. Отступил вверх по реке и остановился.

Иван Грозный еще не знал, что одновременно с турецким нашествием готовился удар изнутри. В заговоре участвовали его приближенные, Басмановы и Вяземский, другие высокопоставленные лица, новгородские бояре, и на престол намечали возвести именно Владимира Старицкого. План был согласован с королем Сигизмундом, с ним заключили письменный договор. Предполагалось убийство царя. У Старицкого под рукой была армия, он должен был идти на Москву и занять ее. А поляки поддержат, за помощь им были обещаны Псков и Новгород. Как раз из-за этого государев двоюродный брат медлил, из Нижнего не выступал, пировал с воеводами и щедро поил ратников, завоевывая популярность.

Царь пытался использовать и дипломатические меры, его послы поехали к паше Кафы, выразили недоумение, что турки двинулись на Россию без всякого повода, объявления войны. Паша бросил послов в тюрьму. Но царь разослал призывы и к казакам. Вот они-то откликнулись сразу. Запорожцы напали на окрестности Очакова, угнали 15 тыс. овец, 3 тыс. волов, табуны коней. А вскоре с Днепра выступил на помощь Астрахани корпус из 5 тыс. человек – соединились черкасские казаки, запорожцы Ружинского, «охочекомонные полки» (то есть из конных добровольцев).

В «Истории Русов, или Малой России» содержится известие, подхваченное многими исследователями, что возглавил поход каневский и черкасский староста Михаил Вишневецкий, причем по приказу короля – дескать, Сигизмунд его послал «на помощь царю под Астрахань, к которой шли турки и татары. Выступив из Черкасс, на дороге присоединил он к себе полки охочекомонные и часть запорожцев». Но это или ошибка, или преднамеренное искажение. Вообще, «История Русов» – весьма ненадежный источник. Она составлялась неизвестным автором во второй половине XVIII в., вобрала в себя массу неточностей, устных преданий. Помогать царю и спасать Астрахань в 1569 г. Сигизмунд никак не мог. Между ними шла война, а рыцарским благородством король не отличался. В это же время он поддерживал связи с заговорщиками в России, да и к Касиму-паше под Астрахань приезжали польские послы. Уговаривали его ни в коем случае не снимать осаду. Обещали, что Сигизмунд поможет туркам, предпримет наступление и отвлечет царские войска. А в следующем году Литва и турки из Астрахани смогут ударить на русских с двух сторон.

Таким образом, можно однозначно утверждать: если упоминание Михаила Вишневецкого не ошибочно, если его не перепутали с каким-то другим казачьим предводителем, то он действовал по собственной инициативе. Впрочем, можно высказать и другую версию. Что приказ короля действительно существовал, и Сигизмунд послал Вишневецкого к Астрахани. Но не в помощь царю, а в помощь Касиму-паше! Обозначить союз, подсобить советами, а заодно стать королевскими глазами и ушами в турецком лагере. Ведь черкасский и каневский староста уже ходил на Русь с аккерманскими татарами. Но Вишневецкий оказался заложником казаков, их настроений – особенно после встречи с запорожцами. Кому хочется быть изрубленным? Вот и вынужден был стать «спасителем» Астрахани. А реальное руководство, скорее всего, осуществлял Богдан Ружинский. Ну а позже, чтобы сохранить лицо, была рождена более красивая легенда.

Тем временем Касим-паша уже успел убедиться, что прорыть канал до Волги и впрямь нереально. Велел перетаскивать суда волоком, с помощью катков, но они были слишком тяжелыми, ничего не получалось. Однако обозначился иной вариант. К паше прибыла делегация астраханских татар и заверила, что корабли ему не понадобятся. Пускай турки побыстрее наступают, а астраханцы обеспечат их судами, будут снабжать войско, откроют ворота города. Касим согласился. Отправил флот с артиллерией и припасами обратно в Азов, а армия двинулась налегке, взяла лишь 12 орудий. 16 сентября турки и татары подошли к Астрахани, и «астороханские люди со многие суда к ним приехали». Начали строить осадный лагерь.

Но воевода Карпов действовал энергично и решительно. Он изготовил крепость к обороне, взял под контроль городские кварталы, патрулировал их, чтобы не допустить мятежа. Ворота перед турками не открылись. А в тылах появились малороссийские казаки, объединились с донскими. Начали партизанскую войну, пресекли сообщение между армией Касима и Азовом. Удар они нанесли не по вражескому войску, а по изменившим астраханцам, захватили и разметали «многие суда». Несколько атаманов с казаками явились к князю Серебряному, сообщили, что путь по Волге расчищен, и провели его флотилию с ратниками в город.

Для турок казачий удар по астраханцам обернулся бедствием – они остались без снабжения. Перед ними была крепость с сильным гарнизоном. Штурмовать ее с 12 легкими пушками нечего было и думать. А вести осаду значило зимовать в голой степи, в кольце казачьих отрядов. Припасов уже не хватало, голодные воины начали бунтовать. 26 сентября Касим поджег лагерь, повел армию назад. Вот тут-то к нему прибыли гонцы султана с польскими послами. Селим писал, чтобы паша непременно держался под Астраханью до весны, что придет новая армия и вслед за Астраханью предполагается вторжение в саму Россию, об этом уже договорились с Сигизмундом. Поляки убеждали пашу в том же самом.

Но выполнить их пожелания Касим уже не мог. Распространялся слух, что вслед за Серебряным идут многочисленные царские полки. А казаки клевали со всех сторон. Турки и татары кричали, что русская армия уже пришла, что их окружают. Армия, теряя дисциплину, покатилась прочь от Астрахани. Но и прямой путь по Манычу перекрыли казаки. Османы не знали их численности, передавали друг другу, что это царские рати. Пробиваться не рискнули, свернули южнее – пошли через прикаспийские степи, без еды, по безводным местам. Падали кони, умирали люди. А в предгорьях Кавказа на них посыпались нападения кабардинцев и терских казаков. Лишь через месяц жалкие остатки воинства добрались до Азова. Однако казаки и в Азов подпустили «красного петуха». От пожара взорвались пороховые запасы, разрушив крепость. Погибла пристань, сгорели военные корабли. Турецкий поход, намеченный на следующий год, был отменен.

Иван Грозный похвалил казаков, наградил щедрым жалованьем. Оценив такое отношение со стороны царя, часть казаков, пришедших с Украины, решила остаться на Дону. В 1570 г. они основали Черкасский городок – будущую столицу войска Донского. Судя по названию, остались черкасские казаки. Это может служить косвенным подтверждением их конфликта со своим начальником. Они не стали возвращаться с Вишневецким на родину, где староста мог отомстить.

Между тем планы заговорщиков тоже сорвались. Они предприняли покушение 9 сентября – как раз в тот момент, когда турки приближались к Астрахани. Но Господь уберег царя. От яда скончалась «в муках, в терзаниях» его вторая жена, кабардинская княжна Мария Темрюковна. Расследование выявило подкупленного царского повара. Он выдал заказчика – Владимира Старицкого. Потянулись нити к другим изменникам в Москве, Новгороде. Разветвленный заговор удалось выкорчевать, около 1,5 тысячи изменников было казнено, других отправили по тюрьмам и ссылкам. Хотя выловили не всех, некоторые сумели скрыться. Вдобавок ко всем бедам еще раз прокатилась чума. От нее вымерла значительная часть русской армии, осаждавшей Ревель (Таллин).

Иван Грозный надеялся, что турки и крымцы после провала под Астраханью образумятся. Его послы ездили в Бахчисарай, Стамбул. Но Селим Пьяница и Девлет-Гирей отвергли мирные предложения. В 1570 г. крымские царевичи круто погромили Кабарду, отомстили ей за помощь русским. Совершили налеты на рязанские, каширские, новосильские окрестности. Появился и Девлет-Гирей. Его отряды были замечены у Тулы, прорывались к Дедилову. Государь собрал на Оке армию во главе с Бельским и Мстиславским. Но татары в серьезные бои не вступали. «Прощупывали» рубежи, хватали полон, а получив отпор, сразу обращались вспять.

А по весне 1571 г. Девлет-Гирей поднял всю орду, присоединились ногайцы. Сперва хан намечал ограниченные задачи, хотел захватить и разграбить Козельск. Но к нему явились уцелевшие изменники во главе с Башуем Сумароковым и Кудеяром Тишковым. Звали идти прямо на Москву. Сообщили, что в России «два года была меженина великая и мор», что войска «в Немцех», а у государя «людей мало». Предложили показать броды на Оке… Иван Грозный получил от казаков донесения о набеге. На Оку вышла армия Ивана Бельского. Ждала возле самых удобных переправ у Серпухова, выслала разведку, но татары не появлялись. Хотя орда повернула в западном направлении. Переправилась через Оку в верховьях реки, обошла русское войско и ринулась к столице.

Бельский узнал и тоже погнал полки к Москве. Мчались без отдыха, чуть-чуть опередили врагов. Влетели в город, отбросили атаку крымцев. Но татары подожгли Москву. Стояла сушь, жара, дерево заполыхало. Случился один из самых страшных пожаров столицы. Люди сгорали, набивались в каменные церкви и задыхались от дыма, лезли в Москву-реку и давили друг друга, тонули. Задохнулся сам Бельский, спрятавшийся в погребе, погибла большая часть его армии. Но и многие татары, кинувшиеся грабить, стали жертвами пожара. Крымцы опасались, что подойдет царь со свежими полками. А Девлет-Гирей в общем-то не рассчитывал на такой успех. Его орда шла грабить налегке, поэтому он предпочел нахватать побольше «ясыря» и повел воинство назад. Перед Сигизмундом он хвастался, что угнал 60 тыс. пленных и 60 тыс. русских погибло в пожаре.

На набег сразу же ответили казаки. Запорожцы «впали за Перекоп», разорили крымские улусы. А волжские казаки отплатили ногайцам, захватили и сожгли их столицу Сарайчик. Но эти удары не шли ни в какое в сравнение с ущербом России. Девлет-Гирей прислал к царю оскорбительный подарок – нож. Дескать, можешь зарезаться. Насмехался, что прислал бы коней, но они «утомились», вывозя добычу. Что ж, положение нашей страны было действительно критическим. Сгорела Москва, огромные потери понесли и войска, и мирное население. Причем после чумы, после долгих лет войны с Ливонией, Литвой, Швецией. Требовалась хотя бы передышка. Царь опять направил посольства в Крым и Стамбул, просил о мире. Шел на очень большие уступки. Соглашался уйти с Кавказа, приказал срыть Терский городок, раздражавший турок. Соглашался платить «поминки» хану и даже отдать Астрахань.

Но теперь врагам России этого показалось мало. В Турции русских дипломатов встретили грубо и заносчиво. Селим II объявил свои условия: «Отдай Казань, отдай Астрахань, а сам стань подручным нашего высокого порога» – требовал, чтобы царь признал себя вассалом Османской империи, таким же, как властители Молдавии или Валахии. В Крыму были настроены еще более решительно. Зачем брать часть, если можно взять все? Прошлый поход показал, как легко громить Русь. Значит, оставалось ее добить. В Бахчисарае уже распределяли наместничества – кому из мурз дать Москву, кому Владимир, Суздаль. Евреи-работорговцы вызывались финансировать поход, а за это получали от хана ярлыки на беспошлинную торговлю в русских городах, по Волге, Оке.

Девлет-Гирей повелел воинам «не расседлывать коней». А вслед за ним и турки намеревались двинуть свои полчища, закрепить владычество над Россией. Стало известно, что Селим просит у Сигизмунда «одолжить» Киев – хочет сделать его промежуточной базой для операций на севере. Молдавский господарь получил приказ султана строить мосты на Дунае и запасать продовольствие для войск. В общем, было ясно, что предстоит жаркая схватка. И речь шла уже не о территориях, не о взятых или потерянных городах. Речь шла о самом существовании России… Но сил у царя было слишком мало!

Множество воинов умерло от чумы. Под Ревелем и в Москве погибли две армии. А ведь дети боярские с малых лет обучались сидеть на коне, владеть оружием. Заменить таких профессионалов было некем. У других пострадали хозяйства, крестьяне умерли от эпидемии или были угнаны татарами. Помещики не могли привести положенное количество ратников. Раньше царское войско умножали черкесы, ногайцы, черемисы, башкиры. Сейчас одни из них перешли к врагам, другие стали ненадежны.

По призыву царя стекались жидкие отряды. Но их еще и надо было разделять. Разгромом Руси непременно воспользовались бы Литва, шведы, взбунтовались бы казанские и астраханские татары. Приходилось усиливать войска в Поволжье, гарнизоны на западных рубежах. Основную армию, на Оке, Иван Грозный поручил самым талантливым полководцам, Михаилу Воротынскому и Дмитрию Хворостинину. Отдал им лучшие части, которые у него имелись: опричников, московских стрельцов, личную царскую гвардию из иностранных солдат. Но этого было мало. Сохранились данные, сколько воинов собралось на Оке. Разрядный приказ сообщал: «И всего во всех полках со всеми воеводами всяких людей 20.043, опричь Мишки с казаки».

Опричь Мишки с казаки – потому что спасать Россию пришел казачий Дон с атаманом Михаилом Черкашиным. Хотя население на Дону было еще небольшим, по разным оценкам отряд составлял 3–5 тыс. человек. А в числе 20 тысяч «опричь Мишки» было еще 2 тыс. казаков. Тысячу волжских казаков наняли за свой счет Строгановы, и пришла тысяча «казаков польских наемных с пищальми». Это были запорожцы. По планам, казакам предстояло действовать на лодках, прикрывать переправы Оки, а если хан будет отступать, нападать из засад, отбивая полон. Но надежды на это были слабыми. Слишком неравными выглядели силы.

Государственную казну эвакуировали в Новгород. В мае, проведя смотр войск, туда выехал и сам царь. Нет, он никогда не был трусом, его не раз видели в боях, в эпицентре пожаров. Но требовалось даже в самом крайнем случае сохранить управление государством – а значит, и само государство. Собственной смерти Иван Васильевич не боялся, относился к ней по-православному. В Новгороде он составил новое завещание. Очень необычное завещание. Здесь и подробная исповедь царя перед Господом, и политическое завещание сыновьям Ивану и Федору – беречь Веру, Отечество, его целостность, крепить самодержавие. Иван Грозный предусматривал даже варианты, что его сыновьям не придется царствовать, что они станут изгнанниками. Писал, что они должны всегда стоять заодно, не позволять стравливать себя. Он на самом деле готовился погибнуть. Но погибнуть он мог только на последнем рубеже обороны, исчерпав все возможности борьбы. Пока царь был жив – и Россия жила.

А на юге скапливались тучи. Села на коней вся крымская орда, ногайцы. К Девлет-Гирею пришли отряды кавказских горцев, ополчения Азова, Очакова, Кафы, Темрюка, Тамани. Султан прислал янычар, артиллерию. Великий визирь Мехмед Соколлу отправил к Девлет-Гирею многочисленных вассалов собственного двора. Исследователи признают, что поход был совершенно не похожим на прежние набеги татар. Раньше они приходили как грабители, не обременяя себя лишним имуществом. Теперь шли завоеватели, с огромными обозами. Численность армии достигала 100–120 тыс., а со слугами и обозными – до 200 тыс.

Летом эти полчища двинулись на Русь. При их приближении крестьяне прятались по лесам, гарнизоны крепостей затворяли ворота. Но неприятели не отвлекались на пограничные города. Их целью была Москва. 27 июля они вышли к Оке у Серпухова. На противоположном берегу заняла позиции рать Воротынского, выставила батареи. Вдоль реки были вбиты ограждения из кольев, препятствие для конницы. Крымские разъезды были отброшены. Однако Девлет-Гирей собрал сведения о местности. Тоже выставил пушки, завязал перестрелку, показывая, будто готовятся форсировать Оку. А главные силы скрытно перебазировались в другое место, ночью стали переправляться через Сенькин брод. Сторожевой полк Ивана Шуйского, стоявший на этом направлении, был опрокинут.

Воевода Хворостинин узнал, что враг уже на левом берегу, и пытался задержать его, спешно направил полк правой руки на рубеж реки Нары. Но он даже не успел выйти на позицию, его с ходу отбросили. Неприятельское войско обошло русскую и по Серпуховской дороге устремилось к Москве. Защитников там вообще не было… Казалось, прошлогодняя история повторяется. Но во главе русских войск стояли другие военачальники. Они не стали наперегонки с противником мчаться к столице, а затеяли другую игру. По дороге между лесов и болот лавина татар и турок растянулась многокилометровой змеей. А наши ратники вцепились ей в хвост, оттягивая на себя.

Хворостинин, собрав всю конницу, бросился в погоню. Ударил на арьергард, которым командовали крымские царевичи, погромил обозы. Хан уже дошел до реки Пахры возле Подольска. Узнав о нападении на тылы, он остановился и выделил сыновьям еще 12 тыс. всадников, чтобы устранили досадную помеху. Но русская пехота, артиллерия, казаки подтягивались следом за конницей и встали возле церкви Воскресения Христова в селе Молоди. Место было удобное, на холме, прикрытом речкой Рожайкой. Здесь поставили гуляй-город, передвижное укрепление из щитов на телегах. А наша кавалерия под натиском крымцев покатилась назад. Удирая по дороге, подвела разогнавшихся татар прямо под батареи и ружья гуляй-города. Врага покосили огнем.

И хан сделал именно то, ради чего предпринимались все усилия. Не дойдя до Москвы 40 верст, повернул обратно. Решил уничтожить русскую рать, а потом уж ему достанется и столица, и беззащитная страна. 30 июля разгорелось сражение. Противник обрушился всей массой. Шесть приказов московских стрельцов, 3 тыс. человек, прикрывавших подножие холма у Рожайки, полегли до единого. Татары сбили с позиций и конницу, оборонявшую фланги, заставили отступить в гуляй-город. Но само укрепление устояло, отражая все атаки. Были убиты ногайский хан, трое мурз. А лучший крымский полководец Дивей-мурза решил лично разобраться в обстановке, неосторожно приблизился к гуляй-городу. «Резвые дети боярские» во главе с Темиром Алалыкиным выскочили из укрепления, порубили свиту и захватили Дивея в плен.

Враг понес такой урон, что двое суток приводил себя в порядок. Но и русская армия оказалась заперта в укреплении почти без еды и фуража, отрезана от воды. Люди и кони слабели, мучились. Воины пытались копать колодцы «всяк о своей голове», но ничего не получалось. Хотя полчища неприятелей не могли долго стоять на одном месте. Они разорили все вокруг, сожрали все продовольствие, какое смогли найти в окрестных деревнях.

2 августа возобновился яростный штурм. Лезущие татары и турки устилали холм трупами, а хан бросал новые силы, волна за волной. Подступив к невысоким стенам гуляй-города, враги рубили их саблями, расшатывали, силясь перелезть или повалить, «и тут много татар побили и руки поотсекли бесчисленно много». Уже под вечер, воспользовавшись тем, что противник сосредоточился на одной стороне холма и увлекся атаками, был предпринят смелый маневр. В укреплении остались Хворостинин с казаками, пушкарями и иноземной гвардией, а конницу Воротынский сумел скрытно вывести по оврагу, двинулся в обход.

При очередном штурме неприятеля подпустили вплотную без выстрелов. А потом из всех ружей и пушек последовал страшный залп – по густой массе атакующих, в упор. Сразу же за шквалом пуль и ядер, в клубах дыма, защитники с криком бросились в контратаку. А в тыл хану ударила конница Воротынского. И орда… побежала. Бросая орудия, обозы, имущество. Ее гнали и рубили. Погибли сын и внук хана, «много мурз и татар живых поимали». Несмотря ни на какую усталость, незваных гостей «провожали» до самой Оки – здесь 3 августа прижали к берегу и уничтожили 5 тыс. крымцев. Многие утонули при переправе. Вышли из крепостей гарнизоны южных городов, прятавшиеся крестьяне, преследуя и истребляя бегущих.

По всей Руси радостно затрезвонили колокола, зазвучали песнопения благодарственных молебнов. Победа! Да еще какая победа! Бесчисленные полчища рассеялись. Передавали, что до Крыма добралось лишь 20 тыс. татар. А турецкие янычары и артиллеристы сгинули до единого. Если татары и ногайцы имели какую-то возможность ускакать, то у пеших воинов, забравшихся так далеко в чужие края, шансов не оставалось. Россия была спасена. А Османская империя получила настолько суровый урок, что сотню лет не предпринимала поползновений на север.


«Бескоролевье» и фальшивка Стефана Батория

В XVI в. Европу расколола Реформация. Но и католицизм постепенно оправился от понесенных ударов. Во второй половине столетия он развил весьма активную политику. Западные банкиры прекрасно осознали, насколько выгодным предприятием является Ватикан. С папским двором переплелись крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Сакетти, Барберини и др. На Тридентском соборе латинское духовенство приняло программу Контрреформации – наступления на протестантов. Была реорганизована инквизиция. По Европе смрадно закоптили костры, истребляя инакомыслие. С 1540 г. начал действовать орден иезуитов – первая в мире профессиональная международная спецслужба, раскинувшая сети на разные континенты.

В католических странах члены ордена становились советниками и духовниками королей, подправляли их политику в нужное русло. В протестантских государствах выступали шпионами, организовывали мятежи. Неугодные фигуры устранялись руками убийц. В Африку и Азию поехали отряды миссионеров, вовлекать здешние народы в подданство папе. Испанцы огнем и мечом продолжали крестить Америку. На православных обращалось особое внимание. Для римского клира они представлялись не в пример ниже протестантов, их приравнивали к язычникам.

На Востоке плацдармом воинствующего католицизма оставались Польша и Литва. А Россию требовалось сломить военными ударами, чтобы она согласилась подчинить свою Церковь папе. Правда, подобные задумки наталкивались на серьезные препятствия. Во всех войнах русские одерживали верх. Одна из причин состояла в том, что Польша и Литва были объединены только «личной унией» – король у них был общий, а государства разными. У каждого свои законы, свое правительство, своя казна. Они были союзниками, но фактически воевала одна Литва. Поляки плохо поддерживали ее, раскошеливаться не желали, войско пополняли только отдельные паны и отряды шляхты. Но Рим и иезуиты спланировали операцию по объединению Литвы и Польши. Причем слить их требовалось таким образом, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения оставалась православной.

В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и единство обеспечивалось тем, что польские паны выбирали на свой престол литовских властителей из династии Ягеллонов. Чтобы подчинить литовцев польским законам, нужно было прервать династию. Сигизмунд II был верным проводником католической политики, но и сам он стал пешкой в грязных играх. Две его жены, Екатерина Австрийская и Барбара Радзивилл, были отравлены. Королю подсунули принцессу Елизавету Австрийскую, закрутился роман, и Сигизмунд узнал, что она беременна. Женился на ней, но известие оказалось ложью, Елизавета была бесплодной. Обратился к папе. С точки зрения церкви брак был совершенно противозаконным – Елизавета приходилась родной сестрой его первой жены. Но папа странным образом отказался дать развод.

С Елизаветой Сигизмунд все-таки расстался. Но рядом с королем невесть откуда вынырнул проходимец Юрий Мнишек. Этот тип сосредоточил усилия на том, чтобы король не задумывался о новой женитьбе. Непрестанно тащил ему на забаву самых красивых девиц, не стеснялся даже похищать монахинь. Когда Сигизмунд стал изнашиваться и слабеть, Мнишек подогревал его страсть к прекрасному полу, привозил знахарей и колдуний. А католические прелаты и инквизиция почему-то упорно не замечали вопиющих безобразий во дворце. Себя Мнишек тоже не забывал, получал щедрые награды, стал одним из богатейших панов. Нездоровый образ жизни подрывал силы короля. Он болел, принимал все меньшее участие в государственных делах. Вельможи вертели им, как хотели.

В те же самые годы, когда малороссийские казаки рубились с турками и татарами, у них на родине происходили важные перемены. В 1566 г. Сигизмунд утвердил Статут – свод законов Литвы, сближавших эти законы с польскими. В частности, право владеть землей признавалось только за шляхтой. Простолюдины, как крепостные, так и свободные, могли иметь лишь движимое имущество, а землю должны были арендовать у землевладельца. Но при этом попадали под его полную административную и юридическую власть – любой шляхтич обладал правом суда и расправы в своих имениях.

А польские магнаты и католическое духовенство подталкивали короля к объединению двух государств. Литовские паны выступали решительно против. Однако на руку полякам играла война с Россией. Литва надорвалась, была совершенно разорена, царские войска занимали восточные районы. Развернулась пропаганда, что без слияния с Польшей она погибнет, будет захвачена русскими. В январе 1569 г. в Люблине был созван совместный сейм. Было уже ясно, что король остался бездетным, и предлагался проект создания единой республики, Речи Посполитой. Литовские паны во главе с князем Радзивиллом возмущались, не желали даже слушать об этом. В знак протеста вообще уехали с сейма. Но поляки и католические епископы взялись решать без них. Причем нашли горячую поддержку среди мелкой украинской шляхты. Ее-то притесняли свои, литовские магнаты, не считались с ней. А в Польше шляхта и паны формально считались равными, одним сословием.

В марте король подписал «Люблинскую унию», указ об объединении. Мало того, Украина – Киевщина, Брацлавщина, Подолия, Волынь – отбирались у Литвы под непосредственное управление Польши. Литовские паны опомнились, вернулись на сейм. Кричали, что они не принимали участия в таком решении. Но перед ними разводили руками – сами виноваты, не пожелали заседать с нами. Так что не обессудьте. Война для поляков снова оказалась очень кстати. Восстать против короля литовским князьям получалось совсем не сподручно. Да и шляхту от них откололи. Сейм заседал долго, до августа. Литовцы сперва пробовали упрямиться, бодаться. Но под конец только торговались о принципах объединения, административных границах.

Вот так произошло разделение русских земель, оказавшихся в составе Литвы, на две части, Украину – отошедшую к полякам, и Белоруссию, оставленную литовцам. Родилась Речь Посполитая с общим сеймом, сенатом, общими финансами. Только армии остались разными. Но польский коронный гетман (главнокомандующий) в иерархии стоял выше литовского. А на Украине были установлены польские воеводства – Киевское, Брацлавское, Волынское. Правда, гарантировалось сохранение веры, языка, обычаев. Да и воевод назначили из местных магнатов, они оказались удовлетворены. В 1570 г. Москву посетило посольство, уже совместное, от Речи Посполитой. «По секрету» сообщило, что король тяжело болен, и после него на трон можно будет избрать Ивана Грозного. Но для этого царю предлагали заключить мир – отдать Полоцк, Смоленск, уйти из Прибалтики. Такие поползновения государь отмел, однако назревало столкновение с Турцией, и он согласился заключить перемирие на 3 года.

Новая администрация на Украине занялась и устройством казачества. Это было поручено польскому коронному гетману Ежи Язловецкому, он начал набирать казаков на государственную службу. 5 июня 1572 г. король подписал грамоту о создании реестрового войска. Оно должно было выполнять полицейские функции, наблюдать за порядком, нести пограничную службу и выставлять «залогу» (заставу) возле переправ через Днепр. Именно его начали официально называть в документах «войском Запорожским». Но его численность определялась всего в… 300 человек. А начальником над ними поставили польского шляхтича Яна Бадовского. Титул гетмана он не носил. Да и смешно было бы командиру отряда присваивать один из высших титулов в государстве. Бадовского именовали «старшим войска Запорожского».

Казаки, записанные в реестр, получали определенные права, в том числе на владение землей – хотя в законе оно закреплено не было. Но тем самым подразумевалось, что все остальные казаки вообще не имеют никаких прав. Власть не признавала за ними даже права называться казаками. Они оставались просто «хлопами» – мужиками. Подчиняться таким порядкам днепровские казаки отнюдь не спешили. Теперь уже не только вольница, базировавшаяся в Сечи на ничейных территориях, но и все прочие казаки, черкасские, каневские, немировские, киевские, начали называть себя «Низовым войском». Это понятие стало расплывчатым, распространилось на любые казачьи общины и отряды, кроме рестровых.

А прижать их, вынудить к повиновению власть была не в состоянии. Учреждение реестра стало одним из последних актов Сигизмунда II, вскоре он умер. Между прочим, перед кончиной он советовал своим вельможам пригласить на трон Ивана Грозного. Уж король-то хорошо знал, насколько правдива клевета о «кровожадном» царе, которую распространяли по его указаниям. Ну а ближайший доверенный, Мнишек, как только благодетель испустил дух, обокрал его. Да так обокрал, что короля не в чем было прилично похоронить! Сестра Сигизмунда Анна открыто говорила об этом перед сеймом. Но разговорами все и ограничилось. При польских порядках привлечь магната к суду было проблематично, даже в таком вопиющем случае.

В Речи Посполитой началось «бескоролевье». Все усилия государственных структур, интересы магнатов и шляхты закрутились вокруг выборов нового короля. Кандидатур оказалось несколько: германский император Максимилиан II или его сын Эрнест; шведский король Юхан или его сын Сигизмунд. Католическая партия проталкивала шведские кандидатуры – объединить усилия против России. Но и у русского царя нашлось много сторонников. За него выступали сразу две партии. Одну составила мелкая шляхта. Дело в том, что польские «свободы» вылезали боком не только простолюдинам. Уже и шляхтичи, формально «равные» с магнатами, оказывались перед ними совершенно бесправными. Их унижали, могли отобрать приглянувшиеся имения, разорить по судам, а то и погромить наездом. Мелкие дворяне знали, как царь обуздал своих бояр, и считали его кандидатуру наилучшей.

Вторую партию составили литовские магнаты. Но им хотелось возвести на престол не Грозного, а его младшего сына Федора. Слабого, болезненного. Чтобы от его лица заправляли они сами. Выставляли царю условия, что Федор должен будет перейти в католицизм, за его избрание надо заплатить Полоцком и Смоленском. Иван Грозный такой вариант отверг, да и буйная анархия шляхты его не прельщала. Он указывал – власть должна быть не выборной, а только наследственной. Он связался с другим кандидатом, германским Максимилианом, и предложил ему союз. Пускай император берет себе корону Польши, а ему отдаст Литву. Можно даже и без Литвы. Максимилиан или его сын станет королем, с Россией будет заключен мир. К Речи Посполитой отойдут Курляндия (Южная Латвия) и Полоцк, а русским отдают остальную Прибалтику и Киев. После этого обе державы выступят против татар и турок.

Но демократия в Польше расплескалась вовсю. Схлестывались ораторы и агитаторы. В этой каше крутились агенты Рима, императора Швеции, Франции, Испании, Турции. Щедро сыпали деньги, еще щедрее – обещания. Сторонников покупали и перекупали. Выиграла старая французская королева Екатерина Медичи. Во Франции сидел на троне ее сын Карл IX, а она очень хотела пристроить другого, своего любимца Генриха. За его избрание полякам выплатили миллион ливров, обещали военную помощь против России, альянс с Турцией – Франция давно состояла с ней в союзе. А вдобавок Екатерина от имени сына предоставила избирателям максимальный ассортимент «вольностей». Не только отказ от наследственной власти, но и практически неограниченное расширение прав магнатов и шляхты.

Панам это очень понравилось. В апреле 1573 г. они избрали Генриха Валуа королем. Прибыв в Краков, он выполнил обещания, даровал Речи Посполитой «Генриховы артикулы» с правом «liberum veto»: отныне даже одному депутату на сейме достаточно было крикнуть «не позволям!» – и решение не проходило. Все это привело к беспределу «шляхетских свобод», а короли стали марионетками в руках панов, способных легко заблокировать любой их шаг. К Ивану Грозному Генрих обратился о мире, но начал готовиться к войне, просил помощи у брата, французского короля, у турок.

Но и русский царь в полной мере использовал передышку. Победа при Молодях коренным образом изменила обстановку на юге. Девлет-Гирей обратился с просьбами о мире. Даже денег не просил, что было для крымских ханов совсем уж необычно. Цинично писал: «С одной стороны у нас Литва, с другой черкесы, будем воевать их по соседству и голодными не будем». Правда, все-таки клянчил вернуть Казань или хотя бы Астрахань – напоминал, что царь сам обещал ее. Иван Грозный отвечал тоже откровенно – дескать, тебя этими предложениями «тешили, но ничем не утешили», а сейчас подобные требования «безрассудны».

Конечно, он понимал, что любые договоры и примирения с Крымом могут быть только временными – пока побитые хищники зализывают раны. Поэтому он затеял грандиозное дело, строить засечные черты. Граница сдвигалась на 150–200 км на юг.

Еще до сожжения Москвы, выдвигаясь в Дикое Поле, возводились крепости Орел, Болхов, Епифань. Теперь эти города соединялись единой системой укреплений. В лесах рубились сплошные завалы, на открытых местах копались рвы и насыпались валы до 15 м. А поверху ставились частоколы. В промежутках между крепостями засеки прикрывались острожками, постами, укрепленными слободами. Большая засечная черта протянулась на сотни километров от притока Оки р. Суры до притока Днепра Десны. От города Алатырь на Темников – Шацк – Ряжск – Данков – Новосиль – Орел – Новгород-Северский.

Службу на засечных чертах несли казаки. Они становились и населением новых мест, и строителями, и защитниками. В казаки верстали пограничных крестьян, привычных жить с оружием в руках. Привлекались тульские, брянские, рязанские, мещерские казаки. Приглашали и донских, волжских, яицких. Сюда переселялись и украинские казаки, в Орле возникла Черкасская слобода. Возможно, это были те же самые «польские казаки с пищалями», которые сражались при Молодях. Большая засечная черта перекрыла путь для крымских набегов. Отныне крестьяне избавлялись от постоянного страха перед степняками, стало возможным осваивать огромные пространства плодороднейших черноземных земель, до сих пор лежавших нетронутыми.

Известия о великой победе царских войск над турками расходились и по Османской империи. Посланник Хуана Австрийского доносил из Стамбула – балканские христиане ждут, что придут русские и прогонят турок. Венецианский посол в Турции докладывал: «Султан опасается русских… потому, что в народе Болгарии, Сербии, Боснии и Греции весьма преданы московскому великому князю». В Москву потянулись эмигранты и изгнанники из балканских стран, связывали с царем надежды на освобождение. Подобные настроения вызвали очередную смуту в Молдавии. В России жил сын одного их молдавских господарей Иоан Водэ. Он состоял на службе у царя, был женат на дочери князя Симеона Ростовского, но его семья погибла в эпидемии чумы. Иоан поехал в Стамбул в составе русского посольства и там перешел на службу к султану. Вполне возможно, что он оставался агентом царя.

Селиму Пьянице поступили сведения, что господарь Богдан Лэпушняну активно сносится с Речью Посполитой, окружил себя польскими советниками, выдал замуж сестер за польских магнатов. Султан низложил его, послал Иоана Водэ с турецкими отрядами. Причем Богдан Лэпушняну никакой помощи от Речи Посполитой не получил и тоже приехал в Россию, попросился под покровительство к Ивану Грозному. А заговоры и интриги в Молдавии не прекращались, двор господаря здесь уже традиционно был настоящим осиным гнездом. Но Иоан Водэ взялся энергично наводить порядок, и ясно, с кого он брал пример. В народе он заслужил прозвища Храброго, Грозного, а у знати – Лютого. Заговоры раскрывал, у изменников конфисковывал имущество и казнил. В предвыборной кампании в Польше дипломаты господаря активно поддерживали кандидатуру Ивана Грозного.

Иоан Водэ взял курс на освобождение своей страны. Когда турки в два раза увеличили дань с Молдавии, отказался платить и начал готовиться к войне. Призвал в войско чернь, крестьян. Обратился за помощью к соседям, но в Польше трон достался Генриху Валуа, другу турок. Зато откликнулись казаки. Черкасский староста Михаил Вишневецкий теперь был занят на сеймах, ездил для переговоров за границу. Его замещал обозный (начальник артиллерии) Иван Свирговский. Он собрал по днепровским городам 1200 человек и повел в Молдавию, казаки выбрали его гетманом. Подали помощь и запорожцы, прислали флотилию «чаек», 600 казаков под началом кошевого атамана Покотило. Иоан Водэ ставил казаков инструкторами, они обучали молдаван владению оружием.

Султан такого своевольства, конечно, не потерпел. Новым господарем Молдавии назначил Петра Хромого, весной 1574 года послал армию, 30 тыс. турецких воинов и 70 тыс. вспомогательных войск своих вассалов, господаря Валахии и князя Трансильвании. Но возле Фокшан передовой отряд, 900 казаков и молдаван, неожиданно напал на врагов. Возникло замешательство, покатился разброд. А в это время подоспел господарь с основными силами, неприятелей наголову разгромили. Развивая наступление, молдаване с казаками заняли Бухарест, вышли к Дунаю. Запорожцам было поручено взять города на Днестре и Дунае – Измаил, Килию, Акерман. Но они овладели только посадами, турки укрылись в крепостях, захватить их казаки не смогли.

А султан собрал новую армию. Призвал крымскую орду. Кроме того, турки навели связи с молдавскими боярами и перекупили их. Один из них, Иеремия, охранявший переправы на Дунае, за 30 тыс. сребреников пропустил вражеское войско и послал господарю ложное донесение, что наступают небольшие силы противника. Иоан Водэ решил встретить турок, повел на них 35 тыс. казаков и своих воинов. Встретил противника у Кагульского озера, решил все-таки сражаться. Но во время битвы бояре вдруг изменили, перекинулись к туркам. Войско господаря было разбито. В это же время с востока появилась татарская конница. Выплеснулась в тыл молдаванам. Их окружили возле Рокшан. Молдаване и казаки три дня жестоко отбивались в кольце. Наконец, Ион Водэ вступил в переговоры и согласился сдаться, если ему и его воинам сохранят жизнь. Но его обманули. Схватили и обезглавили, тело привязали к четырем верблюдам и разорвали на части. Перебили и других пленных. Свирговский был казнен вместе с господарем. Полковник Ганжа, действовавший отдельно от гетмана, собрал остатки казаков, сумевших выбраться из мясорубки, и сумел с боями прорваться на родину. А Молдавия была так опустошена татарами, что народ об этом помнил сотни лет спустя.

Однако и в Польше ситуация не успокоилась. Генрих Валуа был королем всего несколько месяцев. Во Франции умер его брат Карл IX. Екатерина Медичи срочно известила любимого сына. Генрих устроил шикарный банкет. Напоил столичную знать и придворных до положения риз, переоделся, нацепил на глаз повязку, сел на коня и в сопровождении пяти приближенных удрал от своих подданных. А заодно украл драгоценности польской короны. За королем организовали погоню, едва не схватили. Но в бешеной скачке он все же сумел оторваться от панов и пересечь границу. В итоге стал французским королем Генрихом III, а в Речи Посполитой вновь началось «бескоролевье». Опять забурлили предвыборные страсти, сыпалось золото, лилось вино. Паны и шляхта стали входить во вкус «демократии» – получать подачки и пировать за счет кандидатов оказалось приятно.

На этот раз фигурировали два основных претендента. Император Максимилиан – его сторону держал и Иван Грозный. Вторым всплыл вассал Османской империи, князь Трансильвании Стефан Баторий. Его поддерживали турки. Султан прямо пригрозил панам: если королем станет Максимилиан или русский кандидат, он объявит Польше войну. Но на Батория сделал ставку и папа римский, кампанию в его пользу вели епископ краковский и коронный гетман Замойский. Этот мелкий князек был одним из лучших полководцев в Европе. Он получал щедрое финансирование от католической партии. Да и сам подыгрывал, принимал любые обязательства, заманчивые для избирателей. Подтвердил «Генриховы артикулы», обещал даже жениться на 50-летней сестре Сигизмунда II Анне, то есть остаться без наследников. А в качестве политической программы обещал союз с турками и победоносную войну с Россией.

Но и русские не теряли времени, укрепляли свои позиции на юге. Ведь строящиеся засечные черты, ко всему прочему, позволяли более эффективно взаимодействовать с донскими и днепровскими казаками. Через новые крепости им шло снабжение. Совместными силами осуществлялась разведка. Так, мещерским казакам предписывалось делать разъезды «вниз по Дону до Волжской переволоки». На Дон царь посылал даже высших сановников. Один из ближайших его приближенных, Василий Грязной, попал в плен к татарам, когда с казаками совершал разведку на р. Молочную – совсем рядом с Крымом (государь выкупил его за 2 тыс. рублей).

Девлет-Гирей еще и дополнительно усугубил вражду с казачьим Доном. До сих пор в Азове соблюдался негласный «нейтралитет», казаков пускали в город торговать, местные купцы имели на этом немалые выгоды. Но хан жаждал отомстить Михаилу Черкашину за помощь царю под Москвой. Когда в Азов приехал сын атамана, Данила, ханские люди схватили его и увезли в Крым. Казаки возмутились, решили помочь атаману. Выступили как один, напали на Азов. Ворвались в посады, разграбили, взяли в заложники 20 «лучших людей», в том числе Сеина, шурина турецкого султана, и предложили отпустить их всех в обмен на Данилу. Но Девлет-Гирей предал атаманского сына мучительной смерти. В ответ были убиты заложники. Взятие Азова взбудоражило всю Османскую империю. Султан остался очень недоволен действиями крымского хана, писал ему: «А ведь, де, Азов казаками и жил, а казаки, де, Азовом жили, о чем, де, у них по ся места все было смирно. Нынче, деи, ты меж казаков и Азова великую кровь учинил».

А днепровские казаки поднялись расквитаться за Свирговского и своих товарищей, убитых в Молдавии. Большие отряды, достигавшие нескольких тысяч человек, неоднократно прокатывались по окрестностям Аккермана, Очакова, Ислам-Кермена. Зимой 1574/75 г. Девлет-Гирей вынужден был держать всю свою орду на Днепре – ждал казачьего набега на Крым. В марте стало известно, что казаки нацелились ударить не на Крым, а на Очаков. На них послали мурзу Дербыша с войском, но казаки разбили его и прогнали. С аналогичным результатом окончились бои с татарскими мурзами в мае-июне. Казаки все чаще выходили в море. В походах с русскими воеводами они научились, какие лодки лучше строить, как высаживать десанты. Теперь успешно действовали самостоятельно. Флотилиями в несколько десятков «чаек» налетали на прибрежные селения, грабили. Турки высылали против них военные корабли с пушками. Но казаки быстро поняли, как бороться с ними. Атаковали, проскакивая в «мертвое» пространство, где орудия их не доставали, и лезли на палубы, на абордаж.

Низовые казаки по-прежнему поддерживали связи с Москвой. Весной 1575 г. Девлет-Гирей узнал от своей агентуры и пленных, что Иван Грозный «грамоты днепровским казакам писал не по однажды, ходите, деи, вы под улусы крымские», присылал им в помощь «московских казаков», служилых и донских. Но на Русь после полученной взбучки хан идти не рисковал. А «ясырь» был нужен. Выручку от прошлогодних молдаван воины уже потратили. Что ж, казачьи нападения стали отличным поводом нарушить союз с Речью Посполитой. Летом 1575 г. Девлет-Гирей повел орду на Украину.

Казаки узнали о приближении большого войска по переполоху птиц и зверей в степи, сообщили киевскому воеводе Константину Острожскому. Он успел собрать ополчение. А стаи казачьих лодок вышли к переправам через Днепр. Налетели на крымские авангарды, сорвали форсирование реки. Но хан схитрил. Отвел войско и затаился, выждал. Своевольная шляхта из отрядов Острожкого быстро стала разъезжаться по домам. Девлет-Гирей в сентябре ринулся к другим местам переправы, орда хлынула за Днепр и проутюжила земли до Тернополя, нахватала огромный полон. Но хан тут же получил ответный удар. Гетман Ружинский с казаками «впал за Перекоп… учинив великие опустошения».

В последующих украинских источниках можно встретить известия, что Ружинский после этого совершил первый морской поход в Малую Азию. Захватил и разрушил Трапезунд (Трабзон), Синоп, нагрянул даже в Стамбул, пошерстив предместья. Но это лишь легенда. Запорожцы очень чтили Ружинского, сохраняли о нем самую светлую память, и в устных преданиях ему приписали дела, которые будут совершать другие предводители, лет через 30–40. В 1570-х гг. казачьи флотилии так далеко еще не забирались. Довольствовались северными берегами моря. До нас дошли турецкие жалобы в Польшу с перечислениями нападений, подробными списками ущерба. Разгром таких крупных городов, как Трапезунд и Синоп, набег на Стамбул, вызвали бы колоссальный дипломатический скандал, если не войну. Но в переписке они не упоминаются. Да и не было для них времени в промежутке между известными нам осенними и весенними операциями Ружинского. Поздней осенью и зимой на Черном море бушуют сильные штормы. Плавания на легких чайках невозможны, и казаки зимних морских походов никогда не совершали.

А в Польше предвыборная борьба чуть не переросла в вооруженную. Магнаты, как польские, так и литовские, объединились на стороне Максимилиана – император был стар, скоро должен был умереть. Значит, предстояли новые выборы, новая торговля короной, выгодные назначения и пожалования в обмен на избрание. Но мелкая шляхта возбудилась обещаниями Батория. Альянс с турками и татарами обезопасит их имения – после осеннего набега Девлет-Гирея этот аргумент был очень весомым. А война рука об руку с султаном и ханом сулила победу над Россией – несметную добычу, награды, завоеванные земли. В декабре 1575 г. на избирательном сейме паны добились, что большинством голосов был избран Максимилиан. Но шляхта взбунтовалась. Завопила, что не хочет быть «под немцами», и выкрикнула Батория.

Как доносил русский дипломат Бастанов, шляхтичи «тех панов хотели побить», «учили из луков и самопалов стрелять». Магнаты бежали, сторонники Батория заняли Краков, захватили королевские регалии. Таким образом, две части избирателей выбрали двух королей. Выиграть должен был тот, кто окажется сильнее и оперативнее, приедет в Польшу и возглавит свою партию. Но старенький и нерешительный император задержался в своих владениях. Принимал поздравления, переписывался со сторонниками. Только выслал отряды на карпатские перевалы, чтобы не пускать Батория в Польшу. А соперник с небольшой дружиной сорвался с места, горными тропами обошел заставы, прискакал в Краков и был коронован королем.

Для России это означало войну. Не только с Речью Посполитой, но и с Крымом, а может быть, и с Османской империей. Москва готовилась к такому развитию событий. Как стало известно Девлет-Гирею, зимой 1575/76 г. к гетману Ружинскому «и всем днепровским казакам» приезжал посланец царя. Иван Грозный обещал прислать боеприпасы, приказывал ударить на Козлов (Евпаторию), и казаки обязались «государю крепко служити». По данному поводу хан собрал совещание своих вельмож. Предположил, что казаки сперва будут брать Аккерман и Очаков, а татары останутся в безопасности «за спиной» турок. Но мурзы возразили: «Если придет много людей на лодках, города их не остановят… Когда и на кораблях к ним приходят турецкие стрелки, они их побивают и города берут».

Однако перемены в Польше воодушевили хана. Он даже презрел тревожные донесения, весной 1576 г. вывел в поле 50 тыс. всадников. Впервые после разгрома у Молодей решился вести их на Русь. Но в Москву понеслись от разведки сигналы опасности. Чтобы прикрыть границы и строительство засечных черт, Иван Васильевич развернул на Оке полки, сам выехал к армии. Впрочем, до боев дело не дошло. Хан узнал, что его ожидают крупные силы, а кроме того, получил подтверждения, что в низовьях Днепра и на Дону собираются казаки, намереваясь ударить по его тылам. От Молочных Вод татары повернули назад.

Казакам тоже стало известно, что орда возвратилась в Крым. Они изменили планы. Трехтысячное войско Ружинского вместе с пришедшими к нему донскими казаками осадило главную турецкую крепость на Днепре, Ислам-Кермен. Подвели мину, взорвали башню и взяли город. Но Ружинский, готовясь к штурму, неосторожно стоял «на плохом месте» и при взрыве погиб. А Девлет-Гирей прислал подмогу, татары ударили на казаков, грабивших Ислам-Кермен, многих перебили, другие отступили.

Во многих исторических работах приводится рассказ, как Ружинский накануне своего последнего похода обратился к Баторию. Описал ему подвиги и достижения казаков, и король высоко оценил их, 20 августа 1576 г. издал универсал, даровавший запорожцам войсковые права, «вольности», города, обширные земли, прилегающие к Сечи и отбитые казаками у татар. Современная украинская историческая наука и государственная пропаганда приняла этот сюжет на официальном уровне. Преподносит его как один из актов рождения украинской государственности! Хотя «казачий универсал» Батория от 20 августа 1576 г. – не более чем фальшивка. Ее сфабриковала запорожская верхушка уже в XVIII в., пытаясь оспорить у царской администрации свои права на прилегающие области. Это однозначно доказали не только немецкий историк Г.Ф. Миллер, но и столь компетентный исследователь Сечи, как Д.И. Яворницкий.

Баторий никак не мог наградить казаков за их подвиги, да еще и землями, принадлежавшими крымскому хану. Скорее, покарал бы. Потому что союз с ханом и Турцией был основой его политики, оглашался в его предвыборных программах. Даже термина «запорожцы», употребляемого в универсале, в ходу еще не было. Запорожское войско существовало только одно – реестровое, тот самый отряд из 300 человек, который был создан в 1572 г. Но Баторий, едва взойдя на престол, одним из первых своих актов расформировал его! В угоду хану и султану.

А прочих казаков в 1576 г. называли «низовцы», «низовые казаки». Да и Сечь в это время находилась не в Запорожье. Она была еще маленькой и «кочевала», несколько раз меняла местоположение. Сам Баторий писал туркам, что «низовцы живут около московских границ за Днепром». Это согласуется с преданиями запорожцев, что Сечь в стародавние времена располагалась в Седневке, недалеко от Чернигова. А как раз около 1576 г. казаки создали еще одну базу, на притоке Днепра – реке Самаре, построили ее на острове в «дубовой товще». Позже, когда главная база переместилась в Запорожье, крепость на Самаре была переоборудована в казачий Пустынно-Николаевский монастырь, прославившийся чудотворной Самарской иконой Пресвятой Богородицы. Но низовцы жили и в других местах. Напомню, это имя относили ко всем нереестровым казакам. Татары сообщали, что к предприятиям низовцов присоединяются люди из Брацлава, Канева, Немирова, Черкасс.

Обращение Ружинского к Баторию не согласуется и по времени. Гетман погиб или раньше, чем новый король сел на трон (коронация 1 мая 1576 г.), или сразу после этого. Да и вряд ли стал бы обращаться. Приказ о последнем походе он получил от Ивана Грозного. Донесение о разрушении Ислам-Кермена и гибели Ружинского казаки тоже послали не в Польшу, а в Москву. Причем поражение и потеря своего командующего не деморализовали казаков и не снизили их активности. Наоборот, они жаждали посчитаться с «басурманами». Посыпались непрерывные нападения. За лето 1576 г. отряды днепровских и донских казаков по 3–4 раза налетали на окрестности Очакова, Аккермана, Бендер, угоняли скот, врывались в городские посады. В документах замелькало имя нового гетмана низовцов – Шаха. Кстати, он тоже жил не в Запорожье, а в Немирове.

Ну а Баторий как раз в это время взялся налаживать отношения со Стамбулом и Бахчисараем. Но от султана и хана на него хлынул целый поток жалоб. Требовали оплатить убытки, наказать виновных. Паны оправдывались, что набеги совершают «своевольные люди», «беглецы из разных стран», и за их действия король не отвечает. Уверяли, что предводителей походов, которых назвали турки, «князей Мысько и Васыля», в Польше не знают и не ведают. А Баторий свое отношение к казакам выразил в письме к крымскому хану в 1577 г.: «Мы их не любим и не собираемся их беречь, даже наоборот, собираемся ликвидировать, но в то же время не можем держать там (на Украине) постоянное войско, чтобы им противодействовать».


Куда направить сабли?

Баторий не сразу сумел приступить к реализации тех планов, ради которых его возвели на престол. Ему пришлось разбираться с мятежными панами, его не признали Пруссия и вольный город Гденьск – законным королем они провозглашали Максимилиана. В Турции в это время скончался Селим Пьяница. Султаном стал его сын Мурад III. При вступлении на престол он сразу велел удушить пятерых своих братьев, младшего из которых буквально оторвали от материнской груди. Но в политике Мурад был куда более осторожным, чем отец. Для еврея Иосифа Наси, которого иностранные дипломаты почтительно именовали «дон Иосиф», дорога ко двору закрылась навсегда. Великий визирь Мехмет Соколлу, соавтор проектов наступления на Россию, сумел удержаться на своем посту, но его влияние значительно снизилось. В Персии начались междоусобицы, и Мурад III рассудил, что там можно поживиться гораздо легче. Колонны его янычар, артиллерии, конницы запылили по дорогам на восток.

А в Крыму умер старый враг России Девлет-Гирей. Престол занял его сын Мехмет-Гирей. Но жен у крымских ханов было много – а соответственно, и царевичей в избытке. Турецкого обычая избавляться от родственников здесь не было. Братья Мехмета от разных матерей считали себя ничуть не хуже его. Начались возня, интриги. Новому хану, чтобы его не свергли, срочно требовалось заслужить поддержку орды. Сделать это можно было только одним способом – захватить побольше «ясыря». На Русь идти было опасно: как бы, наоборот, не растерять авторитет. Мехмет-Гирей устремился на Украину. Выжег и разорил всю Волынь, угнал 35 тыс. невольников, полмиллиона голов скота. Речь Посполитая оставалась союзницей Крыма, но хан в очень вежливых тонах отписал Баторию, что он вовсе не нарушал мира. Просто крымцы «искали» собственных врагов, князя Острожского и низового гетмана Шаха. Правда, искать-то их было незачем. Все знали, что Острожский находится или в Киеве, или в своей резиденции, Остроге. А Яков Шах базировался в Немирове. Но к этим городам, где можно было получить отпор, татары даже не приближались.

Тем не менее Баторию пришлось притвориться, будто он поверил, отослать хану крупные суммы во избежание дальнейших набегов. Но Мехмет-Гирей обратился и в Москву. Причем царю он преподносил свой поход как разрыв союза с Польшей. Выражал готовность стать лучшим другом России, а ради дружбы просил «всего ничего»: отдать Астрахань, заплатить 4 тыс. рублей и свести казаков с Дона и Днепра. Ему послали «в подарок» тысячу рублей, разумеется, без Астрахани. А насчет казаков ответили стандартной отпиской: днепровские – подданные польского короля, а донские – «беглецы российские и литовские», ни от кого не зависят, и их велено казнить, если они появятся в государевых владениях. Хотя многие казаки находились не только во владениях царя, а в его войске. Как раз в это время Иван Грозный возглавлял поход в Прибалтику, взял ряд городов. А по окончании кампании дал пир всей армии, поднимал победные чаши с простыми воинами, в том числе и с казаками.

Ну а днепровские казаки-низовцы добавили головной боли Баторию. После недавней резни, которую турки и татары устроили в Молдавии, население ненавидело их ставленника, господаря Петра Хромого. Многие молдаване уходили к казакам. В Сечи жил побратим гетмана Шаха, Иван Подкова – свое прозвище он получил за могучую силу, ломал пальцами лошадиные подковы. Происхождение его неизвестно. Но он объявил себя братом казненного господаря Иоана Водэ, стал собирать отряд. Об этом услышали в Молдавии, к нему поехали делегации, звали выгнать Петра Хромого. Яков Шах поддержал его, привел 600 казаков. Вместе с отрядом Подковы неизвестной численности они отправились в Молдавию. Как только они появились, полыхнуло восстание. Петр Хромой сбежал. Казаки и повстанцы в ноябре 1577 г. заняли столицу, Яссы, Подкову провозгласили господарем.

Хромой получил помощь от турок и вернулся. Но и Шах с Подковой созвали уцелевших ополченцев Иоана Водэ, сорганизовали армию. Петра разбили и прогнали. Мурад III был в бешенстве. Срывать поход своих главных сил на Персию он не хотел. Но приказал пашам дунайских и черноморских городов направить воинов на подавление мятежа. А Баторий очутился в чрезвычайно неприятной ситуации. Казачий переворот в Молдавии грозил войной с Турцией, очередными крымскими набегами. Чтобы выпутаться, он вмешался на стороне турок. Отписал брату, князю Трансильвании Христофору, чтобы выступил и помог Петру возвратить престол. Когда враги двинулись с разных сторон, Подкова понял, что удержаться у него не получится. Лишних жертв он не желал, распустил молдавское ополчение. А сам с Шахом и казаками вернулся на Украину.

По дороге они заехали в Брацлав, и здешний воевода стал уговаривать отправиться к королю, оправдаться перед ним. Доказывал, что Баторий, конечно же, поймет благородные намерения казаков, простит самовольство и возьмет их под покровительство. Шах не поверил, продолжил путь домой. А Подкова поддался. Решил, что короля можно убедить помочь Молдавии. Свернул в Краков. Однако король даже не пожелал встречаться с ним. Когда узнал, что Подкова едет к нему, велел арестовать. Во Львове казака схватили, и Баторий в угоду туркам приговорил его к смерти. На рыночной площади перед казнью казачий предводитель сказал: «Меня привели на смерть, хотя в своей жизни я не совершил ничего такого, за что заслужил бы подобный конец. Я знаю одно: я всегда боролся мужественно и как честный рыцарь против врагов христианства…». Обезглавленное тело Подковы казаки выкрали и похоронили в Каневе в одном из монастырей. А Шах продолжил нападения на турецкие и крымские владения.

Однако положение Батория постепенно выправлялось и укреплялось. Ему деятельно помогали папа римский и орден иезуитов. Координировать операции против России начал один из иерархов ордена, Антонио Поссевино, лично поехал в Швецию. До сих пор она соперничала с Речью Посполитой, две державы действовали разрозненно. К тому же Швеция была протестантской страной. Но Поссевино сумел обратить короля Юхана в католицизм и помог заключить союз с поляками.

Германский император Максимилиан умер, и польская оппозиция лишилась своего кандидата. А преемником императора стал его сын Рудольф II, воспитанник иезуитов. Он повернул политику от конфронтации с Баторием к дружбе, начал помогать ему. Король взялся наращивать свою артиллерию, в больших количествах отливались орудия. Много пушек передал ему курфюрст Бранденбурга. А итальянские инженеры предоставили Баторию новейшее секретное оружие – мортиры. Они могли стрелять зажигательными бомбами, поджигать деревянные русские крепости. Поток золота из Ватикана и от западных банкиров позволил королю формировать новую армию. Он в огромных количествах вербовал немецких и венгерских наемников. Впервые провел мобилизацию среди польских крестьян. Над ними ставили иноземных инструкторов и делали из них солдат.

Вот теперь-то Баторий обратил внимание на казаков. До сих пор они были для него досадной помехой, уничтожить их накануне большой войны было нереально и опасно – начнется восстание. Но король придумал использовать казаков в собственных нуждах. Для этого их в первую очередь следовало расколоть. В сентябре 1578 г. Баторий издал универсал «Соглашение с низовцами». С кем из низовцов он вел переговоры, история вообще умалчивает. Но ведь само название подразумевало, что «соглашение» вырабатывалось совместно, и какие-то неведомые делегаты низовцов приняли его от лица всех казаков! А в универсале объявлялось, что король восстанавливает упраздненное им реестровое войско Запорожское, оно будет находиться на государственной службе, получать жалованье. У него будет свой гетман, король жалует ему «клейноды», официальные регалии – булаву, знамя, бунчук и войсковую печать. Пожаловал и полосу земли вдоль Днепра, от Чигирина до городка Трахтемирова, он стал центром войска.

Но численность реестрового войска определялась всего в 600 человек. Оно приносило присягу на верность королю, подчинялось старосте Черкасскому и Каневскому, а непосредственным начальником, гетманом, был назначен один из адъютантов Батория, поляк Ян Оришевский. Другие командные посты тоже достались полякам. Да и громкий титул гетмана предназначен был только потешить самолюбие казаков. В иерархии Речи Посполитой Оришевский сохранял чин поручника.

При этом снова подразумевалось, что остальные казаки «ненастоящие», теряют право называться казаками, предпринимать какие-либо операции. Но они, разумеется, не выразили никакого желания признавать подобные «соглашения». Настоящими-то низовцами они считали себя и действительно были ими. Однако теперь Оришевский стал королевским посредником в сношениях с ними, старался контролировать их через реестровых. А для воздействия на вольную казачью массу Баторий использовал другого своего помощника, Самуила Зборовского. Это был знатный польский магнат, по натуре буйный и невыдержанный. Он участвовал в возведении на престол короля Генриха Валуа. Но на пиру после его коронации по пьяному делу убил высокородного аристократа Андрея Валовского. Суд приговорил Зборовского к изгнанию, и он уехал к казакам, участвовал в их предприятиях.

Потом отправился в Трансильванию, к Баторию, стал его приближенным. А сейчас его снова запустили в казачью среду. Гетман Шах после казни Подковы не верил королю и подчиняться полякам не желал. Еще один лидер казаков, Лукьян Чернинский, также не клюнул на сладкие посулы. В 1578 г. он совершил налет на Перекоп. Но Зборовский развернул свою агитацию. Звал казаков послужить королю. Уверял, что их включат в реестр, дадут жалованье. Правительство подкрепило его деньгами. Он подкупал атаманов, щедро выставлял казакам вино и в результате сумел увлечь около 4 тыс. человек в войско Батория. Это оказалось очень выгодным, казакам платили в 10 раз меньше, чем немецким наемникам.

В 1579 г. начался массированный «крестовый поход» на Россию. В Эстонии наступали шведы. А Баторий двинул огромную армию на Полоцк. Оборонять город вышли не только царские ратники, но и белорусы, даже женщины. Отчаянно отбивали приступы. На помощь им Иван Грозный направил рать Бориса Шеина, но она запоздала, не смогла пробиться к крепости. Огнем мортир поляки подожгли стены Полоцка. Остатки защитников продолжали драться даже в обреченном городе. Тогда с ними вступили в переговоры и предложили свободно пропустить на родину. Они согласились. Но когда вышли из полусгоревшего Полоцка, их коварно захватили в плен. А потом Баторий быстрым маневром окружил рать Шеина. Она погибла почти полностью. Лишь отряд донских казаков атамана Михаила Черкашина сумел прорваться и отступить.

Но союз Батория с Крымом сперва дал осечку. Теперь хан Мехмет-Гирей каждую весну получал из Стамбула приказы водить орду в Закавказье, на войну с персами. Хотя эти походы оказались очень нелегкими. Иранцы стойко защищали свои города, крымцы несли серьезные потери. Климат Азербайджана был непривычным для степняков, тяжелым, вода плохая, воины болели и умирали. Да и добыча оказывалась плохой. Гнать пленных через горы и степи получалось далеко. Они умирали по дороге. Или добредали истощенными, за них нельзя было получить хорошую цену. Среди татар росло недовольство. На этом играли польские дипломаты, и их союзницей стала община работорговцев. Подкупали царевичей и мурз, подталкивали, что выгоднее повернуть на север. Некоторые из них начали выказывать неповиновение хану, бунтовать.

Мехмет-Гирей понял, что может не усидеть на престоле. На 1580 г. он снова получил предписание выступать в Закавказье. Но послал туда только двоих царевичей, они потерпели поражение и отступили. А основные массы татар вместе с ногайцами весной обрушились на русские окраины. Южная граница России уже три года была спокойной, и в Москве знали, что султан повелел крымцам идти в Персию. Набег стал неожиданным. Невзирая на это, степняков отбили от Белева и Алатыря. Но там, где засечные черты еще не были достроены или охрана расслабилась, татарам повезло куда больше. Они прорвались на Рязанщину, пожгли множество сел. Послы хана в Швеции хвастались, что угнали 40 тыс. пленных. Мехмет-Гирей разослал гонцов в казанский край. Пообещал, что повторит поход на Москву, там тоже начались мятежи. Царю пришлось разрывать свои силы – посылать рать на южные рубежи, усиливать гарнизоны в Поволжье.

А Баторий сделал все возможное, чтобы еще больше рассеять внимание русских. На севере шведы взяли Карелу. Отвлекающий удар король нанес на Смоленск, там появился корпус литовской шляхты с артиллерией. Вступили в дело и реестровые казаки Оришевского. Вместе с отрядами татар они ворвались в Северскую землю. Сумели захватить врасплох Стародуб, разграбили и сожгли его. А сам король повел свою армию глухими дорогами через белорусские леса. Вышел к крепостям Велиж и Усвят. Овладел ими и ринулся на Великие Луки.

Бомбы мортир подожгли и этот город, рванули пороховые погреба. Озверелые наемники ворвались в крепость, рубили всех подряд. Гарнизон и жители пали все до единого, королю досталась груда руин, заваленная трупами. Но он развил свой успех. Поймал в ловушку и уничтожил корпус князя Хилкова, высланный на подмогу к Великим Лукам. Перещелкал, как орешки, мелкие крепости – Холм, Озерище, Усвят, Невель. Казаки, воевавшие в армии Батория, возвращались из походов с большой добычей, жалованье им платили исправно, и соблазнялись другие. Зборовский вербовал пополнения для следующих кампаний. Его агитация становилась все более успешной, в 1581 г. на январской раде в Сечи его избрали гетманом. Хотя поддавались не все. Другая часть казаков примкнула к Шаху и Чернинскому, продолжала допекать крымцев и турок.

А полякам победы вскружили головы. Иван Грозный много раз посылал к Баторию своих дипломатов, соглашался мириться, шел на уступки. Куда там! Послов встречали по-хамски, разговаривать не желали. Чем большие уступки делал царь, тем сильнее задирали свои требования король и паны. Письма Батория к Ивану Васильевичу становились все более наглыми. Он называл царя «данником перекопских ханов», издевался, что он родился «от дочери изменника Глинского», насмехался: «Где же ты, Бог земли русской?» Король был уверен, что Россия уже сломлена. На сейме в начале 1581 г. он объявил: «Судьба предает вам, кажется, все государство Московское!.. Дотоле нет для нас мира!» Сейм воспринял это с огромным воодушевлением. Дружно поддержал короля, постановил продлить сбор налогов на войну, причем сразу на два, а по некоторым местностям на три года.

Наряду с фронтовыми операциями опять намечались удары в спину. Возле царя сплелся новый заговор, его возглавил один из ближайших доверенных Грозного Богдан Бельский. Два его брата перебежали к противнику, один к полякам, другой к шведам, установили связи. А «миротворцем» вызвался быть папа римский. К царю поехала миссия посредников – иезуиты во главе с Антонио Поссевино. На самом деле никаким миротворчеством не пахло. По дороге Поссевино обстоятельно беседовал с Баторием и благословил следующий поход. Но в Ватикане строили планы, что после разгрома Иван Грозный согласится принять унию, отдать под власть папы православную церковь. Поссевино ехал принимать духовную капитуляцию.

Баторий собрал еще большую армию, чем в прошлых кампаниях, она насчитывала 100 тыс. воинов. Показал ее турецкому послу, и тот восхищенно говорил: если король и султан объединятся, они «победят вселенную». Снова помогли шведы. Захватили Нарву. Она уже 23 года жила под властью царя, в городе было 7 тыс. русских жителей – их перерезали поголовно, не щадя ни женщин, ни младенцев. А лавина войск Батория захлестнула Опочку, Остров и выплеснулась на Псков. Но на этот раз Иван Грозный и его полководцы точно определили, где будет нанесен главный удар. В Псков ввели дополнительные силы под командованием Ивана Шуйского. В Новгороде разместили резервную армию. Король перекинул на стреле псковичам предложение сдаться. Обещал за это «свободы», всяческие привилегии, в противном случае обещал, что не пощадит никого. Ему ответили: «Мы не жиды; не продаем ни Христа, ни царя, ни Отечества».

Закипели сражения. Днепровских казаков очередной раз стравили с их братьями, с которыми они еще недавно вместе крушили басурман, хлебали кулеш из одного котла. Поляки бросали их на приступы, на самые опасные участки. Беречь их было незачем, они были гораздо дешевле, чем немцы или венгры. Но и в гарнизоне Пскова дрались тысяча служилых и 500 донских казаков под предводительством героя Молодей, Михаила Черкашина. Казаки считали его «характерником», верили, что он может предвидеть будущее, заговаривать пули и ядра. Такие слухи о нем пошли и среди псковичей. Летописец отмечал: «А заговоры были от него ядром многим». Записал и его предсказание: «А угадал себе сам, что ему быти убиту, а Псков будет цел. И то он сказал воеводам». Предсказание исполнилось, в одном из боев знаменитый атаман сложил свою голову. А город стоял. Штурмы захлебывались. В артиллерийских перестрелках русские выигрывали. Ходили в яростные контратаки, опрокидывая и разгоняя врагов.

На Псковских твердынях Баторий обломал себе зубы. Его армия понесла страшные потери. Наемники выходили из повиновения, стали дезертировать. Отряды царской конницы обложили неприятеля со всех сторон, в лагере начался голод. Это отрезвило панов. Теперь они считали – надо заключать мир, иначе можно растерять все плоды достигнутых побед. Сейм отказал королю в дальнейших субсидиях. 17 января 1582 г. было заключено перемирие на 10 лет. Грозному пришлось уступить Прибалтику, но и поляки оставляли захваченные русские города. Восстанавливалась та же граница, какая была до войны.

Что же касается низовых казаков, участвовавших в походах, то с ними аккуратно расплатились за службу, но… включать их в реестр никто и не думал. Подзаработали, и идите по домам, превращайтесь в «хлопов». Казаки чувствовали себя обманутыми. Потянулись к Шаху, его снова избрали гетманом. Он с королевскими указаниями не считался. Действовал так, как подсказывали его убеждения. А к Баторию продолжали поступать жалобы из Стамбула и Бахчисарая. Украинский историк С.А. Лепявко просуммировал цифры, и оказалось, что только по данным, попавшим в эти жалобы, казаки в 1570–1580 х гг. совершили более 40 нападений на турок и татар, угнали 100 тыс. быков и овец, 17 тыс. коней, взяли 360 тыс. злотых деньгами.

Правительство через реестрового гетмана Оришевского пыталось приструнить Шаха, грозило ему. Но подчиняться полякам он отказывался. Дошло до столкновений. Однако Шаха при неизвестных обстоятельствах сумели схватить и заточили в темницу, где он вскоре окончил свою жизнь – каким образом, тоже неизвестно. А казаков Баторий попытался через Зборовского перенацелить еще куда-нибудь. Отправить их подальше, пускай погибают хоть все. Зборовский повел переговоры с Мехмет-Гиреем о «союзе», чтобы казаки вместе с татарами ходили воевать в Персию. Но когда изложил такие проекты низовцам, они возмутились и забушевали. Только сейчас у них стали открываться глаза, и заговорили, что Зборовский – королевский шпион.

Впрочем, и в Крыму персидские походы встали поперек горла. Мехмет-Гирей уже получал выговоры султана за то, что посылает в Закавказье не все свои силы. В 1581 г. двое царевичей еще раз ходили туда. Но в Ширване иранское войско разгромило их, один из царевичей попал в плен. Летом 1582 г. последовал очередной указ Мурада III вести орду на персов. Хан созвал совет всех крымских мурз и беев, и они единодушно отказались. Мехмет-Гирей не выполнил волю владыки. Но теперь можно было ожидать крупных неприятностей. Хану требовались верность и поддержка тех же мурз и воинов. Укрепить ее можно было богатой добычей.

А Иван Грозный, замирившись с поляками, перебрасывал войска на юг. Соваться на Русь стало опасно. Что ж, Мехмет-Гирей не стал особо раздумывать, устроил набег на Украину. Казаки в долгу не остались. Отряд атамана Вышки из 500 человек погромил предместья Очакова, другие казаки напали на Аккерман, прошлись по кочевьям в Таврии, угнав 9 тыс. овец. В верховьях реки Самары выследили и разбили крымское посольство, возвращавшееся из Москвы с деньгами и подарками.

Однако и Баторий со Зборовским нашли новый вариант, куда бы услать казаков, да и татар отвлечь. В Молдавии смуты если и утихали, то ненадолго. Изгнав Подкову, господарь Петр Хромой усидел на престоле меньше года. Под него давно уже копал яму один из претендентов на престол Янку Сасул. Сидел в Стамбуле, подмазывал взятками вельмож. После восстаний сумел доказать, что Петр – никуда не годный правитель, султан сместил его и назначил Янку. Но он по матери был саксонец, по вероисповеданию лютеранин. Вполне вероятно, что он был агентом германских Габсбургов. Во всяком случае, на троне он принялся укреплять связи с Германской империей. Запустил в страну протестантов, окружил себя немцами, а православие начал притеснять. Но оказался и очень жадным. Взвинтил налоги, причем вкладывал деньги за границей, покупал имения в Трансильвании и германских владениях.

Все это привело к крестьянскому восстанию. Его подавили, но масса людей убежала за Днестр, во владения Речи Посполитой. Бояре-конкуренты собрали компрометирующие факты, представили султану, и в 1582 г. он низложил Сасула, вернул на престол Петра Хромого. Янку сбежал, прихватив государственную казну. Хотел пробраться в Трансильванию, но его поймали казаки и передали польским властям. Турки потребовали его выдачи. О, Баторий придумал куда более выигрышное решение! Янку обратили в католицизм (чтобы иезуитам поставить «галочку» в отчетности), а потом отрубили голову. Сообщили в Стамбул, что это акт дружбы – сами покарали преступника. Но молдавские богатства король не вернул.

После чего у него зародилась другая продуктивная мысль – почему бы не воспользоваться молдавскими неурядицами, не прихватить под контроль саму Молдавию? Не напрямую, чтобы не ссориться с Турцией, а чужими руками. Подходящей кандидатурой был Зборовский. Ему понравилась идея стать господарем, в 1563 г. он связался с Мехмет-Гиреем и предложил новый союз. Татары вместе с казаками идут в Молдавию и сажают его на трон. Хан согласился – он наберет полон, а в начавшемся противостоянии со Стамбулом союз ему пригодится. Зборовский кликнул казаков. Они помнили походы в Молдавию, помнили своих погибших предводителей, а противник был тот же самый, Петр Хромой. Собралось 2 тыс. человек. Мехмет-Гирей прислал татар, и двинулись завоевывать Молдавию.

Воодушевились и другие казаки. Сочли, что Речь Посполитая начинает борьбу за освобождение христиан от турок. Один из отрядов низовцов налетел на крепость Бендеры, захватил ее и разрушил. Знамена и пушки привезли к королю, объявили, что передают крепость ему. Тут уж султан разгневался. Стал угрожать Польше войной. Но Баторий успокоил его. Всю делегацию, приехавшую с трофеями, 31 казака, обезглавили на глазах турецкого посла, а пушки возвратили.

А Зборовский в Молдавии завяз. Народ на его стороне не поднялся, ведь он пришел с татарами, грабившими все вокруг. Потом и крымцы ускакали домой. В это время Мурад III объявил хана изменником, отозвал часть войск с персидского фронта. В Кафу приехал Осман-паша с приказом арестовать Мехмет-Гирея. Хан не подчинился, собирал войска, вот и отозвал воинов из Молдавии. Одолеть Петра Хромого Зборовский не смог, солдаты господаря оттеснили его в безлюдые места. Среди казаков начался голод, и двинулись кое-как выбираться назад. Зборовский был взбешен. Считал, что Баторий со своими приближенными подставил его. Разъезжая по Украине, сыпал угрозы, что разделается с коронным гетманом Замойским и самим королем. Но Замойский распорядился схватить его. Привезли в Краков, и Баторий подписал смертный приговор своему бывшему подручному, в 1584 г. он закончил жизнь на плахе.

Карьера и жизнь его союзника тоже оборвались. Мехмет-Гирей вздумал бороться, собрал 40-тысячное войско и осадил Кафу. Но султан объявил его низложенным, назначил ханом его брата Ислам-Гирея, прислал в Крым с полками янычар. Другие родственники Мехмет-Гирея и мурзы тут же перекинулись на сторону победителя. С отрядом верных воинов он попытался бежать в степи. Братья догнали его возле Перекопа и убили.


Сечь формирует свой облик

Политика России строилась таким образом, что интересы государства и интересы казаков могли иногда входить в противоречия, приводить к тем или иным конфликтам, но в основном они совпадали. Многие казаки поступали на службу в пограничных крепостях, приживались там, «оказачивали» часть крестьян, переселявшихся на границу из внутренних областей России. Вольные казаки на Дону вели разведку, выполняли те или иные поручения правительства, за это им присылали жалованье, они могли торговать в России без уплаты пошлин, а на их самоуправление, обычаи и земли царь не претендовал. Терские казаки восстановили Терский городок, составили его гарнизон. По приказу Ивана Грозного его воеводы выдвинулись на Южный Урал, построили крепость Уфу. Охраняли ее тоже казаки, они положили начало Оренбургскому казачьему войску. Отряд волжских и донских казаков наняли Строгановы для защиты своих владений от нападений сибирского хана Кучума. Они отразили очередной набег, но пришли к выводу, что лучше не ждать следующих наскоков, а ударить самим. Состоялся поход Ермака Тимофеевича – примерно такой же, как рейды низовцов или донцов на турок или Крым. Но после разгрома Кучума его ханство развалилось, и Ермак поклонился Ивану Васильевичу еще одним царством, Сибирским.

В 1584 г. жизнь государя оборвалась. Богдану Бельскому он полностью доверял, невзирая на измену его братьев. Этот приближенный возглавлял внешнеполитическое ведомство, отвечал за здоровье царя. Был оклеветан и казнен личный врач Грозного Елисей Бомелий. На его место Бельский ввел доселе неизвестного приезжего фламандца Иоганна Эйлофа. В 1581–1582 гг., во время визита в Россию Антонио Поссевино, переговоры с ним вел Бельский, и зафиксированы, по крайней мере, две встречи иезуитов с врачом Эйлофом. Именно Бельский и Эйлоф лечили внезапно заболевшего наследника престола Ивана Ивановича, документы об этом сохранились. Царевич умер, наследником стал второй сын, немощный Федор. Попытки навязать церковную унию Иван Васильевич, конечно же, отверг. Но Поссевино, вернувшись в Италию, в августе 1582 г. уверенно заявил правительству Венеции, что царю осталось жить недолго.

Голландец Исаак Масса, живший в Москве несколько позже, но имевший какие-то очень хорошие источники информации при дворе, записал о гибели Грозного: «Один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд». О враче известно, что он после кончины государя встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения. А потом выехал за границу и появился в окружении виленского кардинала Радзивилла, представил ему исчерпывающий доклад о положении в России. О прибытии в Польшу царского лекаря папский нунций Болоньетти счел нужным сразу же послать донесение в Ватикан. Историк Т.А. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах».

Царем стал Федор Иоаннович, слабый и болезненный, не способный управлять самостоятельно. Но вокруг трона сразу же закипела борьба, и реальную власть перехватил Борис Годунов – Федор был женат на его сестре. Всесильному Бельскому ничего не обломилось. Его ненавидели другие бояре, видели в нем «выскочку», Годунов без труда вошел с ними в союз, Бельского лишили всех постов и отправили в ссылку. Соответственно, и заказчики цареубийства не смогли воспользоваться результатами своей операции. Политика России на первых порах осталась прежней. Сохранялись и взаимовыгодные отношения с казаками.

В Речи Посполитой было иначе. В 1583 г. Баторий все-таки увеличил реестр. Но только до 800 человек. Конечно, остановить татарский набег ни 600, ни 800 казаков были не в состоянии, для такой задачи прибавка была несущественной. Реестр увеличивался для полицейских функций, помогать прижать к ногтю остальное казачество. Окончание войны с Россией позволило королю выделить на Украину и отряды собственных войск. В основные центры казачества, Черкассы, Канев, Белую Церковь, Брацлав, Винницу, Бар, Баторий назначил специальных чиновников, «польных стражников». Им предписывалось взять под контроль положение на границах, пресекать действия казаков, разоружать всех, кто не вписан в реестр. Аналогичные распоряжения получили королевские воеводы и старосты в украинских городах.

Вот тогда-то вольные казаки потянулись на Сечь. Раньше она была только передовой базой. Отряды казаков из разных городов собирались здесь для совместных предприятий, проводили свои рады, выбирали предводителей, вырабатывали планы. Возвращаясь после походов, делили добычу, оставляли в Сечи общее имущество – трофейные пушки, боеприпасы, отделяли часть денег и ценных вещей в войсковую «скарбницу» – общую казну. Прятали ее в особых тайниках. Охранять Сечь оставались бездомные и бесприютные, кому некуда приткнуться. А прочие казаки расходились по своим городам. На Дону примерно такую же роль играли Верхний и Нижний Раздорские городки (из-за споров на кругах они и получили свое название).

Но печальные примеры Шаха и казненного Зборовского показывали, что базироваться в украинских городах становится опасно. Даже небольшими силами коронных войск и реестровых власти имели возможность манипулировать, зачищать по очереди казачьи общины, разбросанные в разных местах. Кто-то подчинялся, прятал оружие (его в любом случае предпочитали сохранять, татары-то близко), переходил на положение городских мещан или крестьян. Другие стали перебираться в Запорожье – чтобы держаться вместе и за пределами польской территории. Как раз в начале 1580-х гг. сформировался тот облик Сечи, который был воспет в легендах, литературных произведениях, предстает перед нами в кинофильмах.

В описываемое время Сечь располагалась на острове Томаковка возле нынешнего города Марганец. Собственно «сечью» являлась сама крепость. А казачье войско именовало себя «Запорожским Кошем» (у татар кошами назывались кочевья, родовые хозяйства, кочевавшие по степям и зимовавшие с семьями и стадами). Казачий Кош мог находиться и в другом месте, где войско стояло лагерем.

Внутри укрепления были построены казармы – курени. Но это слово приобрело два значения. Казаки, жившие в одной казарме, вместе ходили в походы, составляли одно подразделение войска, которое также называлось куренем. В Сечи выбирали общего начальника, кошевого атамана, при нем действовала администрация из нескольких старшин: судья, писарь, есаул. Кошевой атаман заведовал всем хозяйством, общей казной, решал споры. Иногда он сам возглавлял казаков в тех или иных операциях. Иногда для этого выбирали походных атаманов. Или гетмана – тут уж подразумевался какой-то особый случай, масштабный поход с привлечением всех запорожских сил, других добровольцев.

Но и каждый курень являлся самостоятельной общиной, им руководил куренной атаман, у него была своя казна для внутренних расходов, свои старшины. Сколько куреней было в Сечи изначально, остается неизвестным. Впоследствии их количество поддерживалось традиционно – 38. А о том, как образовался Запорожский Кош, нам свидетельствуют названия многих куреней: Каневский, Полтавский, Уманьский, Корсуньский, Переяславский, Крыловский, Батуринский (от одноименных городов), Донской, Ведмедковский (от села Медведевка под Чигирином), Вышне-Стеблиевский и Нижне-Стеблиевский (от местечка Стеблев под Корсунем), Ирклееский, Конеловский, Канболотский, Роговский, Тимошевский (от местечек Ирклиев, Конелой, Каниболото, сел Рогово и Тимошовка под Черкассами), Кущевский (от села Кущевка на р. Орель), Минский или Менский (от городка Мена на Черниговщине), Леушковский (от села Леухи в районе Винницы). Как сложилась такая структура, представляется очевидным. Казачьи отряды, как и на Дону, изначально жили отдельными городками и общинами. А потом они объединились в Сечи.

Запорожцы принимали в свою среду всех желающих – выходцев из России, белорусов, молдаван, валахов, литовцев, поляков, татар, турок. Но иноверцы обязаны были для этого перейти в православие. Быть казаком значило обязательно принадлежать к какому-нибудь куреню. Формальная процедура приема была легкой. Человек приходил к кошевому атаману, и тот задавал всего несколько вопросов. Верует ли новичок в Господа Иисуса Христа, в Святую Троицу? Готов ли биться за веру и христианский народ? Если он подтверждал, кошевой требовал: «А ну перекрестись!» После чего говорил: «Ну ладно, иди до куреня, какой сам знаешь».

Те, кто пришел из Канева, Полтавы, Переяславля и др., конечно, отправлялись к землякам – в Каневский, Полтавский, Переяславский или иной курень, где жили «свои». Остальные пристраивались случайным образом. Но вот в курень-то попасть было не так просто. Казакам вовсе не требовались сомнительные товарищи, которые в трудной ситуации скиснут, струсят, подведут. К новичку присматривались, проверяли, испытывали разными заданиями. Если не понравился – выгоняли восвояси. А если приживался, он признавался братом, получал свой «позывной» – казачье прозвище. Его учили, делились опытом и хитростями. Никаких благ и привилегий звание запорожкого казака не сулило, зато лишений и опасностей – хоть отбавляй. Из походов нередко возвращалась половина участников, а то и меньше. Если человек понимал, что он не тянет и такая жизнь не для него, никто не его держал. Те, кто оказался недостаточно вынослив, растерялся и сплоховал в столкновениях с врагами, погибали. Их места занимали новые желающие, и вот так «естественным отбором» выковывались настоящие казаки, воины высочайшего класса.

В Сечи со времен Вишневецкого поддерживалось строгое безбрачие, женщины сюда не допускались под страхом смерти. Были и женатые казаки. Но их семьи жили отдельно, на хуторах. Мужья возвращались к ним на зиму, а весной приходили в войско. Сечевики к таким относились свысока, презрительно называли «сиднями», «гнездюшниками», «зимовчаками». А постоянное ядро, проживавшее в Сечи, насчитывало около 3 тыс. казаков, они гордились именем «сирома» («сиромаха» – волк). Поэтому применительно к запорожцам говорить о какой-то генетической преемственности не приходится. Они пополнялись извне самым разношерстным народом, а преемственность поддерживалась сугубо на уровне традиций. Да и само слово «казак» приобрело на Украине три значения. Официально оно относилось к реестровому войску Запорожскому. Другой категорией было Низовое войско, преобразовавшееся в Запорожский Кош. Но и крестьяне всеми правдами и неправдами стремились обозначить себя «казаками», чтобы не быть бесправными «хлопами». Появился даже обычай «казаковать». Молодой парень уходил на Сечь на 2–3 года, чтобы подзаработать в походах запорожцев. Если уцелел, возвращался с кое-какими деньгами, женился, обзаводился хозяйством. Но объявлял себя казаком, на которого польские законы о крестьянах не распространяются.

Ежегодно 1 января в Сечи проводилась рада, на нее съезжались и женатые. Выбирали кошевого атамана и старшин. Вырабатывали планы для совместных предприятий. По жребию распределяли между куренями окрестные участки для рыбных, звериных ловов. Охота была хорошим подспорьем, били диких гусей и уток, в зарослях устраивали облавы на кабанов. А рыбалка была основным запорожским промыслом. Рыбы в Днепре было множество. В протоках и соседних речках ее вылавливали в огромных количествах, заготавливали. Ели ее сами, приезжали обозы торговцев-чумаков, покупали и развозили на украинские ярмарки. Взамен чумаки привозили товары, нужные запорожцам.

В Сечи была построена церковь, и на богослужениях казаки тоже ввели свою особенность. Приходили в храм с саблями, во время чтения Евангелий наполовину вынимали их из ножен, показывая готовность служить вере оружием. Здесь была устроена и первая на Украине общественная школа. В Запорожье вслед за чумаками потянулись и более солидные купцы, евреи, открывали в Сечи лавки – скупать у казаков добычу и пленных было очень выгодно. Точно так же, как продавать им вино, горилку (водку), пиво. После удачного набега запорожцы денег не считали, горстями швыряли золото и серебро, чтобы покутить от души. Да и казачьи предводители приспособились крепко угощать казаков, чтобы приобрести их расположение, отблагодарить после рады за избрание. В таких случаях в Сечи царил массовый разгул, бывало немало пострадавших и умерших. Но выпить немереное количество спиртного считалось доблестью. Когда запорожцы хоронили своих товарищей, они даже в гроб клали им штоф водки (впоследствии по этому признаку археологи определяли могилы).

Королю они теперь совершенно не повиновались. Гетман Демьян Скалозуб возглавил поход на турок, правда, неудачный. Он попал в плен и умер в Стамбуле. Популярный кошевой атаман Богдан Макошинский вспоминал, что при Дмитрии Вишневецком и Богдане Ружинском низовцы служили московскому царю. Заявлял, что государь запорожцев в Москве, а не в Кракове. В 1585 г. гетманом был избран Михаил Ружинский, сын Богдана. Он совершил поход на Перекоп, вернулся с богатыми трофеями. Хан Ислам-Гирей обратился к Баторию с гневным письмом и угрожал набегом. Король отправил в Сечь шляхтича Глембовского со строгим приказом – тоже угрожал и требовал немедленно вернуть татарам награбленное. Но запорожцы возмутились таким обращением и утопили посланца. Хотя сразу после этого спасли страну. Ислам-Гирей с конницей выступил на Украину, начал переправляться через Днепр у острова Таван. Но налетели стаи казачьих лодок, вступили с татарами в бой на воде. Перебили 3 тыс. крымцев, захватили их лодки, на которых перевозили на другой берег седла и припасы, и набег был сорван. А Ружинский перешел в контрнаступление. Очистил от татар междуречье Калимиуса и Берды, оставил там казачьи посты и засеки, эта территория перешла под контроль запорожцев.

Королю трудно было сладить с Сечью еще и по той причине, что казаки по-прежнему пользовались покровительством приграничных магнатов. Князья Острожские, Вишневецкие, Конецпольские и другие не спешили выполнять распоряжения Батория. Смотрели сквозь пальцы на то, что казаки проживают в их владениях, что их крестьяне ходят «казаковать» в Запорожье. Понимали, что без казаков их собственные земли будут опустошены татарами. А помогать запорожцам было выгодно и с чисто хозяйской точки зрения. Ну куда, спрашивается, казакам было девать 10 тыс. овец, угнанных от Аккермана? А магнату скупленные подешевке стада и отары оказывались очень кстати. Взамен поставляли порох, оружие.

Но и для Батория казачья проблема оттеснялась на второй план более важными вопросами. Ссориться с панами ему было совсем не время. Политику короля направляли те же самые силы, которые привели его на престол, и как раз в это время, в 1585 г., была предпринята очередная диверсия против России. Баторий развернул подготовку к новой войне, римский папа выделил ему деньги, 30 тыс. золотых скуди в месяц. В Москву приехали польские послы, откровенно задирались, ни о каких возможностях решить накопившиеся вопросы мирно не желали слышать. Потом, побряцав оружием, вдруг смягчились. Объявили – так и быть, войны можно избежать, но только при одном условии… Объединения двух держав! Предложили: если первым умрет Баторий, пускай общим государем Речи Посполитой и России станет Федор Иоаннович. Если же первым умрет Федор, Россия перейдет под власть Батория.

Последствия представить не столь уж трудно. Если бы при подобном раскладе Федору Иоанновичу даже позволили пережить короля, в Россию хлынули бы католики, иезуиты, польские «свободы» и соблазны. Ее быстро разложили бы и поглотили – примерно так же, как Литву. Автором плана был Антонио Поссевино. Он в данный период снова прикатил в Польшу, безвылазно находился в Кракове, при дворе. Но проект провалился. В Москве сидели умные государственные деятели, они тоже оценили, к чему может привести столь «выигрышное» предложение. Послы получили однозначный отказ.

А Речь Посполитая только брала «на пушку». Поляки и литовцы еще не забыли прошлой войны, ударов царских армий, разорения своих земель, тяжелых потерь под Псковом. Воевать они не рискнули. Да и в тылах у них было неладно. Сторонник России, казачий атаман Лукьян Чернинский, в 1586 г. предпринял попытку поднять на Украине восстание против поляков. Оно было неудачным, мятеж сразу подавили. Но для короля и панов это был очень тревожный симптом.

Впрочем, и сам Стефан Баторий оставался далеко не главной фигурой в глобальных политических играх. Еще в 1572 г., после смерти Сигизмунда II, Ватикан и орден иезуитов вынашивали план возвести на трон Речи Посполитой шведского короля Юхана или его сына. Объединить не только Польшу и Литву, но еще и Швецию. Возникла бы огромная сверхдержава, что позволяло, с одной стороны, внедрять католицизм в протестантской Скандинавии, с другой – одолеть русских. В тот раз не получилось. Паны и шляхта соперничали со щведами за Прибалтику, выбирать их претендентов не желали. Ставка была перенесена на Батория. Но он выполнил свою миссию, больше был не нужен. А проект объединения со Швецией по-прежнему сулил грандиозные перспективы. В декабре 1586 г. польский король скоропостижно умер. От яда.

Снова почти год продолжалось «бескоролевье», бурлила предвыборная кампания. Но католическая партия оказалась к ней отлично подготовленной и добилась победы сына шведского короля Юхана – Сигизмунда III Ваза. Хоть и выходец из протестантской страны, он был ярым католиком. Ближайшим его советником стал папский нунций, духовником короля – иезуит Петр Скарга. Но опять сложилась ситуация, когда две части избирателей проголосовали за разных претендентов. Конкурентом Сигизмунда оказался австрийский эрцгерцог Максимилиан. Король выступил против него, разбил недисциплинированные отряды панов, стоявших за эрцгерцога, и даже взял в плен его самого. Но соперников быстренько помирили. Тут как тут очутился Поссевино. Максимилиан отказался от прав на польский престол. А Сигизмунд III стал не только его другом, но и родственником. Поссевино сосватал ему сестру эрцгерцога Анну – и сам стал духовником королевы. Иезуиты обсели Сигизмунда со всех сторон, принялись направлять его политику.

Эти дрязги чуть не обернулись для Речи Посполитой большой бедой. Ведь под боком у нее лежал Крым. Хан Ислам-Гирей в 1587 г. попытался напасть на русские окраины. Всыпали ему очень крепко, он потерял 30 тыс. воинов. Такой позор надо было загладить, возместить убытки, взбодрить татар большой добычей. А тут как раз в Речи Посполитой сменился король, был занят разборками со своим соперником. В конце 1588 г. Ислам-Гирей вывел всю орду к низовьям Днепра. Султан обещал прислать ему и турецкие отряды. Однако в ожидании он умер. Крымские царевичи тут же принялись делить между собой – кому быть ханом, кому дать второй по значению пост калги, кому другие важные должности.

Хотя султан поступил по-своему. Турки уже выработали порядок, что наследник Крыма, намеченный ими, жил в Стамбуле, под присмотром, его заранее воспитывали и обрабатывали, чтобы был верным. Так и сейчас при дворе Мурада III находился брат прежнего хана – Газы-Гирей. Султан вручил ему фирман на престол, посадил на корабли с янычарами и отправил в Крым. Некоторые царевичи подчинились, спешили заслужить расположение Газы-Гирея. Другие взбунтовались. Их пришлось подавлять, они разбежались к ногайцам, черкесам. С пойманными противниками новый хан обошелся сурово, умерщвлял их вместе со всеми сыновьями, чтобы мстить было некому.

Но смутами в Крыму воспользовались казаки. Запорожский кошевой Захар Кулага в апреле 1589 г. вывел в море отряд «чаек». Их обнаружила турецкая флотилия, однако казаки вступили в бой, захватили абордажем две галеры. Освобожденные гребцы умножили казаков, их набралось около тысячи. Направились к Евпатории, там по весне собиралась большая ярмарка. Подплыли ночью, внезапно бросились на берег. В городе поднялась паника, татары и турки разбегались. Казаки гнали их, собирали сказочную добычу, освобождали рабов. Но увлеклись грабежом, рассыпались по городу мелкими группами. А комендант Евпатории сорганизовал воинов, они атаковали, истребляя эти группы. Кулагу настигли на берегу, вокруг него было только несколько десятков запорожцев, пытавшихся утащить добычу к лодкам. Они понимали, что пощады не будет, рубились до последнего и пали все до единого. Лишь немногим казакам удалось отчалить и спастись.

А Газы-Гирей, подавив оппозицию, спешил упрочить свое положение. Предприятие, готовившееся и не осуществленное покойным братом, подходило для этого как нельзя лучше. Он ворвался со всей ордой на Украину. Шляхта, как обычно, не откликнулась на призыв к оружию. Лавина татар докатилась до Львова, встала лагерем возле Тернополя и разослала в разные стороны загоны, опустошая страну. Достойно проявили себя только запорожцы. Они выступили из сечи и перехватили крымцев на Днестре, когда те уже возвращались назад. Напали на один из загонов, разгромили его.

Газы-Гирей услышал шум боя, помчался на выручку с остальными силами. Казаков окружили. Но они устроили укрепленный табор, огородившись возами, и стали отбиваться. Хан бросал на них новые и новые отряды. Как писали потом запорожцы, «враг на нас потопом пошел, чего мы перед тем в битвах никогда не видели». Несколько атак они отразили, а затем неожиданно выскочили из табора и рванули прямо на ханскую ставку. Могучим натиском проломили охрану, сам Газы-Гирей был ранен, погибли его двоюродный брат, несколько мурз. Татары повернули и поскакали прочь. В битве они потеряли 9 тыс. воинов, был освобожден огромный полон.

Но после такой победы вместо признания и наград развернулись гонения. Они не были реакцией на последние события. Это была часть общей политики Сигизмунда III. Надо было удовлетворить пожелания польских панов и шляхты, обеспечивших ему корону. Он принялся закручивать гайки на Украине, приводить ее порядки в соответствии с Польшей. В 1588 г. сейм принял постановление, что все крестьяне, прожившие 10 лет на земле хозяина, становились крепостными. Для них вводилась обязательная барщина – сперва она составляла 1 день в неделю.

В 1589 г. последовало другое постановление сейма. Жителям Украины запрещалось отлучаться «на низ». Таких беглецов предписывалось казнить. Смертная кара предусматривалась и для тех, кто будет возвращаться из «диких полей» с добычей или принимать их добычу. Для контроля назначались особые «дозорцы», обязанные проверять приграничные города и местечки. Продавать оружие и боеприпасы простолюдинам отныне строго запрещалось.

Следующее постановление, в 1590 г., касалось реестрового войска Запорожского. Указывалось, что гетман и старшины должны избираться только из польской шляхты и утверждаться королем. Предписывалось проверить реестр, исключить «лишних» и обратить в крестьян. А Сигизмунд издал универсал: «Государственные сословия обратили наше внимание на то обстоятельство, что ни государство, ни частные лица не извлекают никаких доходов из обширных, лежащих впусте наших владений на украинском пограничье за Белой Церковью. Дабы тамошние земли не оставались пустыми и приносили какую-нибудь пользу, мы… будем раздавать эти пустыни по нашему усмотрению в вечное владение лицам шляхетского происхождения за заслуги перед нами и Речью Посполитой».

Но эти земли давно уже не были пустыми! Их освоили казаки, отстояли своими саблями, их заселили сами же казаки и крестьяне – те, кто присоединялся к казакам, помогал защищать границы, осваивая бесхозные места Приднепровья. Теперь сюда поехали поляки, получившие от короля «привилеи», им доставались распаханные колосящиеся поля, села и хутора с выращенными садами. А жители вдруг узнавали, что отныне они принадлежат тому или иному пану, обязаны трудиться на него. Тем, кто причислял себя к казакам, объявляли, чтобы больше не смели так называться и не задирали носов, иначе могут испробовать панскую плеть или петлю на шее.

Однако и реестровым казакам доставалось не сладко. Их статус оставался совершенно неопределенным, повисшим в воздухе. Их права не были нигде закреплены. Они были воинами второго сорта. Шляхта презирала их. Начальники ими помыкали, заставляли выполнять разные работы для себя. Землю им дали, но в любой момент могли отнять, если их участки приглянулись более сильным персонам. А теперь по универсалу Сигизмунда III на Украине начались переделы собственности, под них попадали и реестровые.

Но и мелкая шляхта оказалась в незавидном положении! По сравнению с магнатами, она ничего не значила. Ее притесняли, могли обобрать – а правду найти было невозможно. Как защититься от могущественного пана, у которого отряды слуг, который сам правит суд, бывает при дворе? Одной из жертв несправедливости стал Криштоф Косинский. Он был мелким шляхтичем, служил у киевского воеводы князя Константина Острожского. Участвовал в войнах, в походах против татар. Был на хорошем счету, за заслуги ему присвоили чин реестрового казачьего полковника. Хотя сколько было полков в войске из 800 человек и какова была численность таких полков, трудно сказать. Но ему дали поместье в пустошах Рокитном и Ольшанке. Однако сын Острожского Януш, староста Белой Церкви, получил от короля «привилей» на эти земли, послал своих слуг и захватил имение Косинского.

Шляхтич был возмущен. Поднял своих реестровых казаков. Но к нему присоединилось и множество нереестровых – тех, кто считал себя казаками, а их теперь признавали «хлопами» и закрепощали. В декабре 1591 г. они ворвались в Белую Церковь, резиденцию Януша Острожского, он сбежал. Мятеж начался из-за личной обиды, но стал детонатором общего взрыва. Поддержали запорожцы, избрали Косинского гетманом. Восстали крестьяне. Были захвачены Киев, Переяславль и ряд других городов. Численность войска Косинского оценивали в 20 тыс. человек, хотя ядро было гораздо меньше, около 5 тыс. Бунты разливались стихийно. Толпы крестьян и отряды казаков действовали сами по себе, крушили усадьбы помещиков, изгоняли и убивали поляков. Сам Косинский размышлял, что делать дальше, и обратился к русскому царю. Просил принять его на службу вместе со всеми казаками, реестровыми и сечевиками.

Его письмо вызвало при дворе Федора Иоанновича большой интерес. Как раз перед этим Газы-Гирей предпринял большой поход на Россию. Созвал все орды, свою и ногайские, до 150 тыс. всадников. Не отвлекаясь на второстепенные города, прорвался прямо к Москве. Но под стенами столицы его ждала выстроенная армия, атаку крымцев смели залпами артиллерии. А от пленного хан услышал ложное известие, что приближается большое войско из Новгорода. Испугавшись, что его возьмут в клещи, хан велел отступать. Русские бросились в преследование. Гнали и громили противника не только до границ, но и дальше, в степи. Раненый Газы-Гирей привел в Крым только треть своих воинов. Но и в 1592 г. крымские отряды нападали на российские окраины. В связи с этой войной глава правительства Борис Годунов лично ответил Косинскому. Соглашался взять украинских казаков на службу, обещал прислать жалованье за операции против татар.

А вот Польша не спешила помочь князю Острожскому. Он в Речи Посполитой считался предводителем православной партии. Прислали только комиссию расследовать причины конфликта. Она вступила в переговоры с восставшими и указала, что казаки находятся «вне закона». Причем все казаки. Поскольку реестровые изменили королю, они тоже потеряли свой статус. Такие заявления лишь подлили масла в огонь.

Восстание распространялось все шире, охватило всю Украину, и сейм санкционировал созыв «посполитого рушенья» – общего ополчения шляхты. Хотя Острожский справился и без поляков. Он объединился с личными отрядами Вишневецких и других украинских магнатов, в январе 1593 г. разбил и окружил Косинского возле села Пятки под Чудновом. Вступили в переговоры, и Острожский удовлетворился довольно легкими условиями. Казаки должны были принести присягу королю от имени войска Запорожского. То есть реестрового войска. Оно заново подтверждало свое повиновение. Сам Косинский трижды, встав на колено, поклонился Острожскому до земли – это был рыцарский ритуал признания себя вассалом. За это князь позволил повстанцам свободно уйти.

Но Косинский, вернувшись в Сечь, нарушил вынужденную клятву. Снова обратился к царю, просил принять казаков в подданство. Федор Иоаннович ответил согласием, но и войны с Польшей не желал. 20 марта 1593 г. он написал «черкаским запорожским гетману Хриштопу Косинскому и всем атаманам и черкасам», предлагая перейти в свои владения и поселиться на Северском Донце. Но государево послание уже не застало гетмана в живых. Он с 2 тысячами запорожцев осадил Черкассы, где и погиб. Одна версия – в бою. Другая, более распространенная, что его пригласили на переговоры, и слуги Острожского убили его.

Но казаки без него продолжали осаду. Наконец, староста Черкасс князь Вишневецкий достиг перемирия с ними. Согласился подписать новый договор. Обещал признать права казаков, вернуть казакам-шляхтичам захваченные у них владения, а родственникам Косинского и другим пострадавшим от произвола предстояло судиться с обидчиками. Казаки послали в Киев делегацию, чтобы официально подать жалобу в суд. Однако киевский воевода Острожский не стал их даже слушать. Схватил послов и подверг пыткам. Запорожцы снова взялись за оружие, осадили Киев.

Но поляки нашли очень эффективное средство отвлечь их и вообще «замирить» Украину. Тайно позвали крымского хана. После провала похода на Москву он оказался очень рад поправить дела, да еще и посчитаться с казаками. Газы-Гирей со всей ордой ринулся на Днепр. Татары нахлынули на Сечь. Защитников там было мало. Ее захватили и выжгли. Запорожцы, узнав о разрушении Сечи, сняли осаду и ушли от Киева. Ну а крымцы не ограничились разорением казачьей «столицы». Двинулись дальше, прокатились до самых Карпат. Останавливать их было некому. Украину настолько опустошили, что даже 8 лет спустя в Луцком повете насчитывалось 269 сожженных и невосстановленных селений.

Но при этом погасло и восстание, кто погиб в боях со шляхтой, кого порубили и увели татары. А казаки вместо погибшей Сечи на Томаковке построили ее в другом месте – на острове Базавлук, при впадении в Днепр реки Чертомлык. Впрочем, и реестровое войско паны сочли слишком ненадежным, восстанавливать не стали. Поэтому реестровые казаки тоже подались за пороги. Обосновались отдельно от Сечи, в своем пограничном укреплении на Хортице. Возглавил их полковник Федор Половус.


Клеймо унии

Ватикан уже очень давно выражал стремление подчинить православную церковь. Разрабатывались идеи «всемирной монархии» – короли, князья, герцоги должны слушаться римского папу. Следовательно, папа – «царь над царями». Когда византийская империя совсем ослабела, император Михаил Палеолог в надежде на покровительство папы и его помощь пожертвовал чистотой веры, в 1274 г. заключил Лионскую унию. Однако ни к чему хорошему это не привело. Он поссорился с православными балканскими народами, был вынужден подавлять восстания в собственной стране, громил неподчинившиеся монастыри на Афоне. Даже его сын Андроник остался православным и, взойдя на престол, расторг унию.

Но Византия продолжала загнивать и разваливаться. Ее земли захватывали турки, и константинопольские императоры несколько раз возвращались к идее унии, вели переговоры в Риме. Наконец, в 1438–1439 гг. прошел Ферраро-Флорентийский собор, принял постановление о соединении церквей под эгидой Ватикана. Хотя Рим в эпоху Возрождения превратился в настоящий гнойник, на папском престоле оказывались взяточники, убийцы, развратники, гомосексуалисты. Православные об этом знали и признавать над собой подобных «святых отцов» отнюдь не желали. В самой Греции большинство священников и прихожан отвергло унию. Ее не признали Александрийский, Антиохийский, Иерусалимский патриархи. Провели Иерусалимский собор, предавший унию анафеме. Униатского митрополита Исидора, прибывшего в Москву, великий князь Василий II арестовал. Правда, не знал, что ему делать с заключенным митрополитом, и позволил сбежать за границу. Но Русская церковь отделилась от Константинопольской патриархии, стала автокефальной.

А Византия за такую цену не получила от Запада никакой реальной помощи. Зато утратила некую невидимую защиту. Да, невидимую, но события показывают это вполне определенно. До сих пор самые тяжелые ситуации все-таки решались, грозящая беда по каким-то причинам вдруг рассеивалась, ее проносило мимо. Константинополь был окружен владениями турок, но султаны не трогали его, позволяли существовать. После принятия унии наступил перелом. Положение Византии стало резко ухудшаться, и в 1453 г. Константинополь пал. Очутившись под властью султана, греческое духовенство тоже осудило унию.

Но в Риме о ней помнили. Здесь появился второй «патриарх Константинопольский» – им стал все тот же Исидор, сбежавший из Москвы. Унию начали внедрять в Литве. Посылали в Киев митрополитов, рукоположенных папой. Но дело шло плохо, православные к вероотступничеству не склонялись. Атаку на них инициировал папа Александр VI Борджиа – знаменитый отравитель и извращенец, сожитель собственной дочери. Во что он верил сам, история умалчивает. Но православие ненавидел люто и подтолкнул литовского короля Александра на жесткие меры. Униатский митрополит Иосиф разъезжал по стране с католическим епископом, толпой бернардинских монахов и отрядами солдат. Отбирали у православных храмы, смещали священников, заменяя униатами. Нагрянув в город или село, заставляли людей перекрещиваться в католицизм. У тех, кто противился, отнимали детей, женщин и перекрещивали насильно. Папа бурно приветствовал подобные действия. Издал особую буллу, поздравлял литовцев: «Еретики, наконец, озаряются истинным светом».

Однако за единоверцев вступился русский государь Иван III. Отписал Александру, что в Литве «строят латинские божницы в русских городах, отнимают жен у мужей, а детей у родителей и силою крестят в закон латинский… Могу ли видеть равнодушно утесняемое Православие?» Случилась та самая война, когда православные города и князья стали переходить под власть России, и Литва утратила треть своей территории. Гонения пришлось свернуть. Киевская митрополия возвратилась под юрисдикцию Константинопольского патриарха. Он жил под властью султана, но при Иване Грозном православная церковь на Балканах стала получать помощь от русского царя, ориентироваться на Москву.

Во второй половине XVII в. в рамках начатой Контрреформации Ватикан снова поднял проекты унии. В 1577 г. в Риме открылась коллегия св. Афанасия, которая должна была готовить проповедников для православных стран. Большими тиражами была переиздана книга деяний и решений Флорентийского собора. Мы уже говорили о том, что унию предполагалось навязать России, когда Стефан Баторий разгромит ее, это было главной задачей миссии Поссевино, поехавшей к царю в разгар вражеского наступления. Но не удались ни наступление, ни миссия. Иезуитам пришлось уезжать ни с чем.

В 1582 г., вернувшись из поездки в Польшу и Россию, Поссевино представил папе Григорию XIII обстоятельный доклад. Озабоченно доносил, что на Львовщине, в Подолии, на Волыни, в Литве «многие жители упорно держатся греческой веры, хотя имеют господ католиков», и во время войны молятся за московского государя, желают ему победы. Отсюда следовал вывод – для торжества католицизма и новых атак на Россию необходимо в первую очередь оторвать от нее Украину и Белоруссию, оторвать от православия. Первые акции в данном направлении стали предприниматься сразу же. За финансирование, получаемое из Рима, Баторий расплачивался. В Полоцке, отбитом у русских, отобрал собственность православной епархии и передал иезуитам. Им предстояло «перевоспитывать» население, 16 лет прекрасно прожившее в подданстве царя. В 1584 г. накануне Рождества Христова католики устроили как бы «стихийный» захват храмов и монастырей во Львове. Врывались с оружием, выгоняли священников и монахов.

По договоренности Батория с орденом иезуитов по разным городам Речи Посполитой они начали создавать целую сеть своих коллегий (колледжей). Учебные заведения иезуитов являлись очень важным орудием политики ордена. Они считались лучшими в Европе, давали превосходное по тем временам образование, причем были бесплатными. Туда принимали независимо от вероисповедания – не только католиков, но и православных, протестантов. Католицизм им никто не навязывал, не проповедовал. Но система воспитания строилась таким образом, чтобы учащиеся сами задумывались о вере. А им ненавязчиво, исподволь, подсказывались доводы, помогающие им прийти к католицизму, – опять же, чтобы они сохраняли убеждение, будто приходят к подобным выводам самостоятельно. Коллегии помогали иезуитам и выискивать подходящие кандидатуры, вербовать своих агентов.

До сих пор в Речи Посполитой была только одна такая коллегия, в Вильно. Баторий даровал ей грамоту на преобразование в иезуитскую академию и университет. За несколько лет было открыто 8 новых коллегий – в Люблине, Полоцке, Риге, Калише, Несвиже, Львове, Дерпте и на родине Батория в Трансильвании, в Коложваре. Были выданы документы на открытие еще двух коллегий, в Гродно и Бресте, но у иезуитов просто не хватило кадров для такого количества учебных заведений. Их создание пришлось отложить.

При Сигизмунде III иезуиты развернулись вовсю. Королевские реформы на Украине – закрепощение крестьян, раздача земель полякам, попытки ликвидации казачества – вроде бы не касались веры. Но они отвлекали общее внимание, а подспудно, тайно, велась подготовка к введению унии. Иезуиты через свою агентуру начали кампанию «исправления нравов» среди православного духовенства. Выискивали компромат на священнослужителей. Находили «слабые звенья». И выяснилось, что накопать можно много. Константинопольская патриархия жила своей жизнью, Украиной мало интересовалась. Священники здесь были разного происхождения, с различным прошлым. Особенная удача выпала, когда стали раскапывать биографию Киевского митрополита Оницифора Девочки, он оказался двоеженцем. Луцкого епископа Кирилла Тарлецкого привлекли к суду за насилие над девушкой.

В 1588 г. Константинопольский патриарх Иеремия отправился за «милостыней» в Москву – ему очень нужны были деньги на строительство кафедрального собора в Стамбуле. Царь Федор Иоаннович и Борис Годунов очень плодотворно использовали его визит. Русская церковь оставалась автокефальной, но управлял ею митрополит – так же, как повелось со времен св. Владимира Крестителя. Русские дипломаты вели с патриархом долгие и непростые переговоры, обхаживали его так и эдак. Выражали готовность и дальше оказывать ему финансовую поддержку. Уговорили. Иеремия согласился рукоположить в патриархи Ростовского архиепископа Иону. Образовалась еще одна патриархия – Московская и всея Руси.

Для врагов нашей страны это было очень неприятным сюрпризом. Отныне Россия становилась уже признанным, полноправным центром мирового православия. В церковной иерархии патриарх стоял на одном уровне с папой римским (изначально папа был таким же патриархом, как Александрийский, Иерусалимский, Антиохийский, Константинопольский). Со временем новая патриархия могла перетянуть под свое влияние и православные структуры в Речи Посполитой. Но на обратном пути, в 1589 г., Иеремия проезжал через Киев, и агенты иезуитов его визит тоже использовали. Постарались представить патриарху подборку скандальных фактов, и он низложил митрополита Оницыфора Девочку, поставил вместо него безвольного Михаила Рагозу. А другой иерарх, попавший под «исправление нравов», епископ Кирилл Тарлецкий, дал согласие сотрудничать с католиками. Поэтому судебное дело замяли, перед Иеремией его кандидатуру представили в самых радужных красках, и патриарх назначил его экзархом (наместником) Киевского митрополита.

Эти перестановки прошли незамеченными, никто не придал им особого значения. Сняли одного митрополита за неблаговидные пятнышки в прошлом, поставили другого – ну и что? Казалось, что надвигаются куда более важные события. В воздухе запахло войной. После избрания Сигизмунда III королем Речи Посполитой возник альянс со Швецией, а в перспективе две державы должны были соединиться. Отец Сигизмунда Юхан воодушевился ударить на русских. Он заключил тайный союз с крымским ханом Газы-Гиреем, татарские посольства через Польшу ездили в Швецию. Юхан принялся задираться, посыпались нападения на русские земли. А в 1590 г. шведские войска вторглись в Карелию, на севере захватили Печенгу, вышли к Белому морю, осаждали Соловецкий монастырь.

Но и Федор Иоаннович двинул свои рати на запад. В нескольких сражениях шведов разбили. Отобрали у них несколько городов, которые они сумели захватить в конце войны против Ивана Грозного, – Ям, Копорье, Ивангород. Русские войска овладели Нарвой и готовы были дальше наступать в Эстонии. Однако вступил в дело Газы-Гирей. Как раз тогда, в 1591 г., он рванул всеми силами на Москву. Мы уже рассказывали, как его повернули вспять от стен столицы, а в преследовании совершенно растрепали. Хотя хан продолжал отрабатывать полученные деньги, посылать отряды на русские границы. А в 1592 г. Юхан умер. Сигизмунд III стал королем и Речи Посполитой, и Швеции. Проект создания сверхдержавы воплощался в реальность.

Правда, поляки не могли в это время вмешаться в войну – всю Украину охватило восстание Косинского. Но и в Москве осознали, насколько переменилась ситуация. Правительство Годунова отказалось от наступления на Прибалтику. Предложило шведам мириться. У них поражения очень убавили пыл, завязались переговоры. В итоге русские вернули им Нарву, но удержали собственные города и районы, отбитые у противника.

Ну а Речь Посполитую уже тянули в другую войну. Римский папа и германский император готовились ударить на Османскую империю, чтобы отобрать у нее балканские страны. Наводили контакты со знатью Трансильвании, Валахии, Молдавии, засылали эмиссаров к болгарам и сербам. В коалицию вступили Испания, ряд итальянских государств: Венецианская республика, Мантуя, Феррара, Савойское герцогство. А католические советники вовлекли в альянс и Сигизмунда. Велись переговоры, распределялись сферы влияния – например, Габсбурги заберут себе Трансильванию и Валахию, а полякам отдадут Молдавию. Официально Польша не примкнула к союзу – паны и шляхта опасались войны с Турцией, и сейм не поддержал бы такого шага. Но фактически король взялся помогать папе и германскому императору.

Подтолкнули события очередные неурядицы в Молдавии. В 1592 г. господаря Арона Тирана подсидел при султанском дворе его конкурент, Александр Злой. Обвинил в том, что он сносится с врагами Османской империи. Мурад III низложил Арона и поставил на его место Александра. Но в Запорожской Сечи в это время появился некий Петр. Представлялся незаконнорожденным сыном одного из прежних молдавских господарей, зазывал казаков поддержать его. Помочь единоверцам всегда считалось в Сечи достойным делом, в Молдавию ходили уже неоднократно. Петр набрал довольно большой отряд, нагрянул в Яссы и выгнал Александра Злого – как свидетельствует прозвище, народ его не любил и защищать не стал. А новый господарь получил прозвище Петр Казак.

На самом же деле он был не казаком, а польским агентом, переписывался с коронным гетманом Польши Яном Замойским. Авантюра позволила отвлечь часть казаков от восстания Косинского. А на молдавском престоле Петр Казак сразу начал наводить мосты о союзе против турок с князем Трансильвании, Австрией, Польшей, отправил обращение к Филиппу Испанскому. Султан спохватился, снова назначил господарем Арона Тирана, выделил ему турецкие части. Петр снова звал на выручку казаков, но его разбили. Он укрылся в лесах, пробовал партизанить, однако в конце 1592 г. его поймали, отвезли в Стамбул и удушили.

Хотя и обвинения, которые возводили на Арона Тирана, оказались правдивыми. Как только он вернул себе престол, сразу возобновил связи с Австрией. Заключил договор, передавая Молдавию в подданство Габсбургов. Началась война. При этом австрийский эрцгерцог и германский император Рудольф обратились к Сигизмунду III, просили его прислать 8–9 тыс. казаков. По Европе о них уже пошла слава как о великолепных бойцах. Польский король очень охотно согласился. Вариант был великолепный – в союзе он участвует, но сам в войну не вступает. И казаков пускай австрийцы забирают, чем дальше, тем лучше. Но когда австрийский посол Эрих Лясота приехал в Сечь с королевским приказом и польскими уполномоченными, кошевой Богдан Микошинкий выслушал его и развел руками. Объяснил, что запорожцы служат не Сигизмунду, а русскому царю. Если будет приказ из Москвы – пожалуйста.

Лясоте пришлось ехать в Россию, вести переговоры. К Федору Иоанновичу обращался и римский папа Климент VIII, прислал своего посланца Комулео, приглашал вступить в союз против Турции. За это Москву даже соглашались признать «Третьим Римом», обещали ей отдать Константинополь, подсказывали, что присоединение «единоплеменных и единоверных» славянских народов Балкан – не только право, но и «прямое назначение» России. Впрочем, оговаривали еще одну деталь. Русскую церковь надо подчинить папе. А уж он обеспечит для нашей страны небывалые победы, вознаградит царя византийской императорской короной. Федор Иоаннович был таким же ревностным поборником православия, как его отец. Соблазны отверг.

Но против участия запорожцев царь не возражал. С одной стороны, помочь «единоплеменным и единоверным». С другой, отвлечь крымских татар, досаждавших России. Лясота вернулся в Сечь с московским послом, и договоренность была достигнута. К «неофициальной» войне против Турции подключились и магнаты Речи Посполитой. Один из отрядов возглавил Северин Наливайко. Он был из семьи ремесленника. Польский пан, владелец городка Гусятина, ни за что убил его отца. Мать с детьми перебралась во владения князя Острожского, Северин стал служить в его «надворном войске» – то есть в личных отрядах, получил чин сотника, участвовал в отражении татарских набегов, в подавлении восстания Косинского.

Направляясь в Молдавию, он послал делегацию в Сечь, предложил действовать вместе. Запорожцы отнеслись к нему с недоверием – он же служил Острожскому, недавно дрались друг против друга. Но на Хортице располагалась еще одна база, недавних реестровых. Держались отдельно, но сечевики теперь считали их «своими», друзьями. Их предводитель Федор Половус знал Наливайко как честного и достойного воина, взял на себя посредничество и уговорил запорожцев, что против басурман надо выступать сообща. Они согласились участвовать в походе, во главе своего войска избрали Григория Лободу. Воевали доблестно. Прогнали татар, вторгшихся в Подолье, разорили Аккерман, Килию, Бендеры.

Но пока казаки совершали подвиги, у них на родине шли другие процессы. После подавления восстания Косинского король возобновил раздачу украинских земель полякам. Причем в ходе мятежа и последующего набега Газы-Гирея погибли многие местные шляхтичи – русские по крови, православные. Их имения тоже передавались польским дворянам. Король пожаловал им и земли, выделенные упраздненному реестровому войску. Поляков наезжало на Украину все больше. В отношениях с крестьянами они вводили такие же порядки, какие были приняты в Польше. Нищие шляхтичи, урвав «привилей» на здешние села, спешили поправить свое материальное положение, вовсю обирая крестьян. Насильничали, безобразничали. Даже королевский приближенный, иезуит Скарга, возмущался: «Нет государства, где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас, под беспредельной властью шляхты. Разгневанный владелец или королевский староста не только отнимает у бедного хлопа все, что у него есть, но и самого убьет, когда захочет и как захочет, и за то ни от кого дурного слова не потерпит».

Но при участии того же Скарги и Поссевино продолжался скрытный подкоп под православие. По польским законам, короли имели право назначать епископов. В 1594 г. Сигизмунд III неожиданно поставил епископом Волынским и Берестейским (Брестским) бывшего сенатора Поцея. Это был пройдоха, успевший побывать в нескольких протестантских сектах. Потом разорился, влез в долги. Еще будучи мирянином, он присоединился к главному поборнику унии, епископу Кириллу Тарлецкому. С ним и еще тремя обработанными епископами подписал тайное соглашение об унии. Ну а потом принял православный монашеский постриг с именем Ипатия, и король мнговенно, минуя все ступени церковной иерархии, сделал его епископом. Тарлецкий и Поцей насели на митрополита Рагозу, опутали и окрутили его. От лица Рагозы и пяти епископов была составлена соборная грамота о принятии унии. Тарлецкий и Поцей повезли ее в Рим.

Паству поставили перед фактом. В тех епархиях, где верховодили вероотступники, начались и притеснения православных. Изгоняли священников и монахов, не желающих подчиниться, захватывали храмы и монастыри, церковные земли. Особенно разошлись униаты в Луцке и на Волыни, в епархиях тех же Тарлецкого и Поцея. Там и королевский староста Семашко был воинствующим католиком. Он ввел особый налог на посещение церквей православными. Но этого показалось мало. В Страстную субботу и Светлое Воскресенье Семашко с солдатами ворвался в православный храм. В притворе устроил танцы, приказывал слугам стрелять в иконы.

Вернувшись из молдавского похода, Наливайко узнал о происходящих событиях. В июне 1594 г. в Сечи он призвал казаков к восстанию против поляков и католиков. В октябре шляхта в Брацлаве съехалась на ежегодное собрание, «рочки». Наливайко налетел на город и перебил собравшихся. К нему подошли запорожцы под командованием Лободы, присоединились реестровые. Взяли город Бар. Здесь созвали раду, разослали воззвания к народу – подниматься за волю и веру. К Наливайко стали стекаться отряды крестьян. Войско достигло 12 тыс. человек. По весне оно разделилось. Одна часть действовала в Поднепровье, овладела Каневом, Киевом. Другая двинулась на Волынь, захватила Луцк. Униатов и католиков истребляли. Родовой Губковский замок старосты Семашко казаки Лободы взяли штурмом и разрушили. Отряды под командованием Матвея Шаулы вступили в Белоруссию. Осадили Могилев и сумели ворваться в город. Здесь тоже был один из центров униатов, и Могилев погромили. Восстание стало разливаться среди белорусских крестьян.

Наливайко обращался к королю, предлагал ему примирение. Выдвигал требования – отдать казакам земли между Бугом и Днестром ниже Брацлава, чтобы они жили сами по себе, но они станут союзниками и вассалами Речи Посполитой, будут помогать ей против внешних врагов. В общем, чтобы жили и служили так же, как казачий Дон служил России. Но в переговоры с повстанцами правительство вступать не стало. В начале 1596 г. сейм принял постановление о посполитом рушеньи. Из Польши начала наступление армия коронного гетмана Жолкевского, из Белоруссии – вторая армия, литовского гетмана Буйвида. По пути рубили и вешали бунтующих крестьян, а казаков теснили с нескольких сторон. Части Наливайко, Лободы и Шаулы отступали и соединились возле Белой Церкви. Здесь дали бой, разбили передовые отряды противника.

Но подходили основные силы Польши и Литвы, в сражении у Острого Камня около Триполья повстанцев разгромили. Они переправились на левый берег Днепра, уходили к границам, к Дикому Полю. Однако казаков сопровождал огромный обоз с семьями, беженцами, быстро двигаться они не могли. Их догнали под Лубнами и перекрыли дальнейший путь. В урочище Солонцы они огородились возами с трех сторон, с четвертой было болото. Две недели сидели в осаде, отражали атаки. Но закончилась еда, животы подвело. В лагере начались раздоры. А Жолкевский умело подогрел разлад. Он предложил переговоры Лободе – предводителем запорожцев и реестровых был он. Часть войска, которой непосредственно командовал Наливайко, состояла в основном из черни, присоединившейся к восстанию, и Жолкевский этого лидера вообще проигнорировал. Лобода согласился на переговоры, но Наливайко оскорбился, а чернь забушевала. Лободу обвинили в измене и убили.

Хотя убить-то убили, а блокада продолжалась. Стало совсем худо, и разношерстная масса повстанцев вышла из повиновения. Сама вступила в переговоры с Жолкевским. Он потребовал выдать вожаков. Толпа делегатов долго торговалась. Потом в надежде спасти собственные жизни решила откупиться семерыми предводителями. Наливайко, Шаулу и пятерых их товарищей подчиненные связали и привели к Жолкевскому. Причем объявили, что это крайняя уступка, больше они никого выдавать не будут, готовы обороняться до последней капли крови. Жолкевский сказал только одно слово: «Обороняйтесь» – и подал условный сигнал. Солдаты его уже ждали, кинулись на делегатов. Они бросились бежать, поляки за ними вломились в табор. Оставшиеся без руководства повстанцы даже не отбивались, метались в ужасе, а их резали всех подряд. Перебили более 8 тысяч человек – вместе с женами, детьми. Только отряд из 1500 запорожцев сохранил порядок. Под командованием Криштофа Кремпского они в общей кровавой неразберихе нанесли дружный удар, прорвали кольцо врагов и ушли в степи, пробрались в Сечь. Семеро плененных предводителей во главе с Наливайко были отправлены в Польшу, после долгих истязаний их четвертовали. Среди казаков возникла легенда, что Наливайко и его товарищи были изжарены в медном быке.

Разгром восстания и истребление его участников позволили Сигизмунду и его советникам завершить операцию с введением унии. Король сделал вид, что хочет разобраться в ситуации – одна часть духовенства объявляет, что православная церковь в Речи Посполитой уже подчинилась Ватикану, другие уверяют, что они лгут. Вот и пусть съедутся, решат свои споры, тогда будет видно, кто из них прав. В 1596 г. Сигизмунд созвал в Бресте церковный собор. Место выбрали в епархии Поцея, тут были его личные владения, а рядом – Польша, в городе и его окрестностях было много католиков. Организацией собора руководил Скарга, делегатов всячески подтасовывали. Так что условия получились заведомо неравные.

Митрополит Рагоза до последнего момента скрывал свою причастность к унии. И лишь теперь, открыв собор, объявил свою позицию. Православных представителей, пытавшихся выступить, не слушали. Глушили криками, выгоняли с заседаний. Тогда они вообще ушли. Без них единогласно постановили одобрить унию. Но и православная делегация не сразу разъехалась. Она собралась отдельно – князь Константин Острожский, два епископа, митрополичий экзарх Никодим, настоятели монастырей, ряд священников. Тоже приняли постановление – предать униатов анафеме, лишить Рагозу сана митрополита и просить короля не чинить насилия в делах веры. Получилось, что в Бресте одновременно заседали два собора и приняли два противоположных решения. Но арбитром выступал Сигизмунд! Какой из двух вариантов он утвердил, догадаться не трудно. А уж дальше униаты опирались на постановления «собора», начали гонения на православие. Отбирали храмы, смещали неугодных священников по обвинению в «схизме» – расколе.

Забурлили новые мятежи – в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Но они носили местный характер. После двух массовых восстаний и кровавых усмирений страна выдохлась. Бунты не получали широкой поддержки, и их подавляли. А сейм принял постановление «О своеволии Украины». Предписывались «беспощадные кары» за любые «эксцессы». Шляхте Киевского, Брацлавского и Волынского воеводств был поручен надзор за казаками, приказывалось арестовывать всех подозрительных, разгонять любые группы, хотя бы и по 5–6 человек, прекратить всякие сношения Украины и Запорожья. С казаками Сигизмунд решил покончить навсегда. Реестра уже несколько лет не существовало, и реанимировать его не предполагалось. На Сечь намечали послать войска и разорить ее. Но до этого у правительства руки не дошли. А потом казаки снова оказались нужны…


От Молдавии до Прибалтики

Короля Сигизмунда III в Речи Посполитой очень не любили. Для панов и шляхты он был «чужим». Пришлым гостем. Магнаты считали, что они королю ничем не обязаны, а вот Сигизмунд обязан им за свое избрание. Заносились перед ним, всячески стараясь подчеркивать свое превосходство. Среди превыборных обещаний, которые он надавал, – абы пощедрее и побольше – было и обещание передать Речи Посполитой северную часть Эстонии, принадлежавшую шведам. Но даже после того, как Сигизмунд стал королем Швеции, он никак не мог этого сделать. Неужели шведы позволили бы ему забрать такую богатую область? А паны тоже косились на нее, тыкали короля носом, что он обманул, не выполнил обязетельства. Сигизмунд даже предпочел перенести столицу из Кракова в Варшаву. Краков был городом старой польской аристократии, и королю не хотелось, чтобы обнаглевшие магнаты постоянно торчали при дворе. В Варшаве он создал себе другое окружение – из чиновников, иностранцев.

Пытаясь найти опору, Сигизмунд сближался с немцами, шел на поводу политики Габсбургов, а полякам это тоже не нравилось, как и перенос столицы. Король силился снискать любовь мелких шляхтичей, раздавая им земли на Украине. Но толку было мало. Шляхта все равно попадала в зависимость от панов. Советники Сигизмунда, иезуиты, были умными людьми. Они хорошо видели, что анархия знати губит державу. Настраивали короля, что необходимо укрепить центральную власть. Но куда там! Любые потуги наладить дисциплину и порядок воспринимались аристократами как наступление на свои «свободы», причем шляхта в данном отношении оказывалась всецело на стороне панов. Она тоже цеплялась за формальные «свободы», как за свое величайшее достояние. А могущественные аристократы (их называли «корольками») легко манипулировали ею, угощали, поили, покупали. Скарга писал, что делегаты на сейм, избиравшиеся от шляхты на местных сеймиках, действовали «будто бы по приказанию всей братии, в самом же деле корольки наши делают и творят от имени братии то, о чем братия никогда не думала; братия бессмысленным криком на все соглашается, сама не замечая собственного вреда».

Между тем дворянское своеволие стало серьезным препятствием даже для планов Ватикана. Вероисповедание в Речи Посполитой также отнесли к шляхетским «свободам». Если благородный человек хочет исповедовать ту или иную религию – имеет полное право. Шляхтичи, теша собственное самолюбие, становились лютеранами, кальвинистами, арианами. Но сохранялась и сильная партия православных во главе с князем Константином Острожским. Отстаивала интересы своей веры на сеймах, перед сенатом. Тут уж король ничего не мог поделать – имеют право. Подтачивать православную знать получалось только постепенно. Для этого у иезуитов имелась их система образования. Самих магнатов не задевали, но их дети поступали в лучшие иезуитские колледжи. В них, как уже отмечалось, католицизм никому не навязывали. Но рядом с учениками оказывались друзья, наставники, ненавязчиво подталкивали их к мысли, что православная вера «мужичья», вообще не к лицу благородному человеку.

Простонародью любить Сигизмунда тоже было не за что. По сравнению с его правлением, даже времена Стефана Батория казались вольготными и благодатными. Ну а как же, Украину еще не закрепощали, полякам не раздавали – не успели. Казаков не запрещали и не давили. Мало того, отряду реестровых дали государственные регалии-клейноды, наделили его землей. Тогда-то и стали рождаться легенды про «доброго» Батория, как он ценил и любил казаков. Уже в XIX в. Н.В. Гоголь писал свои произведения, собирая народные предания, и у него в повести «Страшная месть» фигурирует мудрый и справедливый «король Степан», дававший казакам ответственные задания и щедро награждавший их за подвиги в войне с турками (которой реальный Баторий никогда не вел).

Но в вопросах веры Сигизмунду и иезуитам не удалось сладить даже с простонародьем. Уния споткнулась о православные братства. Они издревле существовали при храмах в разных городах. Прихожане содержали свои церкви и священников, выбирали для этого старост, органы самоуправления, устанавливали правила взносов, собирали общие «братчины» на престольные праздники. Некоторые храмы принадлежали ремесленным и купеческим городским общинам, служили их центрами, в них заседало правление, хранилась общинная казна. А в условиях, когда на православие периодически возобновлялись гонения, братства вырабатывали готовность сопротивляться, созывать прихожан на защиту своей церкви.

Самое острое противостояние с католиками было в западных районах – во Львове, Вильно. Здесь городские власти вообще принимали постановления, запрещавшие православным торговать, вступать в ремесленные цехи, даже строить дома в городской черте. Но Львовское и Виленское братства стали самыми боевыми, сплоченными. В них состояли богатые купцы, шляхтичи. Они подбирали и содержали умелых юристов, которые постоянно жили в столице, при необходимости подавали судебные иски, добивались отмены незаконных решений. Очередная атака на православие началась как раз во Львове, мы уже говорили, как в 1584 г. католики громили и захватывали храмы.

Львовское Успенское братство мобилизовало все свои силы, готовилось к противодействию. Нашло хороших преподавателей и организовало собственную школу в противовес иезуитским. Было решено также создать свою типографию для выпуска православной литературы. За помощью в финансировании братство обратилось в Москву, и российское правительство охотно откликнулось, Борис Годунов прислал значительные пожертвования. У братства была налажена и сеть информаторов-единоверцев в разных городах, в церковных кругах, в Варшаве. О проектах унии узнали заранее и позаботились о защите. Делегаты из Львова сумели получить аудиенцию у Константинопольского патриарха и получить от него право ставропигии: отныне братство в духовном отношении стало подчиняться напрямую патриарху, минуя Киевского митрополита.

Таким образом, к принятию унии оно оказалось уже готово. Киевская митрополия подчинилась решениям Брестского собора, но львовская община в митрополию не входила и исполнять ее предписания не намеревалась. Увидев такое «окно», в братство стали обращаться священники, жившие в других местах, далеко от Львова. Невзирая на это, их принимали в Львовское братство вместе с их приходами, и право ставропигии распространялось на них. А остальные православные братства в городах Украины и Белоруссии начали брать пример со Львовского. Приглашали в свои храмы только таких священников, кто не признал унии, создавали собственные школы: они возникли в Полоцке, Вильно, Могилеве, Киеве, Контантин Острожский содержал православную школу и типографию у себя в Остроге. Вместо обращения страны в католицизм Сигизмунд получил центры оппозиции, связанные с Москвой и Стамбулом. В 1598 г. вышла инструкция папского нунция Маласпина по распространению унии, она предусматривала два основных направления – сглаживание противоречий между магнатами и шляхтой и борьбу с братствами.

Но Сигизмунда невзлюбили и в Швеции. Страна была лютеранской, и здешние дворяне в свое время неплохо поживились, приватизировав земли и имущество католической церкви. А Сигизмунд был католиком, и шведы видели, как рьяно он проводит в жизнь пожелания Ватикана. Озаботились, что он и у себя на родине реставрирует католицизм. Не остались тайной и его предвыборные обещания передать панам Северную Эстонию. В Стокгольме они восторгов, разумеется, не вызвали. Оппозицию возглавил дядя короля, герцог Карл. Его провозгласили регентом. Сперва вроде бы только замещать короля на время его отсутствия. Сторону Сигизмунда держал риксрод – государственный совет. Он состоял из высших сановников, и король их просто подкупил щедрыми пожалованиями.

Но в риксдаге, парламенте, заседали дворяне, купеческая верхушка, и настроения там были иными. В 1597 г. Карл созвал риксдаг, и регенту были предоставлены неограниченные полномочия. Он принялся конфисковывать имения, которые король пораздавал своим сторонникам. Вельможи сбежали в Польшу, к Сигизмунду, и он решил восстановить порядок вооруженной силой. Но Речь Посполитая в войну не вступала, раскошеливаться и собирать армию паны отнюдь не спешили. Ведь Сигизмунд оставался королем в обеих державах, усмирять мятежи в своих владениях было его «личным» делом. Он собрал кое-какие деньги с помощью Рима и Габсбургов, навербовал наемников, и в 1598 г. высадился в Швеции с отрядами. Однако дядя Карл разгромил его. Впрочем, он действовал осторожно. Представлял, что пленение короля может вызвать в Швеции гражданскую войну, да еще и конфликт с Речью Посполитой. Поэтому он позволил Сигизмунду уехать обратно, но заставил выдать беглых сановников из риксрода, гарантировав их безопасность. А после этого начал править уже без оглядки на племянника. Сверхдержава, спроектированная иезуитами, фактически распалась.

В Запорожской Сечи в это время тоже разыгралась демократия. Возникло несколько партий. Одну возглавил Гнат Василевич. Он внушал казакам, что не надо задирать поляков, навлекая на себя репрессии. Да и от походов на турок и татар стоит воздержаться, чтобы не было очередных дипломатических скандалов. После подавления двух восстаний и принятия суровых законов о казаках лучше отсидеться, не напоминать о себе, и как-нибудь все сгладится. Тихон Байбуза во время восстания Наливайко воевал на стороне поляков. Он убеждал запорожцев, что с королем и правительством можно договориться, найти компромисс, который был бы приемлемым и для властей, и для казаков. Предводитель третьей партии, бывший атаман реестровых казаков и соратник Наливайко Федор Полоус был непримиримым врагом Польши, призывал поднимать народ на борьбу. Эти лидеры боролись на казачьих радах за пост кошевого атамана – соответственно, за политику Сечи.

В 1598 г. одержал верх Полоус. Объявил поход на Украину. Но пограничные магнаты и королевские старосты тоже поддерживали связи с Сечью, о назревающем мятеже знали и сумели привлечь часть казаков на свою сторону. Полоуса попытался остановить отряд есаула Семена Скалозуба. Дошло до вооруженного столкновения, казаков Скалозуба разметали и прогнали. Но и Полоус не смог разжечь большое восстание. Украина была обескровлена и запугана. Широкой поддержки он не получил, и мятеж был подавлен. О судьбе самого Полоуса известий нет. Видимо, он погиб, так как в конце того же года запорожцев возглавил Байбуза и повел их в другую сторону, совершил набег на Перекоп.

А между тем по соседству продолжалась другая война. Германский император Рудольф II, папа римский и их союзники силились отобрать у Османской империи ее владения на Балканах и Дунае. Война эта была довольно «странной», запуталась в клубках измен и интриг. Сперва турок откровенно «попросили» убраться с Дуная. Все три правителя здешних государств, Трансильвании, Валахии и Молдавии, отвергли владычество султана и перекинулись в подданство Рудольфа. Но они тут же поцапались между собой. Самым сильным из троих был племянник бывшего польского короля, князь Трансильвании Жигмонт Батори. Император обласкал его, дал дополнительные владения, Батори женился на внучке Рудольфа. После чего Жигмонт вызвал к себе господарей Валахии Михая Храброго и Молдавии Арона Тирана, чтобы они признали над собой его власть. И Батори, таким образом, станет господствовать над тремя княжествами.

Михай Храбрый поступил благоразумно. Сам не поехал, но отправил посольство, и оно подписало требуемые обязательства. Арон ехать отказался. Но среди молдавской знати всегда имелись деятели, желающие занять престол господаря. Батори привлек одного из них, Стефана Развана, дал ему свое войско, тот выступил на Молдавию и одним махом раскатал отряды Арона. Правителя схватили и в темнице отравили. Стефан занял его место и заключил нужный договор, передал страну в подданство Трансильвании. Однако это возмутило поляков. Они считали Молдавию своей сферой влияния. Нашли еще одного молдавского боярина, Иеремию Могилу, он появился на родине с польскими частями. Разбил Стефана, поймал его и посадил на кол. Признал себя вассалом Сигизмунда III, согласился платить ему дань в 40 тыс. злотых, в молдавских городах разместились польские гарнизоны.

Но и турки решили навести порядок в этой каше. Отправили стотысячную армию. Первой у них на пути была Валахия. Михай Храбрый вывел в поле своих румын, его силы оказались неизмеримо скромнее. Он дал бой, остановив передовые отряды противника, – чем и приобрел громкую славу, звучное прозвище. Хотя более правильным было бы прозвище «хитрого». После авангардных столкновений он просто отступил и пропустил турецкие полчища, пускай идут дальше, на Трансильванию. А сам вступил в переговоры с османами. Всю вину свалил на посольство, ездившее по его приказу к Батори. Дескать, он никаких договоров не заключал, послы превысили свои полномочия и уже наказаны. А он готов оставаться верным подданным султана, платить ему дань, как и прежде. Поверили ему в Стамбуле или нет, но ситуация на Балканах была трудной, Михаем решили не пренебрегать. Подтвердили его полномочия господаря.

А Жигмонт Батори, когда на него хлынули турки, запаниковал. Взмолился перед Рудольфом II, соглашался совсем отдать ему Трансильванию, а взамен попросил какие-нибудь другие владения, поспокойнее. Сошлись на том, что император обещал ему Опольское княжество в Силезии и ежегодную пенсию в 50 тыс. талеров, и Батори подался на запад. Но в результате всех перехитрил Михай Храбрый. С Рудольфом II он тоже связался, заверил его, что прежних договоренностей не нарушает, признает себя подданным императора. А тут как раз начались смуты в Турции. После смерти Мурада III сел на трон его сын Мехмед III. Он, как водится, позаботился умертвить 19 своих братьев. Но к военным и государственным вопросам был совершенно равнодушен. Увлекался искусством, погряз в гаремных излишествах, забросив все дела. В Стамбуле бунтовали янычары. В Малой Азии, наводненной шайками разбойников, объявились самозванцы – сперва Кара-Языджи, потом Дели Хасан. Разгорелись восстания.

Силы турок оказались отвлечены, чем и воспользовался Михай. Султана он уже открыто не признавал. Демонстрируя верность Габсбургам, сумел прибрать к рукам и Трансильванию. Решил прихватить и Молдавию. А там за короткое время произошли значительные перемены. Местные аристократы тянулись к Польше. Вольготная жизнь панов им очень нравилась. Но простой народ застонал от чужеземцев. Шляхтичи и польские солдаты вели себя в Молдавии отвратительно. Насильничали, грабили, унижали людей. Когда появился Михай с валашским войском, молдаване взбунтовались. Иеремия Могила и бояре сбежали к польским границам. А паны упускать Молдавию не намеревались. Сюда двинулись уже не отдельные отряды, а армия под командованием коронного гетмана Яна Замойского. Для него король был не указ. Когда понадобились воины, привлек и опальных казаков. Молдавию оккупировали и посадили Могилу на прежнее место.

За Трансильванию тоже кипела жестокая борьба. Дело в том, что Жигмонта Батори император… надул. Он не получил ничего. Князь оскорбился. Публично, со скандалом, объявил о расторжении брака с внучкой Рудольфа. Обратился к запорожцам. Вполне вероятно, что и сам он приезжал на Сечь. Набрал войско из казаков, позвал желающих польских шляхтичей. А венгров уже допекли понаехавшие к ним немцы и румыны. Они поддержали прежнего князя. Но и Михай Храбрый не унялся. Вооружал своих валахов, а император прислал ему корпус немецких солдат генерала Баста. Жигмонт Батори трижды врывался в Трансильванию, бил и прогонял противников. А потом Михай и Баста собирались с силами и прогоняли его.

Но даже хитрому Михаю не зватило хитрости, чтобы тягаться с западноевропейцами. Император Рудольф оценил ситуацию на Дунае по-своему. Послал генералу Баста тайные инструкции. После очередной победы и изгнания Батори тот умертвил Михая, стал управлять и Валахией и Трансильванией в качестве наместника императора. А немецкие солдаты заняли ключевые города, два княжества присоединились к владениям Рудольфа. Жигмонт Батори после этого осознал – продолжать игру слишком опасно. Приехал к императору, принеся повинную, его согласились взять ко двору, и он навсегда поселился в Праге.

Между прочим, эта история также способствовала рождению мифов о дружбе запорожцев со Стефаном Баторием. Дружба была, но не со Стефаном, а с его племянником – после каждого разгрома он снова просил помощи у казаков, получал от них пополнения. Существовала даже легенда, как Жигмонт Батори отослал на Сечь своего сына, чтобы он стал настоящим казаком и смог когда-нибудь отвоевать законный престол. А в одной из версий сказаний о разбойнике Кудеяре, орудовавшем на Волге, а потом удалившемся замаливать грехи в Соловецкий монастырь, упоминается, что он и есть сын Жигмонта, воспитанный и обученный запорожцами. Но шло время, события стирались в памяти, и в казачьих преданиях малоизвестный князь Трансильвании подменился своим дядей, польским королем.

Однако война на Дунае вызвала и существенный поворот во всей казачьей жизни. Турки-то были ослаблены и заняты собственными усобицами, но крымский хан по приказам из Стамбула регулярно посылал свою конницу в Молдавию и Валахию. Татары ходили туда очень охотно. Это не далекое раскаленное Закавказье, и оттуда можно пригнать на продажу множество молдаван, молдаванок, их детишек. А после того, как Польша вмешалась и приняла султанские владения под свое покровительство, появился отличный повод направить коней и в ее сторону, крымские всадники снова прокатывались по Украине.

Но удержать за собой Молдавию желали польские магнаты. Эти операции возглавляли сам канцлер и коронный гетман Ян Замойский, а его слово в Речи Посполитой весило побольше, чем слово короля. Вспоминали, что самое эффективное средство предотвращать и срывать татарские набеги – контрудары по Крыму. А для этого были ох как полезны казаки! Они и дороги изучили в глубины ханских владений, и разведку без них провести было трудновато, и тактика нападений была у них четко отработана. Замойский начал переговоры с запорожцами. От Сечи их вел Самойло Кошка. Он был очень заметной личностью. Запорожские предания рассказывают, что он казаковал еще во времена Богдана Ружинского, избирался атаманом, возглавлял походы. Но попал в плен. Был приговорен грести веслом на каторге (а каторгами называли гребные галеры – это уже позже слово стало обозначать места заключения и принудительного труда).

Говорили, что Кошка был гребцом у турок 25 лет. Если это не преувеличение или хотя бы не слишком сильное преувеличение, то прозвище может свидетельствовать о его чрезвычайной живучести. Труд был тяжелейший, ворочать огромным веслом в такт ударов барабана. Когда гребцы уставали, а скорость требовалось держать или увеличить, надсмотрщик подгонял их ударами плети-кошки. Рубцы на спине, оставленные ею, тоже могли стать причиной прозвища. Невольников приковывали цепью к скамье, а расковывали только мертвых, чтобы выкинуть за борт. Обычно долго не выдерживали. Год-два. Кошка стал на каторге настоящим старожилом, а потом сумел сбежать. В Сечи такой подвиг высоко оценили, добавили к прежним заслугам, вскоре его избрали кошевым атаманом.

С турками и татарами он имел собственные счеты. А с Замойским выработали условия. Гонения на казаков прекращаются, «баниция» снимается – больше они не будут вне закона. Восстанавливался реестр, даже больше, чем раньше, тысяча казаков. Замойский дал понять, что дальнейшие поблажки можно заслужить со временем, постепенно. Казаки будут участвовать в войнах под королевскими знаменами. Понадобится больше, чем тысяча, – вот и реестр увеличится. Кошка согласился. Канцлер нажал на короля, и Сигизмунд подписал соответствующий указ.

В 1600 г. состоялся совместный поход на Крым, польского корпуса и казаков – ими командовал сам Кошка. Напали на Перекоп, захватили город. Разорили один из двух крупнейших невольничьих рынков. Пустили огнем и дымом по ветру дома и базы работорговцев, склады «живого товара», освободили томившихся здесь пленных – украинцев, молдаван, валахов. Идти дальше в глубины Крыма было бесперспективно и опасно, казаки это знали. Попадешь в сухие безводные степи, а тебе могут перекрыть обратную дорогу. Но и без того добычу набрали богатейшую, повернули назад.

А удар по приморским городам возлагался на казачью флотилию. Она отчалила одновременно с сухопутным войском, ее возглавил Семен Скалозуб. Тот самый, который пытался помешать восстанию Полоуса и принял сторону поляков. Но его рейд стал неудачным. Что именно случилось, информации до нас не дошло. Скорее всего, флотилия столкнулась с турецкими военными кораблями. Письменное известие лишь одно: «гетман Скалозуб от турков на море убиен». Но за одними экспедициями последовали другие. Кошка водил казаков к Измаилу, Очакову, Аккерману. В общем, возобновили свои обычные операции, но на этот раз серьезно помогли Замойскому, отвлекая турок и татар от Молдавии.

Но канцлер действовал на юге, а король в это же время начал еще одну войну, на севере. После того как он потерпел поражение в Швеции, его дядя Карл взялся укреплять свое положение. В 1599 г. он созвал риксдаг, и было принято постановление низложить Сигизмунда со шведского трона. Правда, Карл все еще осторожничал, прикрывался законами. Поэтому корона передавалась наследнику Сигизмунда, его четырехлетнему сыну Владиславу – но только при условии, что он в течение полугода приедет в Швецию и перейдет в лютеранство. Естественно, польский король выполнять этих требований не стал. А Карл еще и нарушил договор, заключенный с ним, устроил суд над выданными ему вельможами из риксрода. Четверо публично признали себя изменниками и были помилованы. Но еще четверых публично казнили – для отстрастки сторонникам польского короля.

Сигизмунд кипел от негодования, рвался расквитаться с дядей и вернуть себе шведскую корону. Но он-то прекрасно знал, что во внутренние шведские разборки паны вмешиваться не захотят. Однако он нашел выход. Вспомнил свои предвыборные обязательства. После Ливонских войн с Иваном Грозным Прибалтика оказалась разделенной. Шведы урвали себе герцогство Эстляндское – северную часть Эстонии с Ревелем (Таллином), Нарвой и еще несколькими городами. Остальная часть Эстонии и больше половины Латвии (их называли Лифляндией) отошла к Польше. А южная часть Латвии, герцогство Курляндское, стало отдельным государством, но тоже было вассалом польского короля. На сейме в 1600 г. Сигизмунд объявил – он как король двух держав выполняет взятые обязательства и передает герцогство Эстляндское в состав Речи Посполитой. Но шведы не желают исполнять его волю, противятся.

Вот тут-то шляхта бурно поддержала. Ведь если выгнать шведских дворян, эстонские земли и деревни достанутся польским. Паны получат выгодные места каштелянов (комендантов), старост, подстарост. А сама по себе война сулила добычу, прибалтийские города торговали, были богатыми. Считали, что победа станет легкой. Речь Посполитая была куда больше, чем Швеция, по населению превосходила ее в 10 раз. Постановили воевать. Главнокомандующих, коронных гетманов, в Речи Посполитой было двое, великий (польский) и литовский. У них было два заместителя, польных гетмана («польный» в значении «полевой», «на поле». – Прим. ред.). Главного из этих военачальников, Замойского, даже не стали отзывать с южного направления. Сочли, что в Прибалтике справятся и без него.

Войско возглавил литовский коронный гетман Радзивилл. Он решил не терять времени, не ждать, пока к нему съедутся шляхтичи и паны с «оршаками» своих гайдуков (вооруженных слуг). При польских «свободах» ждать этого можно было очень долго. А важно было воспользоваться моментом, когда неприятель не готов. Едва у Радзивилла собрались достаточные силы – в основном из ближайших, литовских дворян, он перешел в наступление. Первоначальный расчет оказался верным. Шведские отряды в Эстонии были малочисленными, их легко раскидывали. Заняли значительную территорию, дошли почти до Ревеля.

Но польские и литовские вояки кое-чего не учли. В Швеции была сильная центральная власть, дисциплина. Карл быстро мобилизовал армию. У него имелся и большой флот, в отличие от Польши. В эстонских портах корабли высаживали свежие полки, а в Речи Посполитой шляхта еще чесалась – ехать на войну или повременить, погулять на осенних балах. Шведы были отличными солдатами. Рыхлому и своевольному ополчению Радзивилла наподдали так, что вышибли со своей территории, ворвались в польские владения, захватили всю северную часть Латвии, подступили к Риге.

В Речи Посполитой поднялся переполох. Вместо того чтобы присоединить чужие владения, теряли свои! При дворе, в сенате, на сейме били тревогу. Собирали налоги на войско. Серьезные удары со стороны Турции пока не грозили, в Османской империи продолжались смуты. Ко всему прочему этим воспользовался персидский шах Аббас. Он закупил у России огнестрельное оружие, реорганизовал армию и объявил себя заступником армян и грузин. Кавказские христиане поднимали мятежи, переходили в подданство шаха. В общем, было ясно, что туркам придется воевать с Персией. Поэтому было решено оставить в Молдавии ограниченные контингенты, а армию Замойского перебросить в Прибалтику.

В 1601 г. она выступила на север. К войне она была подготовлена гораздо лучше, чем войско Радзивилла. У Замойского были части немецких наемников, шляхтичи у него собрались самые отчаянные и боевые, искавшие счастья и заработков в схватках с татарами и турками. Самойло Кошка привел 4 тыс. запорожцев. А помощником у Замойского стал очень талантливый военачальник, литовский польный гетман Ходкевич. Со шведами встретились на Двине, возле города Кокнесе, и армия Речи Посполитой одержала убедительную победу. Даже папа римский прислал поздравления, чествовал успехи католического оружия над еретиками. Хотя и победитей никак нельзя было причислить к католикам. Замойский был ярым кальвиностом, Радзивилл и немецкие наемники – лютеранами, казаки – православными.

Да и плоды достигнутых успехов они сразу же растеряли. Не наладили преследование, чтобы окончательно добить противника. А у шведов тоже были умные начальники. Они больше не стали давать полевых сражений превосходящим силам неприятеля. Быстро отступили на север, в свои портовые города. Но во всех крепостях оставили гарнизоны. А каменных замков в Прибалтике было много. Полякам пришлось осаждать и брать эти твердыни одну за другой, они завязли. Такая война была не для панов, они разъезжались по домам. Уехал и Замойский, он стал тяжело болеть, передал командование Ходкевичу.

Казакам досталось в полной мере – под шквальным огнем подбираться к воротам, подрывать их петардами. Или карабкаться по лестницам на стены и башни, откуда стреляют, льют кипяток, горячую смолу. При взятии Феллина (Вильянди) в феврале 1602 г. погиб и их предводитель Самойло Кошка. Казаки выбрали вместо него своим гетманом Гаврилу Крутневича. Вдобавок ко всему стала сказываться и извечная беда Речи Посполитой, ее демократия. На начало кампании, на волне порыва, деньги набрали. Но их израсходовали. Польская казна, как всегда, пустовала. А собрать дополнительные средства можно было только по решению сейма.

Армия не получала жалованья, бедствовала. Чтобы удержать хотя бы боеспособное ядро, Ходкевич выделил лучшие части, платил им из собственного кармана, просил пожертвования у своих личных друзей. Остальные солдаты кормились только грабежами. Но в разоренной Прибалтике с выжженными деревнями найти продовольствие было все труднее. Воины стали уходить. Командующий их не удерживал: если взбунтуются – хуже будет. Забузили и казаки. Низложили Гаврилу Крутневича и выбрали гетманом Ивана Куцковича, который в 1603 г. повел их домой.

Хотя у наемников и даже у польской шляхты уже была отработана методика, как возместить задолженности государства. Они выбирали вполне мирные районы в собственных тылах и начинали сами собирать жалованье, которое им не заплатили. Правительство им должно – они и возьмут свое. Трясли у населения вооруженными отрядами. Наемники при этом вообще зверствовали. Они были солдатами без родины, служили чужим властителям, так что для них было вообще без разницы, «своя» страна или неприятельская. Сурово грабили, вымогали у хозяев пытками деньги и ценности, оттягивались со всеми женщинами, а то и мальчиками, которые подвернутся.

Что ж, запорожцы переняли опыт компенсации жалованья. На обратном пути они остановились в Могилеве, наметили себе две волости, обложили их выплатами в свою пользу и принялись собирать деньгами и хлебом. Но у наемников переняли и другой опыт. Уцелевшие в боях казаки были обозлены потерями, лишениями. Операция, которую в Речи Посполитой считали почти законной, вылилась в дикие грабежи и безобразия. Куцкович пробовал остановить запорожцев, его не слушались. Он объявил, что больше не хочет командовать таким сбродом, складывает с себя гетманство. Но и это не помогло. Отряд выбрал вместо него Ивана Косого и продолжал бесчинства.

Приехал королевский уполномоченный разбираться и обсудить с казаками их претензии, но жители выплеснули потоки слез и жалоб, принесли ему изнасилованную и избитую девочку лет шести. Когда казаков все-таки спровадили, каждый угнал с собой по 8–12 лошадей, нагруженных барахлом, трех-четырех девушек и троих-четверых детей на продажу. Ведь и в самой Сечи орудовали евреи, охотно скупавшие пленных и перепродававшие с солидным барышом. Народ провожал запорожцев самыми увесистыми проклятиями. Ну а вскоре для любителей пограбить открылось куда более широкое поле деятельности.


В месиве русской Смуты

Россия выглядела куда более благополучно, чем Речь Посполитая, – богатая, процветающая, способная выставить многочисленные и прекрасно вооруженные армии. Но здесь незаметно накапливались свои проблемы. Вокруг царского трона кипела подспудная борьба за власть. Одолел в ней Борис Годунов, раздавив оппозицию, постепенно избавляясь от самых знатных бояр, способных конкурировать с ним. В 1591 г. в Угличе был при загадочных обстоятельствах убит младший сын Ивана Грозного царевич Дмитрий. Тайна этого преступления не раскрыта до сих пор. Оно было выгодно Годунову, и косвенные обстоятельства указывали на него. Но вполне могло быть и так, что неведомые организаторы убийства специально наводили подозрения на Годунова: если уже в то время замышлялась операция с самозванцем.

А Борис по своим взглядам был «западником» и взялся за реформы по европейским образцам. В частности, закрепостил крестьян. До него люди на Руси свободно переходили от одного землевладельца к другому на Юрьев день. Борис переходы отменил. Мало того, в 1597 г. был принят закон, что любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненным и потомственным холопом хозяина. Это ударило по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам. Породило массу злоупотреблений – богатые и власть имущие обманом и силой захватывали людей в холопство.

В 1598 г. умер Федор Иоаннович, и прямых наследников у него не оказалось. Земский собор избрал на царство Годунова. Желая завоевать популярность в народе, он на год освободил страну от податей. Но потом стал наверстывать упущенное, взвинтил налоги – по сравнению со временами Ивана Грозного, они выросли в 20 раз. Не доверяя знати, Борис назначал на все важные должности своих родственников и клевретов. Но они спешили обогатиться и безоглядно хищничали. Простонародье застонало от такого гнета – ну что ж, Годунов открыл для него отдушину, кабаки. В прежние времена свободная продажа спиртного на Руси запрещалась. А кабаки оказались очень выгодными. Они позволяли дополнительно выкачивать прибыли, а заодно выявлять недовольных, проболтавшихся в пьяном виде, их тащили в тюрьмы и на пытки. Опасаясь потенциальных очагов возмущения и пытаясь перекрыть лазейки для беглых, Борис решил прижать казачество. Некоторых атаманов перетянул к себе на службу, а остальным запретил какие-либо самостоятельные действия. За ослушание начал посылать на Дон карательные экспедиции.

Добавилась засуха, несколько голодных лет. Множество людей вымирало, разбредалось по стране в поисках хлеба. Бояре и дворяне распускали холопов, не в силах их прокормить. А когда голод миновал, принялись разыскивать их. Возвращаться в крепостное состояние, разумеется, не хотелось. Возле самой Москвы появились и свирепствовали банды разбойников. Их отлавливали, казнили. Но на юге раскинулось военное приграничье – крепости, засечные черты. Здесь жили трудно, с оружием в руках, в постоянных стычках с татарами. Людей всегда не хватало, и воеводы смотрели сквозь пальцы, откуда и кто появился. Сюда стекались и голодающие, и опальные казаки, и беглые, и разбойники. Южные города превратились в настоящую пороховую бочку. Не хватало только «спички»…

Когда Годунов взошел на трон, Ватикан не преминул прощупать его – с Грозным не получилось, с Федором Иоанновичем не получилось, так может, новый царь будет более податливым? В Москве побывали папские послы Коста и Миранда. Повторяли старые предложения – принять унию, а за это папа коронует Бориса императором, признает его право на Константинополь. В Турции-то развал! Если русские ударят вместе с Габсбургами, вполне можно осилить. Вот и пусть берут себе Стамбул. Но в православии Годунов был твердым. Он же сам добился учреждения Московской патриархии. Римские послы получили от ворот поворот. Иезуиты в своих донесениях сетовали: «И при таком изобилии духовной рыбы (то есть человеческих душ в России) нельзя протянуть рук, чтобы взять ее…»; «О, если бы наши отцы с самого начала пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Многое тогда было бы в лучшем положении». Да, именно так – не под своим, а под чужим…

Под чужим именем появился Лжедмитрий. Кем он был, доподлинно не известно.

Немоевский, Олеарий и Костомаров приводят весьма убедительные доводы, что он все-таки не был расстригой Гришкой Отрепьевым. Москвичи заметили, что крестное знамение он клал не совсем так, как было принято на Руси. Вроде правильно, но в каких-то мелочах движения отличались. А это впитывалось с молоком матери, отвыкнуть за три года бывший монах не мог. Не совсем так он прикладывался и к иконам. Не ходил регулярно в баню (а русские, в отличие от западноевропейцев и поляков, были очень чистоплотными, мылись не реже двух раз в неделю). Не отдыхал после обеда (русские вставали рано, с восходом солнца, поэтому ложились днем на часок вздремнуть). Да и речи, произносимые Самозванцем, выдают следы польского воспитания. Отсюда Костомаров приходил к выводу, что он был русским, но родился и вырос в Речи Посполитой.

А его знакомства показывают, что он был фигурой отнюдь не случайной. Ряд лиц в его окружении так или иначе был связан с иезуитами. В 1606 г., уже после гибели Лжедмитрия, папа Павел V сетовал, что «надежда приведения великого княжества Московского к святому престолу исчезла». Да и на польском сейме в 1611 г. прозвучали выводы: «Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не следует делать известным того, что может на будущее время предостеречь неприятеля». То есть ясновельможные паны кое-что знали.

Идея, в общем-то, лежала на поверхности. В Молдавии уже сколько раз сажали на престол самозванцев, в том числе польских агентов. Турция была мощнейшей державой, а стоило появиться самозванцам, зашаталась. «Первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия выступил Юрий Мнишек. Тот самый, который уже участвовал в тайных операциях иезуитов по объединению Польши и Литвы. Принял авантюриста у себя в имении, представил к королевскому двору, выступил ярым поборником похода на Россию. А в успехе был настолько уверен, что сосватал «царевичу» собственную дочь.

В Варшаве иезуиты сразу же взяли Лжедмитрия под опеку. Он принял католицизм, пересылался с Ватиканом, подписал обязательства привести Русскую церковь к унии, а полякам отдать приграничные области со Смоленском. К Сигизмунду III римский папа по-прежнему очень благоволил. У короля умерла его жена Анна, и, чтобы сохранить полезный альянс с Габсбургами, папа даже разрешил ему кровосмесительный брак – Сигизмунд женился на родной сестре своей прежней супруги. Конечно, и король к пожеланиям Рима относился очень чутко. Намеревался принять сторону Лжедмитрия, ринуться в авантюру. Но препятствием стал коронный гетман Ян Замойский. Его, как кальвиниста, интересы католической церкви не волновали, а с государственной точки он выступил резко против. В Прибалтике шла война, на юге необъявленная война – и еще с русскими столкнуться! Другие паны согласились с Замойским. Поэтому Самозванца поддержали сугубо на неофициальном уровне. Выделили некоторую сумму денег. Дозволили частным образом формировать отряды. Осенью 1604 г. он выступил на Русь.

Сопровождала его группа иезуитов, маскировавшихся под русских священников. То есть они прекрасно выучили русский язык, православное богослужение, отрастили длинные бороды. Одно лишь это говорит, что операция готовилась задолго. А когда Самозванец вторгся на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она слово в слово пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал сам Лжедмитрий. Это сочинение было мгновенно переведено с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, польский, латынь, распространялось рекордными для того времени тиражами. Автором книги был уже известный нам Антонио Поссевино, иезуитский иерарх, давно курировавший операции против России. На Западе была развернута вообще беспрецедентная информационная кампания. Даже великий испанский драматург Лопе де Вега получил заказ на пьесу «Великий князь Московский» – на ту же тему, о чудесном спасении Дмитрия и его успехах в возвращении «законного» престола.

Существуют известия, что Лжедмитрий еще до поездки к королю в Варшаву побывал в Запорожской Сечи, завел там знакомства. Главным военачальником у него стал Мнишек, принявший звание «маршала», хотя войско состояло всего из 3 тыс. шляхтичей. А на Днепре присоединились 2 тыс. запорожцев. Для них-то помочь «царевичу» выглядело справедливым делом. Они сохраняли память, как днепровские казаки служили Ивану Грозному, а тут – его сын, наследник. Хотя возглавил их польский аристократ Александр Зборовский. Сын того самого Самуила Зборовского, которого в свое время использовал Баторий, чтобы оторвать казаков от России и перенацелить против нее.

Что ж, операция была многоцелевой, и побочный результат тоже получался неплохим: опять отправить запорожцев подальше, да еще и стравить с русскими. Очень точным оказался и основной психологический расчет. Народ был сбит с толку, видел в Лжедмитрии сына Грозного, продолжателя его политики. Весь юг России взорвался. На сторону самозванца стали переходить города – Моравск, Чернигов, Путивль, Кромы, Рыльск, Севск, Белгород, Курск. Правда, в первом же сражении под Новгородом-Северским царская рать крепко растрепала сборное воинство «Дмитрия». Большинство поляков вместе с Мнишеком смекнуло, что дело, пожалуй, гиблое. Под предлогом невыплаты жалованья уехали прочь, еще и ограбили своего «царя». Ему осталось только бежать, но к нему на подмогу пришли донские казаки и, как сообщают нам историки, 12 тыс. конных запорожцев.

Однако на этот факт стоит обратить особое внимание, поскольку цифра совершенно нереальна. Максимальное количество воинов, которых могла выставить Сечь, даже собрав женатых «гнездюшников», достигало около 6 тыс. Из них конными выступали в походы не более 1,5–2 тыс. В данном случае к Лжедмитрию явились «охочекомонные». Из обычных поселян, на Украине многие держали оружие против татар. Они услышали об успехах самозванца, о возможности получить от него щедрые награды, набрать добычу. Но кто их созвал и отправил? Судя по количеству, наверняка их сагитировала польская администрация. А говорили они на малороссийском наречии, вот их и называли запорожцами. Да и сами себя они причисляли к «запорожцам». Если отправились на войну, значит, они уже не «хлопы», а казаки.

Впрочем, и с другими казаками в исторических работах возникла путаница. В период Смуты они упоминаются повсюду. Но далеко не все из них были донскими, терскими, волжскими. К Лжедмитрию присоединялись и служилые казаки из гарнизонов порубежных крепостей. А обычные крестьяне или ремесленники, бравшиеся за оружие, тоже именовали себя казаками. Хотя воинские качества у них оставались весьма сомнительными. В январе 1605 г. в очередном сражении под Добрыничами те самые «конные запорожцы», целой армией прибывшие к Лжедмитрию, при первом же натиске царских войск кинулись наутек, воеводам осталось только гнать и рубить их. На поле боя насчитали 11 тыс. трупов. После такого побоища самозванца покинули последние поляки, еще остававшиеся при нем. Ушли и уцелевшие запорожцы, мнимые и настоящие.

Но в апреле того же года внезапно умер Борис Годунов. Ему еще удавалось твердой рукой удерживать ситуацию под контролем. А после него царем стал его юный и неопытный сын Федор. Бояре давно уже присматривались, как бы избавиться от Годуновых. Их правлением были недовольны и служилые дворяне. Войска стали переходить на сторону Лжедмитрия. Он победоносно двинулся к Москве. Вот теперь-то к нему снова хлынуло множество поляков. А в столице возглавил заговор и поднял мятеж Богдан Бельский – еще один «старый знакомый», связанный с иезуитами. Когда-то он контактировал с Антонио Поссевино, организовал убийство Ивана Грозного. На этот раз убили царя Федора и его мать, Лжедмитрия возвели на трон.

Правда, торжество Самозванца оказалось коротким. Он слишком откровенно проявил себя в Москве. Стал перестраивать государство на польский манер, ввел польские моды, ударился в разгул, пиры, охоты. Окружил себя поляками и проходимцами, за полгода растранжирил из казны 7,5 млн руб. (при доходной части годового бюджета 1,5 млн). Приказал описать богатства и владений монастырей, не скрывая, что хочет конфисковать их. Устраивал оргии в царской бане, позже в Москве насчитали свыше тридцати баб, оказавшихся после этих развлечений непраздными. В угоду римскому папе и Польше Лжедмитрий затевал войну с турками и шведами. Будущему тестю Мнишеку широким жестом подарил Новгород и Псков, добавил 200 тыс. золотых наличными и оплатил его долги на 60 тыс.

А бояре вовсе не для того свергали Годуновых, чтобы посадить себе на шею безродного вора. Подходящий момент выдался в мае 1606 г. На свадьбу Самозванца и Марины Мнишек понаехало множество поляков. Вели они себя нагло, как в покоренной стране. Один из них, пан Стадницкий, вспоминал: «Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними, как со своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись допьяна, насиловали замужних женщин и девушек». Когда Василий Шуйский поднял народ, москвичи откликнулись очень охотно. Часть чужеземцев перебили, других взяли под стражу. Пришел конец и Лжедмитрию. Тело сожгли, зарядили в пушку и пальнули на запад – лети, откуда пришел.

Царем стал Василий Шуйский, обстановка в России вроде бы успокоилась. Запорожцы тоже вернулись к своим обычным занятиям, и в 1606 г. о них заговорили по разным странам. Кошевой атаман Григорий Изапович замыслил набег гораздо дальше, чем совершали обычно. Флотилия казачьих чаек вышла в море. Получив известия об этом, гарнизоны Очакова, Аккермана, Измаила приводились в готовность. Окрестное население спешило укрыться в городах. Но запорожцы миновали устье Дуная и продолжали грести на юг. Они появились возле Варны, большого города в Болгарии, главного турецкого порта на восточном берегу Черного моря. Здесь их еще не видели и не ждали. В гавани стояло несколько военных кораблей, но казаки дерзко влетели в порт и захватили их абордажем. Кинулись на торговые суда, нагруженные разными товарами. Ворвались в богатый город, грабили его. Добычу увезли колоссальную.

Султан Ахмед I был в шоке. Полетели приказы крымскому хану отомстить за нападение. Хотя сама Турция отреагировать должным образом не могла. Она вела войну с персидским шахом Аббасом, тяжелую и затяжную. Ахмед I даже вынужден был замириться с Габсбургами и их союзниками. При этом обе стороны постарались «сохранить лицо». Турки удержали за собой несколько пограничных крепостей, взятых ими в Венгрии и Хорватии, а взамен отказывались от ежегодной дани, которую им платил германский император, и признали его императорский титул (от чего раньше отказывались). В результате те и другие получили возможность объявить себя победителями.

Но в Трансильвании, Валахии и Молдавии продолжала вариться грязная и кровавая кутерьма. За их престолы боролись ставленники Османской империи, немцев и Речи Посполитой. Молдавию поляки удерживали под своим влиянием, там сменяли друг друга господари из боярского рода Могила. Габсбурги удерживали Трансильванию. Но пошли свары за Валахию. Турки сумели возвести на трон Раду Михню, его периодически свергали Симеон Могила с поляками, австрийский ставленник Раду Щербан с помощью трансильванских войск. Но эти князья то и дело дрались и между собой. Раду Щербан отбивался от Симеона Могилы, пытавшегося подмять под себя и Молдавию, и Валахию. Спихивали друг друга с престолов и две креатуры Габсбургов, Раду Щербан и Габриель Батори, силясь одновременно подчинить Валахию и Трансильванию. В этой войне участвовали и казаки, и турки, и крымский хан – а от него доставалось в первую очередь Украине.

Кошевой Григорий Изапович после похода на Варну сам издал универсал о предстоящем вторжении татар, разослал его по разным городам, предупреждая народ. А на крымские набеги запорожцы ответили обычным образом, нападениями на Очаков и Перекоп. Королю Сигизмунду в это время оказалось не до казаков, не до Молдавии и не до России. В самой Польше начался «рокош» – мятеж панов и шляхты. Неудачи в Прибалтике и советники-иезуиты подтолкнули короля к попытке провести реформы. Предлагалось сделать сенат не высшим правящим органом, а только совещательным, ограничить права сейма, отменить «либерум вето», возможность любого депутата блокировать решение. Принимать их большинством голосов. А пост короля превратить из выборного в наследственный. Но магнаты вздыбились. Один из них, краковский комендант Зебжидовский, в разговоре с Сигизмундом откровенно обхамил его. За это был приговорен к смерти. Обострять конфликт король не хотел, помиловал его, заменив казнь инфамией – изгнанием.

Но оскорбленный Зебжидовский и не думал выполнять приговор. К нему примкнул ряд других магнатов, составили «конфедерацию». Объявили, что низложат короля и выберут другого, если он не выполнит их требований. Главным был запрет «чужеземцам» входить в окружение монарха и участвовать в управлении государством. Касалось это, конечно же, иезуитов. Какое-то время кипела «война чернильниц». Двор Сигизмунда и конфедераты поливали друг друга ядовитыми памфлетами, перетягивали к себе сторонников. В 1607 г. единственный раз сошлись на поле боя. Королю удалось привлечь часть мелкой шляхты, да и наемники у него были более дисциплинированные, схватку выиграли, заставили противников отступить. После этого стороны сели за стол переговоров и выработали компромисс. Оппозиция сняла свое требование насчет «чужеземцев». Но в остальном король полностью пошел на уступки. Простил всех участников «рокоша» и от реформ отказался.

Однако в Польше мятеж улегся относительно благополучно и малой кровью, а в России он только разгорался в полную силу. Диверсия с Лжедмитрием все-таки выполнила свою роль, задурила народ, толкнула в Смуту – а подпитывать ее оказалось не столь уж сложно. Ведь Лжедмитрий успел проявить себя только в столице. А по стране люди помнили его щедрые обещания при вступлении на престол. Ждали от него отмены крепостного права, снижения податей, защиты от злоупотреблений. А теперь вдруг получили известия от Боярской думы, что «царь Дмитрий» – вор. Заговорили, что бояре убили «доброго царя». Забурлили военные и казаки: Самозванец после своей победы не пожалел денег, награждая их.

А в Польше появился Иван Болотников. Он был военным холопом князя Телятевского (служил в его персональной дружине). Сбежал в степь к казакам, попал в плен к татарам. Был продан в рабство и греб на турецкой галере. В ходе войны ее захватил немецкий корабль. Болотникова и других невольников освободили, доставили в Венецию, он жил там на немецком подворье. Услышал, что в России появился «царь Дмитрий», добрый и справедливый, – в Венеции об этом хорошо знали, ведь там даже вышла книжка Поссевино. Болотников заинтересовался (или нашлись сочувствующие, заинтересовали). Он отправился на родину. По пути он, судя по всему, познакомился с украинскими казаками, нанявшимися к Габсбургам. Возможно, успел повоевать вместе с ними. Во всяком случае, Болотников заслужил у них авторитет, узнал последние новости из России и целеуказание, где он может получить самую полную информацию. Он повернул в Самбор, в замок Мнишеков.

Жена Лжедмитрия Марина и ее отец оставались в России под арестом. Дома была лишь его супруга, пани Мнишекова. Но в Самборе обосновался сбежавший из Москвы подручный самозванца Михаил Молчанов, он даже сумел украсть печать «царя Дмитрия». Болотникову он представился как «царь», во второй раз сумевший чудесным образом спастись от смерти. Назначил атамана своим воеводой, выдал грамоту с печатью и поручил бороться против изменников-бояр. Болотников набрал отряд из украинских казаков и прочей вольницы, приехал в Путивль, уже восставший против Шуйского. Появление человека, лично видевшего «спасшегося царя», подлило масла в огонь. К Болотникову хлынули холопы, крестьяне, бродяги. Он развернул борьбу с «изменой» в верхах по своему разумению.

Распространял воззвание: «Вы все, боярские холопи, побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их, поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых людей, делите меж собой их животы! Вы были последние – теперь получите боярства, окольничества, воеводства! Целуйте все крест законному государю Дмитрию Ивановичу!» Но погромы и резня возмутили мятежных дворян и стрельцов. Они перешли на сторону Шуйского. Пестрая орда Болотникова была разбита, его воинство разбегалось. Он засел в Калуге, потом в Туле. Слал в Польшу отчаянные письма, звал «царя» наконец-то приехать. Доказывал – как только он появится в России, его сразу поддержит весь народ. Но Молчанов отнюдь не спешил совать голову в петлю. Тула сдалась, Болотникова и многих его соратников казнили.

Хотя в это время уже появился второй Лжедмитрий. Польская шляхта и казаки, побывавшие в нашей стране с первым самозванцем, хвастались добычей, распускали слухи о русских богатствах, о легкости побед над «московитами». Идея носилась в воздухе – эх, если бы найти нового «Дмитрия»! Первыми додумались паны Меховецкий и Зеретинский, обратили внимание на случайного бродяжку – вроде чем-то похож на прошлого «царя». Это был нищий еврей Богданко из Шклова. Работал учителем в школе при храме, но священник прогнал его за блудливость. Паны взяли Богданку за шиворот и объявили – тебе и быть «царем». Он пробовал удрать. Поймали и посадили в тюрьму. Пригрозили обвинить в шпионаже и повесить. Пришлось согласиться.

Его послали с сопровождающими в Стародуб, где он и «открыл» себя. Там находился донской атаман Иван Заруцкий, отлично знавший первого самозванца. Но предпочел принародно «узнать» второго, за это стал его приближенным, был сразу пожалован в «бояре». Их войском была лишь толпа местных повстанцев. Но стали приходить польские паны с отрядами солдат и шляхты. Некоторые из поляков тоже были близки к первому Лжежмитрию, но их ничуть не волновало, что «царь» стал другим. Рядом с ним, откуда ни возьмись, очутилась та же группа иезуитов, которая сопровождала его предшественника.

Возглавил армию популярный среди шляхты князь Роман Ружинский. Он был внучатым племянником знаменитого казачьего гетмана Богдана Ружинского. Однако князь Роман на него совсем не походил. Рожденный в православии, он перешел в католицизм. Промотал состояние, влез в долги и занимался, по сути, разбоем. Даже его жена с отрядом гайдуков совершала грабительские наезды на соседей. Сейчас князь заложил свои имения и навербовал 4 тыс. гусар. Тут как тут появился и Зборовский, соблазнил и привел с собой большую партию запорожцев. Кстати, он тоже был связан с иезуитами – впоследствии его сын вступил в этот орден.

Еще одним казачьим командиром стал Лисовский. Он был из мелкой литовской шляхты, искал счастья на службе в Валахии у Михая Храброго, потом перешел в войска Замойского, воевал в Прибалтике. А поскольку жалованья войскам хронически не платили, он в 1604 г. сделал то же самое, что запорожцы. Возглавил «солдатскую конфедерацию» недовольных и повел собирать жалованье в самой Речи Посполитой. Это вылилось в совершенный беспредел, отряд натворил пакостей еще и покруче, чем казаки в Могилеве, и Лисовского приговорили к «баниции» – объявили вне закона. Но ядро «лисовчиков», сформировавшееся вокруг него, стало постоянной бандой, присоединилось к «рокошу» на стороне Зебжидовского и снова жило грабежами. А потом Лисовский отправился искать удачи в Россию. Набирал к себе таких же, как он сам, нищих шляхтичей, разбойников, казаков. Привел к самозванцу 600 человек, получив чин полковника.

Со вторым «Дмитрием» никто не считался. Поляки презрительно называли его «цариком», заставили подписать «тайный договор» – им заранее уступали все сокровища из московского Кремля. Отдельный договор с ним заключили и иезуиты: о внедрении на Руси унии. А у Василия Шуйского дела обстояли все хуже. Не успевали подавить одни мятежи, начинались другие. Аристократам Василий не доверял, поручал командование своим братьям Дмитрию и Ивану. Но оба были совершенно бездарными полководцами, проигрывали бои даже повстанцам Болотникова. А у Лжедмитрия и Ружинского ядро составляли профессионалы – польская конница, наемная пехота, казаки. Весной 1608 г. под Болховом они легко перехитрили и разгромили армию Дмитрию Шуйского, значительно превосходившую их по численности.

После этого царские ратники стали дезертировать, переходить к противнику. Самозванец двинулся на Москву. Лисовский совершил большой рейд, обходя столицу с юга. К нему присоединялись рассеянные там и тут отряды болотниковцев, казаков. Отряд разрастался, как снежный ком, и повсюду отметился страшной жестокостью, громил все на своем пути, не щадя мирного населения. В Москву врагов все-таки не пустили, атаки отражали. Но они разбили лагерь по соседству, в Тушине. К самозванцу перебегали многие дворяне, даже знатные лица, ненавидевшие Шуйского. Он всех жаловал, давал поместья, высокие чины, вокруг него возникла своя «Боярская дума». Высылались экспедиции приводить в повиновение российские города, и они один за другим присягали Лжедмитрию. Некоторые искренне, поверив во второе «спасение царя». Другие только для того, чтобы избежать польских набегов.

А Шуйский продолжал совершать ошибки. Боялся, что вмешается Сигизмунд III, официально объявит войну. Поэтому просил помощи у польских врагов, шведов. Но и с Сигизмундом вел переговоры, просил отозвать свое «рыцарство». Согласился отпустить поляков, арестованных при свержении первого Лжелмитрия, в том числе Мнишека с дочерью. С них взяли клятву не поддерживать второго Вора. Но Мнишек сразу нарушил ее, тайно отписал королю, что проходимец – «истинный» Дмитрий. Снесся и с тушинским лагерем. Зборовский с запорожцами и поляками перехватил конвой, везший Мнишеков к границе. Правда, князь Мосальский, служивший «царику», и один из шляхтичей пытались предупредить Марину, что Дмитрий «не прежний», но она сама выдала доброжелателей. Мосальский вовремя удрал к Шуйскому, шляхтича посадили на кол.

А Юрий Мнишек три дня торговался с Ружинским, претендовал на роль «маршала». Командование ему не уступили. Сошлись на том, что «царик» выдал папаше грамоту, обещал 1 млн злотых и 14 городов. Мнишек при этом пытался оговорить, что Марина воздержится от супружеской жизни до взятия Москвы, однако дочь рассудила иначе. Поддержали ее иезуиты, уверяя, что «для блага церкви» все дозволено. Тайно обвенчали Марину с Лжедмитрием, и она разыграла комедию встречи с «мужем». Ее отец понял, что больше ему здесь ничего не светит, убрался домой. Тушинское воинство перекрыло дороги вокруг Москвы. А корпус Сапеги с отрядами Лисовского и Зборовского осадил Троице-Сергиев монастырь, надеясь овладеть собранными там богатствами.

Но даже покорность самозванцу не спасала людей от грабежей. Отряды тушинцев ездили собирать «жалованье войску», это выливалось в откровенные бесчинства. Например, в добровольно покорившемся Ярославле «грабили купеческие лавки, били народ и без денег покупали все, что хотели». Города, недавно присягавшие Лжедмитрию, стали отпадать от него. Тогда на них посылали карателей. Особенно зверствовал Лисовский – разорил и сжег Ярославль, Кинешму, Кострому, Галич. После погромов и массовой резни уводили обозы, набитые добычей. Особенно лакомыми местами для грабежа считались монастыри, храмы. Там обдирали серебряные и позолоченные оклады икон, книг, разбирали священные сосуды. Но панским слугам, украинским казакам и всевозможному сброду, примкнувшему к тушинцам, тоже хотелось пограбить и потешиться. Они составляли собственные банды и гуляли по местностям, где сохраняли верность самозванцу! Ведь здесь они не рисковали нарваться на сопротивление. Атаман отряда «черкас» Наливайко (к предводителю восстания Северину Наливайко он не имел никакого отношения) во Владимирском уезде грабил усадьбы, перерезал 93 помещичьих семьи. Сам Лжедмитрий жаловался Сапеге, что он «побил до смерти своими руками дворян и детей боярских и всяких людей, мужиков и жонок».


Под знаменами короля Сигизмунда

Попытка Шуйского получить помощь от Швеции не привела ни к чему хорошему. Дядя Сигизмунда III уже успел принять королевский титул, стал Карлом IX. Бедственным положением России он воспользовался в полной мере. Шведы навязали царю договор – уступить им город Карелу с уездом, выплатить огромную сумму денег, взять на содержание присланные контингенты. Но своих лучших полков не дали. Вместо этого насобирали по Европе бродячих наемников, грузили на корабли и отправляли в Россию. Такая помощь почти ничего не стоила Швеции, кроме перевозки. Иностранцы проявили себя отвратительно. В боях норовили укрыться за русскими, зато охотились за добычей. А в царской казне было пусто. Когда наемникам задержали жалованье, они вообще вышли из повиновения и ушли.

Между тем уже и Сигизмунд окрылился воевать. Россия лежала в развалинах. Казалось, что прибрать ее к рукам будет легко. При этом и уния восторжествует по всей Восточной Европе. На местных сеймиках шляхта горячо поддержала призыв к походу. В 1609 г. королевская армия вторглась в нашу страну. Причем поводом войны Сигизмунд выставил давнюю измену. Еще в XI в. польский король Болеслав посадил на Киевский престол князя Изяслава Ярославовича. Правда, Болеслава с Изяславом русские быстро выгнали, но такую «мелочь» опустили. Сажал на престол – и все. Значит, русские властители стали вассалами польских королей. А поскольку род вассалов пресекся, то Сигизмунд имеет право распорядиться «выморочным имуществом». Словом, подводилась юридическая база для полного завоевания России. При варшавском дворе был очень популярным лозунг, что Россия должна стать «польским Новым Светом». То есть как для испанцев – Америка. Соответственно, русским отводилась судьба индейцев. Их предстояло обращать в католицизм и заставлять работать на колонизаторов.

Королевская армия осадила Смоленск. А на Украине при содействии польской администрации развернул агитацию гетман реестрового войска Запорожского Олевченко. Вербовал на войну казаков и «охочекомонных». Желающих оказалось много. Ведь из России возвращались счастливчики, привозили множество ценных вещей, пригоняли скот, пленных. Был и фиговый листок морального самооправдания – русские свергли и убили своего «законного царя», значит, война против них справедливая. Олевченко привел к королю под Смоленск 10 тыс., а по некоторым источникам даже 30 тыс. «запорожцев». Хотя уж здесь-то название «запорожцев» было вообще условным. Да и королевское войско эта орда отнюдь не усилила. Встала отдельным табором и в осаде практически не участвовала, сосредоточила все усилия на «сборе пропитания» – разошлась грабить. А из Тушинского лагеря к Смоленску явились казаки Наливайко и Ширяя. Из-за своих зверств и разорения вполне лояльных районов Лжедмитрий осерчал на них, вот они и ушли на службу к Сигизмунду.

Но проекты легкого покорения России сразу стали давать сбои. Смоленск отчаянно оборонялся, взять его не удавалось. А племянник царя Василия, Михаил Скопин-Шуйский сформировал по северным городам свою, русскую армию. Разгромил Сапегу и Лисовского у стен Калязина монастыря, одержал победу у Александровской слободы, заставил отступить от Троице-Сергиева монастыря.

Сигизмунд отправил послов в Тушино. Уговаривал собравшихся там поляков бросить самозванца и идти под знамена своего законного короля. Лжедмитрий испугался, что им пожертвуют, и сбежал в Калугу. За ним двинулась часть казаков – они давно были недовольны панами, державшими их на положении воинов «второго сорта». Ружинский и Заруцкий объявили это изменой, напали на уходивших и перебили около 2 тысяч. Но в переговорах с делегатами Сигизмунда тушинская шляхта упрямо и алчно качала собственные права. Высчитала, что самозванец должен «рыцарству» аж 7 млн рублей. Требовала, чтобы король выплатил им эти «долги».

Однако к Москве победоносно приближался Скопин-Шуйский, и сами переговоры потеряли всякий смысл. Тушинцы подожгли свой лагерь и хлынули кто куда. Многие дворяне и часть знати потекли к царю, каяться и мириться с ним. Другая часть дворян, донских казаков и присоединившегося к ним простонародья отправилась к Лжедмитрию в Калугу. Поляки напоследок переругались и передрались. Ружинский при этом получил тяжелую травму и умер. А шляхта разъехалась кто по домам, кто к королю. К нему отправились и Лисовский, Зборовский с запорожцами, Заруцкий с большим отрядом донских казаков.

Скопин-Шуйский, разогнавший орды, скопившиеся под Москвой, намеревался выступить на запад. Спасти Смоленск и выкинуть Сигизмунда из России. В его распоряжении была 40-тысячная армия, которую создавал он сам: отлично обученная, закаленная в боях. Но молодого полководца чествовали, приглашали на пиры, и он был отравлен. В злодеянии упорно подозревали царского брата Дмитрия Шуйского. Государь был бездетным, и Дмитрий откровенно косился на престол. Популярный Скопин стал для него главным соперником. А когда он умер, Дмитрий Шуйский опять вышел на главные роли, командовать армией поручили ему.

Сигизмунд знал, что против него готовится поход. Отправил навстречу русским коронного гетмана Жолкевского. Но у поляков с их отвратительной дисциплиной сил под Смоленском было не так уж много. Жолкевскому выделили всего 6 тыс. шляхты и солдат. А для пополнения присоединили казаков Заруцкого и Зборовского, другие отряды вчерашних тушинцев. Но коронный гетман был умелым военным, а царский брат – никуда не годным. Он опять наломал дров. Разделил великолепную армию на части. Остановившись на ночлег у деревни Клушино, беспечно пировал, дозоров не выставил, лагеря не укрепил. Поляки и казаки скрытно прошли ночью лесными тропами через болото, внезапно обрушились на рассвете. В разгар боя Дмитрий Шуйский запаниковал, приказал отходить и сам побежал первым. Потерял в лесу коня, утопил в болоте сапоги. Появился в Можайске босиком на крестьянской кляче, на все распросы отвечал, что все пропало.

Гибель Скопина и позорный разгром вызвали по стране волну возмущения против Шуйских. Москвичи и военные, собравшиеся в городе, взбунтовались и низложили царя Василия. Но к столице подошли два войска. С юга – Лжедмитрий II, с запада – Жолкевский. После победы под Клушином к нему перешли иностранные наемники, служившие в царской армии, да и некоторые русские части. Временному правительству, «Семибоярщине», приходилось выбирать. О Лжедмитрии в Москве хорошо знали, что он обманщик и проходимец, ведь здесь люди видели и живого, и мертвого первого самозванца. Выбрали переговоры с Жолкевским. Бояре пробовали найти компромиссный вариант, как бы и страну сохранить, и с поляками замириться. Предложили пригласить на престол сына Сигизмунда, Владислава. Но с условиями – чтобы он принял православие, не менял законов, не раздавал русских земель, не вводил унию, не назначал поляков на государственные посты.

Жолкевский однозначно представлял, что король таких условий ни за что не примет. Сигизмунд уже прислал ему инструкции – обращаться с русскими как с побежденными и требовать, чтобы Россия подчинилась ему по праву завоевания. Но Жолкевский понимал и другое – на это не согласятся русские. Как бы не переметнулись к Лжедмитрию! Он обманул бояр и собравшийся Земский собор. Уверял, что решение возвести на трон Владислава – самое мудрое, король и поляки будут только рады. Составили и подписали договор, делегаты Земского собора от «всей земли» принесли присягу Владиславу. Но Жолкевский специально подобрал, чтобы в состав посольства к Сигизмунду была включена патриотическая часть руководства во главе с митрополитом Филаретом Романовым и боярином Василием Голицыным. Приехав в лагерь короля под Смоленском, они очутились в руках неприятеля. А оставшуюся часть Семибоярщины, соглашателей, Жолкевский уговорил впустить поляков в неприступную Москву – оборонять ее от Лжедмитрия.

Хотя с ним сражаться не пришлось. Когда бояре договорились с чужеземцами, самозванец предпочел отступить. С ним ушел и Заруцкий с донскими казаками: на королевской службе и в Москве никто не признавал атамана «боярином». Казалось, что с Россией кончено. Соглашение о призвании на царство Владислава Сигизмунд, разумеется, отверг. Принялся сам распоряжаться в России, как хозяин. Послов, приехавших к нему, объявили пленниками. В Москве комендант Гонсевский взял под стражу патриарха Гермогена и других видных деятелей, которых считал своими противниками. Некоторые города подчинялись, открывали панам ворота. Но быстро взвыли. Польские оккупанты обирали людей и безобразничали. Опять повсюду разъезжали отряды грабителей «собирать жалованье». Вот тут-то показали себя реестровые и «охочекомонные» казаки Олевченко. Вместе со шляхтой Сапеги опустошили Северщину, множество людей перебили и увели в плен. Даже Сигизмунд возмутился и указывал – ведь это теперь наши города, зачем же их разорять и жечь?

На растерзанную Россию полезли и другие хищники. Пограничной обороны больше не существовало. Загоны татар беспрепятственно разгуливали по южным областям. А шведский Карл IX нашел повод придраться: если русские призвали Владислава, значит, стали врагами Швеции. Война в Прибалтике еще продолжалась. Перенацелившись на Россию, поляки держали там совсем мало сил. Но в Лифляндии действовал лучший полководец Речи Посполитой Ходкевич. Он нашел у шведов уязвимое место, у них была отличная пехота, но слабая конница. Ходкевич стал использовать гусар – отборную тяжелую польскую кавалерию, закованную в латы. В бою бросал их на шведскую конницу, громил ее и прогонял. После этого неприятельскую пехоту окружали и рубили, убежать от кавалерии она не могла. Вот и тянулась война, Карл IX формировал и присылал новые части, а Ходкевич их бил. Но, увидев, что творится в России, шведы смекнули – разобраться с Прибалтикой можно позже. А сейчас важно было не упустить более легкую добычу. Быстренько заключили с поляками перемирие, и шведские полки двинулись захватывать русские города: Ладогу, Орешек, Ям, Копорье, Новгород.

Однако нашу страну хоронили еще рано. Уже не было государственной власти, армии, уцелевшая часть боярского правительства изменила. Но сохранилась Вера. Она и сплачивала людей. Патриарх Гермоген даже из заключения рассылал воззвания постоять за Веру, подниматься на борьбу. Сохранились и земские структуры управления, созданные Иваном Грозным. Пересылали между собой информацию, созывали мирские сходы. Смоленск не сдавался, связав и измотав королевские войска. А фигура Лжедмитрия, мешавшая объединить патриотические силы, вовремя исчезла. Он поссорился с касимовскими татарами и был убит.

В Рязани начал собирать земское ополчение Ляпунов, в Зарайске – Пожарский, с ними соединились предводители войска самозванца – Трубецкой и Заруцкий. В марте 1611 г. против поляков взбунтовались и москвичи. Но комендант Гонсевский приказал поджечь город, бросил солдат вслед за стеной огня истреблять мечущихся людей. В пламени пожара и резне погибло около 150 тыс. человек, многие разбежавшиеся замерзали в снегах. Уцелела только центральная часть столицы, Кремль и Китай-город, где и засели поляки. Впрочем, они пребывали в уверенности, что у русских шансов нет. Твердыня была неприступной. В руки интервентов попала многочисленная московская артиллерия, лучшая в мире. Все попытки атаковать отражались.

А в июне 1611 г. пал Смоленск. Его взятие праздновалось всем католическим миром как полная победа над Россией. В Риме устроили грандиозные торжества с фейерверками. Папа объявил отпущение грехов не только участникам войны, но и всем, кто в назначенный день посетит иезуитскую церковь в Кампидолио. Там вел богослужение сам генерал иезуитов Аквила, он провозгласил: «Даруй, Боже, яснейшему королю польскому для блага христианской церкви уничтожить коварных врагов московитян». Ну а Сигизмунд устроил в Вильно триумфальное шествие наподобие римских императоров. В процессии везли пленного царя Василия Шуйского с братьями, воеводу Смоленска Шеина, коварно захваченных послов, Голицына и митрополита Филарета Романова, под восторженные вопли тащили трофейные пушки, повозки с награбленным имуществом. В Варшаве и Кракове тоже играла музыка, катились непрестанные балы. Во дворцах и на площадях шли театрализованные представления. Хотя на помостках «еретическую» Москву почему-то поражали языческие «юпитеры» и «марсы» с полуголыми «минервами» и «венерами».

Был созван сейм, и Сигизмунд провозгласил задачу окончательно «покорить грубый московский народ, который иначе может быть опасен Речи Посполитой, если усилится». Делегаты воодушевленно поддержали его. Подняли было вопрос, продолжать ли переговоры с русскими послами. Подканцлер Криский возбужденно возопил: «С кем вести переговоры? От кого эти послы? Какие тут переговоры, когда и столица, и государство Московское у нас в руках! Должны они принять такое правление, какое даст им победитель. Рабский дух только страхом может обуздываться».

Действительно, война считалась уже выигранной. Россия была слишком ослаблена. В Земском ополчении Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого насчитывалось всего 6 тыс. казаков и ратников. А для помощи Москве отправили лучшего полководца Ходкевича. Правда, снять осаду он не сумел. Пробовал свой излюбленный способ, атаки бронированных гусар. Ополченцы их не выдерживали. Но на пепелищах Москвы казаки укрывались в погребах сгоревших домов, за остовами печей, поражали врагов выстрелами. Однако Ходкевич открыл дорогу к гарнизону, сменил его свежими частями и начал совершать рейды по России, собирая и доставляя в Москву продовольствие. Ну а кроме ружей и сабель, в арсенале поляков имелись другие средства. Казакам из Земского ополчения подбросили клевету на Ляпунова, он был убит. Войско стало распадаться. А заточенного патриарха Гермогена враги уморили голодом.

Но в Нижнем Новгороде по его долетевшим призывам Пожарский и Минин подняли Второе Земское ополчение. Пошли по Волге, созывая ратников. Летом 1612 г. Ходкевич снова повернул к Москве с подкреплениями и собранными обозами продовольствия. Ядро его армии было небольшим, 4 тыс. гусар и наемников (не считая вооруженных слуг). Но Зборовский привел к нему 4 тыс. шляхты и запорожцев, присоединились Ширяй и Наливайко с 4 тыс. казаков. К этому времени и Пожарский прибыл к Москве. Кстати, в разыгравшемся противостоянии некоторые выходцы из Речи Посполитой выбрали веру. В составе Земского ополчения воевала рота православной литовской шляхты под командованием Хмелевского, был и отряд запорожцев.

Общие силы поляков превосходили. Под знаменами Ходкевича было 12–14 тыс., и гарнизон Москвы насчитывал 3 тыс. Во Втором Земском ополчении пришло 8 тыс., и от Первого под началом Трубецкого осталось около 2,5 тыс. казаков. Но в первый день разыгравшегося сражения Ходкевич не смог пробить дорогу к осажденным с западной стороны, через рати Пожарского. На второй день скрытно перенес удар на южную сторону, через Замоскворечье. Ночью венгерские наемники и казаки Зборовского просочились через неплотную оборону, захватили острожек у церкви св. Климента. Утром туда бросили дополнительные силы и двинули обозы, гарнизон Кремля предпринял вылазку, соединившись с наступающими. Но казаки Трубецкого навалились на пробитый коридор с двух сторон, снова овладели острожком. Прорвавшиеся наемники и запорожцы были перерублены. Подкрепление в Кремль прошло, но его отрезали от Ходкевича и захватили обозы.

А после перегруппировки последовала общая контратака на стан неприятелей. Их сшибли с позиций, растрепали, и Ходкевич отступил. У него осталось всего 500 кавалеристов, горстка пехоты и 4 тыс. украинских казаков. Вскоре Ширяй и Наливайко отделились, увели их прочь. Ну а для осажденных победа земских ополчений стала приговором. У них начался голод. Пожарский несколько раз предлагал свободно выпустить их на родину. Но они упрямо держались, отвечали грубо и оскорбительно. На самом деле их стойкость объяснялась не доблестью, а элементарной алчностью. В кремлевских кладовых им достались сказочные сокровища, они разграбили и частные дома, храмы. В надежде сохранить эти богатства до прихода подмоги дошли до людоедства. Забили и съели русских пленных, маркитанток, слуг, стали жрать друг друга. Полковник Будила писал: «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей… Сильный зарезывал и съедал слабого».

Но русским надоело ждать. 22 октября наши воины подняли, как знамя, Казанскую икону Божьей Матери и пошли на штурм, ворвались в Китай-город. Поляки оказались стиснутыми в Кремле. Им осталось только капитулировать. В освобожденной Москве созвали Земский собор, «всей землей» выбрали нового царя, Михаила Романова. Но одновременно приняли и другое решение. Если кто-нибудь не подчинится решениям Собора, намеревается дальше мутить воду, он тем самым отсекает себя от «всей земли». Подавлять таких постановили тоже вместе. Коснулось это в первую очередь атамана Ивана Заруцкого. Он попытался закрутить новый виток Смуты. Выдвинул в цари «воренка», сына Марины Мнишек, рожденного неизвестно от кого – как указывает летописец, «Маринка воровала со многими».

Призывал донских, терских казаков, вздумал втянуть в Смуту еще и персидского шаха Аббаса, пообещав отдать ему Астрахань. Но Терек отписал ему: «Не быть нам с вами в воровском совете, не отстать нам от московских чудотворцев». Дон тоже его не принял, казаки заявляли: «Много разорения причинено нашим воровством, а теперь Бог дал нам государя милостивого, так нам бы уже более не воровать, а преклониться к государю». Против Заруцкого и Марины восстали астраханцы, они бежали на Яик, и яицкие казаки выдали их правительству. Атамана и «воренка» казнили, Марина вскоре умерла в тюрьме. Поляки утверждали, будто русские ее умертвили. Хотя это сомнительно. Царские послы приводили в ответ весьма убедительный аргумент: «Нам и надобно было, чтоб она была жива для обличения неправд ваших». Она слишком много знала об истинной подоплеке Лжедмитриев. Если ей посодействовали отправиться в мир иной, то уж конечно не русские.

Война продолжалась, причем на два фронта, против поляков и шведов. Сформировали две рати, отбивать Смоленск и Новгород. Но Русь слишком ослабела, войска были малочисленные, выполнить задачу они не сумели. А Ширяй и Наливайко увели свою орду на север, где места были еще не разграбленными. Захватили и разорили Вологду. По здешним краям бродило и много русских разбойников, отребье из разных войск, не желавшее угомониться. Распавшиеся на шайки «черкасы» смешались с ними. Продвигались все дальше на север, добрались до Устюга, Ваги, Поморья, Сумского острога. В заонежских погостах и Олонце они получили крепкий отпор и повернули обратно. Опустошили Пошехонье, сожгли город Любим, разорили Ярославский, Романовский уезды. Но мелкие шайки принялись истреблять сами жители, и они снова сбивались вместе.

Одну крупную банду «черкас» возглавил Захар Заруцкий, другие присоединились к атаману Баловню, собравшему 4 тыс. всякого сброда. Обе группировки отмечались страшными зверствами. Людей пытали, вымучивая ценности, ради забавы подвергали истязаниям, «каких по ся место во всех землях не было мук». Как сообщает летопись, «людей кололи на дрова, в рот насыпали пороху и зажигали, женщинам прорезывали груди, продевали веревки и вешали, иным насыпали снизу пороху и поджигали». Видать, «черкасы» на польской службе набрались опыта у наемников – в Европе у наемных солдат бытовали именно такие развлечения. Против «воров» пришлось собирать войско во главе с боярином Лыковым. В январе 1615 г. он разбил и уничтожил под Балахной шайку Заруцкого. А Баловень со своими головорезами явился вдруг к Москве, выразил желание поступить на службу и отправиться под Смоленск, если им заплатят жалованье. Атамана с подручными заманили в столицу, арестовали и повесили. А Лыков ударил по банде. Она побежала прочь, но догнали под Малоярославцем и вынудили сдаться. Казнить рядовых «воров» не стали, заставили принести повинную и разослали кого куда.

На и Запорожская Сечь в это время не пустовала. Часть казаков на Русь не пошла, стекались новые удальцы. Здесь выдвинулся талантливый предводитель Петр Конашевич по прозвищу Сагайдачный. Он родился в Галиции в семье шляхтича, окончил школу Острожского православного братства. Потом из-за каких-то домашних неурядиц подался на Сечь. По своим взглядам Сагайдачный был твердым защитником православной веры, сторонником казачьих «вольностей». Но он был убежден, что с польским государством можно и нужно сотрудничать, права православного населения и казаков вполне можно обеспечить в рамках Речи Посполитой. Заслужить доблестью и кровью – неужели король и правительство не оценят? В составе польской армии он воевал в Молдавии, Прибалтике, участвовал в походах на Крым и Варну. Казаки оценили его как хорошего командира, в 1609 г. избрали гетманом.

16 чаек под началом Сагайдачного, взяв на борт 800–900 запорожцев, вошли в устье Дуная. Одним стремительным рейдом погромили посады Аккермана, Измаила, Килии. Но это было только начало. Раньше морские походы были эпизодическими. Чаще в набеги отправлялись все-таки посуху, на Перекоп, в ближайшие турецкие города. Сагайдачный осознал преимущества именно морской тактики. Теперь каждую весну в Сечи строили лодки. Нападения на города и селения посыпались по всему черноморскому побережью. Запорожцы привозили богатую добычу, расходились рассказы об их победах, подвигах. Это привлекало других желающих. А Смута взбаламутила не только Россию, но и Украину. Здешних поселян зазывали то к Лжедмитриям, то повоевать на стороне короля. Они входили во вкус казачьей жизни, уже сами себя считали казаками. К прежним занятиям возвращаться не спешили. А в Сечи открывалось новое поле приложения сил.

Казачьи эскадры становились все больше. В море выходили десятки, а то и больше сотни лодок. Но и авторитет Сагайдачного рос. Он вводил в походах строжайшую дисциплину. Под страхом смерти установил запрет на спиртное. Был принят закон: нарушителя, каким-нибудь обманом взявшего на лодку горилку, выкидывать за борт. Без этого в разношерстной вольнице, стекавшейся на Сечь, было нельзя. Нарушит один, соблазнятся его товарищи, в минуту опасности подведут других, и погибнут многие из-за нескольких пьяных дураков. Точно так же в походах требовалось безусловное повиновение гетману, готовность выручить своих, строжайшие наказания для паникеров и трусов. Вернулись на Сечь – вот тут, пожалуйста, гуляй сколько угодно. А в походе все должны быть одним железным кулаком. Не уверен в себе – лучше сразу иди вон.

Турки стали высылать в море патрульные корабли с артиллерией. Но казаки охотились и на них. Лодки имели низкую посадку, на горизонте сливались с водой. Неприятельский корабль запорожцы замечали раньше, чем турки обнаружат их. Следовали за ним, но заходили со стороны солнца и держались на расстоянии, оставаясь невидимыми. А ночью догоняли, неслышно подгребали вплотную, снимали вахтенных и резали команду. От освобожденных гребцов, от пленных моряков узнавали о разных городах и портах, дорогах к ним. Но планы намечаемых операций Сагайдачный до последнего держал в секрете, посвящал лишь ближайших доверенных. Эти планы становились все более грамотными и четкими – выбирались основные цели, запасные: если дойти к основной цели помешает погода или иные обстоятельства.

На проектах Речи Посполитой закрепить за собой Молдавию война в России сказалась крайне пагубно. Ставленники панов, господари из рода Могила, сами дрались за власть. Родственники травили и свергали друг друга. А в 1611 г., когда основные польские силы ушли на восток, брали Смоленск, оккупировали Москву, турки послали войско на Дунай, утвердили на престоле Валахии своего претендента Раду Михню. А на молдаванский трон послали Стефана Томшу, ему помогла татарская орда. Здешний господарь Константин Могила вышел на бой. Но польские интервенты слишком допекли народ. Сражаться за Константина вышли только маленькие отряды и его польские «друзья». Их разгромили. Константина татары взяли в плен и утопили в Днестре. А молдаване после этого с огромным воодушевлением принялись по всей стране вылавливать и истреблять поляков.

Через несколько лет паны собрали кое-какие контингенты, двинулись в Молдавию, прогнали Стефана Томшу. Поставили господарем Александра Могилу. Но он продержался лишь полгода. Его свергли подданные, вместе с матерью и братом отправили в Стамбул, где семью заставили перейти в ислам. Но попытки Польши и Габсбургов восстановить свое влияние над Молдавией и Валахией не прекращались, и казачьи походы становились частью этой необъявленной войны.

В 1614 г. стаи лодок Сагайдачного появились совсем далеко от устья Днепра, возле одного из главных турецких портов на южном берегу моря, Синопа. Пользуясь неожиданностью, влетели в бухту. Мгновенно выбросились десантами, захватили и сожгли город, стоявшие в гавани суда. Султан был в ярости. Следующим летом по его приказу по Черному морю курсировали турецкие эскадры. Но казаки, столкнувшись с одной из них, даже не стали уклоняться от боя. Множество лодок атаковало ее и уничтожило, пожгло и потопило 6 галер и 29 мелких судов.

А в 1616 г. Сагайдачный с огромной флотилией нагрянул в Кафу, главный турецкий город в Крыму и главный работорговый порт. Он был окружен мощными стенами, тут располагалось 14-тысячное войско: ведь паша Кафа должен был держать под контролем Крымское ханство. Но со стороны моря укрепления были гораздо слабее, отсюда серьезных нападений не предвидели. Казачьи лодки ворвались в порт, сразу подожгли военные корабли. Не позволяя туркам опомниться, вломились в город. Вызвали панику, неразбериху, гарнизон разбегался. А запорожцы награбили массу добычи, освободили невольников, подожгли Кафу и благополучно отчалили.

На нападения сразу отреагировал крымский хан, бросил орду на Украину. Не только наказать, но и самим вволю набрать трофеев и пленных, воспользоваться моментом, когда запорожцы отлучились. Но Сагайдачный, вернувшись в Сечь и узнав о набеге, не стал распускать собранное им войско, вывел в поле. Подкараулил на р. Самаре возвращавшихся татар, отягощенных обозами и вереницами «ясыря». Ударил на них, тысячи крымцев были истреблены, угоняемые в Крым люди рыдали от счастья и славили казаков, вновь обретя свободу.

Следом за Синопом дошла очередь и до второго большого порта в Малой Азии, Трапезунда. Через него осуществлялись перевозки и снабжение османских войск на персидском фронте, здесь располагался арсенал. Он тоже стал добычей запорожцев. По мере побед росла их оснащенность оружием. На чайках стали устанавливать по 2–4, а то и по 6 фальконетов – маленьких пушек, добытых на турецких кораблях и в городах. Каждый казак брал в поход 2–3 ружья. В боях с неприятельским флотом и при высадке десанта на охраняемый берег выработалась тактика: запорожцы ведут огонь с одного борта, а их товарищи, сидящие по другому борту, перезаряжают оружие. Сметают все живое ливнем свинца, а потом бросаются в сабли. Эскадра Сагайдачного появлялась возле самого Стамбула – как писали, «окуривала его мушкетным дымом».

А между тем война в России продолжалась. Сигизмунд и Ходкевич предприняли еще несколько вторжений. Губительным вихрем проносился по нашей стране Лисовский со своим летучим корпусом. Но, кроме новых разорений и пожаров, серьезный результат был только один – русских заставили отступить от Смоленска. Добиться чего-то большего, хотя бы вернуть успехи 1611–1612 гг., поляки не могли. Речь Посполитая выдохлась. Шляхта «навоевалась». Она потеряла слишком многих своих товарищей и лезть в пекло больше не спешила. Армии собирались жиденькие. А воспоминания о том, как польский гарнизон сидел в Москве и русские звали на престол Владислава, были совсем свежими и притягательными. Не хотелось верить, что все это рассеялось.

На 1618 г. в Варшаве наметили решающий удар. Поднапрячься, собрать силы побольше, переломить ситуацию. Строились расчеты, что Михаил Романов еще не утвердился у власти, Россия слаба, а часть бояр не откажется переметнуться к королю. Но в это время царскому правительству удалось ликвидировать один фронт. Шведский король Густав II Адольф понес значительные потери, попытавшись взять Псков, и вступил в переговоры. Он предпочел отказаться и от Новгородского края, где шла партизанская война, крестьяне убивали его воинов. Удовлетворился тем, что удержал за собой Карелию и Ингрию – земли, прилегающие к Неве и Финскому заливу. Лишил Россию выхода к Балтике. Король считал это крайне важным для шведской политики и торговли. Но в результате был подписан мир, у русских высвободились кое-какие войска.

А коронный гетман Жолкевский в поисках воинских резервов обратил внимание на популярного Сагайдачного. Гетман подошел к вопросу солидно. Не только как казачий предводитель, но и как политик. Подтвердил, что помочь запорожцы могут. Причем более серьезно, чем банды Олевченко. Но для этого нужна и более серьезная основа, чем со сбродом, который манили только добычей. Казаки должны знать, за что они воюют. Нужно, чтобы их интересы совпали с государственными, а пока этого нет. Указал на гонения на православие, отсутствие у запорожцев официального статуса. Что ж, Жолкевский еще в Москве показал себя мастером дипломатии. На обещания не поскупился. Согласился, что поляки признают права и неприкосновенность Православной церкви, предоставят Запорожскому войску автономию, увеличат реестр до 12 тыс. Король и сейм достигнутое соглашение утвердили лишь частично. Прислали гетману клейноды, знамя – но обсуждение основных пунктов отложили на потом, после войны.

Поход на Москву в 1618 г. возглавил королевич Владислав. Реальным командующим при нем был Ходкевич. Но в армию удалось собрать лишь 15 тыс. «рыцарства». Русские корпуса Лыкова, Черкасского и Пожарского зажали их под Можайском, обложили с нескольких сторон. Могли и совсем раздавить. Однако королевича спас Сагайдачный. Со своим авторитетом и польскими обещаниями он поднял 20 тыс. казаков! Ринулся на Москву с юга. По пути разоряли города Путивль, Рыльск, Курск – это были маленькие пограничные крепости, уже неоднократно погромленные. В Ливнах гарнизон в 940 человек оказал жестокое сопротивление, но его взяли штурмом, вместе с защитниками перебили «много православных хрестьян и с женами и с детьми», разграбили даже храмы и сожгли город.

В следующем городе Ельце было 7 тыс. русских воинов, и приступ они отбили. Но Сагайдачный схитрил. Изобразил, что отступает. Воеводы клюнули, вывели ратников в погоню, а в это время отряд казаков, прятавшийся в засаде, ворвался в крепость. Священники прислали к гетману делегацию, молили пощадить город, а они выдадут царского посланника, приехавшего с денежной казной. Сагайдачный согласился и громить Елец не стал. В Лебедяни местные служилые казаки перекинулись к запорожцам, жители разбежались, город разграбили и сожгли.

Узнав, что «черкасы» направляются к Данкову, здешний воевода получил приказ заранее эвакуировать гарнизон и население в Михайлов. Погромив пустой город, Сагайдачный прошерстил еще Скопин, Ряжск. А царское правительство принялось передергивать войска, собранные под Можайском, на новое направление. Но тем самым выпустило из ловушки армию Владислава. Ну а против запорожцев, останавливать их на Оке, был переброшен Пожарский. Но лучшего полководца свалила болезнь от старых ран, его увезли. Командовать остался воевода Волконский, куда менее опытный. Сагайдачный обвел его вокруг пальца. Начал переправу возле устья реки Осетр, Волконский тут же блокировал плацдарм. А гетман заранее послал часть сил в обход, форсировал Оку выше по течению. Узнав, что неприятель в тылу, Волконский отступил и заперся в Коломне, открыв дорогу на Москву.

К столице Владислав и гетман подошли одновременно. Правительство мобилизовало жителей, готовило оборону. Ходкевич предложил внезапный ночной штурм. В ночь на 1 октября поляки и казаки подкрались к воротам внешних укреплений, Земляного города, взорвали их и двумя колоннами ринулись вглубь Москвы. Но караулы подняли тревогу, сбежались ратники, москвичи, остановили их огнем. А когда рассвело, навалились на них с разных сторон. Из тех, кто проник в город, спаслись немногие. Урон понесли большой, штурмовать больше не отважились. А стоять возле такой мощной крепости было бессмысленно. Наступали холода, к Москве могли подойти подкрепления.

Владислав и Сагайдачный решили где-нибудь перезимовать, а по весне дождаться подкреплений. Но в одном месте прокормить объединенную армию было невозможно, двинулись в разные стороны. Гетман хотел остановиться в Калуге. Попробовал взять город, но на помощь гарнизону и жителям подоспели 2,5 тыс. донских казаков, запорожцев отразили. Среди них пошли разброд и раскол. Полковник Ждан Коншин со своим полком объявил, что уходит на службу к московскому царю. Сагайдачный отступил от Калуги, повел свое воинство дальше и захватил крепость Белую. Но русские преследовали его, стягивали свои отряды и обложили. Гетман с частью соратников вырвался, других пленили. Больше испытывать судьбу Сагайдачный не стал, направился на родину.

А королевич с Ходкевичем попробовали захватить Троице-Сергиев монастырь. Нахрапом, авось получится. К нему выплеснулась польская рать и потребовала открыть ворота. Но монастырь ответил залпом орудий. Осаждать его даже не стали. Знали, что ничего не выйдет. Отправились дальше и остановились в старом лагере Ходкевича в селе Рогачево. Положение поляков стало совсем незавидным, они застряли в глубинах чужой страны накануне зимы. В такой ситуации наконец-то согласились на переговоры. В декабре 1618 г. было подписано Деулинское перемирие на 14,5 лет. К Польше отходили Смоленщина, Черниговщина, Северщина. Но Россия за 14 лет Смуты и войн была совершенно измучена. Потеряла, по разным оценкам, от четверти до трети населения, города и села лежали в пепелищах. Возвратить свои захваченные области она была не в состоянии. Мир ей нужен был как воздух. Она его получила. Устояла, уцелела в чудовищной катастрофе. Бог помиловал.


Хотин и Кураковский договор

Война в России прекратилась, но в это же время началась другая. В Чехии против императора взбунтовались протестанты. Их поддержали протестанты в Венгрии, Австрии, присоединилась Трансильвания. Этой войне суждено было стать Тридцатилетней, охватить почти всю Европу. Хотя пока она только разгоралась. Но изменилась обстановка и в Турции. Султан Ахмед I, взошедший на престол в 1603 г. в возрасте 13 лет, нарушил давний свирепый обычай, не стал убивать братьев. Вместо этого придумал держать их в особой благоустроенной тюрьме, ее назвали «клеткой». Там были прекрасные условия, но к узникам никого не допускали, кроме наложниц, заведомо бесплодных. В 1617 г. Ахмед умер, его дети были еще малолетними.

Старшим по возрасту в «клетке» был брат Ахмеда Мустафа. Его и возвели на престол. Но выяснилось, что за долгие годы изоляции он повредился умом. На заседаниях дивана (государственного совета) вдруг начинал сбивать с вельмож чалмы, дергать их за бороды. Хотя сановникам очень хорошо подходил как раз такой властитель. От его лица стали править мать Мустафы Халиме-султан и великий визирь Далмат Халил-паша. Невиданно развилась коррупция, дела пошли наперекосяк. В войне с Персией сыпались неудачи. Нарастало недовольство, бурлили янычары.

Среди вельмож сформировалась оппозиция временщикам и, когда запахло крупным бунтом, добилась смены султана. Мустафу по-тихому отправили обратно в «клетку» – он, кстати, обрадовался, обязанность участвовать в совещаниях и церемониях утомляла и раздражала его. На трон посадили сына Ахмеда I – Османа II. Молодого, умного, решительного. Затянувшуюся войну с Персией он прекратил, Закавказье поделил с шахом пополам. Стал приводить в порядок армию, финансы.

Для Речи Посполитой это было уже опасно. Но и от Молдавии отступаться не хотелось. Здесь запустили очередную «троянскую лошадку», князя Гаспара Грациани. Он в Стамбуле изображал себя вернейшим подданным султана, подкупал взятками вельмож и был назначен господарем Молдавии. А тайно сносился с Варшавой, выжидая момента перекинуться под власть Сигизмунда. В Тридцатилетней войне польский король, конечно же, принял сторону Габсбургов. Посылал им подмогу. Заодно это способствовало решению некоторых собственных проблем. Одну из них создал летучий корпус, сформированный полковником Лисовским. Он показал высочайшие боевые качества, но отличался и дикой жестокостью. Сам Лисовский уже умер, его преемник Чаплинский во время похода Владислава погиб под стенами Троице-Сергиева монастыря.

А корпус «лисовчиков», возвратившийся в Польшу, был размещен в коронных владениях. Но он и здесь начал безобразничать, грабить. Тогда его быстренько отправили в помощь Габсбургам. Аналогичным образом вербовали казаков, превращая их в обычных наемников. Но обещания, которые надавали Сагайдачному, польское правительство спустило на тормозах. Гонения на веру возобновились с новой силой. Полоцкий униатский епископ Иоасаф Кунцевич позакрывал православные храмы в Восточной Белоруссии. А у короля не было денег, за долги он расплачивался с магнатами бенефициями – православными епископиями, монастырями, даже отдавал их в приданое за дочерьми. Паны-католики становились владельцами этих бенефиций, закрывали храмы, передавали униатам.

Что же касается отношений с казаками, то правительство обсудило и приняло ряд пунктов. Коронный гетман Жолкевский в октябре 1619 г. созвал запорожских делегатов на реке Роставица и предъявил новый проект соглашения. Реестр увеличивался, но только до 3 тыс. От короля назначался «старший», надзирающий за казаками, и кандидатуру запорожского гетмана определял король. Из реестра требовалось исключить всех, кто пришел к запорожцам за последние 5 лет, им надлежало вернуться к прежним хозяевам. Тем, кого включили в реестр, разрешалось проживание только на коронных землях, а во владениях панов и шляхтичей запрещалось. Если казак не выехал, оставался в частных владениях, он превращался в крепостного. Ну а после того, как Турция высвободила руки в Закавказье, возрастала угроза войны. Поэтому походы на море категорически возбранялись. Мало того, требовалось наказать участников последних морских экспедиций. Об автономии войска Запорожского и обеспечении прав Православной церкви речь не шла вообще.

Услышав такие требования, казаки забушевали. Шумели, что надо браться за сабли. Только Сагайдачный со своим колоссальным авторитетом сумел пригасить разошедшиеся страсти и настоял: принять соглашение все-таки нужно. От наказания участников набегов он уклонился, но признал – их надо прекратить. Явившись в Сечь, сжег лодки. Восстановил пост реестровых казаков на Хортице. Но большинство запорожцев возмущалось, отказывалось подчиняться соглашению и выбрало себе другого гетмана, Якова Бородавку. Сагайдачный остался гетманом только у реестровых. Хотя избрания Бородавки он не признал, продолжал выступать от имени всех запорожцев, ведь государственные «клейноды» гетманской власти находились у него.

Однако для защиты православия он начал принимать собственные меры. Объявил, что войско Запорожское в полном составе вступает в Киевское богоявленское православное братство. А значит, будет оберегать его от поползновений униатов. В походах гетман накопил немалые богатства, начал строить в Киеве Братский монастырь, открыл школу, постаравшись нанять самых квалифицированных преподавателей. Но одновременно, в начале 1620 г., Сагайдачный вдруг отправил посольство в Москву! Обратился к царю Михаилу Федоровичу с просьбой принять войско Запорожское на службу – «как было при отцах наших», во времена Ивана Грозного. Русское правительство возглавлял отец царя, патриарх Филарет Романов, вернувшийся из польского плена. Он и бояре отнеслись к такому предложению осторожно. Сагайдачному не доверяли, память о погромах русских городов была слишком свежей. Да и идти на явный разрыв с поляками, возобновлять войну с ними разоренная Россия не могла.

Желание гетмана похвалили, послали «легкое жалованье» – 300 руб., но положительного ответа не дали. Уклончиво сослались, что Москва находится в мире с турками и татарами, поэтому служба запорожцев пока не требуется. Впрочем, не исключено, что своим обращением к царю Сагайдачный решил всего лишь припугнуть поляков. Подтолкнуть к дальнейшим уступкам и показать – в случае притеснений православных они могут найти себе защитников. Кроме того, на послов была возложена и другая миссия. В Москве в это время гостил патриарх Иерусалимский Феофан. Невзирая на собственное тяжелое положение, царское правительство помогало единоверцам, выделяло кое-какие средства. А послы гетмана, приехав к Михаилу Федоровичу, показали себя друзьями России. От имени Сагайдачного они провели переговоры с Феофаном, приглашая его посетить Украину.

Обратно поехали вместе. Казаки торжественно встретили патриарха на границе, сопровождали большим эскортом, охраняли, обслуживали. Сагайдачный обеспечил ему пышный прием в Киеве, его возили по храмам, монастырям. А при этом гетман договорился с патриархом восстановить структуры Православной церкви в Речи Посполитой. Феофан рукоположил в сан Киевского митрополита Иова Борецкого и пятерых епископов. Правда, и с казаков кое-что потребовал. Наложил на них запрет – никогда больше не ходить войной на Россию. Сделал это Сагайдачный без всякого согласования с польскими властями, а в результате уже осуществленные планы иезуитов и короля оказались порушенными. Наряду с униатскими митрополитом и епископами снова появились православные, и паства тянулась, разумеется, к ним.

Но в самом казачестве продолжался раскол. Гетман Бородавка и нереестровая масса запорожцев на запреты плюнули. Вместо сожженных лодок понастроили новые. Сделать это было легко. Их изготавливали из выдолбленных стволов дерева, борта наращивали досками и смолили. Для маневренности они имели два руля, спереди и сзади, а для повышения непотопляемости и защиты от пуль по бортам их обвязывали охапками тростника. Длина чайки достигала 15–20 м, она брала на борт 40–70 казаков. При попутном ветре поднимали мачту с прямым парусом. А чаще шли на веслах. Гребли энергично и за 35–40 часов могли добраться до берегов Малой Азии. В 1620 г. в море выплеснулись аж 150 лодок. Отрядами опустошали побережье, во второй раз ограбили и сожгли Варну. А Бородавка заявлял, что пора взяться и за поляков, выкинуть их с Украины. Вот-вот могла разразиться буря народного восстания.

Но в это время подала голос Турция. Замирившись с персами, султан Осман II поглядывал на запад. Для начала требовалось навести порядок в своих дунайских владениях, где продолжались каша и интриги. А тут подвернулся и повод. В ходе Тридцатилетней войны Габсбурги направили польский корпус «лисовчиков» подавить протестантов в Трансильвании. В Словакии, под Гуменне, они разбили трансильванского князя Габора Бетлена. Прокатились по его владениям так же, как в России, дикой резней и опустошением. Причем протестантов от католиков не отделяли, какая разница? Современники писали, что они «не щадили даже детей и собак». А Габор Бетлен обратился о помощи к туркам.

Султан откликнулся, в 1620 г. послал армию, довольно небольшую, 10 тыс. воинов. Но приказал выставить войска валахам, молдаванам, татарам. Он уже подозревал, что молдавский господарь Грациани – изменник. Поэтому армия должна была идти через Молдавию. Заодно проверить лояльность, а если что – можно и заменить господаря. Однако и Грациани задергался. Боялся, что его разоблачили. Но, с другой стороны, представился случай реализовать замыслы, открыто перейти к Польше. Он известил Сигизмунда и коронного гетмана Жолкевского, чтобы подсобили. В Речи Посполитой тоже собрали войско под командованием самого Жолкевского. Правда, польское разгильдяйство и хроническая нехватка денег сказались в полной мере. У Жолкевского собралось всего 8400 человек – несколько панов с «оршаками» слуг и шляхты, отряды наемников и казаков.

Впрочем, коронный гетман полагал, что больше и не надо. Ведь к нему присоединится Грациани с молдавской армией, 30 тыс. воинов. Атакуют турок, для них появление поляков и измена молдаван будут неожиданными, и победа обеспечена. Но когда добрались до расположения господаря, произошла другая неожиданность. Едва молдаване узнали о приходе поляков, они дружно… перешли к туркам. Грациани, спасаясь от своих подданных, появился перед Жолкевским с горсткой из 600 человек личной охраны. А против них оказались турки, 25 тыс. татар, валахи, молдаване. Паны и шляхта, прикинув соотношение, сели на коней и ринулись прочь. У Жолкевского осталось лишь 4300 воинов. Он начал отступать, пробиваться назад. Его обтекли с разных сторон. Он останавливался, огораживался возами обоза, отбивал атаки. Но возле деревни Цецора неприятели ворвались в его стан. В сече погибли и Жолкевский, и большинство его воинов. Грациани поймали сами молдаване и прикончили.

Победа окрылила Османа II. А вторжение поляков в Молдавию давало отличный предлог ударить на них самих. Он объявил войну, стал формировать для похода огромную армию и возглавил ее лично. В Речи Посполитой поднялся переполох. А Сигизмунд усугубил положение. Объявил, что православные священники – турецкие шпионы, приказал их арестовывать. Взорвались возмущением запорожцы, негодовали на соглашателя Сагайдачного, кричали: зачем защищать такую власть? Не лучше ли подняться против нее? Но более умные польские вельможи и советники короля понимали – ссориться с казаками совсем не время. Осман выступил на Балканы с 70-тысячным войском, к нему на соединение крымский хан повел 20 тыс. конницы. Вместе с валахами и молдаванами набиралось под 150 тыс. А польскую армию формировали королевич Владислав и Ходкевич, едва наскребли 30 тыс.

Правительство обратилось к казакам, в Белой Церкви созвали совместную раду, реестровых и нереестровых. Приехали уполномоченные, запорожцы вырабатывали условия, на которых они согласны помочь. Численность реестра – 12 тыс., убрать польских начальников, контролировавших казаков. Они сами должны избирать руководство, а гетман должен получить власть над всей Малороссией. Требовалось обеспечить и свободу вероисповедания, официально признать недавно поставленных православных митрополита и епископов, не покушаться на них. Верховодил на раде Сагайдачный. Определил делегацию во главе с самим собой, она поехала в Варшаву, утверждать эти пункты у короля.

Но паны-то понимали – обеспечить массовый выход казаков на войну может только Бородавка, большинство запорожцев подчиняется его приказам. А дорог был каждый день, турки приближались. Правительство обратилось напрямую к Бородавке, повело с ним переговоры. Он согласился, что сводить счеты сейчас не время. Прорвутся османские полчища на Украину – всем худо будет. Бросил клич, собираться всем казакам, и сечевикам, и просто добровольцам. Поднялась вся Малороссия! В короткое время в его войско стеклось аж 40 тыс. бойцов. Оно двинулось вдоль Днестра наперерез Осману. Правда, по пути казаки громили панские и шляхетские имения, но на это власть закрыла глаза. Зато успели даже раньше, чем подошло королевское войско.

Несколько казачьих отрядов турки и татары разгромили, но основные силы перекрыли Осману дорогу возле крепости Хотин, окопались шанцами, полевыми укреплениями. Султан начал штурмы, развернул артиллерию. Но казаки дрались как львы, отбрасывали противника. Подступы к шанцам устилали тела врагов. Запорожцы действовали примерно так же, как на море. Одни ведут огонь, другие заряжают. Плотные колонны врагов косили непрерывным огнем, потом бросались в контратаки, прорывались до турецкого лагеря, утаскивали пушки.

А Сагайдачный вел переговоры с Сигизмундом. В такой момент король вынужден был принять условия. Хотя он постарался облечь свое согласие в самые неопределенные выражения, позволяющие трактовать их как угодно. Но гетман счел, что этого достаточно. Под Хотин он прискакал, когда сражение гремело уже неделю. Явился в казачий лагерь, потрясая достигнутым соглашением. Извещал казаков, какие права для них обеспечил он, Сагайдачный. Представлял как доказательство правоты собственной политики. Запорожцы чествовали и славили его. А он воспользовался. Обвинил Бородавку в самозванстве, военных ошибках, лишних потерях, низложил и арестовал, отправил за Днестр, в Могилев-Подольский. Там запорожский гетман, остановивший турецкие полчища, был по приказу Сагайдачного казнен.

Битва продолжалась. Испробовав прочность казачьей обороны, Осман перенес удары на польские позиции. Но казаки помогали, выручали панов. Ситуация долго висела «на волоске». Умер Ходкевич – видимо, от инфаркта. Сагайдачный был ранен татарской стрелой. Но Осман II, невзирая на свою воинственность, оказался посредственным полководцем. Надеялся только на численный перевес. Изо дня в день повторял лобовые штурмы. Его войска несли страшные потери. А в разгар сражения к султану поступили шокирующие известия из тыла. Казаки под Хотином оказались не все! Их флотилии, хотя и небольшие, замаячили на море. 16 лодок появились возле колонн Помпея на Босфоре. Разорили городок Карамусал совсем рядом со Стамбулом. Из турецкой столицы выслали 3 галеры и 40 малых судов уничтожить дерзкий отряд. Но в море они обнаружили, что этот отряд соединился с другими, и не посмели сразиться.

Новые подробности морской кампании султан узнал уже позже. Крупная османская эскадра под командованием капудан-паши (адмирала) все-таки нашла запорожцев и атаковала их. Но они отчаянно дрались. Паша потерял около 20 судов и сумел захватить 16 или 17 лодок с перераненными казаками. Их привезли в Стамбул и подвергли показательным казням – застращать тех, кто захочет повторять набеги, и ободрить население, что нападения не остаются безнаказанными. Некоторых казаков топтали слонами, других зарыли заживо, третьих привязывали к галерам и гребли в разные стороны, разрывая на части.

Но, повторюсь, это было несколько позже. А под Хотином за 28 дней сражения урон турок достиг 36 тыс. Потери татар, молдаван, валахов никто вообще не считал. Янычары стали выходить из повиновения, отказывались идти в бой. Осман II счел за лучшее вступить в переговоры, и был заключен мир. Каждая из сторон объявила себя победителями. Поляки – потому что остановили нашествие. Султан – потому что отстоял свое право на Молдавию. Речь Посполитая обязалась отступиться от нее и больше на нее не претендовать. Взяла и другое обязательство, пресекать запорожские вылазки на соседей.

Ну а казакам, обеспечившим победу и спасшим Речь Посполитую, пришлось с ходу испить горькое разочарование. Реестр вроде бы расширялся до 12 тыс., но тех, кто сражался и остался в живых, было в три раза больше! Польское командование потребовало, что «лишние» должны разоружиться, разойтись по местам проживания и трудиться на своих хозяев. Запорожцы, еще не остывшие от сражений, услышали о такой «благодарности» и забушевали. Война с турками переросла в столкновения и драки между казаками и поляками.

Сагайдачный с большим трудом сумел утихомирить конфликт, но это было последним делом в его жизни. Его ранение было нетяжелым, в руку. Но начались осложнения. Говорили, что татарская стрела была отравленной. А может, в рану попала инфекция. Или он мешал каким-то силам, и отравленной была не стрела, а что-то другое. Ему становилось все хуже. Успели довести до Киева, он принял постриг в построенном им Братском монастыре и преставился. Перед смертью каялся в убийстве Бородавки, вписал его в поминальный список вместе со своими родственниками.

Но и для султана Османа II война стала первой и последней. Янычары возмущались тяжелым и неудачным походом. А султан пришел к выводу о ненадежности янычарского войска, стал разрабатывать проекты заменить его другими частями. Воспользовались прежние временщики, заправлявшие страной при умственно-больном Мустафе, – его мать Халиме-султан и великий визирь. Информацию о замыслах султана подбросили янычарам. Османа свергли и удушили, его ухо и нос принесли в подарок Халиме-султан. Из «клетки» опять достали Мустафу и посадили на трон. Об убийстве племянника ему даже не сказали. Он бродил по дворцу и искал – где же Осман? Когда вернется и снимет с него нудную обузу власти?

Ну а в Речи Посполитой после войны сразу же стали затираться обещания, которые надавали казакам. Старый князь Константин Острожский поднимал на сейме вопрос о религиозных и гражданских правах малороссийского населения. Заступался и королевич Владислав. Казаки дважды спасали его, а он был честным молодым человеком, еще жил идеалами благородства и не был испорчен властью. Но депутаты проваливали их инициативы. Да и Ватикан разве позволил бы Сигизмунду свернуть атаки на православие? Папа Урбан VIII в 1622 г. направил инструкции нунцию Ланцелотти, где открытым текстом требовалось натравливать поляков против России и Православной церкви. А папский нунций Торрес составил записку «Об униатах и не униатах в Польше», предлагая программу дальнейшего распространения унии, в частности – через подкуп низшего православного духовенства.

Вся цензура в Речи Посполитой была передана иезуитам. В качестве еретической они сжигали на кострах не только православную литературу, но и старинные польские хроники: историю королевства фактически конструировали заново, по их собственным разработкам. Наскоки на православных не прекращались. Причем притеснять их считали «хорошим тоном» не только католики, но и протестанты. Лютеранин Фирлей, во владения которого попала знаменитая Почаевская гора с монастырем, сперва запретил паломникам ходить туда. Потом отобрал у обители земли, приказывал бить монахов. Наконец, налетел с вооруженным отрядом, разорил монастырь, захватил его богатства, увез утварь и чудотворную Почаевскую икону Пресвятой Богородицы. Выставил ее на пирушке, а жена Фирлея плясала в церковных облачениях. Но ей вдруг стало худо, ею «овладел злой дух и страшно мучил». Фирлей счел за лучшее вернуть икону в монастырь.

Миновал лишь год со времени войны с турками и принятия соглашений с Сагайдачным, а уже в 1622 г. Перемышльский епископ Исайя Копинский обратился к царю Михаилу Федоровичу, просил дозволения перебраться в Россию ему самому и монахам его епархии. А летом 1624 г. в Москву прибыло посольство от Киевского митрополита, его возглавлял Луцкий епископ Исакий Борисевич. Переговоры от русского правительства вели боярин Черкасский и дьяк Грамотин. Тема переговоров обозначена в протоколах: «О принятии Малороссии и запорожских казаков в покровительство». Но ведь это означало войну с Польшей, а возобновлять ее Россия была еще не готова. В окружении царя и патриарха Филарета выражали сомнение и в том, что среди украинцев вызрело единодушное желание перейти под власть Москвы. Послам из Киева ответили: «Ныне царскому величеству того дела всчати нельзя», поскольку «та мысль и в самих вас еще не утвердилась, и о том укрепления меж вас еще нет».

Но если поляки нарушали обещания, то и запорожцы игнорировали наложенные на них запреты. Каждую весну на Сечь стекались казаки и новые добровольцы. После турецкой войны их было еще больше, чем прежде. Это стало престижным. Казаки говорили: «Велыкий Луг – батько, а Сич – маты, там треба житы, там треба и вмираты» («Великая Степь – отец, а Сечь – мать, там надо жить, там надо и умирать»). Множество лодок покрывало море. Причем и донские казаки стали строить такие же лодки, как на Днепре, сносились с Сечью, договаривались о совместных действиях.

В 1622 г. казаки захватили несколько кораблей в море, напали на город Кодриа, увели более тысячи пленных. Вскоре после этого донцы и запорожцы разорили окрестности Трапезунда. Отряд донских и запорожских казаков атамана Шило погулял вблизи Стамбула, хотя на обратном пути его настигла турецкая эскадра, погибло около 400 казаков. В 1624 г. 80 лодок налетели на Кафу, перевернули вверх дном порт, торговые кварталы, побили многих татар. Другая флотилия выплеснула десант на город Неокорис рядом со Стамбулом, его грабили 10 часов и ушли без потерь. В 1625 г. с Днепра и Дона вышло аж 300 лодок. Соединившись, огромная флотилия снова разорила Трапезунд и еще 250 селений на побережье. Но когда отчалили, их встретил большой турецкий флот, 50 галер. Казаки вступили в сражение, однако море штормило, дул сильный ветер, это давало преимущество большим кораблям. Турки одолели, разметав флотилию, она понесла серьезный урон.

Османские власти устроили по берегам системы сигнального оповещения, высылали эскадры в устья Дона и Днепра. Но ничего не помогало. Стремительные казачьи флотилии опережали сигналы тревоги. А турецких моряков обманывали, прорывались домой другими реками – часто пользовались путем через Миус, откуда волоком попадали в притоки Дона и Днепра. Добычу привозили огромную. Но и погибали во множестве. Потерять за одну кампанию четвертую или третью часть казаков было обычным делом. Для легких лодок были очень опасными черноморские штормы. Волны переворачивали их, выбрасывали на берег, разбивали о скалы, смывали казаков, утаскивая в пучину. Немало жертв было и в боях. А тех, кто попадался в плен, был захвачен на берегу после крушения лодок, турки казнили. Собираясь в поход, атаманы зазывали: «Кто хочет за христианскую веру быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертованным, колесованным, кто готов принять всякие муки за святой крест, кто не боится смерти, приставай к нам».

Но и у себя в Малороссии казаки начинали осознавать себя защитниками веры. Маневр Сагайдачного, записавшего все Запорожское войско в Киевское братство, оказался эффективным. Когда киевский войт (градоначальник) Ходика взялся притеснять здешние храмы и монастыри, объявил православного митрополита незаконным самозванцем, духовенство пожаловалось казакам. Они тут же явились в Киев, схватили войта и утопили. Его преемник и другие польские начальники стали вести себя осторожнее. Открыто нападать на православные святыни уже остерегались.

Но сомнения московского правительства, что Малороссия готова сбросить власть поляков и воссоединиться с Россией, имели под собой весомые основания. Большинство населения еще не осознавало такой потребности. Не понимало, что это единственный выход для сохранения веры и самого народа. У казаков конфликт нарастал более остро. Но рядовых запорожцев пока волновали в большей степени конкретные материальные вопросы: возможность ходить на море, расширение реестра, «вольности» казаков, их независимость от панской власти. А часть старшины полагала, что бунтовать против правительства опасно, да и незачем. Все проблемы или хотя бы часть их вполне можно решить вполне легитимно, в рамках государственного устройства Речи Посполитой.

Этой позиции придерживался гетман Михаил Дорошенко. Он был соратником Сагайдачного, в походе на Москву возглавлял ударный отряд. Как раз он обеспечил взятие большинства русских городов. Поляков он уважал, стремился с ними сотрудничать и удерживал запорожцев от враждебных действий. Дорошенко пытался выполнить и требование королевской администрации о запрете казачьих набегов. Даже отправил послов к крымскому хану, заключать с ним мир. Подписали договор, что казаки не будут ходить на татар, а крымцы не будут ходить на Украину, – впрочем, такое условие сразу же стали нарушать и та, и другая сторона.

А на произвол панов и администрации у казаков копилось все больше обид – их и их родных сплошь и рядом причисляли к «хлопам», облагали крепостными повинностями и податями. Бурлили и реестровые. Их количество значительно увеличилось. Но когда они пытались доказывать, что стали реестровыми, имеют право владеть своими возделанными хозяйствами, их тыкали носом, что земля уже принадлежит тому или иному владельцу. Хочешь быть казаком – иди вон. Хочешь сохранить хозяйство – будешь крепостным. Шляхта не считала реестровых воинским сословием, обращалась, как с бесправной чернью. И отовсюду к казакам стекались жалобы на безобразия униатов. На то, что силой отбирают храмы, избивают православных священников, бросают в тюрьмы, или они исчезают, увезенные неизвестно куда. Народ стонал, что в некоторых местах стало вообще невозможно обвенчать молодых супругов, отпеть покойных, дети остаются некрещеными.

В 1625 г. настроения накалились. Казаки низложили Дорошенко и выбрали гетманом Каленика Андриевича. Он полагал, что молчать больше нельзя, но настоял, что сперва надо испробовать мирный путь. Казаки составили на раде делегацию и отправили на сейм. Она повезла развернутый перечень беззаконий и претензий, список жалоб православного населения. Просила законодательно обеспечить свои права и защиту православной веры. Но даже само обращение безродного «быдла» к сейму паны сочли вопиющей дерзостью. Казаки получили грубый и оскорбительный отказ.

Когда ответ дошел до Сечи, она взорвалась. Андриевича за предложение обратиться к сейму разбушевавшиеся казаки низвергли. Гетманом поставили Марка Жмайло и постановили браться за оружие. Сам Жмайло считал, что надо переходить под власть России. В Москве запорожская делегация принесла повинную за все, что натворили малороссийские казаки во время Смуты, просила взять их под покровительство. Извинения за прошлое у них приняли. Михаил Федороич «отпустил вины и велел впредь того не поминать». Но взять запорожцев в подданство он пока был не в состоянии. Ограничился тем, что разрешил желающим переходить в свои владения.

Но и на Украине, пока послы ездили туда-сюда, обстановка успела измениться. Жмайло не был общепризнанным популярным лидером, да и должных качеств вождя не проявил. Масса казаков действовала стихийно. Разные группировки захватили Киев, Канев и еще ряд городов, но и застряли в них. Варились сами по себе, крестьян не поднимали, воззваний не рассылали. Единого руководства фактически не было. Жмайло оставался в Сечи, ждал возвращения своих послов. Обсуждали с казаками и старшинами, что делать дальше.

А поляки на этот раз действовали оперативно и разгореться восстанию не позволили. Созвали войско – и собралось оно по меркам Речи Посполитой очень быстро. Впрочем, тут уж были заинтересованы могущественные магнаты восточных областей, мятеж грозил разорить их владения. Возглавил армию польный гетман Станислав Конецпольский, к нему присоединился Потоцкий, объединивший вокруг себя отряды панов и шляхты. Общая численность составила 30 тыс. воинов с артиллерией. Казачьи части оставались возле Днепра, и поляки двигались через Украину беспрепятственно. Крестьяне при виде войска, разумеется, присмирели.

Когда оно подошло к Каневу, узнали, что в городе находится большое количество запорожцев, и они митингуют на бесконечных радах. Решают, покориться им или сражаться. К Конецпольскому казаки выслали парламентеров, просили не нападать на них, пока они не свяжутся со своими товарищами, и тогда можно будет начать переговоры. Но потом 3 тыс. казаков вдруг покинули Канев, стали уходить к Черкассам. Конецпольский выслал конные хоругви атаковать их. Колонна запорожцев сразу же изготовилась к бою и отразила неприятелей. Поляки наращивали усилия, бросали на подкрепление новые части. Но казаки на марше сохраняли четкий порядок, все наскоки отбивали. Однако остановить противника не пытались, и Конецпольский продвигался следом за ними.

Возле Черкасс отступавшие запорожцы соединились с другими контингентами. Но они опять обратились к Конецпольскому, просили «не воевать» – они, мол, хотят дождаться гетмана. Польский командующий некоторое время воздерживался от атак. Но грозно развернул свою армию, вывел на позиции орудия. Вид блестящих панцирных гусар, стройных перемещений пехоты, реющих знамен, многозначительной суеты вокруг пушек действовал на психику. По мере возникшей паузы боевой пыл запорожцев скисал. Наконец, подошел Жмайло с казачьей артиллерией. Конецпольский предъявил ультиматум – восставшие будут помилованы, если примут новые условия соглашения с казаками. В наказание за бунт – сокращение реестра, урезание самостоятельности войска. Ознакомившись с этими пунктами, запорожцы ответили отказом.

Тогда Конецпольский отдал приказ нанести удар. Разыгралось сражение. Казаки проиграли. Их оттеснили в урочище Медвежья Лоза возле Кураковского озера. Они не были окончательно разгромлены, еще имели силы сопротивляться. Но настроения были уже надломлены, запорожцы прислали делегатов к полякам, молили замириться. Конецпольский продиктовал им условия капитуляции – участники мятежа прощались, но реестр сокращался до 6 тыс. Гетман и другие начальники отныне должны были назначаться королем. Казакам запрещалось ходить в море, «проживать в панских имениях», сноситься с иностранными государствами. Они уже на все соглашались, спорили только о некоторых частностях. Поляки настаивали выдавать преступников, оказавшихся в Сечи. Запорожцы сумели выторговать, чтобы все-таки соблюдать традицию, не выдавать. Хотя при этом заверили, что готовы карать преступников своим, казачьим судом. По требованию Конецпольского казаки сместили Жмайло, выбрали гетманом дружественного к полякам Михаила Дорошенко. Он и подписал Кураковский договор.

Дальнейшая судьба Жмайло неизвестна. Может быть, он был тайно схвачен и убит. А может, скрылся на Дон или в Россию. Ну а Кураковский договор стал переломным событием, оборвавшим максимальный размах казачьих «вольностей» в составе Речи Посполитой, «героический период» начала XVII в.


Смоленская война

Отец царя Филарет Романов 8 лет провел в польском плену. Все это время королевские приставы и иезуиты усиленно обрабатывали его, склоняли принять унию. В награду сулили освобождение, пост русского патриарха при «царе» Владиславе – избрания Михаила Федоровича Речь Посполитая не признала, оставляла царский титул за своим королевичем. В случае отказа недвусмысленно намекали: с Филаретом может случиться то же самое, что с Василием Шуйским или Василием Голицыным, скоропостижно умиравшими «от тоски». Но Филарет был хитрым и мудрым политиком. Он не говорил «да», но и не говорил «нет». Оставлял католикам надежду «обратить» себя. Ссылался на недостаточное образование, не позволяющее ему оценить все тонкости духовной политики Ватикана и той же унии. К нему приставили преподавателей, он освоил латынь, греческий, изучал западное богословие. А в ходе занятий и бесед по его «обращению», собирая и сопоставляя крупицы информации, сумел вызнать тайные планы в отношении России и православия. Он понял, насколько страшным врагом для нашей страны является Польша.

При размене пленных Филарет вернулся на родину, стал патриархом и соправителем при сыне – принял титул «великого государя». Для восстановления хозяйства из полной разрухи он опирался на «всю землю». Земские соборы созывались регулярно, через несколько лет. Это дало прекрасные результаты. Россия быстро оправлялась от последствий Смуты. Во внешней политике Филарет начал сближаться с противницей Польши, Турцией. В Тридцатилетнюю войну не вступал, но держал сторону антигабсбургской коалиции. Возрождал и свою армию. А отношения с донскими казаками установились совсем не такие, как у поляков с запорожцами. На Дон ежегодно отправлялось жалованье – 7 тыс. четвертей муки, 500 ведер вина, 260 пудов пороха, 150 пудов свинца, 17 142 руб. деньгами и 1169 руб. 60 коп. «на будары» (баржи, которыми все это перевозилось). Казаки признавали власть царя, каждый год присылали в Москву посольство, «зимовую станицу», она привозила «отписки» о донских делах. Но Дон сохранял полную автономию, и подданными России казаки не числились – их принимали в Иноземном приказе (ведавшем служилыми иностранцами).

Это оправдывало себя. Едва Турция подписала мир с Польшей, как крымская конница перенацелилась за добычей на север. Москва вроде бы поддерживала с султаном и ханом прекрасные отношения, но в 1622 г. лавина татарских отрядов проломила русские кордоны и рассыпалась загонами, опустошив Епифанский, Даниловский, Одоевский, Белевский, Дедиловский уезды. На крепости не лезли, но полона угнали множество. Вот тогда-то к походам запорожцев стали присоединяться донские казаки. Из Стамбула посыпались жалобы. Султан даже предлагал взять казаков на свое содержание и переселить в Анатолию, позволив им «промышлять» против врагов Турции. Но в Москве разводили руками – на Дону люди «своевольные», государя не слушаются. А жалованье на Дон посылали по-прежнему. В общем, на «неофициальные» нападения татар снова стали отвечать «неофициально».

В Стамбуле правление матери и вельмож при больном султане Мустафе продолжалось недолго. Янычарским переворотом и убийством Османа II возмутились многие провинции. В Багдаде народ перебил всех находившихся там янычар. Этим загорелся воспользоваться персидский шах Аббас. Двинул войска, захватил Ирак и еще ряд восточных областей. А власть столичных временщиков вызвала непорядки и злоупотребления. Это усугубило смуты, волнения нарастали в самом Стамбуле. Придворная верхушка силилась как-то выкрутиться, жертвовала великими визирями – объявляла их виновниками всех бед и неурядиц, их смещали и казнили. Но никаких перемен к лучшему не происходило, и требовались новые козлы отпущения. За год сменилось 8 великих визирей!

Их отставки и казни народ уже не успокаивали, стали бузить войска, и османская знать все-таки свела Мустафу с престола, возвратила в «клетку». Султаном стал брат Османа II – Мурад IV. Такой же решительный и энергичный. Он взялся наводить порядок во внутренних делах. Шаху Аббасу объявил войну, отправил армию возвращать свои провинции, хотя сражения опять стали очень тяжелыми и затяжными. Мурад всерьез занялся и казачьими набегами. Стал наращивать флот на Черном море, выдвигать на командные должности способных моряков. Казаки стали получать чувствительные удары. Мы уже упоминали, как в 1625 г. турецкая эскадра разгромила их возле Трапезунда. В следующем году османский флот снова перехватил один из отрядов, уничтожил 20 запорожских чаек. Морские походы становились все более опасными.

А в это же время на Украине очень ощутимо менялась сама атмосфера. В старые времена здешние магнаты выступали покровителями казаков, и это получалось оправданным со всех точек зрения. Воинственная вольница защищала их владения, помогали осваивать пустующие приграничные земли. Местные паны сами участвовали в казачьих походах или организовывали их, и в их имениях умножался трофейный скот, лошади, овцы. Они были и поборниками православной веры, «вольностей», вечно находились в оппозиции правительству, мешали утверждению польской администрации – и их «маетности» заселялись беглыми крепостными, устремлявшимися сюда. Благодаря этому украинские магнаты стали самыми богатыми панами в Речи Посполитой, их владения были самыми обширными, самыми процветающими и доходными.

Но прежние лихие рубаки сходили со сцены, а с их сыновьями хорошо поработали иезуиты. Старый князь Константин Острожский, киевский воевода и главный защитник православия, умер, а его сын и наследник Янош был уже католиком. То же самое происходило с Вишневецкими, Заславскими, Ружинскими. Они не только окатоличивались, но и ополячивались, вживались в состав польской аристократии. Отделялись от родного народа. Презирали его еще сильнее, чем настоящие поляки. Превращались в более ярых врагов православия, чем потомственные католики. Образ жизни «новых» панов тоже менялся. Их суровым предкам для развлечения достаточно было потешиться на охотах, жирно поесть и крепко выпить, поплясать с гостями в своих замках. Потомки предпочитали обретаться в Варшаве. Сверкать при дворе, на заседаниях сената, сейма. Проводить время в круговерти пышных праздников и балов. Паны строили в столице роскошные дома, украшали их статуями и картинами, покупали импортные диковинки, нанимали французских и итальянских поваров, готовивших изысканные блюда.

Гусей, кур и свиней, которых принесут в оброк крестьяне, хозяевам становилось мало. Требовались деньги, и чем больше, тем лучше. Но сами паны никогда хозяйством не занимались, не торговали. Такие занятия они считали недостойными для себя. Хотя выход нашли, стали сдавать свои имения в аренду евреям. Их еще в XIV в. облагодетельствовал литовский государь Витовт. Во время своей борьбы за власть он влез в огромные долги к ростовщикам. Расплачиваться было слишком напряженно, да и не хотелось, и Витовт удовлетворил заимодавцев иначе. Ввел особые законы, иудеи объявлялись под покровительством государства, обижать и оскорблять их запрещалось под страхом серьезных наказаний вплоть до смертной казни.

Поэтому евреев в Речи Посполитой было много. В городах у них имелись особые кварталы, строились синагоги, и их положение оказалось более привилегированным, чем у православных. Ведь их-то закон защищал, а православных – нет. А для панов они получались превосходными партнерами. Они были оборотистыми, деловыми, а для народа чужими, поблажки и сговор исключались. Возник взаимовыгодный симбиоз. Арендаторы благодаря покровительству пана выкачивали из населения прибыли – естественно, не забывая собственный карман. А пан получал наличные и пускал их на ветер.

Ну а борьба с татарами наносила землевладельцам крупные убытки. При набегах сгорят деревни, угонят скот и крепостных. Паны теперь добивались, чтобы на границе поддерживался мир. Пускай лучше король откупается от Крыма ежегодной данью. Он платил из казны, а личные богатства магнатов сберегались. Соответственно, и казаки оказывались помехой. Они были средоточием вольнолюбивых настроений, прибежищем для беглых крестьян, своими экспедициями давали повод для татарских нападений. Казаков принялись усиленно прижимать. В хозяйских имениях пресекли обычай отлучаться на Сечь «казаковать». Отлучился – значит беглый. Взялись и за тех, кто раньше подобным образом заработал себе звание казака. В реестре не состоишь – стало быть, «хлоп».

А сокращение численности реестра дало возможность проводить политику «разделяй и властвуй». Массой в 12 тыс. казаков манипулировать было трудно, она смешивалась с нереестровыми. Контингент в 6 тыс. был гораздо более управляемым. Его поделили на полки, сотни. Ставили командиров из шляхты. Самих реестровых старались оторвать от простонародья и сечевой вольницы. Ты казак – а они мужики. Ты выше их. Те, кто не в реестре, не настоящие казаки, такое же «быдло», в отличие от тебя. Корпус из 6 тыс. – это были уже не 300, не 800 казаков. Это была серьезная сила для усмирения крестьянских волнений, для кордонов и сторожевых баз на Днепре, чтобы взять под контроль дороги на Сечь, перекрывать путь в море. Походы все равно продолжались. Запорожцы, конечно же, знали расположение постов, ухитрялись проскакивать мимо них. Многие реестровые сочувствовали им, «не замечали». Но масштабы операций снизились, флотилии стали гораздо меньше. Впрочем, это компенсировалось выходами лодок с Дона.

Тем временем стало ухудшаться международное положение Речи Посполитой. Угроза обозначилась со стороны Швеции. Ее король Густав II Адольф был по натуре в большей степени военным, чем политиком. Управление государством он доверил канцлеру Акселю Оксеншерне, а сам занялся кардинальной реформой армии. В полках установил одинаковый штатный состав, поделил их на роты, а два полка составляли бригаду. Это давало возможность легко перестраивать части и маневрировать ими. Король ввел единое снаряжение, вооружил солдат мушкетами нового образца – они были гораздо легче старых, заряжались бумажным патроном. Темп стрельбы увеличился вдвое. Треть солдат вооружалась длинными пиками: выставив их, прикрывала мушкетеров от атак конницы. Каждому полку придавали 2 легкие пушки. Создавалась облегченная кавалерия с карабинами – драгуны, и тяжелая, в доспехах – драбанты. В бою вместо плотных каре Густав Адольф начал строить войска в линии, обеспечивая максимальный огонь.

Испробовать новую армию король решил в Прибалтике, отобрать ее у поляков. А перед этим он отправил послов в Москву, предлагая союз. Даже сделал многозначительный ход, послом назначил Любима Рубцова, уроженца Польши. Он был русским, угодил в тюрьму за попытки защищать православие и бежал в Швецию, где был принят на службу. Царь и патриарх Филарет взвесили предложение. Русские земли отобрали в Смуту и поляки, и шведы. Но борьба на два фронта была заведомо проигрышной. Густав Адольф захватил лишь районы у Финского залива, а Сигизмунд – обширные и многолюдные области. Филарет знал и о том, что поляки по-прежнему вынашивают замыслы завоеваний, духовной экспансии. Альянс со Швецией выглядел выгодным и многобещающим. От участия в войне Россия пока уклонилась, но выразила готовность налаживать дружбу и поддержать короля, согласилась продавать ему без пошлин продовольствие, сырье для производства боеприпасов.

В 1626 г. Густав Адольф вторгся в польскую Лифляндию. Теперь война пошла совсем иначе, чем прошлая. Выигрышная тактика Ходкевича не срабатывала. По выучке и вооружению драбанты ничуть не уступали тяжелой гусарской коннице, а по дисциплине значительно превосходили. Шведская пехота ощетинивалась от польской кавалерии пиками и косила ее беглым огнем мушкетов, легких пушек. Наступление Густава Адольфа сдерживали лишь многочисленные в здешних краях каменные замки. Но это был вопрос времени, их осаждали и брали по очереди. А все полевые сражения выигрывали шведы.

Речь Посполитая снова начала зазывать в армию «вольных» казаков вместе с реестровыми. Но вскоре стало ясно, что война в Прибалтике – гиблая. С жалованьем, как обычно, было туго. А добычи не было совсем. Где ее взять, если поляки не брали города, а теряли их один за другим?

Но и султан Мурад IV загорелся воспользоваться вторжением шведов во владения Сигизмунда. Тоже ударить на поляков, расквитаться за Хотин, округлить свои владения. Рассчитывал, что после этого под его власть вернется Венгрия – она в ходе Тридцатилетней войны продолжала отбиваться от Габсбургов и слала призывы о помощи к туркам. Ну а для того, чтобы разгромить Польшу, очень полезным представлялся союз с Россией. В 1627 г. посол султана, грек Фома Кантакузин, привез в Москву грамоту, где Мурад выражал желание считать Михаила Федоровича «братом», а Филарета – «отцом», предлагал не упустить выгодный момент и вместе навалиться на Речь Посполитую. Это было блестящей комбинацией! С одного фланга – шведы, с другого – турки, а в центре – русские! Филарет ответил: «Мне с королем Сигизмундом за его неправды, как и сыну нашему, в мире и дружбе никакими мерами быть нельзя».

Заключили договор. Кантакузин, как православный, «за великого государя Мурада крест целовал, что ему с царем Михаилом Федоровичем в дружбе быть… помогать царскому величеству, а на недругов его и польского короля стоять за одно». При этом султан брал обязательство запретить «крымскому царю и ногаям и азовским людям на московские земли войной ходить», но и от России требовал призвать к порядку донских казаков. Вот теперь к ним пошли строгие приказы из Москвы – прекратить набеги. Но не тут-то было! В 1628 г. в Стамбул поехало ответное посольство и на Дону узнало, что атаман Каторжный с эскадрой уже находится в море. Дескать, «нынешнего государева указа не знали». Правда, Каторжного турки побили у Трапезунда. Но другой отряд вместе с запорожцами разорил несколько селений в 200 км от Стамбула.

Послы уговаривали казаков, чтобы они свернули военные операции. Донцы вроде бы соглашались: «Помиримся, турецких городов и сел брать не станем». Но оговаривались – это будет возможно лишь в случае, если от крымцев и азовцев «задору не будет, если на государевы украины… перестанут ходить, государевы города разорять, отцов наших и матерей, братьев и сестер, жен и детей в полон брать и продавать не станут». Если же набеги не прекратятся, «то волен Бог да государь, а мы терпеть не станем…». Такие условия оказались невыполнимыми. Мурад не мог унять татар. Охота за невольниками уже давно стала их главным промыслом. А казаки считали своим долгом расквитаться. Едва послы доехали до Турции, как узнали – «мир» снова нарушен, донцы и запорожцы напали на Крым, разграбили и сожгли города Карасу и Минкуп.

Филарет осерчал. Арестовал 60 казаков, приехавших в Москву. А на Дон послал воеводу Карамышева с отрядом в 700 ратников. В общем-то, направили его не только для того, чтобы навести порядок. Он должен был формировать казачьи отряды на приближающуюся войну с Польшей, повез для этого деньги. Но выбор был крайне неудачным. В 1612 г. Карамышев был воеводой в Волоколамске, а гарнизон у него состоял в основном из донских казаков. Он струсил, хотел сдать город полякам. Но донцы отстранили его от командования и отбили врагов. Сейчас к ним заявился «старый знакомый», да еще принялся угрожать, что будет их «вешать и казнить», что соединится с татарами и вместе с ними разорит Дон. Казаки возмутились, изрубили его саблями и утопили. Тут уж Филарет совсем разгневался. Атамана Васильева и 70 донцов, приехавших оправдываться, почему убили воеводу, взяли под стражу и разослали по разным городам.

На Дону разбушевались, созвали круг. Обсуждали – если из Москвы на них пришлют рать, объединиться с запорожцами и отбиваться, «Дон нам без крови не покидать». Или «пойдем к черкассам в Запороги, они нас не выдадут». Рать на них Филарет посылать не стал, но присылать им жалованье перестал. Хотя у турок они захватывали гораздо больше.

А война Турции против Польши, которую ждали в Москве, так и не началась. Потому что в самой Османской империи нарастал внутренний раздрай. В Стамбуле продолжали грызню между собой разные группировки знати, провоцировали бунты. Война с Персией тянулась год за годом, а конца ей так и не было видно. Поднял мятеж паша Эрзерума, передался под покровительство шаха. Вдобавок ко всему вышел из повиновения крымский хан Мехмед III Гирей. Мурад IV слал ему приказы послать орду в Закавказье против иранцев. Но татары не хотели идти в эти изнурительные походы, уносившие множество жизней. Мехмед-Гирей ответил султану, что крымцы туда ходить не будут. Тем самым заслужил горячие симпатии собственных подданных. А на Россию Мурад запретил нападения. Но Мехмед-Гирей не запрещал – чем опять же снискал любовь мурз и воинов.

Опираясь на такую поддержку своего народа, хан стал вести себя вообще независимо. Повелитель грозил стереть его с лица земли, однако крымский властитель счел, что сможет найти себе других покровителей, повел переговоры о союзе с Польшей. Паны очень обрадовались. К ним плыла просто сказочная удача! У них будет «свое» ханство! Которое не будет совершать на них набегов, которому не надо ежегодно отсылать большие суммы. Зато можно будет его использовать – и против русских, и против шведов, и Молдавию отхватить.

Но султан счел такие переговоры уже открытой изменой. В Стамбуле, как обычно, держали нескольких родичей крымских Гиреев, и Мурад в 1628 г. решил заменить Мехмеда одним из них, Джанибеком. Направил против мятежника и предводителя Буджацкой орды, могущественного мурзу Кантемира. Он поднял своих всадников, ворвался в Крым. Поддержка подданных, на которую рассчитывал Мехмед-Гирей, оказалась совсем не надежной. Некоторые его мурзы переметнулись к Кантемиру. Другие предпочли куда-нибудь укрыться и выждать, чья возьмет. А хан с верными воинами укрылся в крепости Керк-Ер, неприятели осадили его. Крымский властитель воззвал о помощи к полякам.

Польский король и его вельможи рассудили, что Мехмед-Гирея надо спасать. Очень уж полезным выглядел союзник. А поскольку он нуждается в помощи, можно будет вообще втянуть его в свою зависимость, Крым станет вассалом Речи Посполитой. Но… навлечь на себя гнев султана было совершенно нежелательно. Поляков в это время вовсю били шведы, захватили Ригу, а если еще и турки подключатся? Нашли выход – поддержать хана таким образом, чтобы Польша была к этому вроде бы непричастной. Послать казаков. Польское начальство дало указания гетману Михаилу Дорошенко, он быстро снарядил часть реестровых, позвал запорожцев. У него набралось около 6 тыс. казаков, и он повел войско в Крым.

Подоспели вовремя. Орда Кантемира не ожидала, что в ханскую усобицу вмешаются казаки. Они появились внезапно, ударили дружно. Из крепости вывел своих татар Мехмед-Гирей. На речке Альме противника разгромили. Кантемир с растрепанным воинством бросился наутек, укрылся у турок в Кафе. Казаки и Мехмед-Гирей преследовали его, к хану присоединялись новые отряды его подданных. Подступили к городу, расставили пушки, открыли бомбардировку. Но вскоре в гавань Кафы пришла османская эскадра. Привезла янычар и нового хана Джанибек-Гирея. И вот тут-то настроения татар резко переменились. Прибыл законный хан, с фирманом султана. Крымские вельможи поспешили засвидетельствовать ему свою верность и сохранить собственное положение. Перекинулись на его сторону.

Казаки очутились во враждебной стране, их стали окружать. Вырывались с боями. В рубках пали и гетман Михаил Дорошенко, и многие его подчиненные. Голову Дорошенко отрубили и выставили на копье у ворот Кафы. А Мехмед-Гирей бежал сперва в Азов. Но понял, что оттуда выдадут, и с горстью верных татар направил коней к союзникам – в Запорожье. Поляки сохранили «чистые руки», официально ему убежище не предоставляли. Он укрылся в «вольной» и «ничейной» Сечи. Однако тайно паны помогли свергнутому хану, он собрал войско из казаков и в 1629 г. попытался возвратить престол. Надеялся, когда он появится в своем ханстве, татары с радостью его встретят и перейдут к нему. Однако действительность оказалась иной. Он дважды вторгался в крымские владения, но татарская знать уже выслуживалась перед Джанибеком. Мехмед-Гирея встречали превосходящие силы. Потерпев первое поражение, он отступил. После второго пал духом и решил сдаваться. Но тут уж вскипели казаки. Хан втянул их в пропащее дело, завел в чужие края, стольких товарищей потеряли – а теперь он поедет просить пощады и подставит их на погибель? Мехмед-Гирея они убили.

Эта необъявленная война дала хороший повод для очередных обменов ударами. В том же 1629 г. запорожцы вместе с донскими казаками нагрянули к Стамбулу. Часть казачьей эскадры орудовала у входа в Босфор, а 12 лодок дерзко прорвались прямо в пролив. Их прижали 14 турецких галер, высланных навстречу. Тогда казаки пристали к берегу, закрылись в греческом монастыре и стали отстреливаться. Их товарищи услышали шум боя, и в Босфор влетела флотилия из 50 лодок. Казаки захватили абордажем и сожгли 2 галеры, высадили десант и выручили осажденных. После этого убрались, увозя большую добычу.

А осенью хан Джанибек и буджацкий мурза Кантемир организовали большой набег на Украину. 20 тыс. татар, сметая и выжигая все на своем пути, докатились до Галиции. Принялись разорять все вокруг. Жиденькие польские войска ничего предпринять не могли. Но туда быстро выдвинулись реестровые казаки и запорожцы. Их было гораздо меньше, чем врагов, но они воспользовались тем, что татары разошлись для грабежей, принялись по очереди бить вражеские загоны. 7 октября на речке Гнилая Липа обложили с разных сторон и атаковали главную часть неприятельского войска – 7 тыс. всадников. Ее разгромили подчистую, лишь немногие сумели спастись, остальных перебили, в числе погибших были сын Кантемира, несколько важных мурз. Было освобождено 10 тыс. пленных. Всего же из набега вернулось лишь 5 тыс. татар.

Но после этой победы вместо наград и благодарностей развернулись очередные притеснения казаков. Паны забеспокоились, что их, пожалуй, многовато, и они до сих пор представляют собой внушительную и самостоятельную силу, что вместе с реестровыми постоянно оказываются вольные сечевики. Количественный состав реестра действительно не выдерживался. В него старались записаться правдами и неправдами. Многие примыкали к реестровым вообще без записи, без жалованья, только бы числиться «настоящими» казаками, владеть землей. А казачья старшина во главе с новым гетманом реестровых Грицьком Черным и сама этим пользовалась. Она отделилась от рядовых, чувствовала себя «панами». Специально набирала пришлых, превращая их в собственных батраков. Да и прочих подчиненных не стеснялась использовать в собственных хозяйствах в качестве рабочей силы.

Теперь правительство затеяло «перебор» реестровых. Проверки, чистки. Удаляли не только «лишних» (а их было много), но и тех, кого сочли нелояльными к польской власти, смутьянами. Грицько Черный и его подручные рьяно принялись помогать королевским чиновникам – при этом старались сохранить тех подчиненных, кто был им полезен, а вычищали слишком строптивых или по другим причинам вызывавших их недовольство, в том числе заслуженных, боевых казаков. Это вызвало вспышки возмущения. Но и среди угнетенных крестьян нарастало брожение, все чаще прорывалось открытыми волнениями.

Польские власти видели, что напряженность нарастает, и было решено ввести на Украину коронные войска. Расквартировать их здесь на постоянной основе. Народ присмиреет, остережется бунтовать. А заодно дополнительные контингенты прикроют панские имения от новых набегов крымцев. Но результат был плачевным. Ведь коронные войска состояли главным образом из наемников. Вели они себя соответствующим образом. Разместившись гарнизонами по городам и местечкам, солдаты отнимали у людей скот, ценные вещи, продовольствие. Хватали на забаву баб и девушек. Унижали селян и измывались над ними.

Реестровые казаки стояли в тех же или соседних городах. Они уже были возбуждены «перебором», а когда стали узнавать о бесчинствах солдат, закипели. Созвали самовольную раду. Грицько Черный силился усмирить разбушевавшиеся страсти, требовал безоговорочного подчинения распоряжениям властей. Но его низложили. Избрали гетманом корсуньского полковника Тараса Федоровича по прозвищу Трясило. Он был крещеным татарином и боевым казаком. Некоторые историки приводят упоминания, что в Смуту он с отрядом запорожцев перешел на сторону русских. Потом подался на службу Габсбургам, участвовал в Тридцатилетней войне. А к России сохранил симпатии, был единомышленником Жмайло. Но коронный гетман Конецпольский и король избрания Трясило не утвердили. На казаков цыкнули, что они нарушают Кураковское соглашение, и гетманом должен оставаться Черный.

Таким образом, у реестровых оказалось два гетмана. Черный стал рассылать универсалы, призывая казаков к себе и требуя от них не слушаться «самозванца» Трясило. Но тот со своими сторонниками отправился в Сечь, и запорожцы приняли его сторону. Весной 1630 г. вместе выступили на Черного. Казаки распускали слухи, будто идут к «законному» гетману по его приказу. Но разогнали его отряды, захватили Черного в плен, по приговору казачьего суда он был казнен. От донских казаков запорожцы уже слышали, что Россия собирается воевать. Тарас Трясило отправил гонцов к Севскому воеводе Стрешневу, переслал обращение к царю с просьбой о помощи и о принятии Запорожского войска в подданство. Узнав о восстании казаков, стали подниматься и крестьяне. Били хозяев, арендаторов.

Польские войска на Украине оказались очень кстати. Коронный гетман Конецпольский с их помощью принялся усмирять и карать очаги мятежей на Правобережье Днепра, созывал шляхту. К нему присоединились и сбежавшие сторонники Черного. Но Тарас Федорович на Правобережье не пошел, распылять силы не стал. Держал их вместе на левом берегу Днепра, прикрыв переправы через реку. Конецпольский все-таки нашел место, где охрана оказалась слабее, форсировал Днепр. Казаки, сдерживая противника арьергардными боями, стали отходить. Поляки рванулись следом, осадили Переяслав.

Но их поймали в ловушку. Сюда подошел Тарас Федорович с реестровыми, сечевиками и крестьянскими повстанцами, у него было 30 тыс. воинов. Неприятельскую армию зажали между городом и своим лагерем. Развернули батареи, открыли огонь, простреливая расположение Конецпольского. А 20 мая казаки ночью подкрались к польскому охранению и на рассвете с двух сторон ворвались во вражеский стан. Только шляхтичей перебили более 300, множество польских воинов утонуло, бросаясь в реку Трубеж, другие разбегались. Конецпольского с остатками армии окружили, вот-вот могли добить. Но он вступил в переговоры. Согласился вывести коронные войска с Украины, прекратить «перебор», обещал увеличить реестр, удовлетворить другие претензии. И казаки… согласились.

Тарас Федорович отчаянно протестовал. Призывал не заключать мир, доказывал, что поляки лгут, – надо уничтожить врага и раздувать восстание дальше. Нет, его не слушались. Казачья масса бузила в радостном возбуждении. Ей достался весь польский обоз. Его уже грабили, праздновали успех трофейным вином. Кричали, что они победили. Что Кураковский договор отменен, сейчас подпишут другой! Гетман участвовать в этом не пожелал. Да и опасно было. Свои же казаки могли в угаре «победы» убить или выдать. Тарас Федорович уехал в Сечь, пытался снова поднимать народ на борьбу. Но восстание уже угасло. Казаки без него выбрали гетманом Тимофея Орендаренко, заключили договор с Конецпольским и выпустили его из рук. Поляки вроде бы стали выполнять соглашение, коронные войска вывели (тем более что их под Переяславом совершенно растрепали). Но все остальное осталось пустыми обещаниями.

Между тем Россия действительно готовилась воевать. Обстановка на Украине, союз со шведами и турками, создавали для этого самые благоприятные предпосылки. Патриарх Филарет увеличивал производство орудий, пороха, развернул военную реформу. За образец бралась шведская армия. С 1630 г. в нашей стране началось формирование первых полков «иноземного строя» – солдатских, драгунских, рейтарских (тяжелая конница). В Швеции закупались лучшие в то время мушкеты, нанимались иностранные офицеры и солдаты-инструкторы (их навербовали более 5 тыс.).

А в Европе продолжалась Тридцатилетняя война. В нее втянулись германские и итальянские государства, Испания, Голландия, Англия, Австрия, Чехия, Венгрия. Протестанты сперва проигрывали. Однако вмешалась Франция. Она была католической страной, но глава ее правительства, кардинал Ришелье, был мастером дипломатии. Он поставил целью подорвать позиции Габсбургов, чтобы Франция вышла в лидеры европейской и мировой политики. Ришелье вовлек в войну Данию. Немцы разбили ее, но тогда кардинал обратил внимание на Швецию. Франция взяла на себя посредничество в ее переговорах с Польшей и все обстряпала. Был заключен чрезвычайно выгодный для шведов мир, к ним отошли почти вся Прибалтика и даже несколько портов в Пруссии. А Густав Адольф за такую услугу обязался отправиться воевать в Германию, французы платили ему миллион ливров в год.

Но шведский король вынашивал и собственные планы. Прислал посольство к царю, подтверждая союз. Даже назвал свою армию в Германии «передовым полком», сражающимся за интересы Москвы. Заключили секретное соглашение: когда русские ударят с востока, шведы вторгнутся в Польшу с запада. А 20 апреля 1632 г. умер Сигизмунд III. В Речи Посполитой настало «бескоролевье», интриги и борьба партий. При этом казаки попытались напомнить о себе. Прислали на сейм делегацию и указали, что они тоже часть государства, поэтому просят участвовать в выборах короля и принять закон в защиту православия. Они желали избрания королевича Владислава. С его именем связывали поблажки, которые давались Сагайдачному. Помнили и о том, что Владислав пытался заступаться за казаков.

Но сейм надсмеялся над ними. Ответил: «Казаки хотя и составляют часть польского государства, но такую, как волосы или ногти на теле человека. Когда волосы и ногти слишком отрастают, их стригут». Вместо законодательного обеспечения православия сейм принял «Статьи успокоения греческой религии», грозящие карами за непокорство. Это вызвало возмущенные протесты и мятежи. Верного слугу поляков, реестрового гетмана Ивана Кулагу, казаки казнили. Запорожцы во главе со своим кошевым Андреем Гавриловичем совершили поход на Волынь, громили имения шляхты.

В Путивле появились посланцы казаков, передали царским воеводам письмо с просьбой принять Украину «под государеву руку». Момент выглядел самым благоприятным. В июне Россия объявила Речи Посполитой войну.

Хотя сразу стали проявляться накладки и ошибки. Союз с Турцией, которым так дорожил Филарет, показал свою полную ненадежность. Русские войска начали сосредоточиваться на западных рубежах, на юге оставили малочисленные заслоны. А паны отправили делегатов в Крым, завалили хана Джанибек-Гирея деньгами и подарками. Он соблазнился, кинул татар на Россию. Пришлось перенацеливать ратников против него. Крымцев отразили и прогнали, но армия под командованием Шеина смогла выступить к Смоленску только осенью. Взаимоотношения с донскими казаками Филарет все-таки восстановил, выплату жалованья возобновил, и в походе они тоже приняли участие.

Поначалу наступление было очень успешным. Передовые отряды царской конницы и казаков заняли Серпейск, Дорогобуж, Белую. Местное русское население поддержало их. Северские казаки и крестьяне восстали. Их войско под началом Ивана Балаша овладело Новгородом-Северским, осаждало Стародуб и Мстиславль. У поляков отобрали 23 города. Но задержка сказалась в полной мере. Главные силы Шеина завязли в грязи осенней распутицы, израсходовали запасы продовольствия, голодали, им кое-как подвозили обозы. До Смоленска добрались только в декабре. Тяжелую артиллерию, застрявшую в снегах, смогли дотащить лишь в марте 1633 г. А Смоленск был мощнейшей крепостью, не зря же поляки осаждали его полтора года. Теперь роли переменились. В Смоленске сидел 4-тысячный гарнизон, а русские осаждали.

А международная обстановка, казалось бы, благоприятная для России, очень быстро стала меняться. В Германии в битве при Лютцене погиб Густав II Адольф. Его малолетнюю наследницу Христину ветреная мать сразу же бросила. Укатила за границу в поисках приключений и удовольствий. Регентом стал канцлер Оксеншерна. Но он Россию ненавидел. Считал, что ни в коем случае нельзя способствовать ее усилению. Оксеншерна нашел полное понимание у Ришелье. Кардинал также был весьма озабочен намерением Густава Адольфа уйти в Польшу. С Оксеншерной они нашли общий язык – Франция продолжает платить субсидии, но шведы остаются в Германии.

Хитрый французский кардинал плел политику очень сложную и замысловатую. Ту же самую договоренность со Швецией он использовал еще и для того, чтобы втянуть под свое влияние… Речь Посполитую. Его послы появились в Варшаве, предложили дружбу и заверили, что Франция будет гарантировать безопасность их границ от шведов. Паны могут не оглядываться на запад, направить все силы против русских. Для Ришелье и это представлялось выгодным – пускай поляки оттянутся на восток и перестанут помогать Габсбургам.

Ко всему прочему «бескоролевье» в Речи Посполитой закончилось. На трон избрали Владислава IV. Причем решающую роль в его избрании сыграло именно то обстоятельство, что он сохранял за собой титул «царя московского», грамоту Земского собора 1610 г. о том, что его приглашают на царство. Все партии, лелеявшие надежды на покорение России, шляхта, надеявшаяся поживиться русскими землями, иезуиты, униаты должны были делать ставку на Владислава. Сигизмунд очень хотел, чтобы сын унаследовал престол и даже специально подкрепил этот фактор. Перед смертью «короновал» Владислава шапкой Мономаха, украденной поляками из Кремля.

Но и казаки связывали с Владиславом надежды на улучшение! Обрадовались, что к власти пришел «их» король! Добавились перемены и в Киеве. Умер митрополит Иов Борецкий, друг России, просившийся под власть царя. На его престол верхушка духовенства и украинские магнаты провели Петра Могилу – из рода «польских» господарей Молдавии. Он к русским относился более чем прохладно, а вот к панам очень уважительно. Отстаивать православие он намеревался через короля и законодательные органы. Украину призывал к послушанию властям. Масштабное восстание не состоялось. А Владислав, казалось, оправдывал ожидания, связанные с ним. Повел переговоры с казачьими начальниками и делегатами, выдал диплом за своей подписью и печатью об обеспечении их прав, свободе вероисповедания. И… толкнул на русских. Запорожцы забыли о запрете, наложенном патриархом Феофаном, никогда не ходить на Россию. Да и митрополита, принимавшего этот запрет, больше не было. Казаки поднялись поддержать «своего» короля, заслужить его милости и поблажки.

В помощь Шеину в 1633 г. царь и патриарх Филарет собирали вторую армию. А поляки, как у них водилось, организованностью не блистали. У них формирование войска затягивалось. Но они предприняли диверсию, крымскому хану отвезли 200 возов, нагруженных деньгами (деньги-то были еще не бумажными, а металлическими, тяжелыми). Впоследствии литовский гетман Радзивилл комментировал: «Не скрою, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике это вышло очень хорошо». Уже с весны на русские границы посыпались нападения татарских отрядов, а в начале лета на нашу страну двинулись 30 тыс. всадников царевича Мубарек-Гирея.

Владислав обратился к казакам, призвал идти вместе с татарами – они откликнулись! Соединились с Мубарек-Гиреем, проломили русские пограничные кордоны, подступали к Туле. Их отразили. Но запорожцы переправились через Оку, безобразничали под Серпуховом, а татары рассыпались загонами, опустошая Оболенский, Тарусский, Алексинский, Калужский, Каширский, Зарайский, Рязанский, Пронский, Белевский, Болховский, Ливенский уезды. Вместо Смоленска русские рати перебросили против них, кого-то побили, другие ушли, угоняя пленных, оставили пепелища на местах деревень. Отправка подкреплений под Смоленск была сорвана.

После того как татар и запорожцев отогнали, царское правительство предприняло ответный удар. Из драгун, казаков, дворян был собран конный корпус Волынского, брошен в глубокий рейд на Украину. При этом малороссийские крестьяне принимали сторону русских! Встречали их как освободителей, брались за косы, вилы и топоры, полыхали панские усадьбы. У поляков это вызвало панику. Но запорожцы к мятежам не примкнули, они сражались за «своего» Владислава. Корпус Волынского промчался стремительным метеором, а бунты неорганизованных крестьян было подавить не так уж сложно. С этим справлялись сами паны – налететь на одно село, другое, третье. Порубить сопротивляющихся, перевешать зачинщиков, остальных выпороть, и все.

Часть польских сил это все-таки отвлекло. Владислав привел армию к Смоленску в августе. Но у него набралось всего 23 тыс. воинов, а у Шеина оставалось 20 тыс. В первых боях он побил поляков, и король остановился в сторонке. Однако 3 сентября к нему прибыли 15 тыс. (по другим данным – 20 тыс.) реестровых казаков и запорожцев под командованием Тимофея Орендаренко. Владислав получил почти двукратное превосходство. А войско Шеина стало уменьшаться. Ведь у него было много иностранцев. Они взвесили соотношение сил и начали переходить к противнику. Владислав постарался стимулировать этот процесс, хорошо принимал перебежчиков, платил жалованье.

Русским перекрыли дороги, зажали между армией короля и Смоленском. Шеин героически отбивался. Ждал, что пришлют свежее войско, выручат. Но в Москве умер патриарх Филарет. В правительстве начались перемены, перестановки, помощь задержалась. Известий и новых инструкций Шеин не получал, запорожцы перехватывали царских гонцов. Изнемогая и голодая, воевода согласился капитулировать. Хотя врагов тоже серьезно потрепали, они понесли тяжелые потери, и Владислав согласился на почетные условия. Остаткам русской армии позволили свободно уйти со знаменами и ручным оружием. Но обозы и вся артиллерия, 160 орудий, достались победителям.

Король решил развивать успех, двинулся по знакомой ему дороге – на Москву. Однако у него ничего не получилось. Сражения под Смоленском измотали поляков, паны и шляхта стали разъезжаться. А навстречу выдвигались свежие войска, не успевшие к Шеину. Под Дорогобужем враги потерпели тяжелое поражение. Сам король был в опасности, царские ратники прорвались к его ставке, вот-вот могли захватить в плен. Выручил его казак. Будущий гетман Богдан Хмельницкий. Отчаянно рубился, прикрывая Владислава, сразил нескольких русских, позволив королю ускакать к своим воинам. Богдана за этот подвиг Владислав наградил золотой саблей.

Но воевать после таких приключений у короля уже отпало желание. Он предпочел заключить мир. Россия войну все-таки выиграла, хотя с минимальным результатом. Она возвратила только город Серпейск с уездом, и Владислав отказался от царского титула, вернул русским избирательную грамоту Земского собора. С «опозданием» в 22 года признал Михаила Федоровича законным царем. Но Смоленщина, Северщина, Черниговщина остались под властью поляков. Вот так легкомыслие и доверчивость запорожцев снова спасли Речь Посполитую, а освобождение Украины значительно отсрочили и навлекли на нее страшные беды.


Пожар Украины и заселение Слобожанщины

Казакам, поддержавшим Владислава, очень быстро пришлось кусать локти. Потому что диплом, полученный от короля, был по польским законам ничего не значащей бумажкой. А Владислав должен был расплатиться с магнатами за свое избрание, влез в долги на войну. Если Сигизмунд еще пытался вести какую-то самостоятельную линию, то его сын стал вообще марионеткой в руках панов. Им вертели, как хотели. Даже доходы с коронных владений он собирал порой тайком от собственных старост, чтобы под каким-нибудь предлогом не отобрали. Готовясь к войне, король заложил часть имений. Но литовский магнат Радзивилл даже после возврата денег не возвратил заложенное ему Тухальское староство. А когда вежливо напомнили, оскорбился и стал возмущать против Владислава послушные ему сеймики. Королю пришлось смириться, махнуть рукой на потерю. Но Радзивилл еще и публично надсмеялся над ним, заявил ему при встрече: «Я разослал сеймикам направленные против вас письма. Я поступил так лишь потому, дабы показать, что имею возможность повредить вам».

За долги, за какие-то услуги, в попытках приобрести сторонников, Владислав расплачивался за счет Украины, раздавал последние «свободные» земли. Впрочем, паны и сами не стеснялись. Если что-то понравилось и считали «бесхозным», прихватывали. Могущественные частные хозяева фактически поделили Малороссию. Вишневецким принадлежала почти вся Полтавщина, Потоцкому – Нежинское староство и город Кременчуг, Конецпольскому – 170 городов и местечек и 740 сел на Брацлавщине, Заславскому – 80 городов и местечек, 2760 сел. Теперь они себя чувствовали прочно, уверенно. А порядки в своих владениях определял хозяин. Выжимание крестьян усиливалось. Если в 1588 г., когда на всех «хлопов» распространили крепостное право, барщина в Поднепровье была установлена 1 день в неделю, то в 1630-е гг. крестьянин со своей лошадью должен был трудиться на землевладельца уже 3 дня в неделю.

Сверх того он платил налоги государству (в год – 10 % стоимости всего своего имущества), сдавал пану оброк. Дополнительно надо было платить очковое (с ульев), рогатое (со скота), ставщину (за ловлю рыбы), спасное (за выпас скота), желудное (за сбор желудей), сухомельщину (за помол), дудок (при рождении ребенка), поемщизну (при заключении брака). А если у пана возникала нужда, он вводил новые, разовые поборы. Французский инженер Боплан, побывавший в эти годы на Украине, писал о крестьянах: «Их владельцы пользуются безграничной властью не только над имуществом, но и над жизнью своих подданных… положение их бывает хуже каторжников на галерах».

Новые обороты набирали гонения на православие. Униатский митрополит Рутский запросто послал в 1635 г. людей, захватил в минской церкви Святого Духа чудотворную Минскую икону Пресвятой Богородицы и поместил в униатском монастыре. Отстаивать религиозные права на сейме могли только магнаты. После Острожского православную партию возглавлял крупный украинский землевладелец Адам Кисель. Но по своему весу, богатству, размерам имений он до Острожского далеко не дотягивал.

А Киевский митрополит Петр Могила надеялся удержать позиции православия через просвещение. На базе школы, созданной гетманом Сагайдачным, учредил Киево-Могилянскую академию. Она стала центром ученого богословия, готовила квалифицированных священников, проповедников. Но с панами Могила предпочитал не ссориться, а находить общий язык. Активную борьбу с католиками и униатами считал вредной – чтобы, с одной стороны, не спровоцировать их ударов, а с другой – не подтолкнуть верующих к мятежам. Вместо этого Могила с Киселем повели переговоры о «новой унии». Подчинить украинскую церковь папе, но сохранить ее автономию, православные догматы и богослужение. Но даже такие попытки компромиссов не встречали взаимопонимания католических иерархов. Зачем какая-то «новая уния», если старая есть?

Зимой 1634/35 г. на раде реестровых казаков в Каневе появился предводитель прошлого восстания Тарас Федорович. Призвал подниматься против поляков и католиков. Но старшина, верная правительству, удержала казаков в повиновении. К Тарасу присоединились немногие, он понял, что выступление обречено, и увел свой отряд на Дон. Однако после окончания войны с Россией поляки решили прижать к ногтю и Запорожскую Сечь. На Днепре рядом с ней началось строительство крепости Кодак, которая взяла бы под контроль здешний дикий край, перекрыла выходы к морю. Казаки расценили появление крепости совершенно правильно. Сечи и их независимой жизни приходит конец. Поляки будут надзирать за ними, наладят систему дозоров, разведки, а потом в любой удобный момент приведут крупные силы и прихлопнут. Комендант Кодака стал вести себя как начальник всей окрестной области. Передавал запорожцам свои предписания.

В 1634 г. сечевики избрали гетманом для очередного похода Ивану Сулиму. Это был старый и заслуженный казак. Служил урядником в войске коронного гетмана Жолкевского, был соратником Сагайдачного. Участвовал в его знаменитых рейдах на Кафу, Трапезунд, Измаил, на окрестности Стамбула, в битве под Хотином. Довелось ему и попасть в плен, долгие годы грести на галерах. В Смоленской войне он не участвовал, в сказки о «добром» короле не поверил. Остался в Сечи, продолжал набеги на турецкие и ханские владения. В 1634 г. он повел сирому на Дон, вместе с донскими казаками пошерстили окрестности Азова. А по возвращении из похода Сулима замыслил поднять большое восстание. Начать его предполагалось с захвата Кодака.

В августе 1635 г. казаки подкрались к крепости. Сняли часовых, закидали вязанками хвороста участок рва, разломали в одном месте частокол – рев кодацкого водопада маскировал звуки. Запорожцы ворвались в Кодак. Весь гарнизон перебили, коменданта, французского полковника Мариона, казнили, захватили крепостную артиллерию, склады оружия и боеприпасов. Стены и валы разрушили до основания.

Сулима стал рассылать призывы к казакам и крестьянам – подниматься на борьбу.

Взятие Кодака и мятеж вызвали бурю негодования среди польских начальников. Для усмирения король отправил коронного гетмана Станислава Конецпольского, дал ему значительные силы. Но Конецпольский уже сражался с казаками, рисковать не желал. Он действовал коварством. Отправил к Сулиме реестровых. Им внушили, что они должны ликвидировать бунт, а король и правительство в долгу не останутся, наградят, уравняют в правах со шляхтой.

Реестровые выступили навстречу Сулиме, как бы его по призыву. Соединились с его войском. Но принялись разлагать старшину нереестровых. Внушали, что у Конецпольского несметные силы, разгром неминуем. А единственный выход – выдать предводителя и заслужить прощение. Выбрав удобный момент, Сулиму и еще пятерых казачьих командиров схватили, отвезли Конецпольскому. В массе запорожцев пошел разброд. Большинство поспешило уйти обратно в Сечь. Мятеж ликвидировали быстро, одним махом. Сулиму и его товарищей обезглавили, расчленили тела на части, развесив их на стенах Варшавы. Хотя и расчеты реестровых, что их верность и проведенную операцию высоко оценят, наградят их должным образом, не оправдались. Их всего лишь похвалили. Дескать, исполнили свой долг, ну и ладно.

Россия в это время тоже принялась строить крепости. Но не против казаков. Во главе правительства умершего Филарета сменил боярин Черкасский. Из уроков Смоленской войны сделали кардинальные выводы. В первую очередь в отношении союза с Турцией. Имело ли смысл цепляться за «дружбу» с государством, договоры с которым ничего не стоили? В Москву опять пожаловал посол Фома Кантакузин, передал просьбу султана – пропустить через русские владения на Северном Кавказе крымскую орду для войны с персами. Но правительство твердо и однозначно отказало. Был сделан и другой вывод. Прежде чем когда-либо в будущем начинать войны на западе, требовалось понадежнее укрепить южные рубежи.

Старая система «засечных черт», которую возводил еще Иван Грозный, пришла в негодность. Валы и рвы оплыли, деревянные палисады подгнили и обвалились, остроги обветшали. Их кое-как восстанавливали местными силами, но сплошной «стены», протянувшейся от Болхова до Рязани и Шацка, больше не было, она стала во многих местах проходимой. Но царь и правительство Черкасского приняли решение не ремонтировать прежние укрепления, а строить новые «засечные черты», на 200–400 км южнее. Их наметили по линии Ахтырка – Белгород – Новый Оскол – Ольшанск – Усмань – Козлов – Тамбов. На пути татарских набегов снова должна была встать «стена». Но при этом Россия делала еще один большой шаг в «Дикое Поле». Она могла заселить крестьянами огромные площади плодородных земель. Значительно увеличить доходы казны. Усилить армию, «испоместив» новыми землями дополнительные контингенты дворян, детей боярских, казаков. В 1635 г. был заложен Тамбов, которому предстояло стать узловым пунктом новых оборонительных систем.

Конечно, в окружении царя понимали, что грандиозное строительство, продвижение русских по направлению к Крыму, никак не понравится татарам и туркам. Но неожиданно помогла инициатива донских казаков. На весеннем круге в 1637 г. они приняли дерзкое решение – на море этим летом не ходить, а брать Азов. Предприятие было тяжелым и опасным, Азов считался сильнейшей крепостью. Желание участвовать выразили не все донцы, а лишь 4 тыс. Однако в Сечи после подавления восстания Сулимы пошел раздрай. Одна часть казаков пришла к выводу, что на Украине совсем житья не стало. Выбрала уйти к туркам или крымскому хану. Другая часть, тысяча казаков, сочла, что к туркам идти все-таки нехорошо, ведь с ними постоянно воевали. Решила отправиться к турецким противникам, в Персию, и поступить на службу к шаху.

С донскими казаками они совсем недавно дрались. Но когда достигли Дона, там не стали вспоминать прошлое. Пригласили – зачем вам идти так далеко? Оставайтесь, айда вместе на Азов. Запорожцы подумали: почему бы и нет? Что мы в Персии забыли? В историческую и художественную литературу с какой-то стати внедрилась версия, будто казаки совершили подвиг сами по себе, вопреки воле царя и правительства. Фактам она абсолютно не соответствует. Донцы и впрямь не афишировали своих планов. Но требовались боеприпасы. В Москву отправили зимовую станицу (посольство) атамана Каторжного, оно просило «государево жалованье», дипломатично объясняя: «и мы помираем голодной смертию, наги, босы и голодны», «многие орды на нас похваляются, хотят под наши казачьи городки войной приходить и наши нижние городки разорить, а у нас свинцу, ядер и зелья нет».

Царь согласился, выделил жалованье, его повез на Дон дворянин Степан Чириков. Он присутствовал при начале кампании, когда казаки под началом атамана Татаринова подступили к Азову. Чириков вернулся в Москву, доложил обо всем, и его отправили обратно – он был в казачьем стане наблюдателем в течение всей осады. А Каторжный задержался в столице, и ему еще выделили дополнительное жалованье, «зелье ружное да пушечное и пушечные ядра». Мало того, ему разрешили вербовать на Руси добровольцев, и он привел к Татаринову 1,5 тыс. человек. Правительство уже прекрасно знало истинную картину. Но даже попытки казаков схитрить вполне устраивали Москву. Пускай и действуют как будто сами по себе! Россия получила возможность неофициально расквитаться за набеги 1632 и 1633 гг. Мало того, нападение на Азов отвлекало турок и татар от строительства засечных черт! Казаков негласно, но вполне ощутимо поддержали. В их войске даже появился откуда-то «немчин Иван Арданов», иностранный военный инженер, под его руководством подвели мину под стены, и Азов был взят.

Казаки после этого прислали к царю делегатов во главе с атаманом Потапом Петровым. Доложили о том, что сделали. Просили принять Азов под покровительство, но не назначать туда воевод, оставить его в полном распоряжении казаков, чтобы он стал «вольным христианским городом». Но и этот вариант очень хорошо устраивал правительство. Позволял проводить свою политику, но избегать открытого конфликта с Крымом и Стамбулом. Михаил Федорович лично принял казаков, для порядка попенял за то, что Азов взят «без царского повеления». Но наградил щедрым жалованием и отпустил с грамотой. В ней содержались инструкции разведать, «что умышляет крымский хан и ногайские мурзы». Также указывалось: «Наблюдайте за крымцами, скажите ногаям, чтоб они, помня прежнюю присягу свою, шли б под нашу власть, а мы пожалуем вам нашим царским жалованьем смотря по вашей службе».

Мурад IV, узнав о падении Азова, был взбешен. Направил в Москву посольство «с укоризною» и обвинениями в нарушении мира. Однако турецких дипломатов ткнули носом в татарские набеги и развели руками: крымцы-то – ваши подданные, а казаки – люди вольные, царю не подчиняются. Так кто же мир нарушает? Но при этом следующей весной на южные рубежи выдвинулись крупные силы, ими командовали сам глава правительства Иван Черкасский и Дмитрий Пожарский. На всякий случай. Прикрыть строительство, а если понадобится – выручать казаков.

А в это же самое время, когда донские казаки с пришедшими запорожцами осаждали и брали Азов, праздновали победу, пересылались посольствами с царем, на Украине разыгрались совсем другие события. В Сечи кошевым атаманом был избран соратник и единомышленник Сулимы Карп Павлюк по прозвищу Гудзан. Но сирома бурлила. Обсуждались разные варианты, чтобы вообще уйти из Запорожья. И как уйти – на время или навсегда? Как уже отмечалось, одна большая партия отправилась в Персию. Другая отделилась и двинулась на службу к крымскому хану. Через какое-то время и Павлюк рассудил, что в Сечи оставаться опасно. Войска Конецпольского и реестровые оставались поблизости. Как бы не ударили, чтобы разделаться с участниками восстания. Он тоже повел казаков на службу к хану.

Хотя там запорожцы попали вообще в запутанный переплет. У крымцев очень обострились отношения с их повелителем, турецким султаном. Затянувшаяся война Османской империи с Персией опять допекла татар. Тяжелые походы в Закавказье, повторяющиеся из года в год, они возненавидели. Грозили свергнуть хана Джанибек-Гирея, и он пошел на поводу у своих мурз. Прекратил посылать туда войска. Но тем самым навлек гнев Мурада IV. Султан сместил его и прислал нового хана, Инает-Гирея. Перестановки на престоле вызвали смуты, и ими воспользовался самый могущественный из мурз Кантемир, предводитель Буджацкой орды. Она кочевала в степях, раскинувшихся вдоль западного берега Черного моря – в нижнем Приднестровье, Добрудже (в нынешней Румынии). Кантемир давно уже вынашивал замыслы отделиться от Крымского ханства, стать самостоятельным властителем и решил, что настал подходящий момент.

Всадников у него было много, и Инает-Гирей стал собирать против мятежника большое войско. Поднял всех своих татар, кубанскую орду, ополчения городов, вассальных черкесов, некрасовцев. Первая партия запорожцев, явившихся в поисках службы, оказалась для него очень кстати, Инает охотно принял их. Но… побыв некоторое время в Крыму и изучив здешнюю обстановку, он понял, что должен считаться с желаниями воинов и мурз. А теперь для него было особенно важно, чтобы татары поддержали его. Он отписал султану, что войска в Закавказье посылать не будет. Повел армию на Кантемира, разбил его в сражении. Но тот был в родной стране, скрылся и ускользал от него, отвечал ударами и мелкими наскоками.

Однако Мурад IV, получив заявление Инаета, очень осерчал. Объявил его изменником и назначил ханом еще одного его родственника, Бахадыр-Гирея. Отправил его в Крым с несколькими полками янычар. Тот высадился, легко занял Бахчисарай. Ханские чиновники перепугались, присягнули новому властителю. Но ведь Инаета в Крыму не было, он находился во владениях Буджацкой орды и подчиняться указу султана отказался. У него под рукой была армия, и мурзы сохраняли ему верность – как раз из-за того, что этот хан не посылает их на войну с персами, а новый пошлет. Бахадыр-Гирей тоже стал собирать войско, и казаки Павлюка прибыли уже не к Инаету, а к нему. Бахадыр встретил их с распростертыми объятиями, воины ему требовались позарез. Дал большое жалованье, и запорожцы с его войском отправились на Днестр и Дунай. Вместе с янычарами и татарами рубились против других татар – и, как выяснилось, против своих товарищей, покинувших Сечь немножко раньше. После нескольких поражений Инаета его подчиненные смекнули, что враждовать с турками, пожалуй, не стоит. Начали переходить к законному хану. Сориентировались ли казаки, перебегали ли к Павлюку или честно отдавали жизни в «басурманской» междоусобице, в нашем распоряжении сведений нет.

Ну а польских властей уход запорожцев из Сечи только порадовал. Исчезли неведомо куда – тем лучше. Хоть бы насовсем! Казалось, что возобновления мятежа можно не опасаться. Обстановка на Днепре успокоилась. Остались только реестровые казаки. Но их решили попрочнее взять под контроль. У них выдвинулся в гетманы популярный и умелый командир Василий Томиленко. Однако панам он не нравился, его считали ненадежным. Доносили его разговоры о притеснениях Украины, насилиях над Православием. К реестровым направили королевских комиссаров. Постарались сделать так, чтобы казакам они были «поближе», возглавлял их православный магнат Адам Кисель, друг митрополита Петра Могилы. Он созвал реестровых на раду, обработал старшину и добился, чтобы Томиленко сместили. Гетманом избрали полковника Савву Кононовича, который откровенно прислуживал полякам.

Но тут как раз вернулись запорожцы Павлюка. У них война завершилась полной победой Бахадыр-Гирея. Войска его противника были разбиты, подчинились победителю. Покорились и мятежные буджацкие татары. Султан велел доставить к себе как Инаета, так и мурзу Кантемира. Тот пробовал оправдываться, что он-то восстал против изменника – значит, был верным. Но подобные тонкости во внимание не приняли и удушили обоих. А казаки шли домой довольные, окрыленные, везли заработанное жалованье, богатую добычу. И настроения были победные, чувствовали в себе силу громить других врагов. Но возвращались в то самое положение, из которого ушли. Вспоминали, что замышлял Сулима, как лихо брали Кодак. Вспоминали и предательство реестровой старшины. В Сечи их встретили товарищи, которые оставались на родине. Здесь добавилось и новых беглых из разных мест. От них узнавали об очередных выходках панов и католиков, происходивших за время отсутствия. К Павлюку приехал изгнанный Томиленко, рассказал, как с ним обошлись.

В Сечи стала нарастать волна возмущения. Заговорили – надо довершить то, что не удалось Сулиме. В мае 1637 г. запорожцы неожиданно нагрянули в Черкассы. Там хранилась артиллерия реестрового войска и те пушки, которые сечевики считали своими. Захваченные у них, когда взяли Сулиму и других предводителей. Теперь они забрали все орудия и утащили в Сечь. Это было уже вызовом. Реестровый гетман Савва Кононович приказал своим подчиненным готовиться к схватке с запорожцами, усилить охрану крепостей, выслать дополнительные дозоры. Свой штаб он расположил в Корсуни, слал донесения польскому командованию и просил прислать коронные войска, чтобы ударить на Сечь.

Но многие реестровые стали убегать к своему любимому командиру, Томиленко. А в июле Павлюк выступил сам. Обратился с воззваниями к народу – подниматься на защиту веры и вольностей, побивать и изгонять панов, ляхов, униатов, евреев. И вот тут-то полыхнул взрыв. Украину уже допекло. Крестьяне вооружались чем попало, громили имения шляхты. Убивали хозяев, если они попадались под руку, панских управляющих и арендаторов. Грабили, пускали «красного петуха». Восстание распространялось быстро и широко, охватило оба берега Днепра. Войско Павлюка двинулось вдоль Днепра, заняло ряд городов. А в Корсунь, гетманскую ставку, отряд запорожцев сумел скрытно забраться ночью. Савву Кононовича и предателей-старшин захватили в постели. Приговорили к смерти и расстреляли. Павлюк провозглашал, что надо объединиться с донскими казаками и перейти под власть царя.

Но правительство уже получало тревожные сигналы, тоже готовилось. А теперь отреагировало сразу же. На Украину двинулось королевское войско. Оно обрастало шляхтой, отрядами магнатов. Сейчас-то они не медлили, съезжались дружно – защищать собственные имения. Командование армией приняли коронный гетман Станислав Конецпольский и польный гетман Потоцкий. Удалось удержать в повиновении и часть реестровых. Вместо казненного Кононовича гетманом над ними поляки поставили Ильяша Караимовича по прозвищу Армянчик. Хотя он был не армянином, а то ли крещеным евреем, то ли караимом.

Большинство крестьянских повстанцев не уходило далеко от родных сел – ограничивались тем, что разоряли усадьбы «своих» панов и занимали соседние местечки. Конецпольский и Потоцкий решили поначалу не отвлекаться на них, истребляли только тех, кто попался по пути. Сочли, что первым делом надо выкорчевать корень мятежа, уничтожить казачье ядро Павлюка и Томиленко. Повели армию прямо на них. Столкновение произошло под Кумейками возле Чигирина. Запорожцев атаковала наемная пехота, шляхетская конница. Они отбивались, огородились таборами из телег, окапывались. Но их окружили, положение стало тяжелым.

Тем не менее они трижды прорывали кольцо. Тремя партиями сумели выйти. Стали отступать. Возле местечка Боровица под Черкассами поляки догнали их и вновь окружили. Осадили по всем правилам военного искусства. Оцепили казачьи окопы своими. Отрезали казаков от воды. Повстанцы изнемогали, среди них начались разлад, свары, взаимные обвинения. Паны воспользовались, предложили переговоры. Обещали прощение и милости, если принесут повинную. Старшина и многие казаки настояли, чтобы Павлюк согласился обсудить с Конецпольским эти условия, а поляки гарантировали ему и сопровождающим полную безопасность. Но когда Павлюк, Томиленко и Лихой явились на переговоры, их схватили. А казакам объявили, что они должны подписать новый договор, дать клятву повиноваться королю, и их отпустят.

Повстанцы разделились. Одни не верили врагам, указывали, что они уже нарушили слово. Ринулись прорываться. Другие вспоминали, что 12 лет назад, во время восстания Жмайла, казаков помиловали именно таким образом, когда они заключили Кураковский договор и принесли присягу. Послушались, прекратили сопротивление. Но как только они сложили оружие, поляки на них набросились, многих перебили, остальные разбегались кто куда. Павлюка, Томиленко и Лихого отвезли в Варшаву, подвергли зверской казни. А польская армия занялась зачистками мятежных районов. Украину было решено наказать самым свирепым террором, чтобы навсегда отбить мысли о бунтах. Карательные отряды прочесывали страну. Восставшие села сжигали, жителей казнили поголовно. Если село осталось мирным, но кто-то из крестьян ушел к повстанцам, казнили их семьи и сжигали хаты.

Конецпольский приказывал подчиненным: «Вы должны карать их жен и детей, и дома их уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, нежели размножались изменники его королевской милости и Речи Посполитой». Потоцкий, согнав на расправу виновных и заподозренных, насмехался и угрожал: «Теперь я сделаю из вас восковых». За отрядами оставались пепелища с лужами крови, на деревьях болтались тысячи повешенных. Вся дорога от Днепра до Нежина была уставлена кольями с насаженными на них телами крестьян, женщин, подростков.

Сейм в 1638 г. принял «Ординацию» о чрезвычайном режиме на Украине. Здесь размещались на постой коронные войска, все управление передавалось польским чиновникам. Уход на Сечь карался смертью. Реестровых лишали всех привилегий, дарованных прежними королями, их начальники становились не выборными, а только назначаемыми. Требовалось еще раз проверить их численность, чтобы не превышала 6 тыс. А в будущем предусматривалось вообще упразднить казачье войско, перевести казаков на положение крестьян. Но сейчас казаков Ильяша Караимовича тоже привлекли к расправам. Пускай подтверждают свою лояльность. Им приходилось рубить головы мужикам и детишкам, надевать петли на шеи чьим-то женам и матерям. Зато ощутимая награда – забирай пожитки казненных, если они не очень ценные и их не взяло начальство. Хотя это привело к тому, что отряды Ильяша стали резко уменьшаться – многие реестровые стали убегать.

А бесчинства карателей вызвали новую вспышку восстания. Как сообщает украинский летописец, «видя козаки, что ляхи умыслили их всех вырубить, паки поставили гетманом Остряницу» – Якова Острянина. На Левобережье, в приграничных районах, куда не дошли каратели, он стал собирать уцелевших казаков. И сечевиков, и реестровых, переходивших к нему. Да и крестьянские повстанцы уже поняли, что их ждет. Бросали родные села, стекались к казакам, чтобы держаться вместе. Острянин стал формировать единое войско. Выступил на помощь крестьянам Киевщины и Полтавщины.

Но Потоцкий узнал о новом эпицентре восстания, отозвал свои отряды из карательных рейдов и двинулся на казаков. Упорное сражение под Голтвой повстанцы выиграли. Потоцкий понес большой урон и отступил к Лубнам, запросил помощи у Конецпольского, зачищавшего Правобережье. А Острянин ринулся добить неприятеля, но и поляки защитили свой стан полевыми укреплениями, выставили орудия. При атаках казаков крепко повыбили, они решили отходить. Тем временем к Потоцкому подтягивались отряды подмоги, его войско оправилось от потерь, увеличивалось, и он выступил в преследование.

Повстанцы, измученные непрестанными боями, остановились лагерем в устье реки Сулы, и здесь поляки их настигли. Взять казаков было нелегко. Они не только огородились возами, но и вырыли вокруг своего расположения окопы, насыпали земляные шанцы, расставили пушки. Приступы неприятелей стойко отбивали. Но Потоцкий обложил их и не уходил, повторял нападения, бомбардировал из орудий. Казаки держались больше месяца. Но припасы у них иссякли, стали голодать. А войско у Острянина собралось разношерстное, опять начался разлад и раздоры. Те, кто потверже, требовали прорываться – если даже не спастись, то погибнуть в бою. Но большинство пало духом, склонялось сдаваться, просить помилования.

Острянин собрал вокруг себя 3 тыс. самых энергичных и боевых. Повел их в конную атаку. Для поляков она стала неожиданной, казаки проломили окружение и ускакали, гетман повел их за границу, в Россию. Через некоторое время сумела вырваться еще одна партия, под командованием Дмитрия Гуни. Участь тех, кто не захотел идти с ними, была трагической. Они выбрали новым гетманом Путивца. Но выбрали только для того, чтобы выдать его полякам и такой ценой заслужить прощение. Что ж, Потоцкий не отказался. Принял делегацию повстанцев, согласился прекратить боевые действия. Выслушал покаяния и извинения. Когда привели Путивца, Потоцкий приказал его расстрелять. Остальным велел оставить победителям свой обоз и разоружиться. Но едва мятежники покинули укрепления, складывая оружие, коронный гетман бросил на них шляхту и солдат. Перерубили всех до единого.

Казаки, не попавшие в эту мясорубку, были полностью деморализованы. Избрали гетманом Гуню, вступившего с Потоцким в переговоры. Он уже соглашался на любые условия, которые ему диктовали. Даже принял назначенных поляков на посты казачьих полковников. К королю с просьбой о помиловании казаков послали чигиринского сотника Богдана Хмельницкого. Вроде бы договорились, Владислав обещал амнистию. Но… паны не утвердили решение короля. Они понесли большие убытки, жаждали мести. Пришли к выводу, что конец восстания надо ознаменовать показательной кровавой акцией. Чтобы и варшавская публика видела триумф Польши, и Украина однозначно поняла – она покорена по праву силы. Гуня был соратником Павлюка, помощником Острянина. Значит, виновен…

Он поехал в Варшаву для принесения присяги королю, его сопровождали киевский сотник Кизим и большая свита. Но в столице всю делегацию арестовали. Гуню, Кизима и его сына посадили на кол, других казаков четвертовали или повесили на крючьях под ребро. Такие зрелища в Польше ценились (как и во всей Западной Европе). Полюбоваться собрался варшавский высший свет, знать приехала с женами, детьми, кавалеры занимали дамам места, чтобы лучше было видно. Но на Украине известие о вероломной расправе вызвало еще один рецидив восстания. Его возглавил Полторакожух. Хотя он старался держаться подальше от польских войск, стал собирать казаков на реке Мерло – на самой границе с владениями крымского хана. Потоцкий услышал об этом, отправил свои полки. Когда казаки узнали, что на них идут каратели, то сражаться больше не осмелились, сразу разбежались. Но и полякам пришлось не сладко. Дело было уже зимой, многие погибли в степях от морозов.

Бедствия Украины дополнило размещение на постой коронных войск. Солдаты вели себя, как в чужой завоеванной стране. Грабили, хулиганили. Днепр правительство наконец-то взяло под контроль. Заново отстроили Кодак. Сечь была разрушена. Правда, построили другую, но место для нее выбрали поляки, возле переправы у Никитинского рога (возле нынешнего г. Никополя). Она предназначалась сугубо для сторожевой заставы, там дежурили реестровые и польские солдаты.

Многие казаки и поселяне эмигрировали, уходили на Дон, в Россию. На Дону присоединялись к землякам и их потомкам, переселившимся сюда раньше. Разрастался Черкасский городок, стал самым большим на Дону. А взятие Азова дало казакам великолепную базу для их промыслов. В 1638 г. отмечался самый массированный выход в море. Турки писали о тысяче лодок. Очевидно, преувеличивали, ведь это означало бы севершенно нереальное для той эпохи количество казаков: 50–70 тыс. Но ясно, что поход был очень масштабный. Отряды казаков рассеялись по Черному морю, топили суда. Погромили все порты на южном берегу – Трапезунд, Синоп, Ризе. Однако на обратном пути турецкий флот перекрыл Керченский пролив. Стаи лодок атаковали его, но капудан-паша действовал умело, расстреливал их артиллерией, не позволяя приблизиться вплотную, много казачьих судов разбил и потопил. С тех пор казаки перестали действовать столь многочисленными флотилиями, выходили в набеги небольшими отрядами.

Султан Мурад IV не мог сразу же предпринять решительные меры по возвращению Азова, он со своей армией осаждал Багдад. Но приказал отбить город крымскому хану, пашам Кафы, Темрюка, Тамани. Все внимание турок и татар, все их силы в Причерноморье оказались отвлечены Азовом. А русское правительство смогло беспрепятственно строить Белгородскую засечную черту. Для ее охраны зазывали переселяться служилых казаков из Болхова, Орла, Тулы, Рязани, теперь эти места становились глубоким тылом. Использовали также 4 драгунских полка, созданных перед Смоленской войной, а из жителей приграничья сформировали еще 4 полка драгун.

А к православной Малороссии царь показывал дружбу и уважение. Пусть видит, что русские вовсе не враги для нее. В том же самом 1638 г., когда там усмирялись восстания, разгуливали каратели, Михаил Федорович даровал украинским казакам (но не полякам!) право беспошлинно торговать в Курске и еще нескольких порубежных городах. Россия давала пристанище и многочисленным беженцам. Польские послы Стахорский и Раецкий жаловались царю, что в его владения ушло 20 тыс. человек. Предъявили претензии: «Царь де их на службу принимает, а надобно было бы, чтобы и колы те уже подгнили, на которых они бы посажены были».

Но в данном отношении правительство и государь занимали принципиальную позицию, выдавать беглецов отказались. Обречь православных страдальцев на расправу пожертвовать ими для «поганых» католиков было бы непростительным грехом. А умелые воины и землепашцы были как нельзя кстати для освоения и защиты приграничных земель. Им выделялось жалованье, помощь для обзаведения хозяйством. Размещать их стали уже за пределами новой системы засечных укреплений, еще южнее. Заселялось предполье оборонительной системы. Казаки прикрывали ее, становились еще одной, передовой линией обороны. Готовилась почва для дальнейшего продвижения на юг.

Для Остряницы и его отряда была построена крепость Чугуев, от них пошли чугуевские казаки. Заселялись украинскими беженцами и новые крепости Харьков, Сумы, Ахтырка, Изюм – возникали общины харьковских, сумских, ахтырских, изюмских казаков. Селили их слободами. В России такой статус имели поселения, освобожденные от налогов. Поэтому здешние места стали обозначать «Слободской Украйной», сами малороссы называли их Слобожанщиной. Но принадлежала она не Речи Посполитой, а русскому царю.


Богдан Хмельницкий

В 1639 г. Турция заключила мир с Ираном. На очереди у Мурада IV был Азов. Но султан заболел и вскоре умер. В Стамбуле между группировками вельмож закипела борьба за власть. Победили великий визирь Мухаммед-паша и мать султана, вытащили из «клетки» брата Мурада, Ибрагима. Но повторилась та же история, что с султаном Мустафой. Ибрагим провел в «клетке» 17 лет и повредился умом, заслужил прозвище Безумного. Он кидал золотые монеты рыбам вместо корма. Не хотел осязать ничего, кроме мехов, – и пришлось ввести особый налог на покупку в России соболей, чтобы обить стены в его покоях. А особенно был неравнодушен к толстым женщинам, чем крупнее – тем лучше. По всей империи поскакали специальные гонцы, разыскивая для властителя массивных дам. Когда нашли и привезли ему армянку невероятных габаритов, Ибрагим впал в полный экстаз. Не мог налюбоваться на ее прелести, осыпал ее богатствами и… назначил правительницей Дамаска.

За всеми этими делами поход на север состоялся только в 1641 г. Под командованием Гассана-паши к Азову двинулся огромный флот, армия доходила до 180 тыс. человек, артиллерия насчитывала 129 тяжелых орудий, 32 мортиры и 674 легкие пушки. Азовом планы не ограничивались, реанимировались проекты времен Селима Пьяницы: наступать на Дон, прогнать казаков, прорваться на Волгу, вызвать восстание мусульманских народов, присоединить Астрахань, Казань. В Азове находилось 5367 казаков, из них 800 женщин. Но они приняли бой. Выдержали 3 месяца осады, 24 штурма. Запорожцы в «Азовском сидении» тоже участвовали – из тех, кто брал город вместе с донцами, многие остались здесь. Помогали другие казаки, вели вокруг турок партизанскую войну, провели в крепость подкрепление. А когда крымцы отпросились пограбить и собрать продовольствие, они столкнулись с ратью князя Пожарского, выдвинутой на юг, были крепко побиты. На праздник Покрова Пресвятой Богородицы измученные и поредевшие защитники Азова решили прорываться. Но случилось чудо. Турки понесли страшные потери и этой же ночью под покровом тумана стали отходить к кораблям. Казаки воодушевились, бросились в погоню, стали бить их. У врагов возникла паника. Они бросались в море, переворачивали переполненные лодки, тонули. Поход обернулся для них полным разгромом.

Однако после перенесенных испытаний и донцы осознали – своими силами им город не удержать. Обратились к Михаилу Федоровичу, просили принять Азов «под государеву руку». На Дон поехала столичная комиссия, осмотрела крепость и выдала заключение – города фактически нет, башни и стены снесены до основания, быстро восстановить их невозможно. А царь созвал Земский собор. Делегаты от разных городов и сословий взвесили все «за» и «против» и постановили: Азов в подданство не брать, но и казаков в обиду не давать. В 1642 г. к развалинам прибыла свежая турецкая армия, ее возглавил сам великий визирь. Но казаки разрушили остатки укреплений и ушли. Наступать дальше на Дон паша не рискнул. Предпочел отрапортовать о «победе» – он «овладел городом».

А за то время, пока казаки отвлекали на себя крымцев и османов, по русским границам было построено 25 новых крепостей, между ними протянулись сплошные валы, рвы, засеки. Россия увеличила свои владения обширными областями черноземья.

Турки все же желали расквитаться с Доном, готовились к наступлению. Восстанавливали Азов, завозили туда запасы. Казаки доносили в Москву, что не в состоянии «противиться совокупной силе турской и татарской». Но царь поступил в согласии с решением Земского собора – казаков взять под покровительство и защищать. В 1643 г. на Дон прибыли государевы воеводы с отрядами войск. Хотя к казачьим вольностям правительство подошло очень деликатно. Автономия и традиции войска Донского были полностью сохранены. В самоуправление казаков Москва не вмешивалась и воеводам на Дону вмешиваться запрещала, мало того, они находились в подчинении атаманов. Им предписывалось действовать «за одно с казаками под атаманским началом». Михаил Федорович признал даже традиционное донское право не выдавать беглых. Только в письмах к казакам просил, чтобы этих беглых во избежание недоразумений не включали в посольства в Москву. И чтобы им не давали «государева жалованья», поскольку оно начисляется из расчета на «старых казаков». Местом пребывания русского гарнизона стал Черкасск, он превратился в войсковую столицу. Вот так произошло воссоединение России и Дона.

Но отношения с Турцией обострились. А в Польше сразу возбудилась воинственная антироссийская партия, ее возглавлял Иеремия Вишневецкий. Она требовала расторгнуть мирный договор с царем, начать войну. Вишневецкий и его единомышленники с помощью реестровых казаков устроили провокацию, было уничтожено крымское посольство, возвращавшееся из России. А польские дипломаты в Стамбуле осаждали султана и великого визиря, подталкивали выступить на русских, обещая союз Речи Посполитой. В этой опасной ситуации мастерски сработала московская разведка. В Молдавию был направлен молодой дворянин Афанасий Ордин-Нащокин. Для видимости он поступил на службу к господарю Василию Лупулу, сумел подружиться с ним, расположил к себе молдавских бояр, склоняя к сотрудничеству с Россией. Через Лупула в Стамбул была передана истинная информация об убийстве крымских послов. Ордин-Нащокин создал сеть информаторов в Османской империи и Речи Посполитой, в этом ему очень помогли православные братства. Удалось выяснить, что «партия войны» в Варшаве не так сильна, как хочет казаться. А польская дипломатия тужится натравить турок на Россию, чтобы самим остаться в стороне. Сведения об этом тоже пошли и в Стамбул, и в Москву.

А в 1645 г. умер царь Михаил Федорович. На престол взошел его юный сын Алексей Михайлович. Татары и турки решили воспользоваться моментом. В июле, когда в России еще звонили погребальные колокола, корпус конницы крымского царевича Девлет-Гирея Нуреддина скрытно пробрался на донские земли и ночью налетел на Черкасск. Но служба у казаков и стрельцов была налажена хорошо. Захватить себя врасплох и перерезать они не позволили. Штурм отразили, многих атакующих положили на месте. Атаманы Петров, Васильев, воеводы Кондырев и Красников вывели 7 тыс. своих воинов, погнались за татарами. Крымцы попытались заманить их под удар, повернули к Азову, а там уже был наготове турецкий паша, вывел 6 тыс. янычар и конницы. Навалились на русских вместе. Но казаки и стрельцы отбили все атаки. Пашу заставили отступить в город, а крымцев гнали и трепали до самого Перекопа.

Государь Алексей Михайлович, получив донесение о победе, похвалил черкасских нчальников и их подчиненных, пожаловал «нашему Донскому Войску, атаманам и казакам, нашего царского величества знамя». Туда были отправлены дополнительные контингенты ратников под командованием Семена Пожарского – племянника спасителя Москвы. Но оборону Дона царь и бояре решили укрепить и другим способом. Ведь городки там были еще редкими, места – безлюдными, численность казаков составляла не больше 15–17 тыс. В 1646 г. Алексей Михайлович издал указ, официально дозволивший вольным людям всех сословий уходить на Дон. При этом молодой царь, как и его отец, не покушался на самостоятельность казаков, согласился и с законом: «с Дона выдачи нет». Дьяк Котошихин писал: «А люди и крестьяне, быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь в Москву отъехать, и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются».

В Стамбуле тоже учитывали, что царь на Руси новый и ему всего 17 лет. Когда к султану приехало посольство Алексея Михайловича, великий визирь Мухаммед-паша грозно наехал на русских дипломатов. Требовал свести казаков с Дона, грозил войной. Не тут-то было. Послы твердо заявили, что об изгнании казаков даже речи быть не может, а вот с Крымом Москва поддерживает отношения только благодаря «дружбе» с султаном, и отныне любые враждебные вылазки не останутся без ответа. Слова подкрепили делом – летом 1646 г. Алексей Михайлович повелел готовиться к походу на Крым. Собирались войска, в Воронеже строились лодки и струги.

Турки об этом узнали от пленного казака, под пыткой он сообщил, что в Воронеже сооружают 500 стругов и 300 в Черкасске. Очевидно, он преувеличил, запугивая своих мучителей, но в Стамбуле пришли в ужас. Великий визирь бушевал. Требовал от послов, «если хотите живыми быть», послать гонцов и остановить нападение. Но шумел он только для видимости. Русские приготовления произвели на турок должное впечатление. Покипятившись, Мухаммед-паша согласился подписать мирный договор, признал включение Дона в состав России, от султана полетел приказ в Крым прекратить набеги на русские владения. Хотя на самом-то деле и Москва не испытывала никакого желания сражаться. Подготовка к войне была лишь масштабной демонстрацией, и своей цели она достигла. Турок пуганули, обстановку разрядили, и царь «смилостивился», отменил поход.

А Украину в ходе подавления восстаний настолько круто вырезали и затерроризировали, что она не осмеливалась поднять голову целых 10 лет. Если Россия готова была воевать за своих казаков, то Запорожской Сечи в этот период фактически не существовало. Точнее, Сечь-то была, новая, «Никитинская». Но ее превратили в обычное пограничное укрепление. В ней дежурил польский гарнизон с отрядом реестровых. Неподалеку высились башни крепости Кодак. Наблюдали за степью и за тем, чтобы запорожцы не собирались в здешних краях, не устроили себе другое гнездо. А Запорожский Кош разогнали. Причем без вольных казаков поляки не справлялись с охраной границ. Вскоре после кровавого усмирения восстаний, в 1640 г., татары прокатились по окрестностям Переяслава, Корсуня и Полтавы, совершенно беспрепятственно угнали массу людей и скота. Но с подобными «издержками» паны мирились. Главное – не стало очага сопротивления.

Толпы запорожской сиромы некоторое время кочевали по окрестностям. Понимая, что надежд на лучшее не предвидится, кто-то расходился, пристраивался в городах и селах, нанимался в батраки. Другие перетекали в российские владения, на Слобожанщину, на Донец. А тех, кто оставался в Запорожье, в 1642 г. стал собирать вокруг себя Матвей Гулак. Предложил идти на службу к султану. Его выбрали гетманом, и он увел большой отряд. Турки приняли казаков, им снова требовались воины для возобновившихся разборок с персами. В составе войска Джезар-паши казаки отправились в Закавказье. Участвовали в сражениях и штурме Еревана. Вместе с турками и татарами рубили иранцев, убивали и грабили армян. Многие запорожцы сложили там свои головы неведомо за что. Немало покосили и болезни. Остатки отряда вернулись на родину – по инерции, вроде как «домой».

А магнаты воспринимали тишину и успокоение по-своему – народ покорился, протестовать больше не смеет. Они обнаглели, уверились в своем всемогуществе и вседозволенности. Русский (т. е. малороссийский) язык в официальном обиходе вообще не признавался. В судебных, административных учреждениях, в документах должен был употребляться только польский язык. Наши историки в XIX в. взахлеб превозносили польские «свободы», «магдебургское право» городов, закрывая глаза на то, что в Речи Посполитой «свободы» касались лишь узенькой верхушки общества. Она действительно могла вытворять, что желала нужным. Гнет на крестьян еще больше возрос. В Поднепровье барщина дошла уже до 4 дней в неделю. Малейшие проявления недовольства жестоко карались. Например, черкасский подстароста Смярковский «за непослушание» выкалывал крестьянам глаза. А о каком магдебургском праве можно говорить, если из 323 городов и местечек Киевского и Брацлавского воеводств 261 находились в частном владении! У тех же Конецпольских, Заславских, Вишневецких и иже с ними.

По польским законам паны имели право торговать беспошлинно. А товары для них производили «хлопы». Магнаты могли продавать их гораздо дешевле, чем городские ремесленники и купцы, они не выдерживали конкуренции, разорялись. Винокурение, пивоварение, добыча руды, производство поташа считались монополиями короны. Но король свои монополии раздал панам за долги, за те или иные услуги. Впрочем, мы уже упоминали, что не сами паны занимались своей торговлей, курили вино, варили пиво, налаживали производство на рудниках и в мастерских. Для этого были арендаторы, евреи. Вот для них-то настало «золотое» время. Их общины на Украине разрастались. Там, где пристраивался один, вскоре оказывались его родственники, друзья, родственники друзей.

Под эгидой панов они тоже чувствовали себя всесильными, подбирали к рукам торговлю, промыслы. Современник писал: «Жиды все казацкие дороги заарендовали и на каждой миле понаставили по три кабака, все торговые места заарендовали и на всякий продукт наложили пошлину, все казацкие церкви заарендовали и брали поборы». Да и церкви тоже. Ведь они стояли на панской земле. Значит, считались панской недвижимостью, попадали под контроль арендаторов. Магнаты, издеваясь над православными, поощряли выходки евреев, а они даже здесь делали «гешефт», обложили церковные службы особыми выплатами. Еще и вошли во вкус выпячивать таким способом свое превосходство. Кочевряжились и торговались, открыть ли церковь для службы и за какую сумму? Тешили самолюбие, заставляя христиан унижаться перед собой. Монополизировали даже выпечку просфор, метили их и проверяли, чтобы литургия служилась на их просфорах. Арендаторы пользовались и панским правом жизни и смерти, проявивших возмущение по их доносам отправляли на виселицу.

В народе еще жила вера в «доброго короля» Владислава, но у него фактически не было власти. Выполнял то, что решат паны в сенате и на сейме. Сигизмунд в попытках удержать хоть какую-то самостоятельность цеплялся за поддержку Ватикана и германских Габсбургов. Но после вступления в Тридцатилетнюю войну Франции и Швеции в ее ходе наступил перелом. Габсбургов били и теснили протестанты. По мере поражений католиков у римских пап поубавилось могущества и самоуверенности. Зато набирала вес Франция. Во главе ее правительства умершего Ришелье сменил кардинал Мазарини. Но он был учеником и помощником Ришелье, проводил ту же самую линию – вывести Францию на роль европейского лидера, подтягивать под ее влияние другие страны.

В дипломатические сети Мазарини попала и Польша. Послы кардинала зачастили в Варшаву, подкупали вельмож, не жалея золота, предлагали дружбу. Владислав с радостью пошел на сближение. Франция могла очень многое. Ее союзницами были Турция, Швеция, Венгрия, она создала под своей эгидой Рейнскую лигу из мелких германских государств. Когда у короля умерла жена из австрийского дома Габсбургов, он сосватал французскую принцессу, герцогиню Невэрскую Марию Луизу Гонзага. Ей было уже 34 года, по тогдашним понятиям в девках она очень «засиделась». А в Польшу принесла чисто французские нравы, двор королевы стал, мягко говоря, не слишком пристойным местом. Но Владислав на такие «мелочи» закрывал глаза, да и сам в апартаментах жены появлялся нечасто. Главным он считал политический результат. Укрепить с помощью французов собственные позиции.

Для налаживания дружбы король использовал и казаков. В ходе Тридцатилетней войны Франция очередной раз сцепилась с Испанией и Англией, и Владислав послал Мазарини корпус из 2400 воинов – в их числе казаков было 2 тыс. Конечно, такое небольшое войско могло оказать помощь чисто символическую. Продемонстрировать, что король готов быть французским союзником. Казаки пробыли во Франции два года, участвовали в осаде Дюнкерка. Одним из них был сотник Богдан Хмельницкий – впоследствии в разговоре с французским послом он назвал принца Конде своим бывшим военачальником.

Происхождение самого Богдана спорное, существуют разные версии. Некоторые исследователи возводят его род к польскому воеводе Венцеславу Хмельницкому – он был одним из тех, кто организовывал казаков в XVI в., избирался гетманом в 1534 г. Другие доказывают происхождение из шляхтичей. Хотя спорят, от какого города или местечка пошла такая шляхетская фамилия – от Хмельника, Хмелева, Хмелива, Хмелевки? Впрочем, сторонникам данной версии приходится подкреплять ее еще и другими гипотезами. Что предок-шляхтич женился на простолюдинке, и при этом, по польским законам, он и его потомки потеряли дворянство. Или совершил некое преступление, утратив дворянство из-за приговора к «инфамии» – «лишению чести». Но подобные умозрительные построения никакими документами не подкрепляются и выглядят крайне сомнительными: Зборовский, Лисовский и прочие преступники на подобные приговоры плевали, продолжали числиться в «благородном сословии».

Да и само дворянское происхождение вполне может относиться к области фантазий. Не исключено, что фамилия Хмельницкий пошла от обычного казачьего прозвища, связанного со словом «хмель». Если же брать подтвержденные факты, то известно, что отец Богдана, Михаил Хмельницкий, был казачьим командиром, служил чигиринскому старосте Станиславу Конецпольскому и был у него на хорошем счету. Магнат за отличия щедро наградил его, произвел в сотники, подарил богатый хутор Суботов недалеко от Чигирина. Михаил Хмельницкий сумел дать сыну блестящее образование, Богдан учился в школе Киевского православного братства, а потом окончил еще и иезуитскую коллегию в Ярославе.

В 1620 г. он участвовал в трагической битве под Цецорой, его отец погиб вместе с коронным гетманом Жолкевским. А Богдан два года провел в татарском плену, был выкуплен родственниками. Стал хозяином хутора, отличился на Смоленской войне, спас самого короля. Получил чин сотника в реестровом войске. Богдан участвовал и в восстаниях 1637–1638 гг., но ему повезло, он избежал расправы. Очевидно, благодаря заступничеству короля и Конецпольского коронный гетман помнил его отца и ценил сына. Невзирая на постановление относительно командных постов у реестровых казаков – назначать на них только польских шляхтичей, Хмельницкий сохранил чин сотника. А со временем даже возвысился, стал войсковым писарем – начальником штаба при реестровом гетмане (впрочем, такое исключение делалось еще для ряда казачьих старшин). Что ж, Хмельницкий был благодарен своим покровителям. Служил хорошо, верно. Первая супруга родила ему троих сыновей и нескольких дочерей, а когда она умерла, Богдан полюбил красавицу-полячку (причем шлахтянку) Елену, взял ее в дом как жену.

Однако в Речи Посполитой положение, которого он достиг, значило совсем не много. Засилье вельмож привело к тому, что не только простолюдины, но даже мелкие шляхтичи оказались совершенно беззащитными. Их могли разорить судами или просто погромить. В 1630–1640-х гг. «прославился» Самуил Лащ, совершавший с вооруженным отрядом наезды на хутора и имения. По свидетельствам современников, он «насильничал, убивал, отрезал уши и носы, уводил девушек и вдов и выдавал их замуж за своих подручных, вместе с ним участвовавших в грабежах». Суд 236 раз приговаривал Лаща к баниции (изгнанию), и 37 раз к инфамии (лишению чести). А он… издевательски появился при королевском дворе в шубе, подшитой судебными приговорами. Потому что за ним стоял Конецпольский, который его руками разорял и сгонял с земель всякую «мелочь», округляя владения. Так что Лащ мог не опасаться за свою безнаказанность.

Шляхта разделилась. Многие смирялись, шли прислуживать панам. При их дворах жить было сытно и весело, куда лучше, чем в собственном нищем хозяйстве. Другие все еще цеплялись за «свободы» и видели выход в том, чтобы усилить власть короля. Он должен навести порядок и обеспечить законность, ведь теоретически мелкие дворяне были равноправными с магнатами. Владислав и канцлер Оссолинский исподволь поддерживали подобные настроения, и в противовес «панской» партии формировалась «королевская».

А примирение Турции с Россией откликнулось в Польше самым неожиданным образом. Османская империя уже три года пыталась отобрать у Венеции остров Крит. Венеция в ту эпоху была не только итальянским городом. Это была очень большая и богатая торговая республика. Ей принадлежали славянские области на Адриатическом побережье, многие острова в Средиземном море, она имела многочисленный флот, нанимала значительные армии, и турок на Крите тормознули. Но когда планы наступления на Дон были похоронены, султанское правительство решило перебросить туда основные контингенты своих войск. Тогда и Венеция стала искать союзников. Она обратилась к Польше. Приглашала выступить против Османской империи, обещала за это платить крупные субсидии.

Королю и Оссолинскому идея понравилась. Победа позволила бы избавиться от ежегодной дани крымскому хану, закрепить за собой Молдавию. А сама по себе война сулила неплохие перспективы во внутренней политике. Шляхту привлекут жалованье за венецианский счет, добыча, присоединенные земли, а король возглавит армию, мелкое дворянство сплотится вокруг него, укрепит его позиции. Но Владислав и канцлер понимали – как раз из-за этого «панская» партия ни за что не поддержит предложение, обязательно провалит на сейме. Вопрос о войне они даже не стали выносить на обсуждение. Но посовещались между собой, и родился план провокации. Напустить на турок казаков. Султан разгневается, сам объявит войну, и Речи Посполитой придется в нее вступить независимо от желаний магнатов и капризов сейма.

В Варшаву тайно пригласили гетмана реестрового войска Запорожского Барабаша, полковника Ильяша Караимовича и войскового писаря Хмельницкого. Принял их сам король, приватно, без лишних свидетелей. Дружески беседовал с ними и поставил задачу: вспомнить былые годы, собрать казаков, построить чайки и совершить набег на турецкие берега. Владислав предупредил, что дело надо держать в секрете, выдал письменную грамоту, «привилей». Хотя, в нарушение закона, скрепил его не государственной, а своей личной, королевской печатью. За исполнение столь важного поручения Владислав пообещал убрать с Украины коронные войска, увеличить реестр до 12, а то и до 20 тыс.

Казачьи начальники поехали домой взволнованные, озабоченные. Но они были себе на уме. Они же прекрасно представляли, кто в стране истинные хозяева. Если они окажутся крайними, сможет ли король защитить их? Да и имеет ли смысл рисковать ради Владислава? С практической точки зрения гораздо выгоднее было подстраиваться к панам, заслуживать их благоволение. Приехав в центр реестрового войска, Чигирин, Барабаш и Ильяш сразу направились к чигиринскому старосте Александру Конецпольскому и рассказали ему о полученном предложении. По другим каналам магнаты тоже получали информацию, что король замыслил самостоятельный шаг, без их ведома. Разразился скандал. Владислава заставили отказаться от альянса с Венецией, отменить любые приготовления.

И только один из казачьих предводителей, Хмельницкий, сохранил верность королю. Загорелся все-таки выполнить его задание. Зазвал к себе в гости Барабаша, устроил застолье. Подбил посоревноваться, кто кого перепьет. Сам при этом хитрил, жульничал, а гетман совсем поплыл. Хмельницкий послал к нему домой слугу – дескать, Барабашу понадобилась королевская грамота, и завладел «привилеем». Стал показывать его казакам, поручал искать и собирать участников прежних походов, чтобы ударить на турок. Но и гетман быстро разобрался, куда делась грамота, узнал об агитации Хмельницкого. Возмутился, требовал прекратить. Богдан отказывался, ссылаясь на волю короля. Они поссорились. Гетман даже посылал своих людей, чтобы убить Хмельницкого.

А возникшей конфликтной ситуацией решил воспользоваться чигиринский подстароста, шляхтич Чаплинский. Он давно положил глаз и на хутор Суботов, и на сожительницу Богдана. Обратился к своему начальнику Александру Конецпольскому и доложил: войсковой писарь – мятежник и их противник. Поэтому просил передать хутор ему, Чаплинскому. Староста проявил колебания. Суботов подарил отцу Хмельницкого его собственный отец. Станислав Конецпольский, прежний покровитель Богдана, умер всего год назад, и отнимать получалось некрасиво. Вроде как нарушить волю покойного отца, бросить тень на его честь! Но Чаплинский предложил другой вариант. Объяснил, что Хмельницкий – казак, права на владение землей не имеет, а после пожалования хутора наверняка не позаботился получить документ на собственность. Поэтому от старосты требуется всего лишь закрыть глаза на действия помощника, и он все обстряпает. В таком раскладе совесть молодого Конецпольского оказалась спокойной, он дал «добро».

Чаплинский устроил обычный для Речи Посполитой наезд. С отрядом слуг налетел на Суботов. Хмельницкий успел вскочить на коня и сбежать. Его 10-летний младший сын Остап осмелился протестовать, остановить грабителей. Чаплинский приказал его высечь. Мальчика избили так сильно, что он вскоре скончался. А полячку подстароста увез, обвенчался с ней по католическому обряду. В общем, разбой был откровенный. Но найти управу оказалось невозможно – и для Речи Посполитой это тоже было в порядке вещей.

Хмельницкий кинулся жаловаться Конецпольскому, а тот отмахнулся, отослал его судиться законным порядком. Судьи развели руками и вынесли решение: Суботов принадлежит староству, поэтому староста и подстароста вольны распоряжаться им как хотят. Богдан вспомнил про воинский этикет, явился к дому Чаплинского и вызвал его на поединок. Однако шляхтич не принял вызов от «мужика», выслал на него троих вооруженных слуг. Хмельницкий уцелел лишь благодаря панцирю, который носил под одеждой. После драки, взбешенный, он принялся выкрикивать угрозы – а вот за это его арестовали. Скорее всего, прикончили бы. Но молодая жена Чаплинского еще не забыла объятий казака, упросила мужа освободить его.

Нет, Хмельницкий не успокоился, поехал в Варшаву. Там как раз собирался сейм. Он был очень бурным и скандальным, на короля и канцлера катили бочки за попытку самовольно начать войну. Ну а между основными делами сейм выделил «радных панов» рассмотреть жалобу Богдана. Чаплинского вызвали в качестве ответчика, причем он не отрицал, что велел высечь сына Хмельницкого «за возмутительные угрозы». Но указывал, что мальчик умер не от побоев, а сам по себе, через три дня. Радные паны согласились, что основания для обвинений нет. А ограбленного хозяина ткнули носом в законы – сам виноват, надо было запастись документами на владение хутором. Что касается жены, то она была невенчанная – о чем тут разговаривать? Увели ее – твои собственные проблемы.

Хмельницкий встретился и с королем. Владиславу после взбучки на сейме было совсем не до переживаний и обид казака. Он лишь посоветовал: если ты воин, «маешь саблю в руке», вот и разбирайся как знаешь, польские «свободы» этого не возбраняют. Но король был по-прежнему в плену своих собственных замыслов, обозлился на панов, а визит Хмельницкого натолкнул его на мысль все-таки организовать казачью провокацию. Барабаш изменил – но Хмельницкий остался верным ему! Владислав снова принялся расписывать Богдану, что необходимо ударить на турок. Сам увлекся, сам себя загипнотизировал перспективами. Выписал еще одну грамоту, даже отвалил солидную сумму денег на строительство лодок.

Вот тут он ошибся. Оскорбленный и поруганный казак уже разуверился в короле. Подыгрывать в авартюрах Владислава он больше не хотел. В его голове рождались совсем другие мысли. По пути из Варшавы он начал демонстрировать людям королевский «привилей», призывая браться за оружие – как бы за короля, но против панов. В Чигирине он неосторожно задержался, решил распродать оставшееся имущество. Но властям донесли о его речах, и Богдана снова схватили. Определили под надзор переяславского полковника Кречовского и доложили коронному гетману Потоцкому – высшему военному начальнику, казаки числились в его подчинении.

А Потоцкий запросто распорядился казнить смутьяна. Но его приговор запоздал. Пока его везли до Чигирина, Хмельницкий сумел сагитировать Кречовского, и они с отрядом в 150 человек ускакали в Запорожье. Как уже отмечалось, Сечь давно уже не была центром казачьей вольницы. Но некоторые казаки так и не ушли из здешних мест – как раз «волки», бесприютная и бессемейная сирома, которой некуда было податься («сирома» (запорож.) – люди необеспеченной жизни, бедняки. – Прим. ред.). Они гнездились небольшими группами на днепровских островах и притоках, строили хижины для жилья, промышляли рыболовством. К ним и явился Хмельницкий. Кликнул – они оживились, воспрянули, вспомнили былое. Собралось около 300 человек.

В январе 1648 г. они внезапно ворвались в Сечь и перебили гарнизон. Не давая полякам опомниться, неожиданным налетом захватили Кодак, теперь у них появились пушки. А в Сечь подтягивались другие казаки из окрестностей, с Украины, до которых долетели слухи, что вольное войско снова заявило о себе. Потоцкий, получив известия о мятеже, сперва недооценил опасность. Считал, что вспышка чисто местная, у Хмельницкого только маленький отряд. Для ликвидации бунта нужно поймать самого Хмельницкого. Чтобы не сбежал куда-нибудь в степи или к туркам, важно не спугнуть его, а выманить. Коронный гетман слал гонцов, приглашая его приехать на переговоры.

Казачий предводитель не отказывался, но и не приезжал. Отвечал на письма, перечислял условия примирения – восстановить Сечь, казачьи вольности, вывести с Украины польских солдат. Хотя на самом деле Богдан догадывался, что его намереваются обмануть, ничуть не верил, что поляки пойдут на какие-либо уступки. Он сам обманул Потоцкого. Ответы посылались от имени Хмельницкого, а его не было в Сечи. Он с сыном Тимошем тайно поехал в Крым. Здесь королевская грамота о нападении на турок еще раз сыграла свою службу. Богдан предъявил ее хану Ислам-Гирею и предложил заключить союз против Польши.

От вступления в полномасштабную войну на стороне казаков хан уклонился. Украинских повстанцев он оценивал невысоко. Побузят-побузят и сдадутся, или их опять передавят. Но участие в сваре сулило добычу, пленных. Ислам-Гирей поручил перекопскому мурзе Тугай-бею поддержать казаков. Как бы не от лица хана, а в частном порядке. Хмельницкий вернулся в Сечь, сообщил, что татары помогут, и его избрали гетманом. Он начал рассылать универсалы, призывая народ к восстанию.

А король до сих пор пребывал в уверенности, что Хмельницкий действует по его указаниям, готовит поход на Крым или турецкие города. Владислав писал Потоцкому, чтобы тот воздержался от боевых действий, продолжал переговоры. Но на Украине магнаты уже разобрались – беда им угрожает нешуточная. Чтобы не позволить мятежу разгореться, коронный гетман приказал немедленно ударить на Сечь. Поднял все наличные силы, имевшиеся в его распоряжении. 5 тыс. реестровых казаков под командованием Барабаша и Ильяша были отправлены на лодках по Днепру. Сын Потоцкого Стефан повел по берегу авангард из 5 тыс. конницы и пехоты, а следом выступили основные силы под командованием Потоцкого и Калиновского – 7 тыс. шляхты и наемников с большим количеством артиллерии.

Предводители поляков были настроены легкомысленно, они легко разгонят толпу сброда! Ехали, как на прогулку, останавливались для пирушек, поджидали отряды других магнатов. У Хмельницкого было всего 3 тыс. казаков с 4 орудиями, да пришли 4 тыс. татар Тугай-бея. Но казачий вождь был прекрасным командиром и воспользовался ошибками противников: тем, что они разделились на три части, и главный корпус далеко отстал от авангардов. К реестровым, плывшим по Днепру, послали агитаторов. Казаки взбунтовались, убили Барабаша и Ильяша и перешли на сторону повстанцев. 6 мая возле речки Желтые Воды войско Богдана обрушилось на лагерь Потоцкого-младшего и смяло его. Стефан был убит, победителям досталось 27 орудий.

Потоцкий-старший и Калиновский в это время находились под Черкассами. Получив донесение о разгроме, были в шоке. Повернули отходить назад. По дороге срывали злобу на мирных жителях, жгли села, разорили Корсунь. Казаки ринулись в погоню. Но поляки остановились, заняли сильную позицию, укрепились шанцами и рвами, ощетинились батареями. Однако душевный подъем повстанцев был настолько высоким, что один из казаков добровольно согласился пожертвовать жизнью. Его нарочно отправили в плен, и он умер под пытками, наговорив, будто у Хмельницкого 50 тыс. казаков и вся крымская орда. Враги переполошились, бросили укрепления, снова стали отходить. Потоцкий был старым и опытным военным. Марш организовал грамотно. Поляки шли, огородившись со всех сторон возами и пушками, как бы в подвижной крепости. В любой момент готовы были покосить нападающих залпами мушкетов и ливнем картечи.

Но и Хмельницкий мог потягаться с поляками в воинском мастерстве, а казачья тактика знала хитрые уловки на разные обстоятельства. Наперерез неприятелям был выслан отряд Кривоноса. Обогнал их и выбрал подходящее место, где дорога спускалась в глубокий овраг. Ее перекопали рвом, перегородили завалом. На крутом спуске порядок польской колонны сломался. Возы и пушки съезжали вниз, проваливаясь в ров. Возницы тормозили другие телеги. Возникли пробка и мешанина. Казаки из засады принялись расстреливать сбившуюся массу, а с тыла навалился Хмельницкий. После четырех часов рубки все было кончено. Потоцкий и Калиновский попали в плен, их отдали татарам. Часть их воинства перебили, другие сдались. И вот теперь-то пожар занялся по всей Украине. Десять лет копились страдания, унижения, ненависть к поработителям – и выплеснулись…

Воеводы русских порубежных городов и вернувшиеся из-за границы купцы сразу же доложили в Москву о восстании на Украине. А в Корсуни, первом городе, освобожденном запорожцами, Хмельницкий созвал раду – собрание казаков, горожан, крестьян, как бы представителей всей земли. Она постановила обратиться к русскому царю, просила помочь повстанцам и принять Украину под его власть. 8 июня 1648 г. гонцы Запорожского войска отправились к Алексею Михайловичу.


Быть с Польшей или без нее?

Первое посольство Хмельницкого попало в Россию в совершенно не подходящее время. Только что бунтовала сама Москва. Юностью и неопытностью Алексея Михайловича в полной мере воспользовалась боярская верхушка. Наставник царя боярин Морозов поощрял занятия набожного Алексея духовными вопросами, его отдых, охоты, а сам перехватил управление страной. Морозов и его приближенные взвинтили налоги, покатились злоупотребления. Народ прижимали, захватывали общинные земли и угодья, вымогали взятки. Состоятельных людей под разными предлогами привлекали к суду и разоряли, расхищались казенные деньги, жалованье военных. А жалобы недовольных до царя не доходили, просителей к нему не допускали. Но в России к такому не привыкли, и народ терпел недолго. Произошел «Соляной бунт». Москвичи погромили дворы зарвавшихся вельмож, некоторых убили. А Алексей Михайлович отреагировал примерно так же, как в свое время Иван Грозный. Сам вышел на площадь перед народом, покаялся, что допустил такие безобразия. Обещал взять дела управления на себя, лично контролировать их, защищая и оберегая подданных. Восстание сразу улеглось.

Когда приехали делегаты казаков, глава правительства Морозов был отправлен в ссылку, глава внешнеполитического ведомства Чистый погиб, их преемники еще не успели освоиться с должностями, царь и его окружение решали массу наболевших вопросов. Послов приняли, заверили в поддержке единоверцев. Но решать какие-то конкретные вопросы было не время. Да и следовало изучить, что будет дальше твориться на Украине. Алексей Михайлович сдержал слово, данное народу. Отныне он сам взялся за государственные дела, тщательно подбирал состав правительства. Реорганизовал приказ Сыскных дел, в чьи обязанности входило бороться со злоупотреблениями и должностными преступлениями. А для того, чтобы закрепить порядок и законность, был созван Земский собор, «всей землей» разработал и принял новый свод законов, Соборное уложение. Таким образом, бунт в Москве не взорвал и не развалил Россию, а сплотил ее вокруг царя.

В Речи Посполитой было иначе. Мятеж Хмельницкого стал искрой, от которой восстание распространялось во все стороны. Узнав о разгроме Потоцкого, крестьяне набрасывались на шляхту, панских управляющих. Вооружались чем попало, крушили имения. Войско Хмельницкого от Корсуни двинулось к Белой Церкви и быстро росло. Житель Стародуба Климов, вернувшийся с Украины, сообщал: «Сколько де войска и того сказать не уметь, потому что далее идут, и в который город придут, и тут де у них войско прибывает многое, изо всяких чинов русские люди».

Паны и шляхта пробовали сорганизоваться. На Полтавщине князь Иеремия Вишневецкий собрал 8 тыс. дворян и вооруженных слуг. Рубил и разгонял мятежников, громил села, стараясь запугать население. Истреблял всех, кто подвернулся ему под руку, уставил колами и виселицами дороги от Лубен до Переяслава. Хмельницкий прислал к нему гонцов – извещал князя, что армия Потоцкого уничтожена, требовал прекратить резню и вступить в переговоры. Вместо ответа Вишневецкий посадил казачьих послов на кол. Но против него уже шел отряд Кривоноса, это был противник посерьезнее, чем безоружные крестьяне, бабы и ребятишки. Сразиться с ним князь Иеремия не рискнул, отступил с левого берега Днепра на правый.

Здесь он тоже отметился страшными зверствами. Объявлял: «О, я накажу изменников так, что и свет не слыхал еще такой кары». Его воинство опустошало Подолье, Брацлавщину, оставляя после себя пожарища и трупы. Восставший Немиров взяли штурмом, и для жителей Вишневецкий придумывал казни как можно более страшные. Людей распинали, распиливали пополам, обливали кипятком и горячей смолой, сдирали заживо кожу. А князь при этом подзадоривал палачей: «Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают».

Однако террор уже не парализовал народ ужасом, не вгонял в трепет и безответное послушание. Наоборот, жуткие расправы подогревали озлобление малороссов. Натерпевшись и настрадавшись, они сводили счеты с давними мучителями. Полякам, попавшим в руки повстанцев, пощады не было. Современник писал: «По всему Подолью до самой Горыни пылали замки, города, местечки лежали в развалинах, кучи гнивших тел валялись без погребения, пожираемые собаками и хищными птицами; воздух заразился до того, что появились смертельные болезни. Дворяне бежали толпами за Вислу, и ни одной шляхетской души не осталось на Подолье».

А Хмельницкий разослал по Украине казачьи отряды Ганжи, Кривоноса, Небабы, Нечая, Павлюка, Половьяна, Морозенко. Они объединяли вокруг себя крестьян и начали действовать самостоятельными «загонами». Особенно умело командовал Кривонос. Организовывал разношерстных мятежников по казачьим правилам, обзавелся артиллерией. Отлично наладил и разведку, сваливался на врага внезапно, застигал врасплох. Поляки боялись его, как огня, считали колдуном. Освободив Полтавщину и усилившись здешними жителями, Кривонос повернул вдогон за Вишневецким, настиг у Староконстантинова, крепко потрепал в трехдневных боях и прогнал дальше на запад.

При этом все повстанцы причисляли себя к казакам. Ведь сами термины «мужик», «хлоп» были в Речи Посполитой унизительными, звучали примерно как «раб». Люди сбрасывали их вместе с панским гнетом. А если не «хлоп» – то «казак». Они ведь отныне были воинами, подчиненными гетмана Хмельницкого. Значит, состояли в Запорожском войске. Таким образом, «Запорожское войско» охватило всю Украину. Оно сейчас не делилось на реестровых и вольных, все были вольные, и все – «запорожские казаки», включая многие тысячи крестьян, никогда в жизни не бывавших в Запорожье.

Положение поляков осложнилось еще и тем, что Владислав IV не перенес свалившихся на него потрясений, расхворался и умер. В стране пошла полная анархия, теперь магнаты ссорились еще и между собой: кому вручить корону? А канцлер Оссолинский в отчаянии додумался только до одного – обратился к Хмельницкому, умолял заключить перемирие и обсудить претензии украинцев полюбовно. Что ж, казачий гетман не отказался. В политике он еще не имел никакого опыта, но был умным человеком, понимал: если уж восстание началось, его предстоит как-то завершить. А как?

Идея воссоединения с Россией носилась в воздухе, но еще не вызрела окончательно, оставалась неопределенной. Опять же, как воссоединяться, на каких условиях, захочет ли царь? Наряду с этим всплывали старые надежды, они казались вполне реальными. Если король будет защищать подданных от панов, если малороссов уравняют в правах с поляками, чего же еще желать? Хмельницкий отправил в Варшаву делегатов с весьма умеренным списком требований: увеличить реестр до 12 тыс., отменить унию, допустить казачьих представителей к выборам короля. Высказывал и пожелания, что реальная власть в стране должна принадлежать королю, перед ним должны отвечать за свои поступки все подданные вплоть до магнатов.

Но панов и шляхту, съехавшихся в Варшаву на сейм, подобные запросы глубоко возмутили. Как это – беспородное мужичье хочет выбирать короля? Да еще и требует переменить «святая святых» Речи Посполитой, отказаться от «свобод» и подчиняться королю? Как, в презренной, «рабской» Московии? Такие условия депутаты сейма восприняли как персональные оскорбления. Правда, они признавали, что в восстании виноваты сами землевладельцы и причиной стали «грехи наши да угнетение убогих». Но Вишневецкие, Конецпольские и примкнувшее к ним большинство сейма видели единственный выход их создавшегося положения – точно так же, как 10 лет назад, утопить Украину в крови.

Оссолинский и некоторые другие вельможи были настроены более осторожно. Доказывали, что гораздо более эффективными будут мягкие меры – пойти на частные уступки, перекупить Хмельницкого и других вождей. Куда там! Канцлеру заткнули рот. Вспомнили, что он и покойный король замышляли с казаками тайные интриги, Оссолинский едва избежал суда за государственную измену. Сейм отмел любые уступки, а повстанцам направил ультиматум – разорвать союз с татарами, выдать главарей и разойтись по домам. Любого, кто не подчинится, будет ждать смерть.

Впрочем, на то, что повстанцы добровольно покорятся, особо не рассчитывали. Одновременно с ультитатумом сейм постановил созывать войско. Но депутаты сразу же переругались: кому командовать? Ведь и коронного, и польного гетманов тоже не было – оба в плену. Самой подходящей кандидатурой был Вишневецкий, однако его назначать не хотели. Опасались, что он потом захватит престол. Шляхетская демократия пошумела и пришла к выводу, что нельзя допускать «диктатуры». Вместо одного командующего родила «триумвират» из Заславского, Конецпольского и Остророга. Хотя никто из них не был военным. Заславский отличался ленью, Остророг славился книжной ученостью, а Конецпольский, невзирая на свои огромные полномочия чигиринского старосты, получил этот пост в наследство от отца, был совсем молоденьким. Хмельницкий прозвал их «перина, детина и латина».

Но поляки на призыв сейма откликнулись дружно, армия стекалась огромная – 40 тыс. шляхты, 200 тыс. солдат и вооруженных слуг. Правда, и споры не прекратились. В войске оказалось слишком много высокопоставленных персон – 7 воевод, 5 каштелянов, 16 старост. Каждый считал себя не ниже командующих, приказы не выполнялись. Знать поехала на войну, как на пикник. Кичилась друг перед другом богатыми одеждами и оружием, взяла с собой парадные кареты, возы с лакомствами и винами, роскошные шатры, охотничьих собак, любовниц. Ну а как же, предстояло редкое развлечение, а для дам – острые и пикантные зрелища: как будут сажать на колья пленных, вешать их жен, насиловать и резать девок. Огромный обоз тащился еле-еле. Паны задавали пиры друзьям, а гайдуки и солдаты сразу пропили полученное жалованье и принялись грабить на своей территории. Львовский архиепископ (католический!) жаловался: «Королевские и шляхетские села опустошены до крайности; люди не в силах терпеть и разбегаются кто куда».

Но далеко путешествовать не пришлось. Хмельницкий, получив ультиматум сейма, уже шел навстречу. У него было 40 тыс. казаков, татары Тугай-бея и толпы плохо вооруженных крестьян. Сошлись под Пилявцами, противников разделяла болотистая река Иква. Через нее вела плотина, и Хмельницкий поймал врагов на элементарную хитрость. Приказал казакам отступить с плотины. Поляки клюнули, ринулись через реку. Но 13 сентября, когда часть из них переправилась, на них навалились главные силы гетмана, опрокинули, погнали обратно. Польские начальники слали к ним подкрепления, они сталкивались с бегущими, на узкой плотине возникла давка. По ней открыла убийственный огонь казачья артиллерия, заранее пристрелявшая плотину. Схватка перешла в побоище. А тем временем местные проводники, знавшие тропы через болота, вывели в тыл неприятелю корпус Кривоноса. Он налетел на польский лагерь. Некоторые из казаков переоделись татарами, это усилило панику. Среди шляхты пронесся слух, что подошел крымский хан со всей ордой. Части вражеского воинства перемешались и устремились в бегство. Бросали оружие, доспехи. Казаки гнались за ними и рубили. Захватили 120 000 возов с припасами, 80 орудий, драгоценностей на 10 млн злотых.

Польская армия, превратившись в неуправляемые толпы, удирала 300 км, до Львова. Дисциплину сохранил только корпус Вишневецкого. Он отбился от преследования и отходил организованно. А Хмельницкий снова разослал своих атаманов загонами. Очищая от противников «русскую землю», они прошли по Волыни и Полесью. Отряды Михненко, Небабы и Кривошапки двинулись в Белоруссию, заняли ряд городов. Сам Богдан подступал к Львову и Замостью, но брать их не стал. В грабежах богатых больших городов стихийные казачьи формирования могли увлечься и разложиться. А западнее лежали чисто польские земли. Малороссы там не получили бы поддержки. Наоборот, вторжение и погромы католических костелов подняли бы против них польских крестьян, мобилизовали шляхту.

Хмельницкий все это учел и выбрал другой вариант, политический. Удовлетворился тем, что Львов и Замостье уплатили приличный выкуп, остановился табором и возобновил переговоры с панами. Казалось, что это сулило больший успех, чем сражения. В Варшаве как раз открывался сейм, избирать короля. Разгром под Пилявцами должен был образумить поляков, а от Замостья до Варшавы казакам было не так уж далеко. Угрожая столице, Хмельницкий с полным основанием рассчитывал добиться решений сейма, нужных для Малороссии.

Действительно, восстание и позорнейшие поражения ничуть не пригасили разгула демократии. Выборные страсти разыгрались бурно. Претендентов на корону хватало, на разный вкус. Выставили свои кандидатуры князь Трансильвании Ракоци, Вишневецкий – но делегаты его дружно отвергли, боялись, как бы властный и крутой командир не подмял «свободы». Вмешалась и Москва, ее послы предлагали полякам избрать Алексея Михайловича или его сына младенца Дмитрия. Всерьез на это не нацеливались, просто продемонстрировали, насколько изменилось положение двух держав – ведь совсем недавно польский король объявлял, что царская корона принадлежит ему.

А реальных претендентов оказалось двое, и оба – братья покойного короля, Кароль Фердинанд и Ян Казимир. Причем оба стоили друг друга. Кароль Фердинанд был епископом вроцлавским и плоцким, за него стояла католическая партия, могущественные магнаты, его поддержал Иеремия Вишневецкий. Этот кандидат выдвигал программу не допускать никаких соглашений с мятежниками и истребить их без всякой жалости. А Ян Казимир состоял в ордене иезуитов. Но именно иезуиты действовали тонко и дальновидно. Задолго до восстания они трезво докладывали в Рим, насколько опасна ситуация в Речи Посполитой. Орден заблаговременно готовил собственные ходы, чтобы взять ее под контроль. Еще при жизни Владислава Ян Казимир получил соответствующие инструкции и помощь, заигрывал с мелкой шляхтой, изображал из себя противника панов. В народе о нем усиленно распускали слухи как о грядущем «добром короле». Теперь эта подспудная, но массированная реклама сыграла свою роль.

Шляхта на сейме орала за Яна Казимира, о нем говорили и среди повстанцев. А он направил тайных послов к Хмельницкому, сулил принять все условия казаков. Но вождь Малороссии как раз этого и добивался! Он подыграл Яну Казимиру, предъявил полякам ультиматум: если изберут Карла, казаки возобновят наступление. Депутатов сейма его заявление встряхнуло еще как! Возьмут мятежники столицу или нет, но кому хочется, чтобы они разорили твои имения? Насчет возможности выполнить программу Кароля Фердинанда после разгрома под Пилявцами шляхта сильно сомневалась, и 7 ноября 1648 г. королем провозгласили Яна Казимира.

Кстати, вскоре стало ясно, что его избрание уже согласовано с римским папой Иннокентием Х. Он разрешил короля-иезуита от монашеского обета безбрачия, дозволил ему жениться. Даже не просто жениться, а вступить в кровосмесительный брак. Он обвенчался с супругой собственного умершего брата Марией Луизой Гонзаго – Ватикан и иезуиты считали важным, чтобы Польша сохранила альянс с Францией. Снял ли Иннокентий X с короля еще один обет, который дают иезуиты, – безоговорочного повиновения руководству ордена история почему-то умалчивает.

Хотя договоренности с Хмельницким Ян Казимир начал исполнять. Официально утвердил его гетманом войска Запорожского, признал, что в трагедии виноваты поляки, обещал отменить унию. Границей украинской автономии признавалась река Случь. Король предписал Хмельницкому отвести казаков восточнее этой реки и запретил своим войскам переходить ее. Довольные казаки и жители Малороссии говорили: «От так, ляше! По Случь – наше!»

В декабре 1648 г. полки Хмельницкого торжественно вступили в Киев. Впрочем, даже из уроженцев Украины далеко не все восприняли их победу с восторгом. Православные дворяне уже привыкли считать себя в первую очередь польской шляхтой. Киевский митрополит Сильвестр Косов тоже привык иметь дело со знатью, а казаков и крестьян воспринимал как бунтовщиков против законных хозяев. Хмельницкого он встретил кисло, даже уклонился от благословения. Но в Киеве оказался проездом Иерусалимский патриарх Паисий, направлявшийся с визитом в Москву. Вот он-то порадовался успехам православных, благословил их.

Но Хмельницкий, вынудив Яна Казимира к соглашению, все равно не доверял ему. Он прекрасно знал, насколько легко в Польше лгут. Знал и о том, как мало значит король, даже если захочет исполнить обещания. Гетман держал в уме разные варианты развития событий. Получилось что-то урвать у поляков – хорошо. Но надо было пробовать и другое. Хмельницкий обратился к Паисию, просил ходатайствовать перед царем о помощи казакам и принятии Украины в подданство. В свите патриарха поехал полковник Силуян Мужиловский с грамотами для Алексея Михайловича.

И на этот раз Москва откликнулась. Мужиловский числился всего лишь сопровождающим, но его приняли как настоящего посла суверенного государства. Переговоры с ним вели высшие бояре. Царь удостоил его особой чести, встретился и беседовал лично. В России еще не до конца определились, как относиться к Хмельницкому, ведь он не отказывался от подчинения королю. Но Алексей Михайлович и его советники сочли, что Малороссию надо поддержать. Согласились помогать оружием, деньгами, отпустить на Украину «государевых людей» – донских казаков. Послали группу дворян для разведки и консультаций.

Что же касается опасений Хмельницкого относительно искренности «доброго короля», то они быстро стали оправдываться. Ян Казимир прислал к нему делегацию во главе с православным магнатом Адамом Киселем, она привезла гетманскую булаву, знамя. Король даровал амнистию повстанцам, увеличивал реестр до 15 тыс. Но за это требовал, чтобы казаки отступились от «черни», усмирили ее, а потом шли воевать против крымцев. Об отмене унии вообще как бы забылось. Словом, тут уж самому неискушенному политику становилось ясно – поляки намерены всего лишь расколоть воставший народ, чтобы снова скрутить в бараний рог. Возмущенные казаки показывали на блестящие гетманские регалии: «Зачем вы, ляхи, принесли нам эти цацки?» А Хмельницкий отрезал: «За границу на войну не пойду, саблю на турок и татар не подниму; достаточно дела и на Украине».

В Варшаву направили ответ: «Короля почитаем как государя, а шляхту и панов ненавидим до смерти и не будем им друзьями никогда». Перечислили встречные условия: уничтожить унию, не восстанавливать на Украине разрушенных костелов и запретить «селиться жидам», администрацию назначать только из православных. Потребовали, чтобы казачий гетман напрямую подчинялся только королю, а Киевского митрополита допустили заседать в сенате на равных правах с католическими епископами. Но могли ли польские паны и король-иезуит принять такие пункты?

Москва, в отличие от Варшавы, громких обещаний не давала, зато действовала конкретно и последовательно. В марте 1649 г. на Украину прибыл официальный посол царя Григорий Унковский. Среди казаков это вызвало взрыв восторга – их признали, Россия протягивала им руку. Унковский привез для казачьей старшины «государево жалованье». Однако вступлением России в войну посол пока не обнадеживал. Передал, что Алексей Михайлович готов принять Украину под свою руку, «если, даст Бог, вы освободитесь от Польши и Литвы без нарушения мира».

Хмельницкий остался этим очень недоволен, но жаловаться ему было, собственно, не на что. Лезть в драку очертя голову, играть жизнями собственных подданных, которых вверил ему Господь, Алексей Михайлович не желал. А фактически Россия уже вступила в борьбу, хоть и негласно. Унковский докладывал: «Козаки донские обещались выступить немедля, и многие из них уже пришли». Из Москвы рассылались инструкции пограничным воеводам – давать повстанцам убежище на нашей территории, им разрешили закупать «хлеб, соль и всякие запасы беспошлинно». Но не только хлеб и соль. Поляки жаловались: «Москва… хотя и подтвердила мир (с Польшей), тайно все доставляла Хмелю: продовольствие, порох, пули и пушки».

Восстание на Украине вызвало широкий резонанс по всей Европе. В Риме и Вене обсуждали, чем можно подсобить Польше, в Стокгольме – нельзя ли воспользоваться ситуацией. Османская империя поспешила прислать к Хмельницкому посольство, заключила с ним договор о дружбе. Стороны обязались не нападать друг на друга, развивать торговлю, турки открыли казакам свободный доступ в свои порты. В Стамбуле считали договор крайне выгодным. Черноморским городам обеспечивалась безопасность от запорожских набегов, а дальше кто знает? Почему бы не втянуть Украину в подданство султана?

А в Англии недавно произошла революция. Захвативший власть Оливер Кромвель, предводитель воинствующих протестантов, увидел в Хмельницком возможного союзника, прислал к нему личное письмо, накрутив пышный титул: «Богдан Хмельницкий, Божьею милостью генералиссимус греко-восточной церкви, вождь всех казаков запорожских, гроза и искоренитель аристократии, покоритель крепостей, истребитель римского священства, гонитель язычников, антихриста и иудеев». Правда, англичан больше интересовал не военный союз, а торговля. А британский диктатор и гетман были фигурами совершенно разного масштаба. Кромвель командовал армиями по нескольку тысяч бойцов, имел плохое домашнее образование, на родном языке писал с ошибками, никогда не читал книг и был человеком совершенно неотесанным – иностранным послам приходилось объяснять ему, какие государства существуют на Балтике. Хмельницкий же получил два образования, свободно владел пятью иностранными языками, водил в битву стотысячные полчища и управлял страной куда больше Англии.

А уж для кого освобождение Украины обернулось крупнейшей катастрофой, так это для евреев. Повстанцы истребляли их наравне с поляками. Да и то сказать, одни были угнетателями, другие – их пособниками. Никто ведь не заставлял притеснять, хищничать, оскорблять религиозные чувства. В пожаре стихийного гнева не разбирали, где виноватые арендаторы, а где их родственники или работники. Было разгромлено более 700 иудейских общин, погибло 100 тыс. евреев. Конечно, за точность «круглой» цифры ручаться не приходится. Разве кто-нибудь считал перебитых и сумевших спастись? Но сами эти цифры свидетельствуют, какой размах приняло «арендаторство» на Украине и как крепко успели насолить пришельцы населению.


Сабли и дипломатия

Ян Казимир заведомо не собирался о чем-либо договариваться с Хмельницким. Пересылались делегациями и обсуждали требования только для видимости. А сейм в это же время санкционировал созыв посполитого рушенья, общего ополчения шляхты. К Хмельницкому подослали шпионов, пытавшихся организовать заговор в его окружении. Правда, их выявили и казнили, но сразу же открылись и боевые действия. Вишневецкий не стал ждать короля, самостоятельно вторгся на Украину. В Литве был свой главнокомандующий, Радзивилл. Он тоже начал операции раньше поляков. Прошел, карая повстанцев, по Белоруссии, отбил у них Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

Тогда и Хмельницкий издал универсал: «Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады». 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей – Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь, с огромной добычей, теперь прикатила вся орда. С неприятелем столкнулись у крепости Збараж. К Вишневецкому подтянулись еще пять магнатов с полками шляхты. Обнаружив массу казаков и крымцев, многие хотели отступать, но Вишневецкий удержал их. Построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил. Однако дисциплина в Польше оставалась традиционной – хуже некуда. Посполитое рушенье собиралось вяло. Король двинулся к фронту, но делал по пути долгие остановки. Ждал, когда подтянутся шляхтичи, проигнорировавшие призыв.

А тем временем под Збаражем казаки осадили лагерь Вишневецкого. Окружили его валами выше польских укреплений, втащили на них пушки, простреливали расположение. Начали придвигать валы все ближе к неприятельским. Полякам пришлось строить внутри своего пояса обороны еще один. Но казаки были привычны к земляным работам, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Панские воины вынуждены были оттягиваться назад, насыпать новые внутренние кольца. Лагерь стеснился на узком пятачке. У поляков закончалось продовольствие, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю. Один их них пробрался через осаду, доставил письмо, что пороха хватит лишь на 6 дней, а еды нет совсем.

Только теперь Ян Казимир ускорил марш к Збаражу, но население было на стороне Хмельницкого, он сразу узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу Яну Казимиру. Устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам реки Стрыпа. Долина была болотистой, дожди превратили ее в месиво. Поляки навели мосты через Стрыпу, начали переправляться. А когда их разделила река, из густого тумана налетели казаки и татары. Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: «Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших». Да какая уж слава! В ужасе разбегались, прятались. Посол Кунаков описывал, как «на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом». Разгром был полный, избиение поляков прервала только ночь.

Ян Казимир уже и сам решил сбежать, однако канцлер Оссолинский подсказал другой выход. «Отлучить татар от казаков». Король отправил к хану самого канцлера, и договориться удалось очень легко. Ислам-Гирей рассуждал со своей точки зрения. Прикидывал, что полное крушение Польши для него совсем не выгодно, этим воспользуется Россия. Между поляками и украинцами лучше сохранять неустойчивое равновесие, чтобы вмешиваться самому. Заключили соглашение, что король выплачивает хану 200 тыс. талеров и дань, которую не посылали в прошлые годы. А секретным пунктом орде дозволялось на обратном пути «городы и уезды повоевать», поживиться за счет Украины. Хан вызвал Хмельницкого и потребовал немедленно замириться, иначе татары повернут оружие против него. Куда было деваться казачьему гетману?

Едва рассвело, битва возобновилась. Казаки рубили поляков на возах, в обозах, добрались до королевской кареты. Но в ставке Ислам-Гирея уже подписывали мир, и Хмельницкий, ворвавшись на коне в эпицентр побоища, остановил его. Впрочем, Зборовский договор закрепил полную победу повстанцев. Реестр казаков увеличивался до 40 тыс. Три воеводства, Киевское, Брацлавское и Черниговское, получали автономию: все руководящие посты передавались православным, запрещалось размещение польских войск, въезд иезуитов и евреев. Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, о возврате Православной церкви храмов и монастырей, отнятых католиками и униатами.

Увы, для многих жителей Украины примирение обернулось бедой. Татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнали тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки. Распространялись слухи, что он таким способом расплатился с союзниками. Однако бурная волна возмущения всплеснула и в Польше. Расшумелась та самая многочисленная шляхта, которая на войну так и не приехала, отсиделась по поместьям. Кричала, что договор унизителен для «польской чести». Подхватили владельцы украинских земель – как им теперь хозяйничать в своих поместьях? Вмешался и Рим, папа предлагал 150 тыс. золотых скуди на продолжение войны. Сейм раскипятился. Королю угрожали рокошем (мятежом), договор объявляли недействительным.

И тут-то впервые подала голос Россия. В Москву прибыло польское посольство, объявить о восшествии на престол нового короля – но его вдруг отправили назад «без дела». То есть вообще не приняли. А на сейм пожаловал русский посол Кунаков. Об обстановке в Речи Посполитой он доложил: «Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало». Присмотрелся, разведал, что к чему, – и неожиданно учинил скандал по поводу «умаления чести» царя. Заявил: «Даже помыслить непристойно и страшно», что «радные паны» в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича. «Умаление чести» по тогдашним канонам дипломатии было совсем не мелочью. Да и сам царь в ответе Яну Казимиру выговорил, будто нерадивому школьнику, – дескать, король «непристойно» назвал своего покойного брата Владислава «великим светилом христианства, просветившим весь свет», а в мире лишь «одно светило всему, праведное солнце – Христос». В общем, было ясно, Россия ищет повод для ссоры. А хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя. На Западе во все времена издавалось немало подобной макулатуры, и посол рассудил, что сейчас-то она пригодится.

На сейм приехала и делегация Малороссии во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Конечно, митрополит был не лучшей фигурой для отстаивания казачьих интересов, но уж какой есть, сменить предстоятеля украинской церкви Хмельницкий не мог. Он лишь напутствовал Косова предельно красноречиво: «Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре». А в Варшаве Кунаков сразу же сошелся с Нестеренко. Усиленно показывал, будто ведет с ним секретные переговоры. Поляки переполошились, поспешили отправить русского посла на родину.

Но вмешательство Москвы заставило их крепко нервничать и убавить амбиции. Сейм все-таки утвердил Зборовский договор, хотя поляки при этом слукавили, утвердили «без внесения в сеймовую конституцию». Попросту говоря, сохранили за собой право отменить его.

Да паны и не скрывали, что считают договор позорным. Его сразу же нарушили, Киевского митрополита в сенат не пустили. Зато от Хмельницкого требовали строгого исполнения условий – пускай он оставит 40 тыс. реестровых казаков, всех прочих повстанцев вернет в «хлопское» состояние, допустит хозяев вернуться в украинские поместья. Но и казачий гетман не желал буквально соблюдать договор. Он отчетливо видел – поляки темнят. Хотят перессорить народ Малороссии между собой. Царским послам Неронову и Богданову он уверенно заявлял – война возобновится. Хмельницкий пресекал явные безобразия, казнил 20 человек за убийство шляхтича в Киеве. Издал универсал, что люди, не записанные в реестр, обязаны подчиняться законным хозяевам. Однако польская пропаганда ловко на этом сыграла – принялась распространять королевский манифест, что мятежников отныне будут усмирять совместно коронные и казачьи войска. На Украине это вызвало шквал негодования, казачьи предводители отказывались повиноваться Хмельницкому.

Да и то сказать, его положение было трудным. Раньше реестр в 40 тыс. показался бы казакам недостижимой мечтой. А сейчас против поляков поднялся весь народ. Получалось, что 40 тыс. человек обретут человеческие права, а остальные снова должны смириться с положением рабов! Хмельницкий лавировал, искал выход. В свой, гетманский реестр он вместо 40 тыс. вписал 50. Добавил еще один реестр, как бы для персонального войска сына Тимоша – 20 тыс. Придумал и новое правило, что «наймиты», работники казака, тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Но поляки с такими нарушениями договора никогда не согласились бы.

Да и вообще, мир между вчерашними порабощенными и их поработителями не мог быть прочным. Он начал рваться почти сразу. Землевладельцы возвращались в свои имения, а крестьяне их знать не хотели, выгоняли вон. Магнаты посылали отряды слуг, пытались смирить подданных порками и виселицами – и тут же опять восстали Волынь, Брацлавщина. А их поддержала Сечь. В конце 1648 г. Запорожский Кош снова возродился. После освободительного похода по Украине сирома вернулась сюда. Куда же ей еще было идти? Здесь был ее дом. Привела с собой товарищей, самых крутых и отчаянных – таких же, как они, потерявших родные хаты, семьи и заразившихся идеей жить по законам «лыцарского братства». Восстановили традиции десятилетней давности. В составе «Гетманщины», как стали называть часть Украины, попавшую под власть Хмельницкого, Сечь стала особым районом, и ее позиция очень много значила. Гетман мог играть в дипломатию, принимать те или иные решения – но будет ли их выполнять Сечь, определяла она сама.

Королевское правительство взывало к Хмельницкому – если уж он возглавляет власть в восточных воеводствах Речи Посполитой, пускай подавляет бунтовщиков. Но гетман эти обращения проигнорировал. Панским орудием против родного народа он быть не желал. Но и общая анархия его абсолютно не устраивала. Хмельницкий продумал и ввел новое устройство Украины. Страну он разделил на 16 полков, полки делились на сотни. Это были как военные, так и административные единицы. В мирное время ими управляли полковники и сотники, а на войну они выставляли войсковые части и подразделения. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин. Киев к этому времени был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин – казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где только можно, налаживалось его изготовление на месте.

Вокруг гетмана стали один за другим появляться дипломаты разных стран, и каждый пытался перетянуть Хмельницкого в русло своей политики. Под видом венецианского посла приехал эмиссар Ватикана Вимина, уговаривал Богдана воевать с Османской империей. Турецкий султан выражал готовность принять Украину в подданство, приказывал крымскому хану помогать ей. Но Ислам-Гирей не обращал внимания на распоряжения из Стамбула. Польша была ослаблена, и главную опасность он видел в усилении России. Ханские послы в это время ездили в Варшаву и даже в Швецию, предлагали вместе ударить на «московитов». Ислам-Гирей надеялся привлечь к войне и Малороссию, чтобы поссорить ее с русскими. Для поляков такие проекты были совершенно несвоевременными. Государство развалилось, куда уж с царем воевать? Но варшавские дипломаты зачастили в Бахчисарай, со своей стороны подталкивали хана напасть на Россию.

Украине предстояло выбирать, в какую сторону повернуть. А выбор зависел не только от Хмельницкого. На устах у простонародья была единоверная и единокровная Россия, справедливая власть царя. Богатую казачью старшину и киевское духовенство больше устроил бы другой вариант – автономия в составе Польши. Жить примерно так же, как Молдавия, Валахия или Крым в составе Турции. До поры до времени и сам Хмельницкий не терял надежды, что это возможно. Но чем дальше, тем более однозначно он убеждался: казачья православная автономия в Речи Посполитой – несбыточная химера. Католики и паны никогда не допустят ее. Оставался один путь, к России.

Сам ход событий вел Украину к сближению с ней, а правительство Алексея Михайловича было достаточно мудрым, чтобы поддерживать естественный процесс. Украина была разорена войной, множество крестьян погибло или ушло сражаться. Поля остались невспаханными и незасеянными, над страной нависла угроза голода. Спасла Москва, поставляла продукты бесплатно или продавала по дешевым ценам. Воеводы докладывали царю, что из Севска, Рыльска, Белгорода, Комарицкой волости «весь хлеб пошол в Литовскую сторону». Хмельницкий горячо благодарил Алексея Михайловича за то, что «велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли».

Между тем Польша скребла деньги, нанимала солдат, готовила в 1650 г. очередное наступление на Украину. Но в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины и с ходу объявили – поляки нарушили «вечный мир» с Россией! Потому что в Поляновском договоре 1634 г. значилось, «чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете». Вывалили и «бесчестные книги», привезенные из Варшавы Кунаковым. Потребовали публично сжечь тиражи, казнить авторов, издателей, а также владельцев мест, где располагались типографии.

Паны крутились, как на сковородке. Доказывали, что за книги правительство не отвечает и по польским законам за это казнить не положено. Но русские не хуже их знали порядки в Речи Посполитой – там действовала жесткая цензура. Любые сочинения, которые королевские чиновники и духовенство сочли вредными, сурово преследовались. Насчет ошибок в царском титуле польские дипломаты возражали, что они допущены не в правительственных документах, а в обращениях частных лиц. Пушкины выслушивали и соглашались – ну так в чем проблема? Казните этих лиц, и дело с концом. Сразу и представили перечень, кого казнить: Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского…

В сенате сидели не наивные люди, демарши с книгами и титулами они восприняли как целенаправленные придирки. А потом, поспорив и поломавшись, русские послы выдали новый сюрприз. Согласились, что так и быть, можно поладить миром. Но за это поляки должны отдать Смоленск и прочие города, отнятые у России, и приплатить полмиллиона злотых. Иначе «вечный мир» будет расторгнут… Паны были в полном трансе. Москва определенно искала войны! Планы срочно пересматривались, войска перебрасывались к русской границе. Вторжение на Украину пришлось отменить.

Но царское правительство добивалось именно этого. На самом деле оно не стремилось к столкновению, а только серьезно предупреждало поляков. Алексея Михаловича прозвали Тишайшим. В истории России он был одним из самых ответственных государей. Он твердо знал, что державу вверил ему Сам Господь – но Господь и спросит с него. Насколько царь обеспечивал правду среди своих подданных, как заботился о них? Война была крайним средством, когда людям придется идти на смерть и страдания. Ради помощи православным братьям это было бы оправдано. Тем не менее царь считал войну преждевременной. Сперва надо было испробовать иные меры, вдруг их окажется достаточно?

Богдан Хмельницкий по своему складу был другим человеком. Горячим, порывистым, да и опыта у него не хватало. Он поставил на карту все и хотел, чтобы другие поступали так же. Осторожности царского правительства он не понимал, сердился. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят. Гетман любил и крепко выпить, во хмелю порой срывался, даже как-то кричал на русского посла: «А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится». Конечно, эти слова тоже передавались в Посольский приказ, доходили до Алексея Михайловича. Но русские умели быть обидчивыми на «бесчестные словеса» только тогда, когда это требовалось. А к всплескам эмоций гетмана государь и его советники относились снисходительно. Просто делали вид, будто не знают о них.


Ляхи атакуют

В 1650 г. Ислам-Гирей поднял всю орду в поход на Россию. Расположился лагерем на притоке Днепра, реке Орель, слал гонцов к Хмельницкому. Требовал, чтобы и он, как татарский союзник, присоединился к набегу. Но царские воеводы вовремя узнали о подготовке набега. Под Тулой развернулась большая армия боярина Трубецкого. Тут уж татарам пришлось задуматься – пожалуй, поход на север был слишком опасным.

А Хмельницкий вел собственную игру. От ханских приглашений он уклонился – ссылался, что ему угрожают поляки. Но, в свою очередь, звал татар в другую сторону, на Молдавию. В гетманской голове вызрел очередной план, женить сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупула, Домне-Розанде. Таким образом сложится союз малых государств. Малороссия с Молдавией. Глядишь, присоединятся Валахия, Трансильвания. Такой союз сможет быть самостоятельной политической силой, а родство с молдавской династией поднимет авторитет Хмельницкого на международной арене. Лупулу он отписал по-простому, по-казачьи: «Сосватай, господарь, дщерь свою с сыном моим Тимофеем, и тоби добре буде, а не виддашь – изотру, изомну, и остатку твоего не останется, и вихрем прах твий розмечу по воздуси».

Молдавский властитель был совсем не в восторге от перспективы породниться с безродным «мужиком». Его старшая дочь была замужем за литовским гетманом Радзивиллом, а Домна-Розанда считалась красавицей с богатейшим приданым. Да ведь появлялись и кое-какие права на молдавский престол! В общем, она была завидной невестой, и ее руки добивалось сразу несколько высокопоставленных польских вельмож. Сам коронный гетман Потоцкий, его заместитель, польный гетман Калиновский, Иеремия Вишневецкий. Лупул воззвал о помощи к этим женихам, они заверяли, что не оставят в беде господаря и его дочку. Лупул послал Хмельницкому высокомерный отказ.

Но он поступил опрометчиво. Грозный вождь Малороссии шутить не собирался. Он выделил сыну войско. А крымцы прикинули, что набрать пленных молдаван куда проще, чем сражаться с армией Алексея Михайловича, тоже повернули коней.

Польские женихи Домны-Розанды не успели предпринять ничегошеньки. Тимош Хмельницкий с 15 тыс. казаков и 20 тыс. татар бурей пронесся по Молдавии, захватил ее столицу Яссы. Перепуганному Лупулу было уже некуда деваться. Согласился на все. Отстегнул немалую контрибуцию, официально объявил дочку невестой Тимоша.

Поляков подобные дела Хмельницкого чрезвычайно злили. А для того, чтобы поссорить Украину с Россией, они не жалели никаких усилий. Паны «по-дружески» предупреждали царских послов, что нельзя помогать восставшим, ведь они могут заразить мятежным духом русских крестьян. В Москву приезжали посольства из Варшавы – специально для того, чтобы предостеречь, дескать, Хмельницкий – союзник хана, вместе с крымцами готовит нападение на Россию. Привозили настоящие и поддельные копии переписки Хмельницкого с татарами и турками. За эти «услуги» просили, чтобы царь вместе с поляками ударил на Украину, продал продовольствие для польской армии, разрешил ей в ходе боев заходить на русскую территорию.

Но Алексей Михайлович и его бояре не позволили задурить себе головы. «Дружеские» предупреждения оставляли без ответа. Просьбы о содействии вызвали обратный результат – царь запретил любую торговлю с поляками, а с подданных «Гетманщины» распорядился вообще не брать пошлин. В Москве знали и о том, кто именно натравливает крымцев на Россию. К Хмельницкому отправили царских доверенных Лопухина и Степанова, просили достать грамоты Яна Казимира, где он подстрекает хана к войне. Поясняли – нужно, чтобы «Яна Казимира короля неправда и вечному докончанью нарушение было ведомо подлинно». Царю требовались доказательства, что Польша преступила мирный договор. Алексей Михайлович намеревался предъявить их Земскому собору.

Эти меры предпринимались не случайно. Польский сенат уже принял тайное решение воевать, а переговоры с Хмельницким всего лишь «симулировать». Вдобавок умер осторожный канцлер Оссолинский, а при разборе его бумаг нашли письма к казакам покойного короля Владислава. Среди магнатов они вызвали ураган возмущения. Оссолинского заклеймили «здрайцей» – изменником. Стало быть, и Зборовский договор был заключен предателем. Новым канцлером паны провели своего ставленника епископа Лещинского, ярого врага Православия и России. Хмельницкий в это время прислал в Варшаву делегацию. Он, в общем-то, и хотел, чтобы новый канцлер подтвердил Зборовский договор, напоминал о пунктах, которые не были выполнены, – отменить унию, возвратить Православной церкви отнятую собственность, допустить представителей Украины в сенат и на сейм.

Однако обращение казаков лишь подлило масла в огонь. Мятежные «хлопы» смеют указывать высокородным панам и шляхтичам! 15 января 1651 г. разбушевавшийся сейм постановил – поднимать посполитое рушенье. А Калиновский и Лянцкоронский с королевскими наемниками и собравшейся к ним шляхтой сразу же, без всяких объявлений войны, ринулись на Украину. Там догадывались об опасности. Возле границы, в Красном, сосредоточился один из лучших полков Хмельницкого, Брацлавский, под командованием Нечая. Но казаки беспечно бражничали, и их накрыли тепленьких. Нечай погиб, полк разнесли подчистую.

Победители не отказали себе в удовольствии потешиться над побежденными. Жену Нечая признали колдуньей, дико пытали и посадили на кол. Казнили всех пленных, расправились с жителями Красного. Мучили детей, измывались над бабами, и истребили полностью, от мала до велика. Таким же образом уничтожали по пути села, вырезали городки Шаргород и Ямполь. Но в Виннице стоял со своим полком еще один знаменитый повстанческий начальник, Богун. Он уже ждал нападения, укрепился и отразил атаки. А потом подоспела подмога, и врага отогнали.

Россия отреагировала на возобновление кровопролития жестко. Царь созвал Земский собор о «литовском деле». Он открылся 19 февраля 1651 г., и Алексей Михайлович повелел объявить делегатам «литовского короля и панов рады прежние и нынешние неправды, что с их стороны совершаются», а также «запорожского гетмана Богдана Хмельницкого присылки, что они бьют челом под государеву высокую руку в подданство». Высший орган России оказался единодушным – делегаты высказались за разрыв с Польшей и принятие Украины под власть царя.

Но Алексей Михайлович все-таки не вынес на Собор два окончательных вопроса – о сборе чрезвычайного налога на войско и о самом вступлении в войну. Он хотел узнать мнение «всей земли», а полякам дать последнее, самое крайнее предупреждение. Неужели даже такое не подействует? Если нет, ну что ж, тогда и впрямь не грешно будет взяться за оружие. А делегаты, вернувшись по домам, расскажут, что говорилось на Соборе. «Вся земля» узнает о королевских и панских «неправдах», будет настраиваться, что война предстоит справедливая.

Россия взялась помогать украинцам уже открыто. Черниговскому казачьему полку Шохова разрешили пройти через Брянский уезд, из Москвы было велено выделить ему проводников, «людей добрых и знающих», мобилизовать крестьян для починки мостов. 6 тыс. казаков проследовали через российскую территорию, ударили в тыл литовцам, овладели Рославлем и Дорогобужем. В приграничные города направлялись дополнительные силы, и Радзивилл докладывал в Варшаву, что вблизи литовских рубежей «полно московских войск», просил подкреплений.

Однако предпринять каких-то более серьезных мер русские не успели. События развивались слишком быстро. На этот раз панская и католическая пропаганда поработала ударно. Магнаты не отлынивали, вовремя приводили свои отряды, подстегивали мелкую шляхту. Под Люблином в сжатые сроки собралась 150-тысячная армия. Из Рима прислали золотой меч, освященный самим папой. 20 апреля папский нунций Торрес препоясал им короля, присвоил ему звание «защитника святой веры», а всем участникам похода от лица папы отпустил любые грехи, как прошлые, так и будущие. Вытворяй что хочешь!

А вот на Украине до сплочения и общего воодушевления было далеко. Некоторые казачьи предводители завидовали Хмельницкому. Считали, что они ничуть не хуже справились бы с ролью вождя. Другие были недовольны его политикой. Этим пользовались поляки, заводили среди казачьей старшины тайные связи, подкупали противников гетмана обещаниями, золотишком. Нашептывали – зачем заступаться за какую-то чернь? Без нее можно примириться с королем, он пожалует и наградит. Полковники опасались выступать против Хмельницкого, но митрополит Косов отказался благословить казаков на войну. Благословил грек, митрополит Коринфский, ехавший в это время через Украину в Москву. К гетману снова пришел Ислам-Гирей с татарами, собралось 200 тыс. казаков, татар, кое-как вооруженных крестьян. 20 тыс. человек под командованием полковника Небабы Хмельницкий отрядил в Белоруссию, прикрыться от литовцев. А сам с основными силами выступил навстречу королю. В июне сошлись в болотистой долине реки Стырь у города Берестечко.

И в это же время, совершенно некстати, наложилась личная драма Хмельницкого… После победы он вернул себе Суботов, нашел и полячку Елену, увезенную Чаплинским. Она заверила, что по-прежнему влюблена в Богдана. Ее католический брак получался насильственным, а стало быть, недействительным. Елена стала гетманской супругой. Но она оказалась крайне легкомысленной особой. Муж теперь редко заглядывал на хутор, и женушка распахивала объятия другим. Скрыть это было невозможно, доходило и до Хмельницкого, но он страстно любил жену, все слухи и доносы считал клеветой. Зато сын Тимош возненавидел молодую мачеху. К нему стекались сведения, что Елена позорит и обманывает отца, и он решил действовать сам. Когда Богдан уехал с войском, сын задержался, собирая подкрепления, и слуги сообщили – к мачехе пожаловал любовник. Тимош нагрянул, накрыл их в постели. Приказал раздеть их, связать обнявшимися и в таком виде повесил на воротах.

Хмельницкий узнал об этом накануне битвы и был настолько потрясен, что с горя запил. Казаки и татары начали сражение без него, под командой полковников и мурз. Атаковали без общего руководства, вразнобой, понесли тяжелые потери. Хан взбеленился. Вместо легкой победы, как в прошлый раз, он лишился 6 тыс. всадников. Ислам-Гирей был ревностным мусульманином, презирал пьянство, орал на полковников: «Ну что? Проспался уже ваш Хмель? Он обманывал меня нелепыми баснями, будто польское войско слабо и неопытно. Ступайте к нему, пускай идет сперва сам выбирать мед у этих пчел, да пускай прогонит прочь такое множество жал!»

А поляки, отразив натиск, перешли в контратаки, оттесняли казаков в болота. Когда стало совсем тяжело, появился Хмельницкий, очухавшийся с похмелья, но в этот момент вдруг пронеслась весть – татары уходят. Ислам-Гирей без предупреждения снял орду и повел прочь. Хмельницкий передал командование полковнику Джеджалию и поскакал за ханом, надеялся вернуть его. Однако вышло еще хуже. Татары захватили его и силой увезли с собой. Поход они окупили с лихвой. Рассыпались загонами и набирали в полон женщин с детьми – боеспособные мужчины ушли на войну, села лежали беззащитные.

Казаков ошеломили и уход татар, и исчезновение гетмана. Они дрогнули, стали откатываться к притоку Стыри Пляшевке. Командиры все же сумели сорганизовать их, они огородились таборами из телег, и сломить их поляки не смогли. Подступы к возам устлали трупы шляхтичей, солдат, и паны прекратили штурм. Задумали взять казаков измором. Обложили лагерь с трех сторон, с четвертой были речка и топкое болото. Масса измученных людей стеснилась на небольшом пространстве, еды не было. Куда они денутся? Повстанцам продиктовали условия – разоружиться и выдать начальников, рядовым пообещали амнистию. Хотя королевское окружение приняло другое решение: когда сдадутся, перебить всех до единого.

Полковник Богун, сменивший в руководстве Джеджалия, все-таки нашел выход. Приказал собрать все подручные материалы – седла, тулупы, жерди, разобрать на доски телеги. Из них тайно строили плотины и гати через болото. В ночь на 30 июня осажденные начали выходить из ловушки. Полк Богуна выбрался благополучно. Но остальное войско было перемешано, командование утрачено, среди казаков хватало неопытных крестьян. Кто-то счел, что начальство хочет их бросить, кто-то боялся не успеть. Беспорядочные толпы хлынули к гатям, порушили их своей тяжестью, провалившиеся тонули в трясине.

Поляки сперва не поняли, что происходит. А когда разобрались, ворвались в лагерь, принялись рубить мечущихся людей. Бойня шла целый день, пока не стемнело. 300 казаков засели на острове, отбили все атаки. Ян Казимир, восхищенный их мужеством, объявил, что дарует им жизнь. Но они отвергли королевскую милость и продолжали драться, пока не полегли. Из армии Хмельницкого спаслись лишь те, кого вывел Богун, и счастливчики, которым удалось пересидеть резню где-нибудь в зарослях и уйти под покровом ночи.

Добить обескровленную Украину не составляло особого труда. Но… опять сказалось польское разгильдяйство. После победы шляхтичи заговорили, что они устали, поиздержались, пора распускать ополчение. Посол Богданов доносил: «Посполитого де рушенья люди и день в обозе не стояли, все разъехались и без королевского повеления по домам». Уехал и Ян Казимир – посверкать на победных торжествах. В армии остались только отряды магнатов и коронные войска. Возглавили ее Вишневецкий и Потоцкий, двинулись вглубь Украины. По дороге поголовно резали жителей, скот, поджигали селения. Шляхтич Мясковский описывал, что оставалось после них: «Ни городов, ни деревень, одно поле и пепел. Не видать никого живого: ни людей, ни зверей, одних разве птиц в воздухе».

А из Белоруссии наступали литовцы Радзивилла. Против него выдвинулся отряд Небабы, но в нем было много нестойких и неумелых крестьян. Радзивилл разгромил их под Репками, недалеко от Чернигова, и 26 июля занял Киев. Население в ужасе разбегалось куда глаза глядят. Но массовые расправы над мирными жителями дали и другой эффект – совсем не тот, на который рассчитывали каратели. Люди осознавали: пощады им все равно не будет. Ожесточались и дрались насмерть, с отчаянием обреченных. Вокруг казачьих командиров, даже рядовых казаков, возникали отрядики. Мелкие, но их было множество. Радзивилл занервничал – как бы ему не очутиться в окружении. Оставил Киев и ушел на соединение с Потоцким, а киевляне сами сожгли свой город, чтобы в нем не расположились вражеские войска.

Хмельницкий еще из плена послал в Москву своих доверенных Савича и Мозырю, очередной раз просил царя о заступничестве. А потом генеральный писарь Выговский привез хану большой выкуп, и гетмана отпустили. Казалось, все кончено – восстание разгромлено, войско погибло, страна залита кровью. Но в катастрофической ситуации Хмельницкий проявил железное самообладание. Личная трагедия, поражения, смерть товарищей – гетман сумел перешагнуть через все это, взять себя в кулак. По сути, надо было начинать заново, и он начал. Появившись на Украине, призвал людей к оружию, и россыпь отрядов потекла под его знамена.

Армия возрождалась в считанные недели. В каждом городишке паны встречали все более сильный отпор. Загоны повстанцев появились в тылу у них, отбили Винницу, Паволичи, Фастов. В опустошенной стране трудно было достать продовольствие и фураж, польскому войску приходилось подтягивать пояса. Подкреплений из Польши не было. Массы трупов отравляли воздух и водоемы, среди солдат началась смертоносная эпидемия. 10 августа умер самый непримиримый гонитель православных, Иеремия Вишневецкий. Без его железной руки стала ломаться дисциплина. Шляхта и наемники требовали возвращаться по домам, вот-вот могли взбунтоваться, и панам пришлось согласиться на переговоры с казаками.

Они открылись в Белой Церкви, шли долго и трудно. Польская делегация во главе с Киселем даже слышать не желала о подтверждении Зборовского договора. Настаивала на сокращении реестра, автономной украинской территории, урезании казачьих прав. Но в Белой Церкви, кроме делегатов от гетмана, собралась масса казаков. Шумела и потрясала оружием, требовала вернуться к Зборовскому трактату, грозила расправиться и с послами, и даже с Хмельницким, если он согласится на панские условия. Полки повстанцев составляли отдельные делегации, вырабатывали собственные пункты. Переговоры несколько раз прерывались. Киселя и его коллег ограбили, едва не убили. Казаки кричали, что лучше уж воевать, бросались в атаки на стоявшее неподалеку польское войско. Но у них ничего не получилось. Потрепали неприятелей, но и самих побили.

Наконец, 18 сентября 1651 г. был подписан Белоцерковский договор. По сравнению со Зборовским, повстанцы были вынуждены очень серьезно сдать позиции. Казачий реестр сводился к 20 тыс. Из трех воеводств, Киевского, Брацлавского и Черниговского, автономное самоуправление сохранялось только в Киевском. Гетман лишался права сношения с другими государствами, на Украине располагались «на постой» королевские войска. Для народа это обернулось новой полосой испытаний.

Польский командующий Калиновский, сменивший заболевшего Потоцкого, принялся приводить к покорности Брацлавское и Черниговское воеводства, лишенные самоуправления. Вешал, четвертовал, сжигал «бунтовщиков». Под защитой солдат в поместья возвращались шляхтичи. Мстили крестьянам порками и казнями, выколачивали из них разграбленное имущество. Невыплаченные подати за три года восстания объявляли недоимками, заставляли внести их. К бедам добавились голод и моровое поветрие. Жители Украины во множестве потекли через границу, в Россию. Черниговский казачий полк Ивана Дзиноковского ушел от поляков в полном составе. Его приняли на царскую службу, разместили в новой крепости Острогожске. Других селили на Слобожанщине, в районах Оскола, Воронежа.

Поляки возмущались, их послы в Москве жаловались, что беглых «хлопов» тепло встречают на русской земле. Но их протесты оставлялись без внимания, вчерашним подданным Речи Посполитой выделяли землю, давали пособия. Под Ливны и Воронеж стольник Леонтьев привез лично от царя 2 тыс. руб., их требовалось раздать беженцам «всем налицо… сполна без вычету» – на обзаведение хозяйством. Тех, кто посмеет обидеть переселенцев или вымогать с них какую-то плату, Алексей Михайлович сурово предупреждал: «И буде кто чем покорыстуетца, и мы на тех людей за алтын велим доправить по рублю, да сверх тово велим тем людем учинить наказанье безо всякой пощады». А воеводам из Москвы рассылались инструкции, что государь «тех черкас з женами з детями от гонения поляков велел принимать», «держати ласку и привет добрый и ничем черкас не оскорбити и ничего у них из государева жалования и из животов не имати». Напротив, обеспечить их всем необходимым «для их иноземчества и для их бедности, чтоб на вечное житье строились и государю служили».


Переяславская рада

Казалось бы, Белоцерковский договор был для поляков куда выгоднее Зборовского. Но сейм, собравшийся в начале 1652 г., его вообще не утвердил! Та самая шляхта, которая разбежалась из армии после битвы под Берестечко, катила бочки на своих товарищей, до последнего остававшихся в строю. Кричала, что надо было не заключать мир, а добить бунтовщиков. Ян Казимир согласился с разбушевавшимися дворянами. Заговорил о налоге на армию, созыве посполитого рушенья. Как бы не так! «Свободы» немедленно плеснули в обратную сторону. Идти на войну и раскошеливаться шляхте ничуть не хотелось, она напрочь разругалась с королем и провалила его предложения.

В ослеплении своих «вольностей» поляки теряли плоды побед. Украинцев сперва ошеломило возвращение магнатов, расквартирование коронных войск. Но началось не только бегство, возобновились бунты. Русские послы сообщали: «Крестьяне много перебили шляхты, панов своих». А Хмельницкий укреплял пошатнувшуюся власть. Вот он-то с самовольством не церемонился. Разгромил и казнил корсунского и миргородского полковников, вышедших из повиновения. Для видимости призывал исполнять Белоцерковский договор, но в реестр внес не 20, а 40 тыс. казаков. Не прекращал запрещенных по условиям договора связей с Москвой, Крымом, Турцией. Не забыл и свою идею альянса с Молдавией. Напомнил господарю Лупулу – почему до сих пор не выполнил обещания, не отдал дочку за Тимоша? Снова позвал татар и дал сыну казаков, чтобы шел добывать невесту. Лупул-то надеялся, что поражения отшибли свадебные настроения Хмельницкого. Поняв, что это не так, воззвал к полякам.

Два жениха его дочки, Вишневецкий и Потоцкий, успели умереть. Но оставался Калиновский, он заместил коронного гетмана, главнокомандующего Польши. Господарь согласился отдать ему руку Домны-Розанды, только бы избавил от напасти. Тот поднял солдат, разослал призыв к шляхтичам – вступиться за честь венценосной девицы. Собралось 20-тысячное войско. Калиновский привел его к горе Батог возле Брацлава. Но 22 мая 1652 г. подошли казаки с татарами, и защитники господаревой дочки заколебались. Поняли, что схватка предстоит не шуточная, и часть солдат заговорила, что им не заплатили жалованья. Взбунтовались и ушли. У шляхты благородный порыв тоже выветрился, она засобиралась уезжать. Калиновский взбеленился, приказал верной ему немецкой пехоте открыть огонь по беглецам. Шляхта ответила тем же.

Тимош оценил ситуацию, ворвался во вражеский лагерь и перерубил тех и других. Под саблями полегли и Калиновский, и его перессорившееся воинство. Лупулу ничего не осталось делать, кроме как принять «сватов» и обвенчать дочь с Тимофеем. А Украину весть о победе окрылила, народ воспрянул духом. Ян Казимир гневно спрашивал, как казаки осмелились на такое, но Хмельницкий с издевкой назвал битву «шалостью, свойственной веселым людям». Ответил, что сын с приятелями ехал на свадьбу, а по дороге повздорил с другой молодой компанией – с кем не бывает? Зато на панов и шляхту разгром подействовал, как отрезвляющий душ. Его восприняли как вызов, брошенный всей Польше. Склоки угасли. Король сумел возбудить мелкую шляхту, манил предстоящими грабежами, раздачей украинских земель – их предстояло всего лишь очистить от украинских хозяев.

Подключились папа римский, Венеция, Австрия, Франция, слали деньги, по Германии развернулась вербовка наемников. А к Хмельницкому для отвода глаз опять отправили делегацию, обещали королевское милосердие и прощение, если украинцы повинятся, разоружатся и вернутся к работе на помещиков. Тут уж гетман не выдержал, возопил: «Милосердия! Прощения! Да за что? За что?.. Так за этим вы приехали? Что вы, в самом деле, представляетесь простаками? Что вы строите со мною шутки? Долой шутки… Король готовится идти на меня войною, как ему угодно! Желаю, чтобы он был предводителем: я готов его встретить там и тогда, где и когда он захочет».

Россия не прекращала попыток урегулировать конфликт без войны. Ее послы продолжали демонстративные придирки, давали понять, что царь не бросит на растерзание православных. Но осторожность и миролюбие Алексея Михайловича паны расценили по-своему. Утверждались в мысли, что русские только пугают их, а сражаться не осмелятся. На предупреждения обращали все меньше внимания. В Бресте собрался внеочередной сейм, выделил королю деньги, дал ему право на посполитое рушенье. Мало того, сейм официально принял постановление о геноциде. Рассуждали – казаки представляют для Речи Посполитой угрозу вечных бунтов, поэтому требуется полностью уничтожить их. Русские дипломаты доносили: «А на сейме ж приговорили и в конституции напечатали, что казаков как мочно всех снести».

Это постановление уже начало воплощаться в жизнь. Точнее, в смерть и кровь. В марте 1653 г. 15-тысячное войско Чарнецкого вторглось на Украину. Захватило Коростышев, Самгородок, Прилуки. Все население было истреблено. Резали и вешали подчистую, старых и малых, мужчин и женщин. Поляки открыто провозглашали, что необходимо истребить «русских» (т. е. малороссов) до последнего человека.

А Хмельницкий, готовясь к схватке, отправил к царю посольство Бурляя и Мужиловского. Очередной раз просил о помощи «думою и своими государевыми ратными людьми» и о принятии Украины под покровительство. Но еще до того, как посланцы добрались до Москвы, Алексей Михайлович решил: настала пора браться за оружие. Началась мобилизация. 19 марта по уездам были разосланы грамоты стольникам, стряпчим, московским дворянам, им было велено к 20 мая прибыть ко двору «со всей службой». 23 марта государь издал указ воеводам переписать по городам «старых солдат» – отслуживших опытных резервистов. В России к этому времени существовало 15 полков «нового строя» – Алексей Михайлович повелел формировать еще 6 солдатских и рейтарских полков, создавался и первый гусарский полк. В армию призвали «даточных» – по 1 человеку со 100 крестьянских дворов из монастырских, церковных владений. Посланцы Хмельницкого воочию смогли увидеть – Россия поднимается всерьез, и теперь-то от них не скрывали: ответ на их просьбы будет положительным.

Тем не менее Москва в последний раз пробовала образумить поляков. К ним прибыло посольство князя Репнина-Оболенского. Оно повторило массу претензий об ошибках в титуле царя, о «бесчестных» книгах, о неком шляхтиче, грязно бранившем Алексея Михайловича на варшавских улицах. А потом Репнин предъявил ультиматум – государь готов простить Яна Казимира и прочих виновников, но за это король и паны должны вернуться к условиям Зборовского мира с Украиной, возвратить православные храмы, «которые были оборочены под унию», и впредь «не делать никакого притеснения православным». Поляки отмахнулись, даже не стали обсуждать подобных пунктов. Репнин узнал, что уже приняты противоположные решения, вообще искоренить малороссов и православную веру. Тогда он прервал переговоры и объявил, что «великий государь будет стоять за свою честь, сколько подаст ему помощи милосердный Бог».

Нет, даже и открытый вызов в Варшаве всерьез не восприняли. Раззадорили себя – царь блефует, боится Польши. А если и сунется, пусть попробует! Что же касается Хмельницкого, то польские дипломаты нашли у него очень уязвимое место. Его союз с Молдавией на самом-то деле обернулся серьезнейшей ошибкой. Уж какую помощь могли предоставить ему молдаване? Зато три дунайских княжества по-прежнему грызлись между собой. Лупул враждовал с господарем Валахии Бессарабом и князем Трансильвании Ракоци. Поляки связались с ними, навели давние связи с молдавскими боярами. Один из приближенных Лупула, Георгица получил трансильванские и валашские отряды и сверг своего господаря. Тот бежал к Хмельницкому.

А гетману, вместо того чтобы бросить все силы на запад, пришлось выручать родственника. Тимош и Лупул повели 20 тыс. казаков в Молдавию, за ними пошел сам Богдан с армией. Она не понадобилась, сын без особого труда вышиб Георгицу и вернул престол тестю. Отец постоял у границы и возвратился в Чигирин. Но здесь его ждали царские послы Матвеев и Фомин. Впервые уведомили – его просьбы о переходе в подданство России удовлетворены. А через некоторое время стольник Лодыженский привез грамоту: «И мы, великий государь… изволим вас принять под нашу царского величества высокую руку… А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополчению строятца».

Однако отвлечение Хмельницкого на молдавские дела позволило Яну Казимиру сосредоточить у Каменца 60 тыс. наемников, собирать ополчение шляхты. Было намечено сокрушить Украину одновременными ударами с нескольких сторон. Польша заключила союзы с Валахией, Трансильванией, мятежником Георгицей. Литовский гетман Радзивилл должен был идти на Киев с севера, вдоль Днепра. Хотя эти планы сразу же начали давать сбои. Радзивилл докладывал – вдоль границы накапливаются русские, и выступать отказался. Ему не верили, король слал повторные приказы, папа римский даже угрожал ему проклятием. Но к папским проклятиям Радзивилл относился спокойно, он был лютеранином. А уйти на Украину и оставить беззащитными собственные имения литовским панам совсем не улыбалось.

Зато операция в Молдавии удалась как нельзя лучше. К Георгице, венграм и валахам подошел 8-тысячный польский корпус, они вторично выгнали Лупула. Господарь укрылся в крепости Сучава. Тимош с казаками полетел спасать его. Пробился в Сучаву, но окружение за ним замкнулось. Хмельницкий разрывался – куда идти? Навстречу королю или вызволять сына? Легко ли было пожертвовать наследником, кровиночкой, отцовской гордостью? Гетман разделил войско. Одну часть выдвинул прикрыть Украину, с другой поскакал в Молдавию. Он опоздал… В боях за Сучаву Тимош был ранен и скончался. Его подчиненные дрались отчаянно, враги согласились выпустить их из крепости, и Богдан на дороге встретил гроб с телом сына. Смог сказать только одно: Тимош умер так, как и подобает умирать настоящему казаку.

Впрочем, так уж Господь устроил нашу жизнь – посылает испытания, но посылает и радость, светлые надежды. Авантюра в Молдавии провалилась, в Чигирине царило горе, а в это же время, 1 октября 1553 г., в Москве открылся Земский собор. Алексей Михайлович поставил перед ним два вопроса, об отношениях с Речью Посполитой и Украиной. Делегатов от разных уездов и сословий опрашивали «по чинам порознь», но мнение было единогласным. «Против польского короля войну весть» и «чтоб великий государь… изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку». Обратим внимание на термин – «Войско Запорожское». Напомню, слово «Украина» означало лишь окраину. А украинцы, освободившись от панов, причисляли себя к казакам, и единственным официальным титулом Хмельницкого было звание гетмана Войска Запорожского. Вот и стало оно на какое-то время обозначать всю «гетманщину».

Собор постановил собирать на войну «десятую деньгу», «исполчать» рати. Но предварительную подготовку провели заранее, и дальше пружина стала раскручиваться очень быстро. Уже 9 октября на Украину отправилось представительное посольство – боярина Василия Бутурлина с конвоем из 200 стрельцов и многочисленных дворян. А 23 октября в Успенском соборе было всенародно объявлено: царь повелел и бояре приговорили «идти на недруга своего польского короля» за многие его «неправды».

Тем временем сам недруг, польский король, действовал не лучшим образом. Шляхта, как обычно, съезжалась к нему медленно, в ожидании опоздавших он несколько месяцев простоял на месте. Упустил возможность наступать, пока Хмельницкий метался выручать Тимоша. Наконец, после падения Сучавы к Яну Казимиру подошел осаждавший ее польский корпус с венграми, валахами, молдаванами. Вроде можно было ударить.

Но Хмельницкого гибель сына не вышибла из колеи, а наоборот, будто разбудила в нем скрытые силы. Он снова был таким же народным вождем, как в начале борьбы, – энергичным, собранным. По его призывам вставали казаки и крестьяне. Пришел Ислам-Гирей с крымской ордой. Королевская армия все еще топталась на Западной Украине возле г. Жванца. Казаки и татары обрушились на нее лавиной. Теснили атаками, рассекли польский лагерь надвое, захватили часть обозов, казну, предназначенную для уплаты жалованья. Молдаване, венгры, валахи ударились в панику и укатились прочь. Поляки остались без денег, без продовольствия. Солдаты принялись грабить обозы панов, разбегались. Уже пахло полным разгромом.

Но к Яну Казимиру примчались гонцы – Россия объявила войну. Король безотлагательно известил Ислам-Гирея… Он знал, что делал. Для хана политический расклад в корне менялся. Он сразу прекратил атаки и заключил с поляками сепаратный мир. За это содрал 100 тыс. злотых, король разрешил ему пройтись набегом по Украине. А в переговорах с панами Ислам-Гирей указал, что надо всеми силами удержать казаков от перехода к русским. Заставил поляков подтвердить старый, Зборовский договор. Но внесли и тайный пункт – заставить украинских казаков вместе с ханом идти на Россию. Если же они откажутся, поляки и татары окружат их и перебьют.

Хмельницкий в этих переговорах и составлении Жванецкого договора вообще не участвовал. Но цену крымским союзникам он хорошо знал. Едва ему доложили, что Ислам-Гирей мирится с королем, гетман не стал ждать удара в спину. Немедленно снял казаков с позиций и повел на восток. Татары не рискнули задерживать его. Предпочли хлынуть по селам, за добычей и невольниками. Однако менялась не только военная обстановка, стала меняться сама атмосфера на Украине. До Хмельницкого тоже дошли сведения о решении Земского собора, о посольстве Бутурлина. И сейчас-то он почувствовал себя уверенно.

С дороги гетман рассылал грамоты, созывая в Переяславе раду, объявил «явку всему народу» (разумеется, не всем жителям поголовно, а представителям всего народа). Раньше Хмельницкому, хочешь или не хочешь, приходилось закрывать глаза на бесчинства крымцев. Теперь было иное. Он приказал проучить «друзей», Богун со своим полком кинулся на хищников, побил загоны, разошедшиеся для грабежей, вызволил тысячи пленных. Татары совершенно не ожидали отпора, в страхе разбегались, а хан был настолько поражен, что принялся жаловаться на Богуна… Хмельницкому. Но гетман отписал хану однозначно, отныне он не позволит разорять страну.

А навстречу ему ехало русское посольство. Украинцы смотрели на бодро марширующих стрельцов, на колонну конных дворян, рыдали от счастья. 31 декабря Бутурлина и его свиту торжественно встретили в Переяславе. Сюда стекались делегации большинства украинских городов и полков (а они, напомним, были и административными единицами), персонально были приглашены старейшие и самые авторитетные казаки. Запорожская Сечь после Рождества Христова провела свою ежегодную войсковую раду – и за воссоединение с Россией она проголосовала первой! 3 января 1654 г. в Переяслав привезли ее решение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду» – «Даем вам наше войсковое одобрение».

6 января приехал Хмельницкий. При встрече послы вручили ему атрибуты власти, переданные Алексеем Михайловичем, – знамя, булаву, ферязь и шапку. А 8 (18) января 1654 г. открылась рада. Перед ее началом гетман сказал пленным полякам: «Теперь мне кажется, что мы уже навек разлучимся… Не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя». На главной площади Переяслава собрались многочисленные делегаты, духовенство, горожане. Хмельницкий обратился к ним, перечислил все государства, с которыми могла бы пойти Украина: Польша, Турция, Крым, Россия. Пояснил: «Царь турецкий – басурманин… Крымский хан – тоже басурманин… Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать… А православный царь одного с нами греческого благочестия… Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища». Выслушав вождя, «весь народ возопил: волим под царя восточного, православного». Полковники обходили ряды собравшихся и «на все стороны спрашивали: все ли тако соизволяете?» Люди отвечали: «Все, единодушно». Рада приняла постановление, «чтоб есми во веки всем едино быть». Русские послы огласили царский указ о принятии Украины в подданство, зачитали текст присяги – «быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно». Простонародье присягало на площади, начальство – в храме Успения Пресвятой Богородицы. При этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали».

Да и было чему радоваться. Алексей Михайлович своей жалованной грамотой даровал Украине все, чего она только могла пожелать. Она получила автономию в составе России. За Запорожским войском (т. е. Украиной) сохранялись все его права и вольности, в его дела его не дозволялось вмешиваться ни воеводам, ни боярам. Сохраняли свои права и вольности города, землевладельцы, крестьяне. Гетману разрешалось сноситься с другими государствами, кроме Польши и Турции. Он должен был только извещать царя о переговорах с иностранцами. Жителям Украины предоставлялось судиться собственным судом – «где три человека казаков, тогда два третьего должны судить». Они сами избирали гетмана и старшину. Утверждался реестр в 60 тыс. казаков, а если без жалованья, то можно было записывать сколько угодно. Подати собирали местные власти, львиная доля доходов оставалась на Украине, из них содержались администрация и казачьи войска. Русские чиновники только наблюдали, чтобы налоги собирались правильно, и принимали для царской казны, что останется от местных нужд.

После Переяславской рады дворяне Бутурлина разъехались принимать присягу по разным городам. «Летопись самовидца» рассказывала: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславе и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра». 17 января царю присягнул Киев. Надежды православных всколыхнулись и в тех областях, которые остались под властью католиков. Монах Суханов описывал, что в Буковине «гораздо рады все, что казаки подклонились под царскую руку». И все-таки нашлось немало противников присоединения к России. Отказалось присягать киевское духовенство во главе с Косовым. Ну что ж, его никто не принуждал, Киевская митрополия еще полвека просуществовала независимо, подчинялась не Московской, а Константинопольской патриархии.

Некоторые полковники приносили присягу отнюдь не искренне, просто боялись идти против Хмельницкого и своих подчиненных. Зато двое самых боевых и отчаянных полковников, Богун и Сирко, встали на дыбы – зачем идти в царское подданство, кому-то кланяться? Мы вольные казаки, а врагов сами одолеем! Яну Казимиру доложили об их настроениях, и король воодушевился. Вот он, долгожданный раскол повстанцев! Направил казачьим предводителям свой универсал: «Дошло до нас, что злобный изменник Хмельницкий запродал вас на вечные мучения царю московскому под нестерпимое ярмо, противное вашим свободам, и принуждает вас присягать помимо воли этому мучителю». Король радушно зазывал их перейти под свои знамена и вступил с солдатами на Украину. Но тут он крепко ошибся. Если Богун и Сирко не желали повиноваться царю, то гораздо меньше они мечтали о кошмарах панских «свобод», Ян Казимир получил от них крепкий отпор.

Вот так Украина воссоединилась с Россией. Но учебники истории почему-то заканчивают описание этих событий Переяславской радой. На самом же деле радой ничего не завершилось. Правительство Алексея Михайловича отнюдь не случайно так долго взвешивало этот шаг, так тщательно готовилось к нему. Принятие Украины в подданство втянуло Россию в целую полосу войн, которым суждено было продлиться 27 лет…


Вместе с Россией

Алексей Михайлович в полной мере сумел приблизиться к идеалу «царя-батюшки». Подданных он опекал и оберегал. Разорившимся крестьянам государство помогало ссудами, чтобы они могли поправить хозяйство, встать на ноги. Кроме приказа Сыскных дел, для борьбы со злоупотреблениями царь учредил Тайный приказ. В нем состояли только чиновники невысокого ранга, негласно проверявшие работу тех или иных учреждений и докладывающие непосредственно государю. А во дворце было устроено «челобитное окно» – каждое утро из него вывешивали специальный ящик, любой человек мог прийти и положить в него свою жалобу. Их читали сам Алексей Михайлович или его доверенные лица, разбирались и принимали меры. За соблюдением правды наблюдали очень строго. Например, крепостные князя Оболенского пожаловались, что хозяин заставлял их работать в воскресенье и «лаял матерно» – царь посадил его в тюрьму, а имение отобрал. А датские послы, возвращаясь из Москвы, сочли, что их везут слишком медленно, начали подгонять ямщиков тычками и пинками. Послы были высокородными дворянами, везли их простые мужики, в Европе такое было в порядке вещей. Но не в России. Ямщики очень удивились подобному обращению, выпрягли лошадей и заявили, что едут жаловаться царю. Чтобы избежать дипломатического скандала, датским вельможам пришлось извиняться, задабривать мужиков деньгами и водкой.

А Россия при Алексее Михайловиче достигла высочайшего подъема. В 1630–1640 гг. в нашей стране бурно шла промышленная революция. По разным городам строились металлургические заводы, полотняные, кожевенные предприятия, оружейные, красильные мастерские, начиналась разработка новых месторождений полезных ископаемых. Ширилась торговля, обогащая казну. Причем Россия стала поставлять на экспорт не только меха, воск и льняные холсты, но и пушки – до 800 орудий в год продавалось в европейские страны «повольной ценой». Все это позволяло формировать, вооружать и содержать сильные армии.

Поляков подводил их традиционный гонор, они пребывали под гипнозом собственной пропаганды. Задирали носы, вспоминая, как они побеждали русских, как заняли Москву, – забывая, чем это закончилось. От России не ожидали чего-то серьезного. Пусть только попробует! А между тем царь сосредоточивал три армии. У Великих Лук – северную, 15 тыс. ратников боярина Шереметева. В Вязьме – основную, 41 тыс. воинов Якова Черкасского, в Брянске – южную, 20–30 тыс. воинов Алексея Трубецкого. Кроме того, к Хмельницкому направили 4-тысячный полк Бутурлина, а 7 тыс. конницы оставили в Белгороде прикрывать «крымскую украину». Северная и центральная группировки должны были наступать по сходящимся направлениям, а южная вместе с украинскими казаками – нанести глубокий удар по польским тылам.

Правда, неприятель опередил. Ян Казимир с 20 тыс. немцев и шляхты разметал казачьи отряды и прорвался к Белой Церкви. Встревоженный Хмельницкий обратился к ближайшему из воевод, Трубецкому, призывал срочно вести к нему русские полки. Писал и к царю, Алексей Михайлович согласился, велел южной армии «итить к Богдану Хмельницкому и промышлять вместе». Но Трубецкой был опытным полководцем, а при дворе он занимал первое, самое почетное место. Он мог себе позволить не следовать буквально царским указаниям. Воевода правильно оценил, что силы врага не так уж велики, малороссы сами с ними справятся. Ломать планы он не стал. Отправил на подмогу лишь 4 тыс. бойцов и пушки, которых не хватало у казаков. А больше и не понадобилось, Хмельницкий с Бутурлиным остановили и попятили поляков.

Даже на войну с Россией Речь Посполитая раскачивалась не скоро. Только в мае собрался сейм, призвал посполитое рушенье, определил военачальников. Коронным гетманом поставил сына умершего главнокомандующего, Станислава Потоцкого, польным гетманом – Лянцкоронского. Великим гетманом литовским остался Радзивилл, польным гетманом – Гонсевский. Но дворяне по привычке разгильдяйничали, Радзивилл писал королю: «И то наказанье и заслепление Божье, что шляхта не единые охоты к сбиранью и деянию отпору неприятелю не чинят».

А русские выжидали только до тех пор, пока подсохнут весенние дороги. 18 мая Алексей Михайлович провел смотр войскам. На поле у Девичьего монастыря выстроились «сотенные головы с сотнями, и рейтарские, и гусарские, и солдатские полковники и начальные люди с полками, и головы стрелецкие с приказами». Колонны зашагали по Москве. Сотнями проходили через Кремль, из дворцового окна их благословлял и кропил святой водой патриарх Никон. Царь лично возглавил поход. Но пока он с отборными ратями двигался к границе, три армии уже ринулись вперед.

На правом фланге Шереметев с ходу взял Невель. Литовское ополчение решило дать бой у Полоцка, его раскидали одной атакой, и город капитулировал. На левом фланге Трубецкому сдался Рославль. А Хмельницкий разбил и выгнал польские отряды, оставшиеся на Украине. Подмоги он больше не просил, наоборот, отправил на помощь царю Нежинский, Черниговский, Стародубский полки и запорожцев – 20 тыс. казаков под началом наказного атамана Ивана Золотаренко.

В центре армия Черкасского овладела Дорогобужем и Белой. 28 июня государевы авангарды показались у Смоленска. Твердыня была сильнейшей. Гарнизон составлял 2 тыс. немецких солдат, 5,5 тыс. шляхты с десятком тысяч гайдуков – военных слуг. Кроме того, вооружили 6 тыс. горожан. Для защиты неприступных стен и башен этого было более чем достаточно. Но горожане воевать не желали. Многие перебегали к царским воинам. Литовский воевода Обухович и комендант Корф ставили по башням немцев и надежных гайдуков с пушками, а горожан размещали так, чтобы держать их под прицелом.

Поляки использовали тактику, обычную для обороны крепостей. Гарнизон должен был сковывать русских, а поблизости встал Радзивилл с 15-тысячным корпусом – бить осаждающих по тылам, доставлять в город припасы и подкрепления, а когда своевольная шляхта все-таки сорганизуется и наберется достаточно сил, навалиться на русских и заставить их уйти. Но и царские воеводы представляли, как будет действовать неприятель. Позволять литовцам разгуливать рядом со своей армией они не собирались. Вокруг Смоленска развернулись осадные работы. Ратники строили батареи, перекрыли все дороги к городу шанцами и острожками. А часть полков во главе с Черкасским выступила на Радзивилла. Хотя авангард состоял из необстрелянных новобранцев, шел легкомысленно, без разведки, на привалах не выставлял охранения. Радзивилл скрытно подобрался к нему по лесам и напал среди ночи. Пленных не брали, убивали и сонных, и сдающихся. Остальные в ужасе побежали, бросили обоз и орудия.

Радзивилл растрезвонил о полном разгроме русских, о тысячах убитых. Хвастался, что жители Орши могут спать спокойно, врага к ним не пустят. Однако масштабы своей победы он беспардонно приврал. Большинство воинов из русского авангарда уцелело. Ошалелые и безоружные, они добрались до своего лагеря. Встретили их, разумеется, не поздравлениями. Иностранные советники предлагали царю ввести за бегство с поля боя смертную казнь, как в зарубежных армиях, и устроить показательную расправу. Но человеколюбие Алексея Михайловича проявилось даже на войне. Он с негодованием отверг суровые меры. Пояснил, что «трудно пойти на это, ибо Господь не всех наделил равным мужеством», да и вообще – с каждым может случиться. Виновных командиров понизили в чинах, кое-кого выпороли, и незадачливых бойцов вернули в строй, за одного битого двух небитых дают. Что же касается утраченных пушек и обоза, то царь писал сестре «радуйся, что люди целы».

А литовцы торжествовали недолго. Разбили они лишь передовой отряд, за ним шел основной корпус Черкасского. Воинов научил горький опыт товарищей, они уже были бдительны. Узнав об их приближении, Радзивилл сразу забыл о собственных обещаниях жителям Орши, бросил город и отступил на юг, к Копыси. Но с юга двигалась и другая русская армия, Трубецкого. Ожесточенным штурмом она захватила Мстиславль, после чего Трубецкой связался с Черкасским и быстрым маршем бросил свои части на Копысь. Нет, «победитель» Радзивилл предпочитал не встречаться с русскими в открытом бою. Он и Копысь оставил, ушел к Шклову. Но теперь его ловили с двух сторон. Черкасский выслал ертаульный (разведывательный) полк Юри