Владимир Снегирев - Смертоносный вирус «А». Кто «заразил» СССР Афганской войной

Смертоносный вирус «А». Кто «заразил» СССР Афганской войной 2115K, 494 с.   (скачать) - Владимир Снегирев - Валерий Самунин

Смертоносный вирус «А». Кто «заразил» СССР Афганской войной
Владимир Снегирев и Валерий Самунин


Предисловие

Про войну в Афганистане с участием советских солдат написаны сотни книг: мемуары, исторические расследования, хроники отдельных частей и соединений, произведения в жанре художественной прозы и поэзии, очерки журнали-сгов… Можно сказать, что эта тема, если и не закрыта совсем, то достаточно хорошо освоена.

Но что предшествовало вторжению? Кем и как принималось решение о вводе наших войск в соседнюю страну? Что послужило основанием для принятия такого решения? Кто выступал против и за кем осталось решающее слово? И что это за мистическая страна такая — Афганистан, куда с маниакальной последовательностью, словно в капкан, попадают крупнейшие мировые державы? В XIX веке и начале прошлого века это были британцы, в 80-х годах минувшего столетия — наши соотечественники, теперь — американцы с их союзниками.

Нищий и невероятно отсталый Афганистан, как ни странно, больше, чем обыкновенная страна. Благодаря своему стратегически выгодному расположению в самом центре Азии он всегда был и будет в перекрестии прицелов не только ближайших соседей. Но горе тому, кто в надежде на легкую добычу является сюда с оружием в руках: босые, неграмотные афганцы неизменно хоронят эти надежды, заставляют повернуть вспять армады танков, стратегических бомбардировщиков и похожих на инопланетян чужих солдат.

Понять Афганистан — значит заглянуть в свое будущее.

Осознать то, что происходило и происходит там — значит избежать многих жертв.

Один из ключевых моментов в новейшей истории Афганистана относится к периоду с 27 апреля 1978 года, когда в Кабуле произошла так называемая Апрельская революция и власть захватила левая Народно-демократическая партия, до 27 декабря 1979 года, когда советский спецназ, повинуясь «интернациональному долгу», уничтожил одного из ярких лидеров этой партии, а на его место поставил другого лидера этой партии. Эти двадцать месяцев — ключ к разгадке и объяснению многих событий и процессов, происходящих на Среднем Востоке.

Кровавый переворот в апреле, в ходе которого революционеры убили президента Мохаммада Дауда, его семью, близких и соратников, стал первым звеном в цепи последовавших затем заговоров, интриг, новых убийств. Именно Апрельская революция, с одной стороны, предотвратила наступление исламских фундаменталистов и захват ими власти, а с другой, способствовала их консолидации и впоследствии — их широкой поддержке странами Запада и Востока. Именно Апрельская революция стала последним (пока?) социальным переворотом на земном шаре, исполнители которого провозгласили благие намерения, но в итоге потерпели сокрушительное поражение. И не только по вине внешних сил.

Отчего стремление революционеров вырвать Афганистан из тьмы Средневековья, провести демократические преобразования, экономические реформы не было поддержано широкими народными массами и даже встретило их явное и порой яростное сопротивление? Как получилось, что кремлевские вожди, которых вполне устраивал прежний буржуазно-феодальный режим М. Дауда и которые вначале довольно прохладно отнеслись к Апрельской революции, затем оказались фактически ее заложниками? Кто и почему убил в Кабуле американского посла Адольфа Дабса? Был ли Хафизулла Амин агентом ЦРУ? Какова во всем этом роль политиков, военных, работников спецслужб, дипломатов?

Вопросов и по сию пору гораздо больше, чем ответов на них.

Начавшаяся в декабре 1979 года «интернациональная миссия» с участием «ограниченного контингента советских войск», по замыслу кремлевских вождей, должна была носить локальный и быстротечный характер. Однако она очень быстро переросла в затяжной региональный конфликт, а затем и почти в прямое столкновение Советского Союза с широкой коалицией стран Запада, исламского Востока и Китая. Эта продолжавшаяся почти десятилетие война самым серьезным образом отразилась на последующем мироустройстве. Можно считать ее завершающим аккордом великого противостояния, долгое время составлявшего суть глобальной мировой политики.

Еще не скоро утихнут споры о том, нужно ли было нашим войскам пересекать в те далекие теперь годы южную границу. Являлся ли этот шаг неизбежным ответом на опасные вызовы внешних врагов или стал роковой ошибкой? Были ли другие способы предотвратить опасное наступление исламских радикалов, сохранить Афганистан в сфере советского влияния? Оппоненты с обеих сторон козыряют весомыми аргументами каждый в свою пользу. Но зато очевидно другое: наши противники блестяще использовали выпавший им шанс, чтобы сначала втянуть Москву в изнурительную войну, а затем объявить СССР «империей зла», надолго и прочно приклеить ему ярлык агрессора.

Широко распространена точка зрения, согласно которой война в Афганистане ускорила процессы, в конечном итоге приведшие к разрушению советского строя и советского государства. Действительно, она самым пагубным образом сказалась на экономике страны, разъедала моральные устои, значительно уменьшила число наших сторонников в мире.

Хотя, если вернуться к самим боевым действиям 40-й армии и к тем мерам, которые в Афганистане осуществляли тысячи наших советников, то надо признать, что к моменту ухода «ограниченного контингента» из ДРА[1] (февраль 1989 года) многие поставленные задачи удалось выполнить. Можно достаточно уверенно утверждать, что если бы не хаос, царивший в головах и действиях новоявленных российских руководителей после распада СССР, если бы афганский президент Над-жибулла не был оставлен ими один на один со всеми своими грозными врагами, то история на Среднем Востоке могла бы пойти совсем по другому пути. Без талибов, наркотиков, террористов и последующего вторжения сил натовской коалиции. Впрочем, это только предположение…

Ясно, что советские войска вошли в Афганистан не по прихоти отдельных политиков, не по капризу генерального секретаря ЦК КПСС. Это стало итогом стечения целого ряда самых разных обстоятельств объективного и субъективного свойства, если хотите, логичным итогом продолжавшейся три десятилетия холодной войны.

Для каждого из нас, авторов книги, Афганистан и те трагические события, которые мы описываем, это не какой-то абстрактный, отстраненный сюжет, а часть нашей жизни. Один из нас, как сотрудник советского посольства, лично наблюдал перипетии «первого этапа» Апрельской революции и даже принимал в них непосредственное участие. Другой, как журналист и историк, тоже много раз посещал эту мистическую страну, написал о ней сотни статей, книги и кандидатскую диссертацию. Естественно, что в своей работе мы опирались не только на собственные воспоминания, но и на открытые источники (изданные в России и за рубежом книги, статьи, монографии), на документы архивов (многие из которых цитируются здесь впервые), а также на бесценные свидетельства участников и свидетелей тех событий (их список публикуется в конце книги). Всем им хочется выразить огромную благодарность.

Будучи историками, мы, тем не менее, намеренно ушли от сухого изложения событий, избрав нелегкий жанр политического расследования, художественно-публицистического повествования. Нам показалось, что в таком формате книга станет более привлекательной для широкого читателя, интересующегося узловыми моментами новейшей истории. При этом абсолютно все ситуации, описанные здесь, реальны. Те эпизоды или беседы, к которым авторы не имели непосредственного отношения, реконструированы на основе архивных документов или рассказов их непосредственных участников. Работая над книгой, мы также старались учитывать широко известную и в целом верную формулу «врет, как очевидец», а поэтому проверяли и перепроверяли каждое устное свидетельство.

В книге нет ни одного вымышленного героя. Изменены только несколько фамилий оперативных сотрудников резидентуры КГБ, работавших в Кабуле под прикрытием, — это сделано по их собственной просьбе.


Гроза над городом Кабулом

В среду 26 апреля 1978 года Кабул накрыла сильная гроза. Только к вечеру кончился дождь. Первый секретарь советского посольства Виктор Бубнов, высокий, по-богатырски сложенный молодой человек, вернувшись после работы домой, с удовольствием вышел на лужайку, чтобы насладиться свежим воздухом и пообщаться с огромным мохнатым псом, который сторожил его виллу. Однако расслабиться не удалось. В доме раздался телефонный звонок. С быстротой и легкостью, неестественной для такого высокого и крупного мужчины, Виктор заскочил в прихожую и взял трубку. Знакомый голос на языке дари попросил позвать Фаиза Джана. «Такой человек в этом доме не проживает. Вероятно, вы ошиблись», — скучным голосом ответил Бубнов и положил трубку. После чего тяжело вздохнул и потер огромной пухлой ладонью лысеющую голову.

Стало ясно, что сегодня ему не удастся насладиться этим тихим и прохладным весенним вечером.

По своей основной работе Виктор был сотрудником советской внешней разведки. «Ошибочный» телефонный звонок и прозвучавшая условная фраза означали приглашение на экстренную встречу с агентом «Махмудом».

Виктор хорошо понимал, что сам факт вызова на экстренную встречу не предвещает ничего хорошего: следует ожидать, что случилось или должно случиться нечто очень важное, и, возможно, трагическое. Этот «Махмуд» был афганским офицером, членом ЦК полулегальной Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Он много знал о хитросплетениях политической жизни Афганистана, умел отличать важные вопросы от малозначимой информации. «Махмуд» никогда не стал бы пользоваться условиями экстренного вызова из-за пустяка.

В те дни Кабул сотрясали важные политические события. 17 апреля «неизвестными лицами» был убит один из лидеров НДПА Мир Акбар Хайбар. Его называли «честью и совестью» этой партии. Никто не взял на себя ответственность за убийство, никто не мог с уверенностью назвать имена убийц и заказчиков убийства. НДПА сразу воспользовалась трагедией для того, чтобы вывести на улицы тысячи людей. Похороны Хайбара вылились в мощную антиправительственную демонстрацию, в которой участвовали не только члены партии, ее сторонники, но и многие жители Кабула, до того не интересовавшиеся политикой и прежде не принимавшие участия в каких-либо акциях протеста.

Президент страны Мохаммад Дауд был возмущен и напуган. Еще никогда за всю историю Афганистана столько людей не выходило на улицы, чтобы продемонстрировать свое негативное отношение к правящему режиму. После долгих раздумий и консультаций с ближайшим окружением президент пошел ва-банк: по его указанию были арестованы семь руководителей Народно-демократической партии Афганистана и в их числе ее лидеры — генеральный секретарь Нур Мохаммад Тараки и второй человек в партии Бабрак Кармаль.

В те апрельские дни Бубнов, как, впрочем, и другие его коллеги, скорее не умом, а сердцем явственно ощущал зловещую суть тишины, наступившей после похорон Хайбара. Тишины, которая сулила небывалую политическую грозу.

В половине девятого на видавшей виды голубой «Тойоте» он выехал к заранее условленному месту экстренной встречи. В свете фар Виктор увидел, как в темном переулке метнулась фигура его агента, облаченная в пуштунскую национальную одежду — длинную рубаху и широкие порты. Виктор выключил фары, проехал в темноте еще немного. Затем остановился и открыл замки, блокирующие двери. На заднее сиденье машины ловко заскочил «Махмуд». После традиционного афганского приветствия он с доброй улыбкой на лице извинился за то, что потревожил своего советского друга. Однако тут же заметил, что повод для встречи уж очень важен.

Когда Виктор привез афганца к себе домой, в комнате для гостей уже был накрыт горячий ужин. На низком журнальном столике стояла замороженная бутылка «Столичной», по стенкам которой стекали струйки «пота». Бубнов пригласил гостя к столу. Тот сел, положил себе в тарелку еды, однако от выпивки отказался.

— Спасибо, товарищ Виктор, — он с легким поклоном приложил руку к сердцу, — но этим же вечером я должен вернуться на расширенное заседание центрального комитета и офицеров нашей фракции «хальк». И это не просто заседание. Там решается судьба Афганистана: быть или не быть завтра вооруженному восстанию.

— Восстание… — как можно спокойнее переспросил Виктор, приподняв брови и наморщив лоб. Новость, конечно, была из ряда вон, но самообладания терять не следовало.

— Цель выступления, — несколько высокопарно объяснил гость, — заключается в том, чтобы свергнуть реакционный, фашистский режим Мохаммада Дауда и освободить из тюрьмы наших арестованных товарищей.

— Ну и к какому же решению склоняются участники заседания?

— Большинство за вооруженное выступление, хотя есть и такие, кто колеблется, — ответил «Махмуд». — Однако, скорее всего, в конце концов, и они согласятся с большинством. В последние сутки мы хорошо поработали среди офицеров — членов фракции «хальк». Мы почти уверены в том, что сможем опереться на 4-ю танковую бригаду, на авиаполк в Багра-ме. Есть у нас неплохие позиции и в 7-й пехотной дивизии. Но я пришел к тебе не только для того, чтобы рассказать об этом. Товарищи послали меня узнать, как отнесется советское руководство к нашему решению осуществить вооруженное восстание? Можешь ли ты уже сегодня вечером выяснить это?

Разведчик задумался. Машинально выпил стакан газировки.

— Попробую сделать все, что смогу, — буркнул он себе под нос.

В блокноте, который всегда лежал на столике в комнате для гостей, он записал суть полученной информации и вопрос, адресованный к советскому руководству. После этого вышел из комнаты на кухню, где его жена готовила для гостя чай. Дал ей эту записку и велел бежать в советское посольство, чтобы предать «депешу» резиденту, попросив его не медлить с ответом. Взяв поднос с чаем, изюмом и орешками, Бубнов вернулся в комнату для гостей.

Антонина, как и положено жене сотрудника разведки, не стала задавать лишних вопросов. Уже в темноте по малолюдным и почти неосвещенным улицам она добежала до посольства. Однако резидента на месте не оказалось. Не было его и дома. Возможно, выехал на встречу в городе. Тогда Антонина отдала записку заместителю резидента Орлову-Морозову и пересказала ему устное сообщение от мужа. Затем, встретив во дворе посольства кого-то из засидевшихся на работе «чистых» дипломатов, попросила довезти ее до дома.

Виктор хорошо понимал, что Москва вряд ли отреагирует на «сигнал» из Кабула раньше завтрашнего утра. А резидент и даже посол не имеют полномочий принимать решений по таким важным вопросам. Поэтому, дождавшись возвращения жены, он сказал своему позднему гостю, что его информация уже направлена в Москву, однако получить ответ в ближайшие несколько часов вряд ли удастся. При этом, чтобы «Махмуд» не вздумал упрекать советских товарищей в неповоротливости, он с укоризной заметил:

— Ты мог бы информировать нас хотя бы за сутки до сегодняшнего вечера.

Афганец пожал плечами. Возможно, он и сам еще вчера не знал, что дело примет такой оборот.

Когда гость уже собрался уходить, разведчик остановил его.

— Постой, — сказал Виктор. — Давай условимся так. Завтра в пять часов утра я подъеду в Микрорайон, на улицу, где живут наши специалисты. Ты знаешь эту улицу, она недалеко от твоего дома. Ты в это время должен выйти наружу. Если на тебе будет афганская национальная одежда, значит, никакого восстания не предвидится. Если же на тебе будет военная форма, я пойму, что принято решение о вооруженном выступлении.

После этого Виктор отвез гостя в Микрорайон, где все еще проходило заседание заговорщиков.

В пять утра, едва забрезжил рассвет, Бубнов припарковал свою машину возле дома советских специалистов. Его появление ни свет, ни заря в этом месте вряд ли могло привлечь чье-нибудь внимание. Ведь Кабул просыпается рано, для этого города пять утра — это время, когда идут на работу торговцы, едут велосипедисты, начинают гудеть автомобили. Почти в ту же минуту, когда Виктор выключил зажигание, мимо него, глядя прямо перед собой и как бы не замечая разведчика, сидящего в машине, прошел его вчерашний гость.

На нем была военная форма.

Бубнов заскочил домой, чтобы наскоро выпить чаю, и после этого сразу помчался в посольство. До начала рабочего дня еще оставалось много времени, но резидент уже был в своем кабинете. Полковник Осадчий что-то увлеченно и с удовольствием писал. На столе среди других бумаг Виктор увидел и свою вчерашнюю записку.

— Заходи, заходи, возмутитель спокойствия! — улыбаясь и протягивая руку, зычно сказал начальник. — Вот телеграмма, которую вчера по твоей просьбе написал в Центр Орлов-Морозов. Мне ночью пришлось ехать сюда, чтобы ее подписать. Прочитай, все ли тут правильно?

Виктор внимательно просмотрел текст.

— Все верно, Вилиор Гаврилович. Но я могу к этому и кое-что добавить. Буквально час назад снова видел «Махмуда». Он был в военной форме. Это значит, что сегодня начнется восстание.

Улыбка тут же сошла с лица резидента. Весь его вид теперь выражал крайнюю озабоченность.

— Твой источник, пожалуй, не будет обманывать. Он ведь не склонен к фантазиям? Я правильно понимаю? Не тот это человек, чтобы выдумывать.

Осадчий вышел из-за стола, прошелся по тесному кабинету.

— Да, это очень похоже на правду. Тем более что в последние дни все шло к чему-то такому. Что-то должно было случиться, — на этих словах резидент, словно спохватившись, сменил задумчивый тон на твердый голос начальника. — Вот тебе бланк телеграммы. Пиши прямо сейчас, прямо здесь. Коротко и категорично. Без этих «вероятно», «полагаем», «следует ожидать». Пиши: «Крючкову. Вне очереди». Сколько сейчас времени в Москве? Ха-ха, — глаза Осадчего снова стали веселыми. — Шесть часов утра. Самое время для таких телеграмм…

Меньше чем через пятнадцать минут в Центр ушло подтверждение информации о предстоящем перевороте.

В девять утра в посольстве собрались коллеги-разведчики. Осадчий собрал совещание, на котором попросил своих подчиненных при планировании на этот день оперативных мероприятий учитывать информацию, полученную Бубновым. Уточняющих вопросов резиденту не последовало, однако почти все сотрудники резидентуры известие о возможном перевороте всерьез не восприняли. И их можно было понять. Дело в том, что в годы правления Мохаммада Дауда не проходило и месяца, чтобы кто-то из оперработников не приносил информации о готовящемся заговоре. Был заговор «прогрессивных демократов», заговор прокитайской левоэкстремистской группировки «Шоулее джавид» («Вечное пламя»), заговоры экстремистских мусульманских фундаменталистов, заговоры организаций, выступающих за права национальных меньшинств. И каждый раз информация не подтверждалась.

Когда Виктор зашел в общую комнату, где обычно по утрам собирались сотрудники резидентуры, коллеги принялись шутить. Они демонстративно подходили к окну и, ехидно посматривая на проспект Дар-уль-Аман, подначивали друг друга.

— Ты видишь танки? — спрашивал один.

— Нет, а ты видишь в небе штурмовики? — издевался другой.

— Что-то и пехоты нигде не заметно, — резвился третий. — Странный какой-то военный переворот. Ни одного солдата на улице.

В 9 часов 40 минут в небе послышался гул. Это из кабульского аэропорта в Москву вылетел рейсовый самолет «Аэрофлота». Лайнер взмыл над горами, сверкнул в лучах утреннего солнца своими иллюминаторами и постепенно растаял в голубом небе.

И в этот момент где-то в районе дороги на Джелалабад раздался орудийный выстрел. Шутки мгновенно стихли. Лица стали серьезными. Всем, кто в тот момент находился в общей комнате, стало ясно: началось…

* * *

Пять лет назад, 17 июля 1973 года, сардар[2] Мохаммад Дауд без особых усилий свалил с трона афганского падишаха, своего племянника и двоюродного брата Мохаммада Захир-шаха. Он отменил монархический режим и провозгласил себя главой государства, премьер-министром и министром иностранных дел. Весь мир тогда говорил о военном перевороте и серьезных переменах, которые должны наступить в стране после смены политического режима. Однако некоторые наши оперработники, особо искушенные в афганских делах, имели информацию о том, что дело там обстояло не совсем так, как представляла эти события официальная версия.

Человек, очень близкий к монаршей семье, под большим секретом рассказал одному из сотрудников кабульской резидентуры о том, что король, скорее всего, сам инспирировал этот переворот. Умный и дальновидный, афганский монарх хорошо понимал, что ему не под силу справиться с взрывоопасной ситуацией, назревавшей в стране. С одной стороны, тогда все шире распространяли свое влияние и готовились к вооруженной борьбе мусульманские фундаменталистские организации, а с другой — все большую решимость выступить против правящего режима стали проявлять люди, сильно не любящие «Средневековье». И будь эти люди простыми крестьянами, рабочими, чиновниками, положение не было бы столь опасным. Но это были молодые офицеры — костяк афганской армии. В такой ситуации Захир-шах мог оказаться между молотом и наковальней. Сорок лет король оставался на троне, за эти годы перевидал всякого, случались и острые ситуации, но теперь интуиция подсказывала ему, что лучше уйти, отсидеться где-нибудь в тихом месте. А власть передать человеку более волевому, который смог бы взять ситуацию в стране под контроль и направить страсти, кипящие в обществе, в русло традиционной для Афганистана умеренно-националистической политики. Таким человеком как раз и был опальный премьер-министр, близкий родственник короля Мохаммад Дауд. Сам король накануне «государственного переворота» благоразумно выехал в Италию, а вся его родня и дворня странным образом избежали каких-либо репрессий или неприятностей, коими сопровождается любая насильственная перемена власти.

Информация о «монаршем благословении Дауда на республиканский переворот» направлялась в Москву, однако не была замечена начальством среди вороха сообщений, содержащих восторги по поводу вступления Афганистана «в новую стадию прогрессивного развития».

И для этих восторгов были формальные причины.

В своей первой речи, произнесенной по кабульскому радио наутро после захвата власти, новый афганский лидер заверил сограждан, что теперь страна пойдет по пути социально-экономического развития и демократизации. Он заявил, что будет устранено сословное и национальное неравенство, проведена справедливая земельная реформа, которая позволит крестьянам быть хозяевами на своей земле. Дауд высказал намерение покончить с коррупцией в чиновничьем аппарате, наладить государственный контроль над ценообразованием в сфере торговли и услуг. Были и другие благие намерения. И справедливости ради следует заметить, что в годы своего правления президент добросовестно пытался исполнить все обещания, данные им в той речи.

Говоря о внешней политике республиканского режима, новый глава государства особо подчеркнул, что будет всемерно крепить дружбу с «великим северным соседом» и давать отпор «проискам империализма».

Такой «крен» в сторону Москвы был вполне понятен, ведь к власти Дауда привели молодые офицеры, получившие военное образование в Советском Союзе. Многие из них были членами НДПА и тесно сотрудничали с Бабраком Кармалем. Став президентом, Дауд был вынужден назначить этих офицеров на высокие руководящие посты.

Свой первый государственный визит афганский президент совершил в нашу страну, где встретил теплый прием со стороны советских руководителей. В ходе этого визита и последующих встреч на высоком уровне в Москве и Кабуле были подписаны важные документы, предполагающие дальнейшее всесторонне развитие советско-афганских отношений.

Дауд — опытный политик, умный, прагматически мыслящий человек, — придя к власти, сразу же решил показать своим политическим противникам, «кто в доме хозяин». Первым делом он занялся подавлением исламских фундаменталистов, которые к тому времени от слов стали переходить к делу (брызгали кислотой в лица девушек, не желавших носить паранджу, организовывали теракты, а в некоторых районах страны даже пытались создать очаги вооруженного сопротивления). Он арестовал и посадил в тюрьму одного из основателей исламской экстремистской группировки «Мусульманская молодежь» — декана теологического факультета Гулам Мохаммада Ниязи. Через пару месяцев после этого, в декабре 1973 года, по обвинению в подготовке государственного переворота был арестован и казнен другой лидер исламских радикалов — Хабибулла Рахман, а его друзья, якобы примкнувшие к заговору, получили значительные сроки тюремного заключения. Именно при Дауде, а не в период правления лидеров НДПА, как считают некоторые, начался «исход» мусульманских фундаменталистов из Афганистана. После очередной провалившейся попытки организовать антиправительственные выступления страну покинула группа мусульманских экстремистов, в состав которой входили Гульбеддин Хекмать-яр, Ахмад Шах Масуд и др. Тогда мало кто знал этих молодых людей. Это позже, с вводом в Афганистан советских войск, они создадут самые мощные вооруженные группировки, станут известными политическими деятелями.

Советские дипломаты и московские визитеры различных уровней, посетившие в это время Афганистан, даже не пытались скрывать своего удовольствия по поводу наступления Дауда на «исламскую реакцию». В Москве крепла уверенность в том, что «красный принц» — как окрестили его некоторые журналисты, — опираясь на поддержку просоветски настроенных молодых афганских политиков и помощь нашей страны, будет строить в Афганистане если не социализм, то, по крайней мере, такое общество, где друзья Советского Союза станут активно влиять на принятие политических решений. Другими словами, возникла химера «советизации» Афганистана.

Однако такая перспектива, кажется, вовсе не входила в планы Дауда. На самом деле он не желал менять фундаментальные устои, сложившиеся в течение многих веков. Как истинный националист, он глубоко чтил эти устои и хотел, чтобы проводимые им реформы не разрушали сформированную политическую систему, а лишь улучшали ее. В своей внешней политике Дауд стремился балансировать между сверхдержавами, извлекая при этом максимум пользы для своей страны. «Он прикуривает американские сигареты советскими спичка-ми», — шутили по этому поводу в Кабуле. Поэтому, как только Дауду удалось расправиться с радикальными исламскими группировками, подавить мятежи национальных меньшинств на севере страны, он тут же решил избавиться от «министров-советистов», своих бывших соратников по государственному перевороту.

В результате в 1974-м и 75-м годах министерских и других высоких постов лишились многие члены Народно-демократической партии Афганистана. Кто-то из них был направлен послом за рубеж, а кто-то остался без работы. Наибольшее унижение пришлось испытать активному участнику даудовского переворота военному летчику Абдул Кадыру, который с поста командующего ВВС был отправлен на пенсию, а затем назначен на унизительную должность начальника армейской скотобойни. Сразу же после этого, общаясь с близкими друзь-ями-офицерами, Кадыр начал зондировать почву для организации нового, на этот раз антидаудовского государственного переворота.

Афганец многое может перенести и простить, но только не унижение его мужского, воинского достоинства.

В Москве смещение министров — членов «левых» организаций — поначалу вызвало некоторое недоумение. Почему? — морщили лбы чиновники на Старой площади и в МИДе, ведь вроде бы международный отдел ЦК выбрал по отношению к афганским «народным демократам» правильную тактику: наши товарищи неоднократно рекомендовали лидерам обеих группировок («хальк» и «парчам») «умерить свои революционные амбиции и всемерно поддерживать прогрессивный режим, установившийся в Афганистане». Уж очень не хотелось советским руководителям подвергать сомнению свою собственную прозорливость. Не хотелось им также разочаровываться в Дауде. Впрочем, разочаровываться и не стали. Просто многие наши высокопоставленные чиновники, занимавшиеся вопросами советско-афганских отношений, не мудрствуя лукаво, заглотили заготовленные Даудом объяснения предпринятых им кадровых перестановок. Мол, на данном этапе республиканской революции для успешного руководства страной требуются высококвалифицированные управленцы, а не армейские офицеры, которые только и умеют, что стрелять да маршировать.

Однако в это же самое время некоторые молодые дипломаты и офицеры разведки в Кабуле стали называть Дауда не иначе как Фантомасом. И не только потому, что президент имел явное внешнее сходство с героем популярного тогда французского фильма. Еще имелось в виду, что он может напялить на себя какую угодно маску, но под ней обязательно обнаружится страшноватая зеленая физиономия. Эти молодые люди были хорошо информированы о том, что происходит в Афганистане. Они знали, что в годы Второй мировой войны принц Дауд-хан, тогда командующий кабульским гарнизоном, выступал за активное сотрудничество с немцами. Что он вовсе не так прост, как о нем думают в Кремле и на Смоленской площади. Но они также сознавали, что поступающая от них в московские инстанции правдивая, часто негативная информация о режиме Дауда не доходит до высшего руководства страны, «тормозится» на всех этапах ее продвижения наверх. В результате, опасались они, у руководителей Советского Союза может возникнуть ложное представление об афганском республиканском режиме и о президенте Дауде, что в свою очередь может создать предпосылки для взаимного недопонимания лидеров двух стран.

Вскоре эти опасения оправдались.

В апреле 1977 года, когда афганский президент в очередной раз приехал в Москву с официальным визитом, Брежнев, которому постоянно докладывали, что Дауд нам друг и брат, по-дружески и по-братски высказал озабоченность советской стороны по поводу «исследовательских работ», которые американцы развернули у границ СССР под эгидой ООН. У Брежнева была информация разведки, доказательно свидетельствующая о том, что «ооновцы» в основном являются сотрудниками ЦРУ. Естественно, на эту информацию советский руководитель сослаться не мог. Реакция Дауда на слова Брежнева оказалась неожиданно нервной. Он дал понять, что вопрос о допуске или недопуске тех или иных специалистов на те или иные объекты — это прерогатива афганских властей, и ему не хотелось бы, чтобы советские друзья вмешивались во внутренние дела Афганистана.

Брежнев стоически проглотил эту «пилюлю». Однако она оказалась не последней на тех переговорах.

Следуя заранее заготовленным тезисам беседы, Леонид Ильич спросил афганского руководителя, как тот собирается строить свои отношения с Народно-демократической партией. Услышав этот невинный, как казалось генсеку, вопрос, Дауд снова занервничал и раздраженно ответил: «Дружеские отношения между нашими странами не нуждаются в посредниках!» Видя негативную реакцию собеседника, Леонид Ильич не стал развивать поднятую тему.

Этот эпизод произвел очень сильное впечатление на некоторых советских руководителей. Возникли опасения, что афганский президент собирается либо ограничить деятельность НДПА, либо и вовсе разогнать ее. В этой связи было принято решение всемерно форсировать уже начавшийся процесс объединения двух группировок («хальк» и «парчам») с тем, чтобы в конце концов заставить режим Дауда считаться с этой мощной и монолитной партией как с авторитетной политической силой.

Недоразумения, возникшие в ходе апрельских переговоров в Москве, немного остудили пыл «братских чувств» советских руководителей по отношению к Дауду. Но в то же время генеральная линия на поддержку республиканского режима Афганистана осталась прежней. В мидовских кабинетах, когда речь заходила об Афганистане, любили проводить параллель с Финляндией: тоже нейтральное дружественное государство с предсказуемой политикой.

Нам, в этом «подбрюшье» Советского Союза, были не нужны никакие потрясения.

* * *

Лев Николаевич Горелов уже почти три года возглавлял аппарат военных консультантов (потом их станут называть советниками) при вооруженных силах Афганистана. Служба шла без особых тягот и приключений. Оружие у афганцев от ракет до шомполов было сплошь советским, да и большинство офицеров прошло обучение в наших военных училищах и академиях. Многие свободно говорили по-русски, при случае охотно пили водку и с удовольствием вспоминали годы учебы в СССР, в особенности же наших девушек.

Сам Горелов и его помощники свободно путешествовали по стране, посещая воинские части, и при этом никогда не брали с собой оружия. Брали тульские ружья, если предполагалась где-нибудь охота. Охотились в основном на уток на озере недалеко от Кабула.

А так никакой другой нужды в оружии не было: везде наших генералов и офицеров ждали радушный прием и широко раскрытые объятия.

«Если хоть один волос упадет с головы советского человека, виновный поплатится жизнью», — не раз говорил в кругу своих приближенных президент Мохаммад Дауд.

Лев Николаевич был не из «паркетных» генералов. Фронтовик, десантник, он постигал военную науку на поле боя, послужил в дальних гарнизонах, знал, почем фунт лиха. 511 прыжков с парашютом! Вся грудь в орденах. Командуя десантной дивизией, участвовал в 1968-м во вторжении в Чехословакию, о чем, кстати, вспоминать не любил и всегда досадливо морщился, когда его спрашивали об этом. Семь лет спустя Горелов, тогда заместитель командующего 14-й армией, был неожиданно вызван телеграммой в Генштаб. Его принял сам начальник ГШ маршал Куликов: «Мы назначаем вас главным военным советником в Афганистане. Это связано с тем, что Советский Союз увеличивает там свое военное присутствие, расширяет масштабы военной помощи. Сосредоточьтесь на подготовке офицерского состава. И — никакой политики! — маршал вышел из-за стола, прошелся по просторному кабинету, бросил взгляд на приставной столик с двумя дюжинами разнокалиберных телефонов. — Обстановка в Афганистане только на первый взгляд простая. Если же поглубже копнуть, то очень интересные процессы выяснятся. Местных офицеров тянут в разные стороны — президент Дауд хочет иметь их своими сторонниками, у местных коммунистов на них свои виды. Ну, вы там на месте разберетесь».

Президент Дауд принял Горелова сразу по его прибытии в Кабул. Представил генерала высшему афганскому командованию, пожелал успехов. Ему выделили просторную квартиру в Микрорайоне, дали машину, предоставили переводчика.

Лев Николаевич знал о существовании НДПА, но, помня совет маршала Куликова, старался быть в стороне от разговоров о политике. И своих офицеров настраивал так же. Большинство военных консультантов — а их к тому времени в Афганистане было за 300 человек — даже не догадывались о том, что в недрах афганского общества зреет какая-то разрушительная революционная сила.

Работы у Горелова и его людей хватало. Афганские военные умели хорошо маршировать на парадах, но вот по части боевой подготовки, владения современным оружием, тактики они выглядели откровенно слабыми. Пришлось нашим советникам начинать с азов: посадили своих подсоветных за учебники, вывели в поле на учения — полковые, дивизионные, армейские. Кроме того, приходилось заниматься такими рутинными делами, как обустройство войск. Наши офицеры, попадая в Афганистан, с изумлением видели, что никаких даже элементарных казарм в армии нет, солдаты спят на полу или на земле, пищу готовят на кострах, едят что попало. Обычным делом был мордобой: офицеру ничего не стоило засветить кулаком в лицо солдату. Впрочем, и младшим офицерам тоже доставалось, их охотно поколачивали полковники и генералы.

На 19 апреля в посольстве было назначено традиционное «профсоюзное» собрание — так за рубежом в целях маскировки именовались партийные собрания. Военные советники загрузились в два автобуса, сам Горелов и его замы сели в «Волгу» и отправились из Микрорайона на проспект Дар-уль-Аман, то есть на другой конец афганской столицы. На полпути их колонна встретила огромную демонстрацию. Тысячи людей шли в центр Кабула, размахивая флагами и возбужденно выкрикивая какие-то лозунги. С трудом советникам удалось пробиться к посольству.

На собрании в числе первых выступил посол, который объяснил, что убит главный идеолог левых из фракции «парчам» Мир Акбар Хайбар. Демонстранты обвиняют в убийстве правительство, но у нас, сказал Пузанов, есть сведения о том, что Хайбар стал жертвой интриг внутри самой Народно-демократической партии. Возможно, его убрали халькисты. С какой целью? А вот тут, товарищи, надо подумать…

27 апреля генерал Горелов с утра покинул свой штаб, расположенный в Микрорайоне, и направился в советское посольство, где у него тоже был небольшой аппарат. Накануне он получил тревожные сигналы от ряда наших военных советников: в некоторых частях кабульского гарнизона происходит явная буза. Творится что-то неладное. Появились подозрительные люди, типа — агитаторы, подбивают офицеров принять участие в каких-то беспорядках. Вечером от афганцев поступила информация: арестованы все главные руководители НДПА. Тревожно было на душе у генерала. Предчувствие надвигающихся грозных событий носилось в воздухе. Надо бы с посольскими посоветоваться.

По дороге Горелов встретил колонну танков, направлявшуюся к центру города. Странно, заволновался генерал, куда это они собрались? По утвержденному плану на сегодня были запланированы командно-штабные учения на местности, но что танкам делать в центре столицы? Очень странно.

Едва добравшись до посольства, Горелов сразу пригласил к себе начальника штаба своего аппарата полковника Ступко.

— Почему танки в городе? Чей приказ?

— Не могу знать, — отрапортовал полковник, который совсем недавно прибыл в Кабул и еще плохо ориентировался в местной обстановке.

— А вы узнайте, — поморщился генерал. — Это ваша обязанность. Что докладывают наши товарищи из афганских частей?

Ступко замялся. Три пота с него сошло.

Потом, когда станут анализировать все то, что произошло в этот день, выяснится следующее. Консультант командира 4-й танковой бригады подполковник Ежков еще рано утром связался со Ступко и доложил ему о том, что из расположения бригады выдвинулись танковые батальоны под командованием офицеров-халькистов Ватанджара и Маздурьяра, причем — тут голос Ежкова даже задрожал от волнения — танки загрузились боевыми снарядами. И как же отреагировал на это начальник штаба полковник Ступко? Он отчитал консультанта, посоветовал ему «не говорить ерунды, заниматься своими делами» и повесил трубку.

Горелов сам сел за телефоны. Из его резиденции, расположенной в Микрорайоне, ничего нового сообщить не могли: знаем о несанкционированном передвижении войск, разбираемся, хотя связь с некоторыми нашими офицерами потеряна. По внутренней связи Горелов набрал посла, но и его на месте не оказалось: еще ранним утром Александр Михайлович Пузанов выехал в аэропорт провожать делегацию, которая до этого несколько дней вела здесь переговоры о демаркации некоторых участков советско-афганской границы.

Вскоре появился посол, причем вид он имел весьма растерянный. С трудом, говорит, проехал по городу, кругом танки, бронемашины.

— Вы, Лев Николаевич, свяжитесь по своим каналам с афганским командованием, выясните, что происходит, — порекомендовал Пузанов главному военному специалисту.

Генерал сам набрал номер подполковника Ежкова, консультанта при 4-й танковой бригаде. Тот подтвердил: «Танковый батальон во главе со старшим капитаном Ватанджаром самовольно покинул расположение части, вышел на Кабул, блокировал президентский дворец и министерство обороны. Захвачен также аэродром». Затем в посольство позвонил наш консультант из 15-й танковой бригады. Он сообщил: оттуда тоже танки пошли на город.

Тут уж не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: в Кабуле происходит самый настоящий военный переворот. О чем Горелов и доложил послу. Пузанов выглядел откровенно растерянным.

— Что будем делать, Лев Николаевич?

— Наблюдать будем, Александр Михайлович. А что нам еще остается? Наблюдать и докладывать — каждый по своему ведомству. Вмешиваться нам не резон, пусть сами разберутся.

Посол только руками развел.

Затем Пузанов пригласил к себе обоих резидентов — от КГБ и ГРУ, чтобы спросить, что же все-таки происходит в городе.

— Мы еще вчера вечером получили сигнал о готовящемся выступлении против режима Дауда и информировали об этом Центр, — спокойно и, как показалось послу, с еле заметной издевательской улыбкой в уголках рта, сказал Осадчий. — Однако вчера еще не было до конца ясно, решатся ли противники режима на вооруженное восстание. Сегодня рано утром мы направили в Москву подтверждение этой информации.

При этом Осадчий и резидент ГРУ контр-адмирал Пече-ненко незаметно для посла обменялись понимающими взглядами. Еще рано утром Осадчий рассказал о поступившем сигнале своему коллеге из «соседнего» ведомства и тот сразу же сориентировал своих сотрудников на сбор информации о ходе переворота. Вопреки распространенному мнению о том, что резидентуры «ближних» (так называли сотрудников КГБ) и «дальних» (так посольские именовали офицеров ГРУ) ревниво и даже враждебно относятся друг к другу, в Кабуле обе спецслужбы существовали под крышей дипмиссии вполне мирно, чему во многом способствовали дружеские отношения, сложившиеся между резидентами.

Постепенно информация тоненькими ручейками стала стекаться в посольство. Из разных концов города звонили наши специалисты и рассказывали о положении в том районе, где они находились. Звонили дипломаты из посольств социалистических стран, чтобы узнать о событиях и рассказать, что происходит на улицах, прилегающих к их дипмиссиям. Особую ценность представляла информация, поступающая от наших военных консультантов. Они, в частности, сообщали, что центр мятежа в настоящее время находится в районе кабульского аэропорта в помещении штаба ВВС и ПВО. Что командует военными действиями недавно назначенный начальником штаба ВВС и ПВО полковник Абдул Кадыр. Что первые «лобовые» танковые атаки на президентский дворец, кажется, отбиты гвардией Дауда, однако восставшие, скорее всего, не откажутся от своих намерений свергнуть существующий режим.

Примерно около часа-двух дня над Кабулом разразилась страшная гроза[3]. Надвинувшаяся на город мгла выглядела еще более мрачной из-за черного дыма пожаров, тут и там полыхавших в центре столицы. Порой казалось, что не только танковые орудия, гаубицы, минометы и другие виды оружия наносят разящие удары по дворцу, где засел Дауд, но и обрушивающиеся с неба молнии стараются поразить афганского президента.

Начиная с 15 часов 20 минут президентский дворец подвергался почти непрерывным бомбардировкам и ракетным ударам с воздуха. В бомбо-штурмовых ударах были задействованы самолеты «Су-7Б» и «МиГ-21», а также боевые вертолеты. Истребители-бомбардировщики постоянно кружили над городом. По единой команде они разделялись на две группы и с двух сторон, пикируя на Арк, выпускали ракеты. Затем, каким-то непонятным для сторонних наблюдателей образом не сталкиваясь, по принципу двух — зубья между зубьями — гребенок, они выходили из пике и снова взмывали в небо. Когда один из боевых самолетов оказался над районом Ришхора, он был сбит ракетой «земля-воздух», пущенной из расположения базирующегося там пехотного полка. Летчик катапультировался.

* * *

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в Республике Афганистан Александр Михайлович Пузанов был весьма искушенным чиновником и дипломатом. Его выдвинул «наверх» сам Сталин, при котором Пузанов, совсем молодым человеком, возглавил партийную организацию Куйбышевской области. В состав ЦК КПСС он вошел на XIX съезде КПСС вместе с Брежневым и оставался членом ЦК, возглавляя советское посольство в Кабуле. Иными словами, он уже почти три десятилетия входил в элиту высшей советской номенклатуры…

В узком кругу своих приближенных Александр Михайлович любил рассказывать: «Бывало, принимает меня Леонид Ильич. В рамках отведенного времени, все ему доложив, я встаю, чтобы уйти, а он не пускает: посиди еще, куда ты спешишь, давай поговорим». Видимо, генсек ценил в нем настоящего породистого чиновника сталинской школы. Это и вправду был верный, преданный аппаратчик, твердо проводивший линию партии на всех доверяемых ему постах. По различным поводам и без повода он время от времени слал Брежневу и другим высшим руководителям из Кабула посылки — сладкий виноград, огромные и сочные кандагарские гранаты, нежные, тонкокорые мандарины, экологически чистые, чище которых не бывает, овощи.

За свою жизнь Александр Михайлович занимал много высоких постов. Был он даже Председателем Совета министров Российской Федерации. Затем руководил дипломатическими миссиями в КНДР, Югославии и Болгарии. Любил рассказывать о своей дружбе с генеральным секретарем Болгарской коммунистической партии Тодором Живковым. Однако ходили слухи, что именно по просьбе Живкова, высказанной Брежневу с глазу на глаз, он был отозван с должности посла в Болгарии.

Имел Александр Михайлович два увлечения, о которых знали в посольстве все — от советника-посланника до шофера. В ночь на пятницу — а пятница в исламских странах выходной день — посол уезжал ловить рыбу на водохранилище Наглу, расположенное посредине пути между Кабулом и Джелалабадом. Как правило, его сопровождал шеф протокола по имени Слава, бухгалтер посольства, повар посла, консул и кто-то из сотрудников разведки (Пузанов почему-то был свято убежден в том, что в функции резидентуры КГБ входит также и охрана его персоны). Кроме своих, он иногда приглашал болгарского посла Стоянова. Когда Стоянов не мог или не хотел ехать на рыбалку, он направлял вместо себя Колю Попова — атташе посольства Болгарии, сына известного генерала Попова, арестовавшего в годы Великой Отечественной войны болгарского монарха царя Бориса. Коля всей душой ненавидел рыбную ловлю и демонстративно никогда не брал с собой никаких рыболовных снастей. Да и не он один не хотел ловить рыбу. Но разве советскому послу откажешь…

Важным ритуалом, входящим в программу этой загородной поездки, был завтрак, организуемый Пузановым в четыре утра, когда вереница автомашин прибывала на смотровую площадку напротив плотины ГЭС Наглу. Петро — водитель посла — как цирковой иллюзионист, неизвестно откуда доставал скатерть-самобранку и расстилал ее на земле, придавливая камнями с четырех углов. Повар и бухгалтер резали вкусную свиную грудинку, открывали консервы — свиной язык в желе и осетрину в томатном соусе — раскладывали на скатерти черный хлеб и овощи: огурчики, помидорчики, редиску, зеленый лук. Это было хорошо. Но одновременно Петро доставал из багажника граненые стаканы и теплую водку. Наливал всем по полному стакану. Это было плохо. Потом Александр Михайлович провозглашал тост за удачную рыбалку, и каждый присутствующий должен был испить свою чашу до дна. Отказ не принимался. Посол обычно очень внимательно следил за тем, кто как пьет.

И еще одно незатейливое хобби имел Александр Михайлович. По вечерам он заманивал к себе в резиденцию старших дипломатов или руководителей советских коллективов и заставлял их играть с ним и его женой Татьяной Алексеевной в лото. Обычно его партнеры делали вид, что для них нет в жизни ничего важнее и радостнее, чем вытаскивать «бочоночки» с цифрами из холщевого мешочка и шуточно выкрикивать номера: «барабанные палочки», «туда-сюда» и прочее. Мало кто отказывался разделить с послом и его супругой это сомнительное развлечение. Но были и такие, кто, ссылаясь на занятость, отвергали приглашения Пузанова. К их числу относились резиденты КГБ и ГРУ. Их Александр Михайлович недолюбливал и, чего скрывать, немного побаивался.

Все было хорошо у нашего посла в Кабуле. Необременительные обязанности, приемы, встречи, вечерние прогулки по благоухающему посольскому саду, рыбалка по пятницам. И вот пришел этот черный день — 27 апреля 1978 года.

В Москву надо было обстоятельно докладывать о ходе происходящих за бетонным посольским забором событий. А что докладывать? Как написать, что угодный нам и даже дружественный режим, который мы всячески поддерживали, пестовали, может вот-вот рухнуть, и при этом его палачи — это не силы исламской реакции, не члены экстремистских маоистских группировок, а наши друзья, которых мы тоже всячески поддерживали и пестовали? Что подумают при этом Леонид Ильич, другие члены Политбюро? Почему эти наши искренние друзья не информировали нас заранее о подготовке переворота? Почему не посоветовались? Что будет дальше? А что, если Дауд одержит верх? Потребуется ли нам осудить участников переворота как политических авантюристов? А вдруг победят они? Должны ли мы первыми признать новый режим? «Вот незадача», — горестно качал головой посол.

Видимо, вопросы о том, кто победит и что мы должны делать в случае победы одной из сторон, мучили не только Пузанова. С утра Москва стала бомбить посла и обоих резидентов запросами: какова реальная обстановка в Кабуле, какие перспективы у восставших?

Опять старшие дипломаты, оба резидента и глава советских военных специалистов собрались у посла. Генерал Горелов доложил:

— Арк взять очень непросто. Это настоящая крепость с двумя рядами толстых стен, которые не пробить танковыми снарядами. Дворец охраняют две тысячи солдат гвардии. Они располагают танками Т-54. В нишах ворот дворца установлены противотанковые орудия и крупнокалиберные пулеметы.

— Но вы упустили одну важную деталь, — мрачно произнес резидент ГРУ. — Эти революционеры способны бросить в бой авиацию. Их план наверняка предусматривает захват авиабаз в Баграме и Шинданде. Напомню, что командует этими ребятами начальник штаба военно-воздушных сил полковник Кадыр. Тот самый, который свалил короля.

— Тогда у Дауда шансов почти нет, — согласился Горелов.

Кто-то вспомнил о том, что как раз на сегодня у президента было назначено заседание кабинета министров.

— И на нем должны были решить судьбу НДПА, — добавил Осадчий. — И судьбу ее арестованных лидеров.

Закончив совещание, Пузанов вышел из своего кабинета в комнату отдыха и там прилег на диван. Давило в груди. Сердце. Он попросил секретаршу Любу (жену водителя) позвонить в посольскую поликлинику и пригласить врача. Александр Михайлович, как типичный руководитель сталинского призыва, болел редко и никогда не показывал своих хворей на людях. Никто не должен был видеть, что семидесятидвухлетний посол слаб, что, как и любому смертному, ему бывает плохо. Он ждал доктора, и у него были дурные предчувствия.

Десять лет спустя в своей московской квартире окнами на Кремль, в знаменитом Доме на набережной Пузанов признается навестившему его соавтору этой книги, что уже тогда, утром 27 апреля 1978 года, он смутно, подсознательно понял: прежняя спокойная жизнь в Афганистане кончилась. Отныне все пойдет прахом. Будет много крови, много смуты, поломаются судьбы многих людей…

Вскоре пришел заведующий посольской поликлиникой — опытный врач и очень умный, тактичный человек — замерил давление, велел пить таблетки и не волноваться. Чудак, он сказал, что давление поднялось из-за погоды. Из-за надвигающейся грозы. «Причем тут погода?», — недовольно ворчал после его ухода Александр Михайлович.

Около 14 часов Осадчий и Печененко почти одновременно получили, видимо, согласованные московскими руководителями КГБ и ГРУ телеграммы с пометкой «вне очереди». В этих телеграммах говорилось об озабоченности членов Политбюро и других советских лидеров развитием политической обстановки в Афганистане и о необходимости регулярных докладов относительно развития ситуации в Кабуле. Москва высказывала настоятельную заинтересованность в получении информации о ходе боевых действий и перспективах каждой из участвующих в вооруженном конфликте сторон. С целью получения такой информации, каждой из резидентур предлагалось создать и направить в город группы оперативных сотрудников для ведения визуального наблюдения.

* * *

В ночь накануне восстания полковник Абдул Кадыр почти не сомкнул глаз. Ему, начальнику штаба ВВС и ПВО, партия велела возглавить вооруженное выступление против существующего режима. Он две недели назад лично составил план, который предусматривал молниеносную нейтрализацию командования нескольких ключевых воинских частей, расположенных под Кабулом, и затем — захват всех важных правительственных объектов, включая президентский дворец. По плану в революции должны были принять участие несколько десятков танков и бронемашин, штурмовая авиация с авиабаз в Баграме и Шинданде, а также полк коммандос.

Полковник не был идеалистом-романтиком. Он хорошо понимал, что составленный на бумаге план — это одно, а действительность — совершенно другое. В плане невозможно учесть все, что способно произойти. А любая непредвиденная случайность может поставить под удар революцию. Да что там революцию — неудача будет означать неминуемую гибель для всех, кто это затеял и, прежде всего, смерть для него самого, для членов его семьи, друзей и сослуживцев. Без вариантов. Власть не простит никого. Никому не будет снисхождения. Дауд и его окружение только и ждут повода, чтобы беспощадно расправиться со своими врагами.

Полковнику неслучайно доверили главную роль. Можно сказать, что Абдул Кадыр к тому времени стал профессионалом в деле устройства военных переворотов. Пять лет назад он участвовал в свержении короля на стороне Дауда, приобретя тогда бесценный опыт взаимодействия с разными воинскими частями. Хитрый и прагматичный Дауд догадывался или даже знал наверняка о его тайных связях с НДПА, но знал он и другое: за Кадыром готовы были пойти многие офицеры, а с этой силой следовало считаться.

По большому счету Кадыр не был идейным борцом. Например, таким, как лидеры НДПА Тараки и Кармаль, с юных лет посвятившие себя политической работе. Просто так сложилось. Учился летному делу в Союзе, а поскольку из года в год туда ездили одни и те же специально отобранные офицеры, как-то так почти сама собой образовалась группа единомышленников — они назвали ее «Военно-революционная молодежная организация». В 1963-м, когда она появилась, в группу входили семь человек, причем никакого руководителя не было, все на равных.

Не было также ни программы, ни устава, ни членских билетов. А что было? Были долгие разговоры о будущем родной страны, о том, каким образом преодолеть многовековую отсталость Афганистана. Через несколько лет они прослышали про «хальк» и «парчам», но в толк не могли взять, отчего обе группы враждуют? Вроде бы одна передовая партия, одни благородные демократические цели, и такая непримиримая война, такая ненависть по отношению друг к другу. Товарищи послали Кадыра узнать, в чем там дело, в чем суть разногласий. Он встретился с парчамистами. Те выставили щедрое угощение: шашлык, зелень, разлили по стаканам водку. Стали сразу приглашать военных вступить в ряды партии.

— Но отчего вы там ссоритесь? — спросил Кадыр. — Какая кошка между вами пробежала?

— Это вопрос технический, — отмахнулся Бабрак Кармаль. — Со временем все уладится.

— Нет, пока вы не объединитесь, мы отдельно поживем.

Чараймак[4] Кадыр не отличался особой грамотностью, но ему нельзя было отказать в природной хитрости, осторожности, умении терпеливо выжидать и добиваться своего.

Потом, прознав о его группе, — а она все росла и уже насчитывала больше сотни офицеров — к нему обратился доверенный человек Дауда: «С тобой хочет встретиться сам сардар». Идея антимонархического переворота уже созрела, оставалось заручиться поддержкой армии, поэтому Кадыр с его подпольной организацией пришелся весьма кстати. Сначала летчик отнесся к предложению поддержать Дауда настороженно. Но когда тот пообещал, что, свергнув короля, приступит к строительству социализма, Кадыр воспрянул духом и легко сагитировал своих товарищей. «Это будет социализм с учетом афганской специфики, — обещает Дауд. — Исламский социализм».

В июле 1973-го майор Кадыр и его люди выступили на стороне заговорщиков. Впрочем, особых проблем со свержением монархии, как мы уже говорили, тогда не возникло. В ходе переворота погибли всего шесть человек, и самым заметным среди них был начальник королевской гвардии. Король Мохаммад Захир-шах, словно почуяв неладное (или получив сигнал от надежных людей), накануне благополучно отбыл в Италию, а вслед за ним Афганистан беспрепятственно покинули члены королевской семьи и некоторые рьяные его сторонники.

Очень скоро новый глава государства объявил, что передает в пользование малоимущим крестьянам обширные плодородные земли в районе Чарикара. Кадыр присутствовал при этом историческом событии. Сделав свое заявление, Дауд бросил быстрый взгляд в его сторону, словно хотел сказать: «Я же обещал социализм и, видишь, слово свое держу».

Кстати, майор за участие в свержении короля был щедро награжден: ему дали должность командующего военно-воздушными силами и звание полковника. А в своей подпольной военно-революционной организации Кадыр к тому времени уже прочно считался лидером.

Конечно, никакого социализма Дауд в Афганистане строить не стал, но надо отдать ему должное: затеянные им реформы носили, безусловно, прогрессивный характер. Наверное, Дауд не меньше, чем Кадыр, хотел видеть свою страну передовой и процветающей. Однако он хорошо помнил об участи прежних правителей Афганистана, забегавших вперед. Например, Амануллы-хана, который еще в начале века разрешил женщинам снять чадру, а мужчинам облачиться в европейскую одежду. И сколько после этого продержался на троне Аманулла-хан? Даже военная поддержка Советской России его тогда не спасла.

И сейчас Дауд должен был считаться с тем, что слева его атакуют члены НДПА, но справа за всеми его действиями бдительно следят религиозные фанатики, фундаменталисты. С тем, что в обществе наряду с силами, симпатизирующими Великому Северному Соседу, есть и другие силы, которые хотели бы дружбы с Западом.

Дауд балансировал. Став главой государства, он пригласил министра обороны: «Почему наша армия вооружена только советским оружием? Езжайте в Индию. Посмотрите, что есть у Саудовской Аравии». Он пригласил командующего ВВС: «Почему все самолеты и вертолеты у нас сплошь советские? Поручаю вам выяснить, можем ли закупить такую же технику в Западной Европе».

Абдул Кадыр добросовестно выполнил поручение и вскоре доложил президенту: «Швейцария готова поставить нам транспортные самолеты, которые по своим показателям превосходят “Антоновы”. А во Франции можно закупить вертолеты, которые явно лучше советских Ми-8». Дауд выслушал это с одобрением и велел продолжать переговоры. Но Кадыра вскоре жестко отчитали руководители НДПА «Ты должен постараться сорвать эти сделки. Надо в таких вопросах сохранить ориентацию на СССР. Это наш самый верный друг и стратегический партнер».

Правда, проблема эта тогда решилась сама собой. Все-таки и Индия, и Саудовская Аравия, и страны Европы за свое оружие, самолеты, технику требовали расплаты по полной, а Советский Союз помогал Афганистану практически безвозмездно. Оформлялись какие-то кредиты, выплачивались какие-то символические суммы, что-то шло по бартеру — за поставляемый из Афганистана природный газ.

Не только тайный подпольщик Кадыр был облагодетельствован Даудом за помощь в ликвидации монархии. Министрами стали несколько членов НДПА, в основном парчамисты. Все вместе они успешно провернули крупную операцию против исламских фундаменталистов и им сочувствующих, а заодно под сурдинку смели с пути своих явных и тайных недругов. В те годы движение религиозных фанатиков набирало силу, их кружки и объединения почти в открытую действовали в политехническом институте и университете. Будущие герои джихада Раббани, Гульбеддин, Масуд точили ножи против режима, который казался им чересчур светским. Но ведь у всякой оппозиции всегда есть покровители в самых верхах. А раз так, то и их следует записать в заговорщики. Кадыр со товарищи составили список из 50 человек, якобы замышляющих свалить президента, и этот список по разным каналам постарались довести до сведения Дауда. В нем были министр обороны, командующий ВВС и ПВО, бывший премьер-министр, известный племенной авторитет, солидный банкир, крупный предприниматель… Сюда же, естественно, включили Гульбед-дина и Масуда, которые действительно сколачивали боевые отряды.

Вода камень точит. В какой-то момент президент поверил в версию заговора. Почти все пятьдесят заговорщиков были арестованы. Многих немедленно расстреляли, остальные получили крупные сроки. И только реальные враги — Раббани, Гульбеддин и Масуд — каким-то чудом избежали этой участи, они были вовремя предупреждены и скрылись — кто в горах, кто в соседнем Пакистане. Отчего так случилось — это известно только Всевышнему. Чисто афганский вариант.

Освободившуюся вакансию главнокомандующего ВВС и ПВО занял Абдул Кадыр.

Через полгода был разоблачен второй заговор — и снова, как это ни удивительно, с помощью члена подпольной левой организации. Генерал-лейтенант Мир Ахмадшах собрал вокруг себя генералов и офицеров, недовольных реформами Дауда. Однако он допустил серьезный промах, пригласив на одно из своих тайных собраний старшего лейтенанта Ватанд-жара из 4-й танковой бригады, который на беду оказался глубоко законспирированным членом НДПА Ватанджар сообщил о планах потенциальных путчистов людям Дауда, все они были немедленно арестованы и расстреляны.

Но, балансируя между разными силами, проводя свою хитрую политику сдержек и противовесов, Дауд не забывал иной раз лягнуть и левых. В какой-то момент, почувствовав себя едва ли не заложником у коммунистов, он убрал из правительства всех, кого считал членами НДПА и им сочувствующих. Та же судьба постигла и полковника Кадыра: он был снят с должности, долгое время сидел дома, ожидая назначения, а затем был отправлен командовать… мясокомбинатом.

И лишь год назад Кадыра вернули в строй, назначив начальником штаба ВВС и ПВО. Одни поговаривали, что за эту должность была уплачена огромная взятка, другие — что здесь не обошлось без вмешательства советских товарищей, каким-то образом убедивших Дауда вспомнить о герое «антимонархической революции». Как бы там ни было, но получается: президент собственными руками рыл себе могилу.

По странному совпадению на это же время приходится эпизод с официальным принятием Кадыра в члены НДПА. Однажды вечером в дверь его скромного дома постучали. Открыв, он увидел у входа генерального секретаря ЦК Тараки, его любимчика Амина и техника-лейтенанта Гулябзоя из военно-транспортной авиации. Пригласив гостей войти, полковник зажег керосиновую лампу, распорядился накрыть чай. Тараки не без пафоса сказал короткую речь:

— У нас по уставу при приеме в партию положен обязательный испытательный срок. Но мы тебе доверяем. В виде исключения ты принят сразу. Поздравляем тебя.

— Спасибо за доверие, — удивился хозяин дома. — Но я бы хотел сразу сказать, что всяких интриг, хитростей, грязи я не потреплю. Для меня исключено участие в ваших дрязгах.

Амин пришел на помощь учителю:

— Вы нам не доверяете?

— А разве можно верить политикам? — простодушно ответил полковник.

— Напрасно. Мы ведь к вам сами пришли. И потом, хотим вам сказать, что партия объединилась, и больше в наших рядах нет никаких разногласий.

Так НДПА вместе с Абдулом Кадыром приобрела еще несколько сот сторонников из числа офицеров военной авиации и противовоздушной обороны.

Как-то совсем недавно, в самом начале весны, Амин передал полковнику приглашение явиться в дом другого летчика Асадуллы Сарвари, расположенный на западе Кабула. Кроме Амина и хозяина дома Кадыр застал там командира танкового батальона Ватанджара. Амин, лично удостоверившись, что в соседних комнатах их никто не подслушивает, объявил:

— Товарищи, хочу познакомить вас с очень важным решением. Политбюро полагает, что Дауд, узнав о нашем объединении, теперь нанесет удар по руководству партии. Есть такая информация из окружения президента. Если члены политбюро будут арестованы, то должна действовать военная организация внутри партии. Вы обязаны, — он жестким взглядом посмотрел на офицеров, — предпринять определенные шаги. Вплоть до начала вооруженного восстания против режима. Я пригласил вас для того, чтобы выработать план такого восстания.

Все следующие дни Кадыр работал над планом: сколько танков бросить на штурм президентского дворца, сколько — на захват министерства обороны, аэродромов и других важных объектов, перекрытие всех главных дорог. Кого из явных сторонников Дауда арестовать до начала выступления, а кого и сразу поставить к стенке. Как организовать взаимодействие между восставшими воинскими частями. Ватанджар обещал в первые часы революции дать не менее двадцати танков и столько же бронемашин — этого, как считал полковник, должно было хватить для успеха. По мере захвата других воинских частей бронетехники и тяжелого оружия прибавится. За авиацию Кадыр не беспокоился, здесь все было под его контролем.

Но вот что волновало профессионального заговорщика: на словах партия объединилась, но во время этих военных совещаний по обсуждению плана переворота ни одного парча-миста он не видел. И все тайные приказы в армии отдавались исключительно халькистам. Кадыр гадал: или Амин парчами-стам совсем не доверяет, или хочет все сливки снять сам.

Далее события развивались стремительно. Убит любимец партии Хайбар. Похороны переходят в массовые демонстрации протеста. Для Дауда это шанс: по его приказу арестованы все главные руководители НДПА Правда, Амин почему-то оказывается в тюрьме позже остальных и до ареста успевает передать Кадыру устный сигнал: завтра в 8.00 начать вооруженное восстание.

…Когда невыспавшийся и от этого раздраженный Кадыр рано утром 27 апреля подъехал к шлагбауму у штаба, дежурный офицер из комендантской роты отдал ему честь и радостно доложил:

— По приказу министра обороны сегодня во всех воинских частях объявлен праздник.

— В связи с чем? — не понял Кадыр и хотел по привычке засветить лейтенанту в физиономию. Чтобы не врал. Полковник по этой части был большой мастер.

— Потому что всех предателей родины арестовали и посадили в тюрьму.

— Ах, да, — спохватился Кадыр. — Это великий день для Афганистана.

— В десять утра будет митинг, — крикнул ему в спину лейтенант.

Кадыр поднялся к себе на второй этаж и стал ждать сообщений. Он прекрасно сознавал, что к вечеру станет или героем, или преступником. Да и доживет ли до вечера — вот вопрос.

Где-то около десяти к нему зашел взволнованный заместитель командующего: «Из 4-й танковой бригады вышли танки и направляются к центру Кабула». Кадыр сделал вид, что очень удивлен и отправился к командующему. Генерала Мусы Хана на месте не оказалось, он вышел в туалет. Ему недавно сделали операцию простаты, старика мучили сильные боли и недержание. И когда на его столе зазвонил телефон прямой связи с президентом, Кадыр снял трубку. Дауд был взволнован:

— Немедленно поднять в воздух штурмовую авиацию и уничтожить предателей.

— Есть, господин президент. Будет исполнено! — пообещал Кадыр, мысленно поблагодарив Аллаха за такую явную удачу.

Все, колесо закрутилось, понял полковник. Теперь его не остановить. Если еще минуту назад он был членом команды президента, таким же, как все в этом здании, верным присяге и Дауду, то теперь все изменилось. Он по другую сторону баррикады.

Но если танки идут к городу, то согласно его же, Кадыра, плану, два из них вскоре окажутся здесь и произведут залп по штабу. Точнее, по той части здания, где находятся кабинеты начальников. А тут как назло Муса Хан вызвал его к себе. Кадыр занервничал. Явившись к генералу, он доложил тому о звонке президента, соврал, что уже отдал команду баграмским летчикам подняться в небо и принялся уговаривать командующего спуститься на первый этаж. Старый Муса Хан мало что понял, но на уговоры поддался. Едва они спустились вниз, как к штабу подлетел БТР и дал длинную очередь из крупнокалиберного пулемета — сначала по окнам второго этажа, а затем и по первому. Осколками стекол Кадыру посекло лоб, пошла кровь.

— Вы арестованы, господин генерал, — сообщил он вконец испуганному командующему. — Сидите тихо, сейчас за вами придут.

Сам же опять поднялся к себе в кабинет, стал звонить на авиабазу Баграм.

Впоследствии, вспоминая эти часы, Кадыр не мог понять одного: отчего все его попытки связаться, согласно плану, с нужными воинскими частями терпели крах. Он называл пароли, которые заранее были переданы Амином, но никто на эти пароли не реагировал.

«Уже потом я стал понимать, в чем дело, — рассказывал нам Кадыр. — Оказывается, одним Амин сообщил пароль “Гильменд” и отзыв “река”, а другим — пароль “наводнение” и отзыв “ураган”. Первые были самыми близкими ему халь-кистами, вторые тоже халькистами, но не очень близкими. А парчамисты в армии — те вообще не знали никаких паролей. Амин, я думаю, хотел всю революцию сделать руками своих верных людей, но предусмотрел и запасной вариант, на тот случай, если не хватит сил».

После полудня с Кадыром связался Сарвари:

— Ты что там медлишь! Надо бомбить резиденцию Дауда, иначе пропадем.

Но все приказы, отданные летчикам, не проходили, не признавали они названный пароль. Потом Ватанджар звонит и тоже матом:

— Вы что там спите, так-перетак, все висит на волоске. Если сейчас самолеты не вылетят, значит, нам конец.

— А пароль какой? Дай мне правильный пароль.

— Бомбить немедленно — вот тебе мой пароль, — заорал танкист и прервал разговор.

Кадыр понял, что надо действовать самостоятельно. К этому моменту его парни уже арестовали почти все командование ВВС, а кое-кого успели отправить на тот свет. Полковник побежал на летное поле, где стоял готовый к вылету вертолет. Еще издали он стал махать экипажу фуражкой: «Заводи мотор!» Но вслед за ним бросился Касем, начальник контрразведки ВВС. Он на ходу вынул из кобуры пистолет: «Стой! Стрелять буду!» Тут из-за угла вырулил тот самый броневик и дал очередь из башенного пулемета по особисту, Кадыр видел, как голова его преследователя разлетелась на куски, словно спелый арбуз.

Через минуту окрашенный в камуфляжные цвета Ми-8 поднялся в воздух и взял курс на север. До авиабазы Баграм было всего 60 километров, 15 минут лета.

* * *

25-летний техник-лейтенант ВВС Сеид Мохаммад Гулябзой встретил утро 27 апреля в боевой машине пехоты. Он и экипаж этого «броневика», выполняя указание штаба восставших, выдвигались на указанную им позицию. Неожиданно по рации с ним связался его близкий друг летчик Асадулла Сарвари — 100-килограммовый гигант, очень похожий лицом на известного советского кинорежиссера Эльдара Рязанова. Сарвари сообщил, что командир вертолетной эскадрильи в Кабуле, узнав о начавшихся боевых действиях против Дауда, под каким-то предлогом заманил всех пилотов в ангар и там запер их. Это была очень плохая новость, потому что без поддержки с воздуха победить было невозможно.

Асадулла Сарвари сказал, что ему и Гулябзою вместе надо ехать на аэродром с тем, чтобы любой ценой освободить пилотов. Его машина нагнала броневик Гулябзоя, и они помчались к аэродрому. Однако боевые действия редко обходятся без недоразумений. Неожиданно со стороны Баграма прилетела пара штурмовиков Су-7Б и ракетами атаковала бронемашину Гулябзоя. В Баграме все были свои, и отчего они решились на эту атаку, так никто и не узнал. «Дружественный огонь». Четыре спутника лейтенанта были убиты, а его самого с тяжелыми ранениями в область живота Сарвари повез в военный госпиталь. Ворвавшись в хирургическое отделение, держа наперевес автомат Калашникова, летчик велел врачам бросить все дела и немедленно заняться своим раненым другом. «Если он умрет, я вас всех здесь перестреляю», — заявил он обескураженному медперсоналу.

Покончив с этим, убедившись в том, что жизни Гулябзоя ничего не угрожает, Сарвари продолжил свой путь на авиабазу. Он был настроен самым решительным образом. Завидев его, командир эскадрильи вышел навстречу, затем развернулся и, ни слова не говоря, направился в сторону взлетно-посадочной полосы. Он прекрасно понял, что его ждет. Игра была проиграна. Сарвари пошел следом. Со стороны казалось, что два летчика просто решили прогуляться. Однако для одного из них эта прогулка была совсем недолгой. Командир эскадрильи, отойдя от построек, остановился и повернулся лицом к Сарвари. Тот длинной очередью из автомата почти в упор расстрелял майора.

Через несколько минут все летчики были освобождены. Увидев труп своего командира, они сразу поняли, что может случиться с тем, кто не хочет поддержать восстание.

В то же самое время на авиабазе Баграм к северу от Кабула приземлился вертолет с начальником штаба ВВС и ПВО полковником Абдулом Кадыром. Он собрал на поле всех летчиков и техников и произнес перед ними зажигательную речь. Ее смысл сводился к тому, что революция, направленная на свержение «антинародного режима Дауда», уже почти победила. Осталось штурмом захватить президентский дворец — «этот оплот реакции и мракобесия». И летчикам баграмского гарнизона выпала великая честь — покончить с тираном.

Когда раздалась команда «на взлет», колеблющихся не оказалось. Теперь ничто не мешало нанести по ненавистному режиму удар с неба.

Полковник Абдул Кадыр опять оседлал свой вертолет и взял курс на Кабул. Уже когда он был в воздухе, с ним связались летчики баграмской авиабазы: «Назовите цель бомбо-штурмовых ударов». — «Цель — дворцовый комплекс Арк — резиденция президента Дауда».

Вернемся к 11 часам утра, когда колонна танков под командованием Ватанджара, не встретив сопротивления артиллерийской батареи, расположенной на пути от 4-й танковой бригады в город, вошла в центр Кабула. Командир артиллерийской батареи ничего не знал о вооруженном выступлении против правящего режима. Завидев танки, направляющиеся в сторону города, он тут же позвонил в министерство обороны. Там по случайности трубку снял один из участников восстания. Он разъяснил командиру батареи, что танки идут в Кабул, для того чтобы взять под охрану дворец Дауда.

Войдя в столицу, танковая колонна разделилась на три части: несколько танков направились в сторону кабульского аэропорта, на территории которого располагался крупный военный гарнизон и находился штаб военно-воздушных сил. Еще несколько танков двинулись к старинной крепости Бала-Хиссар, где дислоцировался полк коммандос, — здесь у восставших тоже не возникло никаких проблем, без единого выстрела они захватили крепость. Третья колонна выполняла самую важную задачу: этим людям было поручено приступить к штурму президентского дворца и взять министерство обороны.

Танк командира батальона Ватанджара ровно в полдень произвел выстрел по зданию министерства. Этот залп можно было считать сигналом к началу атаки. Затем танки под командованием других офицеров — Маздурьяра, Омара, Рафи — боевыми снарядами обстреляли президентский дворец. Всего на стороне восставших в боевых действиях участвовали около 60 танков. Гвардейцы, защищающие дворец, не колеблясь, тут же открыли по наступавшим огонь из крупнокалиберных пулеметов и гранатометов.

Министр обороны Г.Х. Расули, приехав в 8-ю дивизию, собрал офицерский состав и поставил задачу: следовать на Кабул, разгромить мятежные части, спасти правительство. Не дожидаясь, пока дивизия выступит, министр отправился дальше — поднимать другие воинские части. А с 8-й дивизией случилось вот что: колонна вышла, но вдруг следовавший в авангарде танк командира одного из батальонов развернулся в обратную сторону и дал предупредительный выстрел… по своим. После этого вся дивизия охотно сдалась одному-единствен-ному экипажу, который целиком состоял из халькистов.

Вечером министр обороны прибыл в расположенную в предместьях Кабула 7-ю дивизию и сумел уговорить ее командование выступить на помощь президенту. Но едва боевые машины двинулись вперед, как на них с неба обрушился шквал огня, — это прилетели штурмовики из Баграма. Командир дивизии был убит, солдаты разбежались кто куда. Ночью схватили и самого министра — он был тут же казнен без суда и следствия.

Эта революция, как, впрочем, и большинство других, не делалась в белых перчатках.

В древней крепости Бала-Хиссар, где дислоцировалась часть спецназа, тем временем события развивались следующим образом. Командир части майор Хашим быстро осознал всю бесперспективность сопротивления восставшим и добровольно передал свои полномочия командиру первой роты старшему лейтенанту Шахнавазу Танаю, который, естественно, был членом партии. Тот вскоре вызвал к себе командира взвода связи капитана Имамуддина.

— Ты же связист, — скорее не спросил, а утвердительно сказал Танай. — Тогда вот тебе партийное поручение. По моему приказу пойдешь во дворец Арк, там встретишься с президентом Даудом и передашь ему послание Военно-революционного совета.

Имамуддин вначале решил, что сейчас получит от нового командира какую-то бумагу или запечатанный конверт с текстом послания. Однако ничего подобного не произошло, Танай велел хорошенько запомнить устный текст. Его суть сводилась к тому, что власть в Афганистане перешла к Военно-революционному совету. Дауду и всем его сторонникам надлежит сдаться.

— И с собой никакого оружия! — предупредил Танай связиста.

* * *

Сразу же по получении телеграмм из Москвы, в которых говорилось о необходимости организовать визуальное наблюдение за боевыми действиями, резиденты КГБ и ГРУ приступили к формированию оперативных групп. Решили, что от каждой резидентуры их будет по две, и в каждую группу войдут два человека. Одновременно в «театр боевых действий» запускались одна группа от КГБ и одна от ГРУ. Для каждой группы была разработана «легенда» ее нахождения в городе, составлен маршрут движения по Кабулу, рассчитанный примерно на полтора часа. Оперативные работники, направляющиеся в город, не должны были иметь при себе ни фотоаппаратов, ни звукозаписывающих приборов, ни оперативно-технических средств связи. Даже блокноты брать не разрешалось. Все эти меры были призваны максимально обезопасить жизнь людей в случае их задержания. Разъяренным афганским военным не следовало давать даже малейших поводов для подозрений в шпионаже. Любой случайный предмет мог подействовать на них, как красная тряпка на быка. И тогда уж точно не миновать беды.

33-летний Валерий Старостин, офицер КГБ, а по прикрытию в посольстве — третий секретарь, занимавшийся вопросами культуры, связями с интеллигенцией, духовенством и спортивными организациями, был назначен Осадчим на выезд в город во втором «экипаже» в паре со старшим товарищем — достаточно опытным, удостоенным серьезных наград сотрудником разведки. На Валерия выбор Осадчего пал потому, что этот парень обычно не терял самообладания в сложных ситуациях, свободно, без акцента, владел языком дари, хорошо знал город. Еще в студенческие годы, когда он был переводчиком, Валерий, движимый неуемной страстью востоковеда, исходил Кабул пешком из конца в конец.

Получив задание и пройдя инструктаж резидента, Старостин и его напарник пошли в общую комнату готовиться к выезду, а Виктор Бубнов и Юрий Китаев, входившие в состав первой группы, направились к выходу из посольства, к машине.

Глядя в окно, Валерий проследил, как покинули посольство сначала их «дальние соседи» из военных, а затем и его товарищи по резидентуре. Потом, чтобы не терять времени впустую, он подошел к большой подробной карте Кабула, висящей на стене общей комнаты, стараясь проследить маршрут, по которому ему и его напарнику следовало проехать. Попробовал мысленно представить себе те объекты, которые расположены на этом маршруте и которые представляли наибольший интерес для разведки.

Учитывая, что за рулем должен был находиться его напарник, он предложил и ему присоединиться к проработке маршрута. Однако тот как-то нервно отмахнулся: «Да ну его в ж…, этот маршрут»! Возможно, его, как и других коллег, которые молча стояли у окна, наблюдая за тем, что происходит в городе, больше интересовало, как авиация «долбит» в этот момент президентский дворец. Валерий отошел от карты и присоединился к стоящим у окна товарищам.

Полтора часа тянулись долго, мучительно долго. Чтобы хоть как-то убить время, он спустился по лестнице на первый этаж — сначала в комнату, где располагался протокольный отдел посольства, потом в вестибюль. По пути Валерий заглянул в свою почтовую ячейку. Там лежала открытка из Москвы от его бывшего непосредственного начальника в центральном аппарате разведки — поздравление с Первомаем. Валерий с удовольствием прочитал добрые слова некогда сурового, но справедливого начальника и машинально сунул открытку в карман пиджака.

В протокольном отделе и в вестибюле он пообщался со своими друзьями — «чистыми» дипломатами. О происходящем в городе обмолвились лишь в общих словах. Никто из собеседников не пытался расспросить его о чем-то конкретном. Возможно, так проявились такт и профессиональная этика, присущие дипломатам, а может быть, они и без Валерия хорошо понимали, кто в кого стреляет и почему.

Один из дипломатов, Михаил, предложил Валере и его семье остаться на ночь в его небольшой двухкомнатной квартире, расположенной на территории посольства. «Пусть в тесноте, но зато больше безопасности», — объяснил он. Этот приятель хорошо знал, что разведчик живет в двухэтажном особняке в районе Карте-Се. Недалеко от его виллы располагались парламент Афганистана, а также дом министра обороны Гулам Хайдара Расули и дом вице-премьера, министра финансов Абдул Иллы. Михаил понимал, чем грозит его товарищу такое соседство с людьми из ближайшего окружения Дауда.

— Спасибо, Миша, я посоветуюсь с женой. — Старостин с чувством пожал дипломату руку.

Между тем время шло, а Виктор и Юрий из города не возвращались. Старостин вернулся в общую комнату. Обстановка здесь становилась все муторней, все тоскливей. Но вдруг наступила небольшая разрядка: по проспекту Дар-уль-Аман, обгоняя движущуюся в сторону центра города бронетехнику, беспрерывно гудя клаксонами, проехал украшенный гирляндами цветов свадебный кортеж. Солдаты, в мрачном оцепенении сидевшие на броне танков и бэтээров, на несколько секунд ожили и как-то по-детски радостно и неуклюже замахали руками вслед молодоженам.

— Во дают! Нашли время жениться, — нарушил общее молчание шифровальщик, который пришел в «общую комнату», чтобы быть под рукой, если срочно потребуется Осадчему.

— Интересно, на чьей стороне едут воевать эти солдаты? Я насчитал уже около тридцати единиц бронетехники только в одной этой колонне, — ни к кому не обращаясь, произнес один из оперработников.

— На чьей стороне, на чьей стороне… Не сомневайся, на любой стороне они прольют немало кровушки, — как-то уж слишком надрывно ответил ему кто-то другой.

— Ну, где же, наконец, Витя с Юрой? — вдруг как бы сам про себя тихо спросил Валерий. Но его все услышали.

Напарник Валеры, тот самый опытный офицер, которому надлежало выехать в город вместе со Старостиным, после этих слов резко встал, чуть не уронив стул, на котором сидел, и, глядя себе под ноги, молча выскочил в коридор. Валерий заметил, что лицо напарника было смертельно бледным, а глаза стали какими-то потухшими, неподвижными.

Через пару минут позвонил резидент и вызвал Валерия к себе.

— Как ты себя чувствуешь? — вкрадчиво спросил он. С Валерой Осадчий был на «ты», хотя такая манера не относилась ко многим другим офицерам кабульской резидентуры. Полковник позволял себе тыкать только тем, кого числил в своих друзьях.

— Хорошо, — подозревая какой-то подвох, бодро ответил Валерий.

— А вот напарник твой внезапно заболел. Видимо, давление скачет. Пошел в поликлинику. Даже не знаю, с кем тебя посылать теперь в город. А может, ну его, этот город? Может, и ехать туда не надо, а?

Валерий уважительно молчал, как бы давая понять: «Вы начальник, вам виднее».

— Ну да ладно, иди, что-нибудь придумаем, — закончил беседу резидент.

Радостное оживление наступило в «общей комнате», когда в посольство вернулись Виктор и Юра. Выйдя из машины, они сразу же направились в кабинет резидента. В коридоре перед кабинетом Осадчего их как героев встречали коллеги.

— Ну как там? Кто побеждает? Много ли убитых? — посыпались вопросы.

Юра ничего не ответил, а Виктор охарактеризовал обстановку в городе кратко, но емко — одним словом из ненормативной лексики. Оба зашли в кабинет Осадчего. Через пару минут Юра вышел, держа в руке блокнот с бланками шифртелеграмм, и направился в кабинет заместителя резидента Орлова-Морозова писать срочное сообщение в Центр. Вскоре шеф потребовал к себе в кабинет Старостина.

— С тобой поедет Виктор, — сказал он.

— Понял, — бодрым голосом ответил Валерий. Работать в паре с Бубновым? О чем еще и мечтать. Виктор был его близким другом — это раз. И потом все знали, что он отважный и очень надежный человек.

— Тамаре пока ничего не говори, — предупредил резидент, — а то она работать не сможет! Она у нас пока главный источник информации.

— Конечно, — ответил оперативный работник.

Тамара, жена Валерия, работала в резидентуре переводчицей. В это время она сидела в отдельной комнате у специального радиоприемника, прослушивая переговоры, ведущиеся между штабами и воинскими частями, а также между различными подразделениями воинских частей. По результатам радиоперехвата аналитик резидентуры Володя Хотяев каждый час готовил подробную телеграмму в Центр.

Покинув кабинет Осадчего, Виктор и Валерий молча вышли из посольства, сели в голубую «Тойоту» Виктора. По проспекту Дар-уль-Аман направились в центр города, туда, где были слышны взрывы и выстрелы, где над крышами домов клубился черный дым. Проезжая мимо советского Культурного центра, увидели батарею рассредоточенных на местности противотанковых орудий, развернутых в сторону окраин. Неподалеку, возле управления дорожной полиции, стояли два бэтээра. Далее, спокойно миновав кабульский зоопарк и мечеть Шах-е-Ду-Шамшира, выехали на площадь Спинзар. Отсюда в сторону гостиницы «Кабул» и площади Пуштунистана пришлось продвигаться очень осторожно, маневрируя между движущимися, стоящими на месте, стреляющими или сгоревшими танками и бронемашинами. Между бронетехникой группами и поодиночке перемещались офицеры и солдаты в касках и бронежилетах с автоматами Калашникова наперевес или с гранатометами за спиной. Некоторые, кто на носилках, кто на спине, тащили куда-то раненых. Валерию показалось, что участники сражения так заняты своим делом, что не замечают ни голубой «Тойоты» с ее пассажирами-иностранцами, ни других «гражданских» машин, время от времени снующих по городу. Своими наблюдениями он поделился с другом-на-парником.

— Им сейчас не до нас, — согласился Виктор.

Поняв, что на память лучше не надеяться, Старостин полез в карман пиджака, вытащил оттуда полученную из Москвы открытку, шариковую авторучку и начал делать короткие заметки на полях открытки и на ее картинке — набросок будущей телеграммы в Центр.

На отрезке пути от площади Пуштунистана, где располагалось Министерство обороны Афганистана, перед Арком и далее до улицы 26 саратана[5] шел ожесточенный бой. На приступ дворца, маневрируя между горящими танками и бронемашинами, беспрерывно стреляя из пушек и пулеметов, шли другие танки и бэтээры. Ответного огня из-за стен Арка, однако, заметить не удалось. Из этого разведчики сделали важный вывод: очаг сопротивления сторонников Дауда перемещается на территорию дворца. На площади перед Арком лежало не менее сотни убитых и тяжелораненых солдат и офицеров. Никто не пытался оказать им помощь. Некоторые раненые со стонами куда-то ползли, другие лишь молча шевелились. Кто-то из них пытался сделать себе перевязку. В лужах крови валялись стреляные гильзы, высокие армейские ботинки, шлемофоны танкистов, клочья униформы, фрагменты оторванных человеческих конечностей.

Виктор, преодолевая этот очень опасный участок маршрута, умело и хладнокровно увертывался от гусениц наступающих танков и колес бронемашин. Опасаясь взрывов неиспользованных боеприпасов, он старался не приближаться к тем танкам и бэтээрам, которые горели, тщательно объезжал убитых и раненых. Валерий быстро считал количество единиц подбитой и участвующей в штурме дворца бронетехники, старался выявить другие огневые точки, задействованные в штурме Арка и, не глядя на лежащую у него на колене открытку, не думая о «красоте слога», автоматически, корявыми каракулями записывал то, что удалось увидеть.

Миновав фасад президентского дворца, Виктор и Валерий поехали в сторону кабульского международного аэропорта. Они видели, как в ту же сторону двигались танки и бронетранспортеры. Здание «Радио Афганистана» находящееся по дороге в аэропорт, было плотно оцеплено танками. На круглой площади перед зданием аэровокзала они развернулись и теперь направились в Микрорайон. Там было спокойно и безлюдно. Жители «спальных кварталов», тихо молясь, сидели по своим квартирам. Не увидев здесь ничего заслуживающего внимания, оперативные сотрудники снова направились к центру города.

Оказавшись на улице 26 саратана, увидели много стреляющих и маневрирующих танков. Возле дома, где жил Дауд, горел БТР. Однако убитых и раненых видно не было. Один танк на предельной скорости, странно ёрзая по проезжей части улицы, двинулся навстречу голубой «Тойоте». В последний момент Виктор ловко вырулил из-под гусениц. В этот момент танк выстрелил из орудия в сторону Арка. От взрывной волны дверь в машине со стороны переднего пассажирского сидения открылась. Валерию, оглушенному выстрелом, захотелось выпрыгнуть из машины и залечь в кювете, обхватив голову руками. Он, вцепившись левой рукой в сиденье, изогнулся как мог и, ухватив дверцу, с силой захлопнул ее.

— Говорю же я всегда, не хлопайте дверью: машина и так старая, а вы хотите ее совсем угробить, — проворчал возмущенный Виктор.

Валерий на эти слова никак не отреагировал, однако про себя улыбнулся. В такой ситуации, когда следовало бы думать о смертельной опасности, о вечности и покаянии, тирада его друга, в которой он обращался не столько к Валерию, сколько к некому собирательному образу «ломателя» его машины, прозвучала комично. В то же время это был верный признак: железные нервы друга-напарника предельно напряжены.

Доехав до мечети Хаджи Якуба, голубая «Тойота» свернула налево, потом еще раз налево. Там находились резиденция американского посла, посольство Индии и министерство внутренних дел Афганистана. Возле резиденции американского посла и посольства Индии было спокойно. В будках перед входом, как и в мирное время, сидели афганские полицейские. Правда, теперь они не выглядели скучающе-спокойными. Было видно, что охрана предельно мобилизована на выполнение своего служебного долга.

Затем направились к министерству иностранных дел. Кое-где в белых стенах здания этого министерства были видны пробоины от снарядов и черные отметины от попадания тех снарядов, которые в стену попали, но ее не пробили. В окнах не было ни одного целого стекла.

Валерий вспомнил, что совсем недавно один афганский купец жаловался ему: «Ваше торгпредство в нагрузку к импортируемым нами ходовым товарам, таким как спички и галоши, навязывает товары, которые нам не нужны и доставка которых очень дорогая, — в частности, оконное стекло».

«Эх, чудак, — с иронией подумал Валерий, — если бы ты согласился на нагрузку в виде оконных стекол, то теперь бы мигом разбогател».

Проезд по улице, куда выходили центральные ворота ограды министерства, преграждала глубокая, уже начавшая заполняться водой воронка от взрыва авиационной бомбы. Не пытаясь ее объехать, разведчики по другим улицам выбрались на дорогу, ведущую к Кабульскому политехническому институту. На полпути встретили пока еще верную Дауду батарею гаубиц, орудия которой были направлены на город. Шоссе на Каргу и Пагман было перекрыто бронетехникой. Далее голубая «Тойота» направилась к дороге на Газни и Кандагар. Убедившись, что и она перекрыта сторонниками Дауда, оперработники, минуя Кабульский университет, взяли курс домой.

На маршруте Валерий и Виктор почти не разговаривали. Они не пытались обмениваться теми впечатлениями и выводами, которые приходили на ум. Однако, когда вернулись в посольство, у них не было разногласий по поводу того, что необходимо написать в Москву.

Можно себе представить, что пережил Осадчий, ожидая своих сотрудников из охваченного восстанием города. Когда они вошли в кабинет, казалось, что у него гора свалилась с плеч. Он сунул Валерию блокнот с бланками шифртелеграмм и велел ему срочно идти в кабинет Орлова-Морозова писать сообщение в Центр. Виктора оставил у себя, попросил его подробно рассказать об увиденном в городе, доложить свои соображения относительно шансов на победу той или иной стороны. Возможно, это был хитрый прием многоопытного начальника: после того как Валерий напишет свою телеграмму, у него появлялась возможность сравнить ее содержание с тем, что расскажет Виктор.

Минут через двадцать Валерий закончил свою работу. Получилось четыре страницы текста. Главным в телеграмме был категорический вывод о том, что восставшие имеют явное преобладание в боевой мощи, к тому же их моральный дух намного выше. В этой связи, на основании данных визуального наблюдения, проведенного в зоне боевых действий, следует ожидать, что к утру 28 апреля вооруженное сопротивление сторонников режима Дауда будет полностью сломлено и к власти придут лидеры НДПА во главе с Нур Мохаммадом Тараки.

* * *

В ночь с 24 на 25 апреля в дверь дома, где жил Бабрак Кармаль, позвонили. Гостей он не ждал. Внутреннее чутье подсказало профессиональному революционеру: пришли арестовывать. Бабрак доверял своей интуиции. Она никогда его не обманывала. Слишком много он пережил к тому дню: были и аресты, и слежка, и угрозы, и провокации. Все, как положено, если ты ступил на тропу борьбы. Не обманулся он и на этот раз. Когда Бабрак открыл дверь, в прихожую вошли два офицера полиции, одетые в новую, с иголочки, форму. Остальные полицейские остались снаружи. Офицеры вежливо представились, предъявили служебные удостоверения, спросили у хозяина дома его имя.

— А вы что, не знаете, кто я такой? — язвительно ответил Бабрак.

— Знаем, — спокойно ответил один из офицеров, симпатичный молодой человек с задумчивыми светлыми глазами. — Знаем, — повторил он, — но таков порядок. Вы же юрист, и не мы должны вам объяснять, как следует производить арест.

— Я Бабрак, сын Мохаммада Хусейна, — заложив левую руку за спину и гордо приподняв подбородок, ответил второй человек в НДПА.

Офицеры предъявили ему ордер, выданный главным прокурором, и сообщили, что по обвинению в организации незаконного массового шествия и собрания Бабрак Кармаль арестован.

Такое подчеркнуто вежливое поведение офицеров афганской полиции объяснялось тем, что накануне арестов министр внутренних дел Кадыр Нуристани лично провел инструктаж с участниками предстоящей операции, обратив их особое внимание на необходимость соблюдения законности и полицейской этики. Чтобы министр мог проконтролировать действия своих подчиненных, он приказал все разговоры в ходе задержания записывать на диктофон. Позже эти записи попадут в руки лидеров нового афганского режима.

Бабрак по случаю своего ареста не выразил ни протеста, ни беспокойства. Та политическая борьба, которую он вел почти тридцать лет, выработала в нем готовность к самым суровым испытаниям, к любым поворотам судьбы. Она превратила его в человека особого склада, живущего в недоступном большинству людей героическом измерении. Бабрак был профессиональным борцом, человеком идеи, ради торжества которой мог пожертвовать всем: материальным благополучием, свободой, здоровьем и даже жизнью. Тюрьма? Что ж, пусть тюрьма. Ему не привыкать. Еще в 50-е он, будучи студентом Кабульского университета, отсидел четыре года за участие в антиправительственных демонстрациях. Там, в тюрьме, он выбрал себе псевдоним Кармаль, что в переводе с пушту означает «трудящийся». Он не боялся тюрьмы. Не боялся он и насильственной смерти — казни или убийства из-за угла. Боялся он только одного: не выдержать, дрогнуть, сломаться, если спецслужбы применят изощренные пытки или психотропные препараты.

Сидя на бетонном полу в одиночной камере следственного изолятора МВД, Бабрак еще и еще раз пытался представить, какое преступление и в какой формулировке будет ему инкриминировано, какие вопросы ему зададут и что следует отвечать в ходе предстоящего дознания. Время шло. Тюремщик-хазареец с глупой и даже, как показалось Кармалю, виноватой улыбкой на лице принес сначала чай, затем обед и ужин. На все попытки заговорить с ним хазареец никак не реагировал. Время шло, но на допрос его так и не вызывали. «Арестовали, а теперь не знают, что со мной делать, ждут дальнейших указаний, — подумал Бабрак. — Ведь наверняка мой арест вызвал пусть и не однозначную, но достаточно острую реакцию в политически активной части афганского общества».

Он закурил. Прислушался к звукам, доносящимся из-за тюремных стен: гудкам автомашин, крикам торговцев. Кабул жил своей обычной жизнью. Кармаль поудобнее прислонился спиной к прохладной стене, глубоко вдохнул сигаретный дым, задумался.

Бабрак Кармаль был вторым человеком в партии. Вторым после Нур Мохаммада Тараки. Такое положение в какой-то мере ущемляло его самолюбие. Однако он понимал, что теперь, когда партия объединилась, двух равнозначных лидеров у нее быть не может. Поэтому необходимо поступиться своими личными амбициями ради консолидации всех национальных и революционных сил страны. Он всегда был вторым человеком в партии, с момента ее возникновения.

Бабраку вспомнился первый учредительный съезд НДПА, который прошел 1 января 1965 года в доме Нур Мохаммада Тараки. Тогда там собрались двадцать семь молодых мужчин, решивших посвятить себя «борьбе за лучшее будущее Афганистана». В гостиной рядами были расставлены складные металлические стулья. Неподалеку от двери, создавая теплый, домашний уют, потрескивала смолистыми арчевыми дровами печь-буржуйка.

Временным председателем съезда открытым голосованием избрали самого старшего из собравшихся делегатов — им оказался Адам Хан Джаджи, бывший военный пилот. Он, его заместитель и секретарь, которому поручили вести протокол, расположились за небольшим инкрустированным костью журнальным столиком. В первом ряду, слева, улыбаясь друг другу и обмениваясь короткими репликами, сидели Тараки и Кармаль. Говорить и аплодировать участники съезда старались тихо. Ведь собрание было подпольным, все помнили о конспирации, о том, что неподалеку от дома (на перекрестке двух переулков) бдительно несет свою вахту чоукидар[6]. Не ровен час, кто-то из соседей может позвонить в полицию и донести на пользующегося весьма сомнительной репутацией у властей хозяина дома.

На засыпанной снегом лужайке перед домом оставили охрану съезда — нескольких пришедших вместе с Кармалем крепких молодых парней. Время от времени эти «стражи», то ли проявляя бдительность, то ли для того, чтобы согреться, выходили за ворота и прогуливались по окрестным переулкам. Руководил группой охраны учащийся лицея «Хаби-бийя» Наджибулла по прозвищу «Бык». Тогда Наджибулла не мог даже представить себе, что пройдет двадцать лет, и он станет генеральным секретарем этой партии, а потом и президентом Афганистана.

Джаджи представил собравшимся Тараки, показал написанную им книгу «Новая жизнь», рассказал о его революционной деятельности. После этого слово взял сам хозяин дома. Но сначала он вынул из тумбочки небольшой кусок красной материи и бережно накрыл им журнальный столик, что произвело большое впечатление на всех присутствующих — опять долго и тихо аплодировали.

Тараки говорил об особенностях исторического развития Афганистана в условиях феодального деспотизма и антиколониальных войн афганского народа против британских колонизаторов, об усилении пагубного империалистического влияния на данном этапе развития страны, о нынешней социально-экономической отсталости, о прогрессивных и революционных движениях прошлого и о необходимости создания новой, опирающейся на научную теорию партии. Затем Тараки зачитал подготовленные им заранее тезисы программы и устава организации.

После этого председатель собрания представил Кармаля, который выступил с хорошо продуманной речью, касающейся главным образом основополагающих принципов деятельности будущей партии. «То состояние, в котором на данный момент пребывает афганское общество, не оставляет иллюзий относительно возможности проведения в нем немедленных радикальных прогрессивных преобразований, — горячо говорил Кармаль. — Однако плохими мы будем революционерами, если, убедившись в этом, останемся сидеть сложа руки! Нужно действовать ежедневно, ежечасно, чтобы подготовить народные массы к активному участию в политической жизни страны. Нужно сделать все возможное, чтобы заставить правящую власть на демократической основе допустить к управлению страной как можно более широкие слои населения Афганистана».

Заслушав выступления лидеров, участники съезда перешли к обсуждению основных положений программы и устава партии.

В перерыве, разбившись на группы, пили чай с печеньем, изюмом и орешками, толпились в прихожей и гостиной, спорили. Адам Хан Джаджи, постелив в дальнем углу молитвенный коврик, совершил намаз. Один из делегатов спросил Тараки: «Кто тебя уполномочил нас собрать? Кто тебя поддерживает?» На что тот с кроткой улыбкой ответил: «Собственная воля и народ Афганистана».

После перерыва много спорили по поводу будущего названия партии. Принимали проект устава и программы. Генеральную линию обозначили так: «Построение общества, свободного от эксплуатации человека человеком». Идейно-теоретическими основами был обозначен марксизм-ленинизм. Сама партия была названа «авангардом и представителем рабочего класса и всех трудящихся классов Афганистана».

Бабрак пытался против такой формулы протестовать. Ну, какой в феодальном Афганистане рабочий класс? Однако дискуссии не получилось. Тараки отвел его в сторону: «Советским товарищам понравится. Я с ними советовался». Тут уж крыть было нечем.

Перед началом голосования за кандидатуры в состав ЦК решили, что каждый делегат должен коротко представить самого себя. Шах Вали, выступив, попросил обратить внимание, что он является представителем класса буржуазии и поэтому способен ошибаться. Нур Ахмад Нур пошел еще дальше: он признался, что его отец является крупным феодалом и даже содержит свою личную тридцатитысячную армию. Пока «делегаты» съезда «переваривали» эту информацию, Нур Ахмад Нур пообещал, что отныне люди, преданные его отцу, будут служить партии.

Бабрак, хотя и имел псевдоним Кармаль («трудящийся»), на этом съезде выглядел не более пролетарием, чем остальные. Ведь его отец был генерал-губернатором провинции Пактия, и все это знали. Ну и что? Зато все знали и другое, главное: он с юных лет стоял во главе революционной молодежи, организовал множество антиправительственных выступлений, за одно из которых был исключен из университета и отсидел срок в тюрьме. Ну а что говорить о Тараки? Да, он действительно родился в небогатой семье крестьян-пуштунов, выходцев из кочевого племени. Но его родители умерли, когда он был еще ребенком. И тогда его взяли на воспитание муж и жена — англичане, проживавшие в Британской Индии. Тараки, как и большинство других участников учредительного съезда, никогда не работал ни у станка, ни в поле, и никоим образом не принадлежал к «трудовому сословию». Он был писателем, журналистом, чиновником министерства информации и культуры, пресс-атташе афганского посольства в Вашингтоне, переводчиком американского посольства в Кабуле, но никак не рабочим или крестьянином.

Втайне, в глубине души, Бабрак Кармаль очень хотел стать руководителем создаваемой партии. Но он хорошо понимал, что на фоне богатой политической биографии Тараки, который еще в сороковые годы примкнул к прогрессивному движению «Виш залмиян» («Пробудившаяся молодежь»), его революционные заслуги выглядят не столь внушительно. К тому же Бабрак догадывался, что не только ему одному, но и каждому из участников съезда по отдельности Тараки уже успел «под большим секретом» намекнуть на имеющиеся у него «особые контакты с советскими товарищами». Надо сказать, что хозяин дома, а впоследствии и его ближайшие соратники с целью повышения своего авторитета всегда с немалым успехом спекулировали на значительно преувеличенных, а зачастую и попросту придуманных ими «особых контактах с советскими товарищами». В этой среде такие контакты были в большой цене.

Приступили к выборам. Каждый голосовал за кого хотел. В итоге семь человек стали членами ЦК, четыре — кандидатами. Состоявшийся сразу после этого пленум большинством голосов избрал Нур Мохаммада Тараки первым секретарем ЦК Народно-демократической партии, а Бабрака Кармаля — его заместителем.

В два часа ночи съезд закончил работу, и делегаты — кто пешком, кто на велосипедах — отправились по своим домам.

Размышляя о судьбе партии, Бабрак в очередной раз вспомнил о том, что уже тогда, на учредительном съезде, обозначились первые трещинки в «монолите партийного единства». Так, Джаджи — тот самый, кто был председателем съезда, — не обнаружив себя в числе членов ЦК, настолько обиделся, что на другой день покинул их ряды. Трех человек — а именно Кармаля, Тараки и Бадахши — некоторые делегаты заподозрили в «двойном голосовании»: не только за других, но и за себя.

Эти трещинки быстро множились, расползались во все стороны. И в итоге образовали глубокую пропасть, надвое расколовшую партию. Кармаль вспомнил, что с самого начала возникли разногласия в вопросах стратегии и тактики. Тараки и его сторонники открыто называли себя «коммунистами». Они нацеливали партию на немедленное насильственное свержение правящего режима, а не на долгую систематическую работу с массами. Кармаль предпочитал более умеренные подходы. Не левацкие лозунги, а широкое использование легальных методов борьбы. Не насильственное свержение режима, а постепенное движение к национально-демократическим целям.

Начиная с 14 марта 1968 года, когда Бабрак Кармаль и его сторонники без участия Тараки начали издавать газету «Парчам» («Знамя»), раскол партии на две группировки оформился окончательно. И не только организационно, но и в терминах: сторонников Бабрака стали называть «парчамистами», а сторонников Тараки «халькистами» — по названию выходившей в 1965 году газеты «Хальк» (в переводе — «народ»).

Кармаль встал, прошелся по тесной камере, разминая затекшие суставы. Опять закурил.

«Зря они тогда не выбрали меня первым секретарем. Возможно, события в стране развивались бы совсем по иному. Некоторые члены ЦК и многие “кадры”[7] партии не вышли бы из ее рядов. Не было бы более чем десятилетнего раскола. И уж никоим образом я не пустил бы в партию Хафизуллу Амина, ведь самые большие проблемы начались как раз тогда, когда он вернулся в страну после учебы в США, сошелся с Тараки, стал членом ЦК», — с грустью думал Бабрак

Любой другой политик подытожил бы такие размышления банальностью: вроде того, что «история не знает сослагательного наклонения». Любой другой. Но Бабраку пришли на ум слова, написанные иранским революционером Касеми в ночь перед расстрелом: «Наша весна прошла, прошлое прошло, и я иду вперед к своей судьбе…»

«Да, — думал Бабрак, — Дауд выбрал очень удачное время для разгрома нашей партии. Еще год назад ему это было не очень-то нужно. Тогда партия, разделенная на враждующие группировки, пожирала сама себя. Ну а годом позже это было бы ему не по силам. Ведь около девяти месяцев назад обе группировки приняли решение об объединении и этот процесс начал набирать силу».

Он огорченно покачал головой, снова вспомнив подробности прошлого раскола партии и вражды между халькиста-ми и парчамистами. Ему теперь было неприятно думать о том, как члены одной партии, не жалея обидных и даже бранных эпитетов, щедро обменивались взаимными обвинениями: сторонники Тараки называли парчамистов «продажными слугами аристократии», а Кармаль и его люди определяли халь-кистов как «полуграмотных лавочников» и «пуштунских шовинистов».

И уж совсем нечестным приемом в этой внутрипартийной сваре были личные обвинения в адрес каждого из лидеров НДПа Кармаль знал от людей Тараки, как тот пытался опорочить его в глазах советских товарищей. В своих посланиях в международный отдел ЦК КПСС, он, в частности, пытался уверить московских друзей в том, что Кармаль связан с афганской контрразведкой и разведкой ФРГ.

Но и сам Бабрак, хотя он и не был верующим мусульманином, поступил в отношении Тараки в соответствии с исламским принципом кисас («воздаяние равным») — око за око, зуб за зуб. Когда представился удобный случай на встрече с советским товарищем в Кабуле, он — хотя это и было ему очень неприятно — стал обвинять руководителя «халька» в перерождении, сомнительных связях с американцами и англичанами, в злоупотреблениях денежными средствами, направляемыми по линии ЦК КПСС на нужды НДПА. Советский товарищ — это был сотрудник резидентуры КГБ Алексей Петров — тогда спокойно и даже с долей иронии выслушал «ужасные» обвинения в адрес Тараки. Затем как ни в чем не бывало он призвал Кар-маля в интересах общего дела забыть о личной неприязни к своему оппоненту, поступиться собственными обидами ради достижения единства партии. Судя по тону, каким все это было сказано, Кармаль понял, что его куратор излагает не свою собственную точку зрения, а установку, разработанную в Москве.

Такая же воспитательная беседа была проведена с Тараки. Сотрудник разведки дословно зачитал ему директиву ЦК КПСС: «Ваша междоусобная борьба, принявшая, к сожалению, затяжной характер, ведет к ослаблению обеих сторон, вносит раскол в ряды прогрессивных сил… Создавшееся положение может радовать только внутренних и внешних врагов Республики Афганистан, организующих антиправительственные заговоры, саботаж и другие враждебные новому режиму акты, стремясь реставрировать прежние порядки. В этой чрезвычайно сложной обстановке все прогрессивные силы должны отбросить прочь разногласия и объединить свои усилия на оказание всемерной поддержки республиканскому режиму, укреплению его социальной базы и организации отпора внутренней и внешней реакции».

Москва однозначно выступала не только за объединение партии, но и против любых шагов, способных повредить режиму Дауда. Когда афганский лидер в 1974 году впервые посетил советскую столицу в ранге главы государства, то он в беседе с Брежневым посетовал на то, что по данным органов безопасности левые силы якобы вынашивают планы по отстранению его от власти, если Дауд не пойдет на ускорение социальноэкономических преобразований и не встанет на путь вначале некапиталистического, а затем социалистического развития. Леонид Ильич, выслушав гостя, выразительно приподнял свои знаменитые брови и укоризненно глянул в сторону секретаря ЦК по международным вопросам Б. Пономарева. «Мы это поправим», — пообещал он Мохаммаду Дауду.

И действительно, сразу после визита резиденту КГБ была направлена телеграмма, в которой настоятельно рекомендовалось встретиться с К. Бобраком (так в то время советские руководители называли Бабрака Кармаля) и М. Тараки и еще раз обратить их внимание на необходимость сплочения «парча-ма» и «халька» «с целью защиты интересов рабочих, крестьян, всех трудовых слоев афганского общества на базе сотрудничества с республиканским режимом и правительством республики во главе с М. Даудом» (курсив наш. — Авт)

Шло время. Постепенно рекомендации Москвы об объединении партии становились все более настоятельными. На встречах с Тараки и Кармалем советские друзья все чаще требовали ответа на вопросы: что же все-таки необходимо для достижения единства партии и как долго еще придется ждать, пока оно наступит?

Тараки в таких случаях обычно заявлял, что он не против единства, если парчамисты, на правах «блудного сына», покаявшись в «узколобом сектантстве» и в «ревизионизме», вернутся в состав НДПА Кармаля такая позиция не устраивала, поскольку в таком случае вся ответственность за более чем десятилетний раскол легла бы на него и его товарищей. Поэтому он настаивал на паритетном принципе объединения. Его позицию поддерживали люди со Старой площади.

После визита Дауда в Москву в апреле 1977 года, когда прозвучало сильно обеспокоившее Брежнева высказывание афганского президента по поводу НДПА, мол, «дружба между двумя странами не нуждается в посредниках», Тараки подвергся жесткому прессингу. Советские кураторы уже не уговаривали, а требовали прекратить распри, иначе Москва не будет оказывать партии ни политическую, ни материальную поддержку. В мае-июне 1977 года состоялись встречи специально приезжавших из Москвы сотрудников международного отдела ЦК КПСС с лидерами НДПА. Сам Тараки тоже выезжал в Советский Союз якобы на лечение, хотя на самом деле — для консультаций на Старой площади. Постоянно проходили напоминавшие базарный торг переговоры между Тараки и Баб-раком. В результате была подготовлена почва для проведения объединительной партийной конференции. Такая конференция состоялась 3 июля 1977 года, а через два дня прошел пленум ЦК НДПА, на котором Тараки был избран генеральным секретарем партии, а Бабрак Кармаль, Нур Ахмад Нур и Шах Вали стали секретарями ЦК.

На недавних демонстрациях протеста после убийства Хайбара генсек и Кармаль шли во главе колонны рядом, взявшись за руки. Внешне это выглядело так, будто между двумя старыми борцами нет никаких разногласий, они — одно целое, но Кармаль знал, что это лишь видимость. Все еще впереди — новые споры, неприятие друг друга, война. «Все впереди и ничего изменить нельзя», — с горечью обреченно подумал он.

«Итак, что же мне могут инкриминировать? — снова спросил себя Бабрак — Может ли прокуратура обвинить меня в нарушении закона о публичных собраниях? Может, но вряд ли это будет достаточно обоснованное обвинение. Ведь мы не должны были запрашивать разрешения на проведение похорон нашего товарища. Похороны — это ритуальный обряд, а не публичное собрание. Да, пусть эти похороны вылились в массовую политическую демонстрацию! Но какой закон ограничивает число людей, участвующих в похоронной процессии? К тому же этих людей никто не приглашал, не созывал. Они пришли сами, по своей воле, чтобы отдать дань уважения погибшему от рук убийц популярному политическому деятелю. Да, на могиле Хайбара звучали обвинения в адрес правящего режима, клятвы продолжить дело, за которое он отдал свою жизнь! Ну и что? А кто и каким образом должен определять темы выступлений во время погребения покойников? Таким образом, получается, что обвинения, которые могут выдвинуть против меня и других товарищей по партии, будут выглядеть малоубедительными, их легко оспорить. Но нет, Дауд не так прост! Если он решил покончить с нашей партией, ему нужны куда как более серьезные козыри. Ну, например, обвинение в заговоре, в попытке государственного переворота…»

Эта мысль сильно обеспокоила Бабрака. Он наконец-то понял, почему тревожные, дурные предчувствия преследовали его с того момента, как стало известно о гибели Хайбара. Взволнованный, он снова стал мерить шагами тесную камеру. «Да, скорее всего, это нечистая игра. Но кто дергает ниточки? Кто затеял все это? Дауд? А вдруг вовсе не его люди имеют отношение к убийству нашего товарища? Тогда кто? И еще вопрос — отчего враги выбрали жертвой не меня, не Тараки, а именно Хайбара? Ведь убить меня или Тараки было бы так же просто, как и его».

Член ЦК Мир Акбар Хайбар был найден убитым 17 апреля в 19 часов 55 минут на проезжей части улицы, ведущей от центра в сторону Старого Микрорайона, метрах в двухстах от моста через реку Кабул. Его тело обнаружили проезжавшие мимо полицейские. Но, скорее всего, убили Хайбара где-то в другом месте, а на дорогу выбросили уже мертвого. На следующий день о гибели оппозиционного политика в рубрике «происшествия» вскользь сообщило афганское радио. Власти пообещали провести тщательное расследование этого преступления, однако всем было ясно, что убийц никогда не найдут.

Хайбар был идеологом и одним из основателей НДПА, хотя в ее учредительном съезде не участвовал, так как в то время служил офицером полиции и формально не имел права заниматься политической деятельностью. В состав ЦК группировки «парчам» он вошел два года спустя, после ухода в отставку. Авторитет этого человека в партии был чрезвычайно высок. Ни один недостойный или несправедливый поступок не запятнал имя Хайбара. Даже в годы раскола и взаимной вражды двух группировок НДПА никто из халькистов не посмел упрекнуть его в чем-либо неблаговидном. Он был ярым поборником единства партии. Чистый, преданный благородной идее революционер.

«Почему же убили именно его? — размышлял Кармаль. — Не потому ли, что нашим врагам было необходимо спровоцировать меня, Тараки, членов ЦК, всю нашу партию на открытые выступления против режима. Не потому ли, что им нужно было добиться от нас таких действий, которые можно было бы квалифицировать как попытку организовать массовые беспорядки, восстание или что-то вроде этого? Я и Тараки, пожалуй, необходимы им как заговорщики, как государственные преступники, как главные обвиняемые на показательном судебном процессе».

Убийство Мир Акбара Хайбара всколыхнуло всю партию. Да и не только членов НДПА. Даже многие сторонники развития страны по западному образцу восприняли это злодеяние как «заговор темных сил», как неготовность режима Дауда к цивилизованному диалогу с оппозицией. Негодование кипело в обществе еще и потому, что столь подлое преступление бросало вызов основным принципам, содержащимся в древнем кодексе чести афганцев — пуштунвалай. Поэтому, когда весть об убийстве Хайбара пронеслась по Кабулу, город буквально содрогнулся от взрыва эмоций.

Лидеры партии тогда поняли, что превращение похорон Хайбара в массовую акцию дает им уникальный шанс продемонстрировать мощь и единство своей организации. Они хотели показать режиму Дауда и всему населению Кабула, что НДПА является не только самой многочисленной, но также и самой организованной политической силой в Афганистане. Накануне похорон были распределены функции и назначены ответственные. Кто-то заказывал катафалк и венки. Кто-то должен был подготовить транспаранты, знамена, портреты Хайбара. Большую группу девушек на нескольких грузовиках направили за город, в район Кухдамана, чтобы они собрали как можно больше цветущих там в это время года алых тюльпанов. Эти тюльпаны следовало раздать всем участникам траурной процессии. Были приглашены фотографы и кинооператоры. Из крепких молодых людей сформировали группу охраны членов ЦК. Был тщательно разработан маршрут траурной процессии — от места, где убийцы выбросили труп Хайбара, к кладбищу у подножия крепости Бала-Хиссар.

В день похорон Хайбара в траурном шествии приняли участие до пятидесяти тысяч человек. Следуя рекомендациям своих лидеров, многие партийцы пригласили поддержать эту акцию своих товарищей по работе или учебе, родственников, соседей. В рядах марширующих было очень много студентов, учащихся лицеев. Более половины демонстрантов составляли девушки, молодые женщины, которые эмоционально выражали свою скорбь и гнев, придавая тем самым особый драматизм тому, что происходило в этот день на улицах Кабула. Почти все участники процессии несли в руках букетики алых тюльпанов. Над головами демонстрантов развевались красные флаги, в обилии виднелись транспаранты и портреты Хайбара. После траурного митинга люди по одному двинулись мимо свежей могилы. Каждый проходящий бросал на нее свой букетик тюльпанов. К вечеру на том месте, где был похоронен афганский революционер, образовался огромный ало-зеленый курган. Похороны Хайбара были самой массовой политической демонстрацией за всю предыдущую историю Афганистана.

«Но странно, почему тогда власти не предприняли никаких провокаций в отношении участников шествия, не подтолкнули людей к стихийным беспорядкам? — продолжал размышлять Бабрак, расхаживая по тюремной камере. — Ведь сделать это было очень просто. Горючего материала было предостаточно. Студенты… Накал эмоций… С десяток, и даже меньше, провокаторов в колонну демонстрантов — и вот тебе схватки с полицией, погромы, стрельба. И бери нас тогда с Тараки и другими товарищами, и обвиняй нас тогда в попытке организовать восстание! Странно, почему же не было провокаций? А может, эту игру ведет вовсе не Дауд? Может, есть другая, более могущественная, более коварная, невидимая сила, заинтересованная в разгроме НДПА, в охлаждении отношений Афганистана с Советским Союзом? Конечно, Дауд многим кажется фигурой самостоятельной и независимой. Но кто знает, что происходит за кулисами? Что-то не так. Что-то явно не так״»

Время шло. Час проходил за часом. Ночь сменилась утром и днем. Кармаль чувствовал: за стенами тюрьмы происходит нечто очень важное. Какие-то события, на которые он теперь не в состоянии повлиять. Где-то вдали с лязгом прошли танки. Раздались выстрелы, сначала одиночные, затем разразилась настоящая канонада. Палитра привычных уличных шумов явно стала совсем другой: стихли крики торговцев, реже звучат клаксоны таксистов. Что происходит? «Мираб[8] стал пленником потока…» — вспомнил он где-то прочитанный или услышанный от кого-то стих.

В тюремном коридоре послышались быстрые шаги подкованных армейских ботинок, какие-то военные команды, звон ключей.

Было около пяти часов дня, когда двери камеры с лязгом распахнулись, и вошедший майор в черном танковом комбинезоне и шлемофоне с автоматом в руках, радостно улыбаясь, объявил, что товарищ Бабрак свободен.

— Что происходит? — спросил он танкиста.

— Революция! — пылко ответил офицер.

— Что с Тараки?

— Его и товарища Амина, как и вас, только что освободили из тюрьмы.

— А что с Даудом?

— Не знаю. В Арке пока идет бой. Поэтому, товарищ Кармаль, я должен отвезти вас в безопасное место.

Бабрак в окружении возбужденных офицеров и солдат вышел из здания МВД. Он с наслаждением вдохнул свежий воздух. Небо было затянуто черными тучами. Где-то, но теперь уже за горами, все еще сверкали молнии, однако в городе дождь закончился. Гроза уходила за горизонт. Пахло весной.

* * *

Для афганского президента начало этого дня не предвещало никаких неприятностей. На утро было назначено заседание кабинета, где Дауд хотел продолжить начатое накануне обсуждение только одного, но очень важного вопроса: как поступить с арестованными смутьянами и с их политической организацией? Разговор об этом начался в правительстве еще вчера, но поскольку мнения разделились, дискуссию было решено продолжить 27 апреля. Одни министры считали, что ничего особенного не произошло и дело надо спустить на тормозах, другие выступали с требованием жестких мер, говорили о том, что пора объявить военное положение и наказать зачинщиков антиправительственной демонстрации по законам военного времени. Особенно непримирим был министр внутренних дел Нуристани: «Казнить их немедленно, без суда и следствия, иначе нашу страну ждут неисчислимые бедствия». Дауд колебался. Как обычно, он хотел выслушать своих министров, прежде чем принять окончательное решение. «Казнить? — размышлял он. — Но что подумает о нас мировое сообщество? И потом, не станут ли эти люди, приняв мученическую смерть, героями? Не вызовет ли такой шаг новые потрясения в обществе?»

К вечеру в его доме на ужин по давно заведенному порядку должны были собраться все члены многочисленного семейства Дауда, так было всегда по четвергам и еще ничто не могло нарушить эту традицию.

Однако едва министры приступили к своему совещанию, президенту сообщили о танках, которые направляются к центру города. Он немедленно связался с министром обороны и начальником Генерального штаба: что у вас там происходит? Но никакого внятного ответа не получил. Тогда Дауд позвонил в штаб ВВС и ПВО, а также командиру Центрального армейского корпуса. Отдав необходимые распоряжения, он вернулся в зал заседаний, дискуссия продолжилась. А ровно в полдень по дворцу ударили танковые пушки.

Дауд предложил участникам заседания — тем, кто пожелает — покинуть президентскую резиденцию. Часть министров сделала это, сославшись на необходимость присутствовать на своих рабочих местах, другие остались, только перешли в подвальное помещение, где была зимняя оранжерея. Туда же спустились сам президент и члены его семьи (жена, дети и внуки), министр внутренних дел Нуристани, вызвавшийся лично охранять Дауда, вице-премьер и министр финансов А Илла и еще несколько человек.

Штурмом взять президентский дворец было действительно непросто. Обнесенный высокими стенами, с хорошо организованной системой обороны, Арк представлял собой почти неприступную крепость. Но была одна проблема, которая сейчас сильно беспокоила президента. Дауд знал: среди 1600 гвардейцев, охранявших дворец, немало сторонников НДПА. Служба безопасности не раз докладывала ему об этом. Совсем недавно президент отправил в почетную ссылку — военным атташе в Индию — командира гвардии Зию Маджида, который не особенно скрывал свою причастность к партии. Увы, остальных вычистить не успел. И вот теперь за это придется расплачиваться.

Начальник связи гвардии — невысокий, сиплоголосый, с лицом, сплошь изрытым оспой, старший капитан Голь Ака — позаботился о том, чтобы с началом путча испортить почти все телефонные линии, соединявшие дворец с внешним миром. Поэтому Дауд не смог призвать на помощь верные ему воинские части. Еще один офицер из-за укрытия обстрелял машину президента, когда тот решил покинуть Арк, чтобы лично возглавить сопротивление путчистам. При этом сын Дауда был тяжело ранен, а сам президент отказался от рискованной затеи.

Около трех десятков офицеров входили в эту «пятую колонну», впоследствии почти все они будут щедро вознаграждены, получат генеральские звания и высокие должности.

Даже начальник президентской гвардии Сахиб Джан был хорошим другом многих офицеров, близких к высшему руководству НДПА. Но в тот день, он, верный древнему кодексу чести пуштунов, до конца исполнял свой долг — дрался с оружием в руках, защищая президента и правительство. В результате начальник гвардии был захвачен в плен и впоследствии казнен.

О Дауде писали и говорили всякое. Близко знавшие президента люди отмечали его недюжинную силу воли, ум, опытность в ведении тонких политических игр. Многие подчеркивали суровый, жесткий, даже жестокий характер сардара, его коварство, злопамятность. Говорили о почти нескрываемом высокомерии и тщеславии Дауда. Он гордился не только своей принадлежностью к правящему клану Афганистана, но и своим пуштунским происхождением. Президент ни на йоту не сомневался в том, что афганцы в большей степени, чем иные иранские народы, по крови, на генетическом уровне унаследовали благородные черты натуры своих давних предков — арийцев[9]. Возможно, поэтому в начале своего президентства он намеревался переименовать Афганистан в Ариану. Поведение Дауда, его отношение к жизни в главных, кардинальных вопросах определялось принципами кодекса чести афганцев (пуштунвалай), примерами доблестных деяний его предков. Оказавшись перед лицом смертельной опасности, под огнем танков, под бомбами и ракетами, рвущимися у него над головой, поняв, что игра проиграна, президент повел себя так, как должен был вести себя в такой ситуации афганец. Даже его враги впоследствии отдадут должное его мужеству и благородству.

Сразу после начала осады Дауд распорядился доставить во дворец всех членов своей семьи — родного брата, жену, детей, внуков. Ему предложили укрыться в посольстве Франции, которое располагалось вблизи Арка, французы были предупреждены и дали согласие на это, но президент решительно отказался: «Нет, я остаюсь здесь». Такое же решение приняли и все члены его семьи.

* * *

После своего освобождения почти все руководители НДПА собрались в офисе «Радио Афганистана», ставшем штабом восстания. День 27 апреля близился к концу. Из разных мест сюда то и дело поступали сообщения о захвате главных правительственных и силовых учреждений. К вечеру восставшие не контролировали, пожалуй, лишь один важный объект — им был президентский дворец Арк Но уже все испытывали эйфорию от ощущения близкой победы. Кабул, а вместе с ним власть над Афганистаном, были в их руках. Дело оставалось за малым: ворваться во дворец и поставить точку.

В коридоре, где сновали вооруженные автоматами офицеры и солдаты, Бабрак Кармаль столкнулся с другим членом ЦК, парчамистом Сулейманом Лаеком. Этот колоритный, мрачноватый с виду пуштун был известен как тонкий лирический поэт и интеллектуал. Лаек тоже только что покинул стены следственной тюрьмы, куда явился сам, добровольно, узнав о заточении своих товарищей. Они обменялись долгими традиционными приветствиями, затем отошли к окну.

— Значит, революция? — кивнув в сторону улицы, вопросительно сказал Бабрак.

— Скорее, военный путч. Но видит Аллах, мы к этому непричастны. Все происходит помимо воли центрального комитета. Халькисты так решили… А победителей не судят, верно?

— Верно, — хмуро подтвердил Бабрак. — Не судят. Теперь главное — не дать этим авантюристам наделать глупостей. Если прольется большая кровь, история нам не простит.

— Кровь уже пролилась. И, вот увидишь, прольется еще. От нас теперь мало что зависит. Коней оседлали военные — они будут скакать во весь опор и махать саблями направо и налево. Всех порубят — и правых, и виноватых.

Кармаль рассказал, как во время их короткого пути из тюрьмы в офис «Радио Афганистана» Хафизулла Амин на людном перекрестке вылез из люка на броню, нацепил на себя давно снятые наручники (да и был ли он раньше в наручниках — это еще вопрос) и стал картинно размахивать скованными руками перед прохожими. «Пора разорвать цепи, которыми ненавистный режим сковал весь народ, — кричал Амин. — Да здравствует свобода!» Вот он и будет главным героем этой «революции», все сливки снимет.

— Это похоже на правду, — согласился Лаек. И понизив голос, произнес: — А знаешь, о чем говорят между собой многие товарищи? О том, что вовсе не люди Дауда причастны к убийству Хайбара. Будто бы это сделали уголовники, — тут он сделал многозначительную паузу и закончил почти шепотом, — по приказу Амина. Типичная, просто классическая провокация, призванная раскачать корабль.

— Ну, если это так, тогда получается, что все пока идет по его сценарию. Если только это так…

И словно в подтверждение его слов их пригласили в комнату, где начиналось заседание Военно-революционного совета. Вел его Хафизулла Амин — он, как заправский полководец, раздавал приказы летчикам, танкистам, спецназовцам. Генеральный секретарь партии Тараки влюбленно глядел на своего ученика. «Мы с тобой должны осуществлять политическое руководство восстанием, — шепнул он Кармалю. — А всю грязную работу сделают военные и товарищ Амин».

«Радио Афганистана» прекратило свое вещание примерно в 11 часов утра, сразу после того как здание, где оно размещалось, было окружено танками. Захватившие радио офицеры приказали сотрудникам редакций и техническому персоналу оставаться на своих рабочих местах, но к эфиру никого не допускали. Вещание возобновилось только тогда, когда закончилась гроза, бушевавшая над городом после полудня. Правда, никаких сообщений о происходящих событиях в эфире не прозвучало. Радио лишь транслировало напрягающие психику звуки метронома, военные марши и какие-то бодрые патриотические песни на языке пушту.

В семь часов вечера очередной военный марш неожиданно прервался. Потом послышались звуки переставляемых возле микрофона мелких предметов, шелест бумаги, невнятный шепот. Сначала выступил Хафизулла Амин, который объявил о переходе власти к военному совету. Затем он предоставил слово Ватанджару и Абдулу Кадыру. Было такое впечатление, что полковник буквально бегом ворвался в студию: его дыхание было неровным, голос постоянно срывался на фальцет.

«Это говорю я, полковник Абдул Кадыр, председатель Военно-революционного совета…» Далее в своей короткой речи Кадыр заявил, что национальные и прогрессивные силы страны, подвергшиеся необоснованным гонениям и репрессиям прогнившего, деспотического режима Дауда, силами вставших на путь вооруженной борьбы патриотов — солдат и офицеров афганской армии — свергли ненавистную народом власть. Дауду и некоторым его приближенным, по словам Ка-дыра, была предоставлена возможность сдаться и предстать перед судом народа. Однако бывший президент Афганистана и его приспешники оказали ожесточенное сопротивление представителям революционного командования и в результате перестрелки были убиты. Полковник Кадыр призвал военнослужащих армии и других силовых структур, продолжающих защищать уже несуществующий режим, во избежание ненужного кровопролития сложить оружие и подчиниться всем указаниям штаба революционного командования. Он заявил, что всю ответственность за поддержание порядка в стране берет на себя афганская армия. Затем он объявил о введении комендантского часа в Кабуле и в некоторых других городах страны.

Выступление руководителей военного совета в этот вечер транслировалось по афганскому радио несколько раз через каждые полчаса.

Правда, однако, заключалась в том, что законный президент Афганистана пребывал тогда в полном здравии и его не покидала решимость склонить чашу весов в этом сражении в свою пользу.

Озвучив намеренную ложь о его гибели, путчисты преследовали свою цель: вызвать смятение в рядах вооруженных сторонников Дауда, заставить их быстрее сдаться на милость победителей. Тогда же с помощью «пятой колонны» был запущен слух о том, что в случае продолжения сопротивления авиация сбросит на дворец мощную 500-килограммовую бомбу. В штабе восстания понимали, что им нужна немедленная, быстрая победа, что всякое промедление станет работать против них. Если Дауд сможет установить контакт с верными ему воинскими частями, подтянуть войска из Кандагара и Джелалабада, то ситуация сразу изменится отнюдь не в пользу восставших.

Штурмовики и боевые вертолеты усилили ракетные удары по убежищу президента. Верные люди из окружения Дауда сообщали, что дух гвардейцев с каждым часом слабеет и они вот-вот выбросят белый флаг. Но как поступить с Даудом? Ликвидировать при штурме как деспота и врага народа или захватить живым, чтобы затем предать революционному суду? Мнения по этому поводу разделились. Тараки, Амин и их соратники по фракции «хальк» высказывались за физическое истребление всего президентского семейства. Кармаль и другие партийцы из умеренных были за то, чтобы сохранить главе государства жизнь. Дискуссия вновь обнажила пропасть, лежащую между членами руководства партии. В своих спорах они дошли до того, что один из халькистов назвал Баб-рака «прикормленным агентом Дауда» и предложил убить его вместе с деспотом. Но тут вмешался Тараки, огласивший свой окончательный вердикт: «Если Дауд и его люди прекратят оказывать вооруженное сопротивление и сложат оружие, их следует вывезти в безопасное место и обращаться с ними в соответствии с действующим законодательством и традициями афганского общества. Если же они продолжат оказывать сопротивление, то наши товарищи имеют право защищать свою свободу, личную безопасность и революционный порядок».

Однако в то же самое время Хафизулла Амин уже отдал своим людям другой приказ: «Сардар Мохаммад Дауд и его приближенные должны быть уничтожены».

Даже с наступлением темноты перестрелки в городе не утихали. А после полуночи, судя по зареву от пожаров, вспышкам взрывов, дорожкам трассеров в ночной мгле, боевые действия разгорелись с новой силой. Так продолжалось час-два. Затем интенсивность огня с обеих сторон пошла на убыль.

* * *

Наступал новый день, 28 апреля 1978 года. С первыми лучами солнца, когда муэдзин с минарета близлежащей мечети через громкоговорители призвал мусульман к утреннему намазу, президент собрал вокруг себя присутствовавших во дворце приближенных и офицеров личной охраны, пригласил командира гвардии. «Я уже сделал свой выбор и не отступлюсь от него. Вы же молоды, вам надо подумать о том, как сохранить себе жизнь», — сказал Дауд обычным для него, не допускающим возражения тоном. После этого он приказал Сахибу Джану передать гвардейцам свой приказ: «Во избежание ненужного кровопролития сложить оружие».

Вскоре после того, как внешняя охрана президента была распущена, в помещение, где находились Дауд, его жена, дети, внуки и некоторые приближенные, вошла группа военных во главе с невысоким офицером, который держался явно неуверенно.

Встав перед Даудом по стойке смирно, он отдал честь и представился:

— Капитан Имамуддин.

Дауд молча смотрел на офицера. Президент сидел лицом к входу в кресле, стоящем на большом темно-красном ковре. Рядом с ним, тоже в кресле, сидела его жена. Она с любовью занималась внуками, которые, расположившись на ковре, рассматривали картинки в детских книжках Чуть поодаль от входа, поближе к цветнику на стуле, явно нервничая, сидел вицепремьер и министр финансов Абдул Илла. Справа от Дауда, сбоку от входа, на каменной кладке, ограждающей клумбы с кустами цветущих роз, находился министр внутренних дел Кадыр Нуристани. Он то и дело просовывал руку под лацкан пиджака, чтобы еще и еще раз нащупать рукоятку «Вальтера» в расстегнутой кобуре.

— Господин президент, — выдержав паузу, не очень уверенно продолжал Имамуддин, — политическая власть в стране перешла к Народно-демократической партии Афганистана. В соответствии с решением Военно-революционного совета вам надлежит сдаться.

Дауд, не понимая или делая вид, что не понимает, высокомерно закинул голову и тихим, но твердым голосом спросил:

— Кто тебя послал?

— Я выполняю приказ Военного совета революционного восстания.

В комнате опять воцарилась тишина. Дауд, не моргая, смотрел на парламентера, за спиной которого стояли три солдата — их автоматы были направлены прямо на президента, пальцы на спусковых крючках. Капитан Имамуддин, произнеся все те слова, которые ему велели сказать, теперь выглядел еще более растерянным, чем прежде. Дауд, казалось, глубоко задумался. Теперь его глаза глядели не вовне — не на людей, пришедших его арестовать, не на внуков, не на жену, не на министров, — а куда-то вовнутрь, к себе в душу. Пауза затягивалась. Жена Дауда позвала к себе внуков. Те бросили книжки и, прижавшись к ее коленям, удивленно смотрели на Имамудди-на. Они еще никогда прежде не видели человека, который бы осмелился приказывать их деду.

И вдруг… с быстротой и ловкостью кошки, ловящей мышь, Дауд выхватил из кармана пиджака «дамский» бельгийский браунинг и выстрелил в Имамуддина. Пуля попала капитану в плечо. Офицер скорчился от боли, а стоявшие за его спиной солдаты открыли шквальный огонь из автоматов[10]. Меньше чем через полминуты все было кончено. Президент, все его родственники и приближенные лежали на темно-красном ковре, истекая кровью.

Когда из оранжереи убирали трупы, на столике в глубине помещения зазвонил телефон. Трубку снял один из служащих. Услышав голос, он извинился и тут же подозвал врача.

— Это говорит Малалай, жена Абдула Иллы. Могу я поговорить со своим мужем?

— Простите, мадам, это невозможно.

— Где он? Что с ним? Он ранен, убит?

— Убит.

— Где господин президент? Я могу поговорить с ним?

— Он, его супруга, дети и внуки тоже убиты.

— До свиданья, — едва слышно прошептала женщина.

Малалай повесила трубку. Она еще раньше знала, что в конце концов случится что-то страшное. Знала еще тогда, в феврале этого года, когда двадцатидевятилетний Абдул Илла был назначен вице-премьером и преемником Дауда на посту президента Афганистана. Тогда же у них родился второй сын. «Как много счастья досталось нам! Разве так может быть долго!» — иногда с суеверным страхом думала Малалай.

Эта молодая, очень красивая женщина опустила колени на молитвенный коврик: «Биссме лляхи аррахман арра-хим…» — начала она молитву за упокой души только что погибшего мужа. Молилась она недолго. Поднявшись на ноги, Малалай точно знала, как должна поступить. Она прошла в спальню, открыла ящик комода, где под кипами постельного белья был спрятан пистолет. Потом направилась в детскую. Сначала подошла к кроватке старшего, четырехлетнего сына. Он во сне сопел и ворочался. Почувствовав приближение матери, сын открыл глаза и улыбнулся ей. «Какой ты красивый, мой мальчик», — подумала Малалай и выстрелила ему в лоб. От выстрела проснулся и заплакал малыш. Малалай быстро подскочила к его постельке и застрелила его. В этот момент дверь в детскую с шумом распахнулась и в комнату влетел солдат, который несмотря ни на что, так и не покинул свой пост возле их дома в одном из переулков Карте-Се. Увидев солдата, Малалай мгновенно приставила пистолет к своему виску и выстрелила в третий раз.

Людей из президентского окружения расстреливали весь этот день и весь следующий день. Всего было убито около сотни человек. Число убитых из гвардейцев и военных перевалило за полторы тысячи.

Участники переворота обкладывали разрозненные группы офицеров и солдат, сражавшихся на стороне президента Афганистана, как охотятся за обложенной красными флажками стаей волков. Противники очень хорошо знали друг друга. Выражаясь буквально, они знали друг друга в лицо, поскольку где-то когда-то вместе учились, служили, участвовали в маневрах, жили по соседству. Проигравшие дневное сражение офицеры сопротивлялись до последнего патрона, хорошо понимая, что пощады им не будет.

Постепенно очаги боестолкновений стали перемещаться от центра Кабула в другие его районы. Под утро в непосредственной близости от комплекса зданий советского торгпредства и посольского гаража, на небольшом пустыре, заросшем молодыми платанами и ивами, завязалась ожесточенная схватка каких-то пеших подразделений. Продолжалась она чуть более часа, потом стихла. Едва первые лучи утреннего солнца осветили Кабул, в этой рощице появились солдаты, которые стали собирать и грузить в армейские автобусы оружие и тела убитых военнослужащих.

В то самое время, когда у стен, окружающих комплекс служебных и жилых зданий советского посольства, шел бой, когда пули то и дело со свистом пролетали над прогулочными дорожками, клумбами и детскими площадками, то врезаясь в стены домов, а то «дырявя» припаркованные на стоянках автомобили, в нашем торгпредстве умер один из его сотрудников — участник Великой Отечественной войны Иванов. Сердце ветерана не выдержало нервного напряжения. То, что происходило в Кабуле, слишком явно, слишком жестоко напомнило ему о тех ужасах, которые пришлось пережить на фронте более трех десятков лет назад.

Иванов был первым советским гражданином, причиной гибели которого стало «великое смятение», охватившее Афганистан тем весенним утром 1978 года.


«Мы выбили им зубы и стали свободными…»

Утро 28 апреля выдалось свежим и солнечным. Ни облаков, ни дымки над окружающими Кабул горами. Снежные вершины четко прорисовывались на фоне бездонного голубого неба.

— Сегодня дождя точно не будет, — сказал Старостин своей жене Тамаре, когда они садились в закрепленную за оперативным работником «Волгу».

Вообще-то по пятницам был выходной день, но сегодня, учитывая особые условия, они спозаранку поехали на работу. Тамара, как и все женщины, обычно очень интересующаяся прогнозом погоды, не обратила на слова мужа никакого внимания. Сейчас ей было не до атмосферных явлений. Тамару волновало другое: как там сын-пятилетка, которого они прошлым вечером оставили у друзей в посольском жилом городке? Не напугался ли войны? «Господи, помоги, хотя бы все было хорошо», — молилась Тамара про себя.

При выезде на проспект Дар-уль-Аман Старостины стали свидетелями жуткой сцены. Лейтенант и два унтер-офицера вели из переулка под прицелом автоматов молодого человека в офицерской форме, но без фуражки, без галстука, без ремня и портупеи. Пленник выглядел подавленным, безразличным ко всему. За группой военных на небольшом расстоянии, плача и причитая, семенила молодая толстоватая женщина с длинными распущенными черными волосами, в домашней рубахе, в золотистых тапках с загнутыми вверх острыми носками. Неожиданно женщина рванулась вперед, догнала военных. Она схватила лейтенанта за рукав и, глядя ему прямо в глаза, начала что-то быстро говорить, размахивая у него перед лицом свободной рукой. Офицер пытался что-то ей отвечать. Конвоиры отвели арестованного вперед и тоже остановились, наблюдая за своим начальником.

Чтобы не попасть под горячую руку, Валерий не поехал мимо военных, а очень плавно припарковался возле парадного крыльца одного из расположенных на улочке коттеджей. Лейтенант слушать женщину, видимо, не желал. Он оттолкнул ее не резко, а как бы отстраняясь, и быстро направился к арестованному, на ходу расстегивая кобуру. Пленник, поняв намерение своего палача, сам подошел к придорожной канаве, встал на колени и положил руки за голову. Офицер выстрелил ему в затылок. Тело пленника вздрогнуло. Раскинув руки, словно для дружеских объятий, он упал вниз головой в еще не просохшую после вчерашней грозы канаву. Женщина, истошно заголосив, бросилась к убитому. Она стала тянуть его на дорогу, то за плечи, то за ноги. Палач и его спутники быстро скрылись в одном из переулков.

Когда Валерий вошел в кабинет Осадчего, он понял, что начальник торопится: Вилиор Гаврилович с нескрываемым раздражением, чертыхаясь, собирал в папку какие-то бумаги. Выглядел резидент очень плохо. Лицо его отекло, веки опухли, а под покрасневшими глазами образовались синие мешки. На письменном столе стояла кружка с недопитым чаем. На телеграммах из Центра лежали куски сахара, раскрытая пачка печенья. Возле книжного шкафа с многочисленными справочниками Валерий увидел койку-раскладушку с расстеленным жидковатым байковым одеялом и примятой подушкой.

— У тебя нет ничего срочного? — спросил резидент.

Из вопроса можно было понять: «Не лезь ты ко мне сейчас со своими делами. Разве не видишь, что мне не до тебя?».

От резидента Валерий отправился к его заму Орлову-Морозову.

Как всегда подтянутый, в элегантном костюме, тот спокойно сидел за письменным столом, держа в руке перьевой серебряный «Паркер» ручной работы, читал телеграмму. Во рту он, как обычно, держал ароматно дымящуюся, изящную английскую трубку.

Уставившись в препарируемый Александром Викторовичем текст, справа от него, за столиком, приставленным к письменному столу, всклокоченный, с сигаретой «Ява» во рту, нога на ногу, примостился аналитик резидентуры Владимир Хо-тяев. Заместитель резидента безразлично взглянул на Валерия поверх красующихся на кончике его носа прямоугольных «учительских» очков. Затем едва заметным жестом пригласил его сесть напротив Володи. Закончив правку информационной телеграммы, он аккуратно подвинул листы телеграммы Валерию, едва выдохнув: «На… почитай»…

С Орловым-Морозовым Валерий был знаком с первых лет своей работы в Центре. Он с симпатией и доверием относился к заместителю резидента, который был лет на десять старше его.

Сейчас Валерий внимательно прочитал готовую к отправке телеграмму. В ней по результатам уже добытых его коллегами сведений и данных ночного прослушивания эфира сообщалось о жертвах каждой из участвовавших во вчерашних боях сторон. Говорилось о полном поражении президентской гвардии, которая потеряла убитыми и ранеными не менее трех четвертей своего личного состава, о пока неизвестном количестве погибших в различных воинских частях афганской армии, где гибель солдат и офицеров в день переворота произошла не только в результате боестолкновений с восставшими, но и из-за внутренних «разборок».

Заканчивалась телеграмма такими словами:

«Мы хорошо понимаем, что (как бы мы ни пытались отрицать свою непричастность к событиям в Кабуле), по мнению большинства афганцев, а также в пропаганде западных СМИ, военный переворот в Афганистане будет неизбежно увязываться с геополитическими устремлениями Советского Союза в этой части мира и с проводимой им антиимпериалистической политикой. Мы не сомневаемся, что все просчеты новой власти в конечном итоге будут вменены нам. Потому мы считаем целесообразным максимально повлиять на пришедших к власти афганских друзей в плане ограничения их репрессивных действий против бывших сторонников режима Дауда, привлечения даудовских кадров к участию в проведении прогрессивных реформ. При этом мы, однако, сомневаемся, что наши доводы подействуют на Тараки и его сподвижников, пока в переговоры с ними не вступят более авторитетные фигуры, чем наш оперработник. В этой связи предлагаем завтра, 29 апреля с.г., или в последующие дни через наши возможности организовать негласную встречу совпосла с Тараки в корпункте ТАСС недалеко от совпосольства. Полагаем, что к этому времени посол будет обладать необходимыми полномочиями для проведения переговоров по изложенной тематике. В ходе такой встречи можно было бы также обсудить процедуру и формулировку признания нового режима в Афганистане».

Прочитав телеграмму, Валерий в красках рассказал о казни молодого офицера, которую он и его жена видели меньше часа назад по пути в посольство. Володя Хотяев от рассказа Валерия сильно возбудился и начал требовать, чтобы этот эпизод был обязательно вставлен в телеграмму. Или чтобы Валерием была написана отдельная, специальная телеграмма, в дополнение к предыдущей. У Володи была особая идея: всякие конкретные сюжеты, комиксы, мелодрамы, картинки оказывают куда большее влияние на стареющих советских руководителей, чем политические депеши и сухие цифры статистических данных.

Александр Викторович пару раз пыхнул трубкой и сказал:

— Нас и так наверху не слишком понимают… Вряд ли поймут нас и сейчас… Нужно чаще думать о людях, которым мы пишем.״ Поймут ли они нас или не поймут?.. Не будем давить на их… психику. А ты, Валера, сохрани эти свои впечатления до времени, пхх… — из трубки пошел очередной клуб ароматного дыма, — когда будешь писать мемуары. Если доживешь до такого времени.

Закончив свою тираду, он еле заметно улыбнулся. В это время в кабинете заместителя резидента позвонил телефон. В трубке послышался отрывистый голос Вилиора Гавриловича.

Орлов-Морозов, Володя и Валерий немедленно направились на совещание к Осадчему.

Войдя в кабинет резидента, Хотяев сноровисто подсунул на подпись начальнику только что обсужденную телеграмму. Вилиор Гаврилович на несколько минут — пока сотрудники здоровались и рассаживались — сосредоточился на тексте. Потом он одобрительно кивнул Хотяеву и размашисто подписал эту депешу в Центр.

Сев за стол, Осадчий одним взглядом охватил внешний вид «личного состава». Вроде бы общая картина не вызывала серьезных подозрений по части похмельности кого-либо из оперативных работников. А ведь повод для злоупотреблений был. За прошедшие сутки многие пережили, возможно, самые сильные впечатления в своей жизни.

— Вчера мы с вами не могли собраться из-за известных событий, — начал резидент не свойственным ему в обычной жизни зычным командирским голосом. — Каждый работал в «автономном режиме». Однако сейчас мы должны определиться. Я только что пришел от посла. При мне ему звонил Леонид Ильич Брежнев. Поэтому совещание у Пузанова несколько затянулось. Сейчас главная забота политбюро — это вопрос о признании нового режима в Афганистане. Я советовал Александру Михайловичу ответить, чтобы в Москве не слишком торопилось с официальным признанием новой власти. Пусть до нас это сделают какие-нибудь другие страны. Например, Болгария, Вьетнам, ГДР. А лучше бы, Индия. Как вы думаете, я прав? — При этом Осадчий, блеснув безупречно чистыми самозатемняющимися линзами «фирменных» очков, внимательно посмотрел на подчиненных. Возражений не последовало. — Сегодня у нас пятница. Встреч с агентами мало. Кто должен встречаться, пусть встречается. Но очень осторожно. По каждой встрече поговорим индивидуально. У кого нет встреч с агентами — все в город. Срочно собирайте отклики населения и иностранцев на то, что было вчера, позавчера… Вы меня понимаете? Все отклики несите Хотяеву. Ко мне только с серьезными вопросами. Особое внимание обратите на прогнозы развития политической ситуации. Сергей Гаврилович! — обратился резидент к офицеру безопасности Бахтури-ну. — К вам особая просьба. Срочно дайте мне полную информацию о пострадавших советских гражданах и о положении советской колонии в Кабуле и в других городах. Срочно!..

* * *

Владимира Хотяева сотрудники резидентуры за глаза называли Вовой Гвоздем. Володя это знал и не обижался. Те, кто его так называл, были в основном молодыми и смешливыми. Сорокалетний Володя казался им почти стариком. Аналитик резидентуры был высок ростом, тощ, прям фигурой, крючковат носом, кудряв прической. Напоминал англичанина. Но не эти внешние признаки стали причиной его прозвища. Владимир был несговорчив, иногда слишком прям и резок в суждениях, не шел на компромиссы, когда был уверен — и даже не очень уверен — в своей правоте. Иногда казалось, что Володя почему-то стремится умышленно раздражать начальство и нелюбимых им коллег. Ему всегда хотелось, чтобы откованный им в процессе умственных усилий «гвоздь» информации обязательно впился в ленивую задницу самому высокому начальнику в Москве и чтобы этот начальник, ощутив из глубины своего кресла боль Кабула, понял: нужно поступить так, как предлагает Вова.

Наступил вечер. Смеркалось. В общей комнате резидентуры было пыльно и накурено. Хотяев сидел там наедине с пишущей машинкой. Отхлебывая чай из полулитровой давно не мытой, рыжеватой по краям кружки, он курил и перебирал ворох принесенных ему отзывов о вчерашнем государственном перевороте. Бумажки в беспорядке лежали на его столе, сложенные вдвое и вчетверто, измусоленные в карманах оперработников, спутанные. В большинстве записок содержались восторженные отклики на приход к власти нового режима со ссылкой на «афганский народ».

Володе, вообще-то, было не очень понятно, что это такое — «народ». Советский народ, афганский народ. А тем более американский народ. По поводу этого термина он любил шутить: «Лев спросил бабуина: что такое народ? — Это что народилось, живет и умрет».

А что это за народ такой, «афганцы»? Пуштуны, таджики, парсиваны, хазарейцы, узбеки, кафиристанские арийцы. Мусульмане — сунниты, шииты, исмаилиты… Мужчины, женщины, дети. Молодые, старики. Здоровые, больные. Крестьяне, феодалы, учителя, чиновники, лавочники, бандиты, муллы, военные.

«Наконец-то мы вырвались из пут многовекового феодального мрака! Наконец-то мы выбили зубы ненавистному тирану!» — радовался в лежащих перед Вовой откликах на вчерашнюю революцию «афганский народ». В таких радостях вполне логично можно было заподозрить главным образом людей, близких к халькистам. Однако Володя был уверен, что не только члены НДПА, но и многие, очень далекие от этой партии афганцы сейчас считают именно так. «Господи, — думал Володя, — какая гадость, какая подлость! Еще пару дней назад я писал в Москву, с каким искренним воодушевлением “народные массы” воспринимают поездки Мохаммада Дауда по провинциям страны. Ведь и на самом деле были ликующие приветственные демонстрации! “Да здравствует гарант Конституции!” — орали тогда многотысячные толпы. И ведь удивительнее всего, они действительно в те дни любили своего президента и искренне ему радовались. А теперь эти же толпы с теми же ликующими лицами точно так же радуются гибели своего президента и «гаранта» никому не нужной и почти никем не прочитанной Конституции».

По поводу положительной реакции на свержение режима Дауда Владимир написал телеграмму в Центр. Записки оперработников, в которых рассказывалось о позитивной реакции афганского общества на государственный переворот, он сложил в полиэтиленовый пакет. «Когда пойду домой, сожгу», — решил он. Материалы, полученные от «источников», не причисленных к «агентурной сети», не могли считаться секретными, поэтому уничтожались они, как обычный мусор. Печка для сжигания таких бумаг находилась в посольстве возле лестницы на втором этаже.

После этого Владимир с жадностью гурмана, увидевшего любимое блюдо, посмотрел на оставшиеся несекретные бумажки. Написанное в этих «записочках» не вошло в подготовленную им телеграмму. Было отложено. Он знал, что ребята, которые писали эти записки, обязательно подготовят нечто особенное, сделают «из дерьма. котлетку».

Один из оперработников писал:

«Встретился с официальной связью, суфийским шейхом, хозяином магазина на Майванде Мобалегом в присутствии его учеников-мюридов. Беседовал с ним о вчерашнем государственном перевороте. Мобалег сказал:

— Знаю, что Тараки и его соратники совершили этот переворот ради справедливости. Однако эти интеллигенты — писатели, учителя — не понимают, всей глубины понятия “справедливость”. Они думают как люди Запада, как думаете, возможно, к сожалению, и вы. На Западе понятие справедливости давно утрачено. Там господствует глупость. Там судят не за преступление кражи, а за количество украденного. Что может быть глупее? Поэтому на Западе, да и для вас, нет правосудия, нет справедливости. Те люди, которые вчера пришли к власти, не смогут обеспечить справедливость. Они — не мусульмане. Они далеки от Бога. Поэтому они никогда не будут приняты населением страны, как достойные руководители Афганистана. Пусть они идут в мечети, пусть кривляются там в своих шутовских молитвах. Они “монафеки”, то есть лицемеры, а лицемерие — один из главных грехов ислама.

Вы — русский, советский, который прямо говорит: “Я коммунист! Я Бога не знаю!” — лучше для наших мусульман, чем они. Вы не скрываете свое лицо. Ваше лицо может не нравиться нам. Бог создает разные лица. Однако пока вы не лезете в наши дела, не посягаете на нашу честь, религию и имущество, нам безразлично, кто вы. Хвала Богу! — между нашими странами существует граница. Она проходит не только по земле или по реке. Она существует и в понятиях наших народов о жизни. Вы живете по-своему, а мы хотим жить так, как мы живем. И не надо эту границу переходить. Ни вам, ни нам.

Я знаю, эти халькисты-народники, притворяясь мусульманами, обязательно начнут насаждать ваши западные понятия, попытаются изменить сознание наших граждан, ограничивать власть духовенства, и это приведет их к гибели. Потому что они вступят в конфликт с собственным народом. Потому что они — интеллигенты.

Дауд убил сотни благочестивых мусульман. Однако на него никто сильно не обиделся. Все знали: Дауд — “свой”. Он книг о бедняках, как Тараки, не писал. В лицеях не преподавал. Он был сардар — феодал и тиран. Он был афганец. Он убивал одних мусульман ради блага других мусульман. Он был грешный, но мусульманин. Он был с народом. И в этом никто не сомневался. Он поступал, как принято у нас, в нашей стране, в нашей истории! Чем больше властитель убивает людей, тем больше его уважают. А эти ваши революционеры — не “свои”, они вне народа, они — ваши, западные».

Владимир криво ухмыльнулся. «Ну и рассуждают же эти фундаменталисты, — подумал он. — А ведь из подобного исламского рассуждения может получиться такое… даже страшно представить».

Потом он взял в руки другую записку:

«Во время беседы консул США в Афганистане Марик Уоррен высказал мнение, что в результате вчерашнего “коммунистического переворота” Советский Союз попал в капкан. Теперь, по словам Уоррена, у СССР существует два варианта афганской политики — и оба проигрышные.

Первый вариант: подключиться к осуществлению утопической программы НДПА, предполагающей строительство социализма в Афганистане. Такое подключение потребует вложения от нас огромных материальных средств. Потребуются также высококвалифицированные, дисциплинированные, знакомые со спецификой Афганистана человеческие ресурсы. Однако таких человеческих ресурсов и материальных средств у нас, в СССР, по словам Уоррена, на сегодняшний день недостаточно. Кпд от использования этих сил и средств будет минимальным. Таким образом, мы “выложимся” в Афганистане, так ничего и не получив взамен. В результате наша страна, отдав деньги на “социалистическое процветание южного соседа”, будет вынуждена отказывать себе во многом и, прежде всего, в оборонных программах. А что получится? Получится выгода для США!

Вариант второй: мы (Советский Союз) не будем вкладываться в достаточной мере в Афганистан. В результате наши афганские друзья через месяц-два вынуждены будут задуматься, как ответить на вопрос общественности, ожидающей от них “прогрессивных свершений”: “А какого хрена вы, парни, боролись за власть, совершали эту кровавую революцию, убивали президента, если ничего не можете сделать для своей страны? Где ваши «преобразования», где перемены к лучшему?” После этого начнется разоблачение дураков, поиск злодеев, выяснение причин обманутых ожиданий. Потом появятся указательные персты: “Вот он виноват, вот он!” Потом все передерутся. В горло друг другу вопьются. И каждый потерпит поражение. Их поражение также будет поражением для СССР, поскольку следующий, пришедший к власти режим, не простит нам известных отношений с НДПА. США и другие не дружественные нам страны, по словам Марика, укрепятся в Афганистане. Кроме того, нам перестанут доверять друзья в развивающихся странах.

Во время беседы Марик восхищался мастерством летчиков, бомбивших дворец Арк. Высказал предположение (со слов американского военного атташе), что в самолетах сидели наши, русские парни, а не афганцы. Я ответил ему: “Не сомневайся, в самолетах сидели афганцы. Кстати, мы можем научить летать на таких самолетах и так же умело бомбить не только афганцев, но даже американцев. Присылайте ваших летчиков к нам в СССР. Но для этого они должны вступить в Коммунистическую партию Соединенных Штатов Америки и поклясться в верности мировому коммунизму”. Марик моих слов не понял. Сильно пьяный был».

Аналитик резидентуры взял третью записку. В ней говорилось:

«Встретился с Ашраф-ханом, хозяином дома, который я снимаю рядом с посольством. Ашраф-хан — один из вождей племени ахмадзаев. Женат на дочери бывшего посла Афганистана в Америке и, одновременно, приемной дочери начальника афганского Генштаба генерал-полковника Фарука — Су-райе. Учился в Чехословакии. Бывшие правители Афганистана (король и Дауд) знали родителей Ашраф-хана и его родственников. Уважали их семью за благородное происхождение и добрый нрав. Ашраф-хан какое-то время был военным. Дослужился он то ли до капитана, то ли до майора. Теперь работает начальником департамента в министерстве планирования. Карьеру не строит. Государственная служба для него не более чем “присутствие”. Он крупный землевладелец. Богат. Доход ему приносят многие гектары плодородных земель в окрестностях Кабула, виноградники, что располагаются в районе Кух-е даман и в других местах. Эмир Афганистана Аманулла-хан в свое время подарил его отцу большой участок земли рядом с дворцом Тадж-бек, где Ашраф-хан сейчас и живет в богатом коттедже. Ашраф хорошо говорит по-чешски и по-русски. Любит Советский Союз. Постоянно ездит к нам в Москву за покупками для сына Азиза. Считает, что наши товары для детей лучшие в мире.

Сегодня утром он приехал ко мне, чтобы узнать, как я пережил вчерашние события. В процессе короткой беседы, которую я, надо сказать, ему навязал (он, скорее, молчаливый, чем словоохотливый человек), Ашраф выразил такое мнение:

“Тараки и те пуштуны, которые вместе с этим лидером НДПА вчера совершили государственный переворот, не принадлежат к верхушке афганской аристократии. Они не имеют достаточно тесных связей с вождями племен. Обычно пуштуны — даже не очень знатного происхождения — знают своих предков как минимум до седьмого колена. А знает ли своих предков Нур Мохаммад Тараки? Хотя бы до третьего колена? Вряд ли. А если знает, может ли он гордиться ими? Вряд ли. Кто они, его предки? Рабы, поденщики, нищие, пастухи…

Пуштунские племена всегда определяли политику в Афганистане. Кого они примут — тому и править. Как решат вожди племен, так оно и будет. Но вряд ли пуштунская верхушка поддержит новую власть. А, следовательно, эту власть вряд ли поддержат и пастухи…”

“Я, — сказал далее Ашраф-хан, — изучал в Чехословакии марксизм-ленинизм. И надо сказать, неплохо изучил эту науку, был отличником на экзаменах. Я знаю, что Тараки, доверяя «классовой теории», думает, будто пуштунские «низы» только и мечтают, чтобы покончить с угнетением пуштунских «верхов». Он думает так потому, что он больше англичанин, чем пуштун. Однако у меня, кроме знаний, полученных в Праге, есть знания, полученные от моего деда, от моего отца — настоящих пуштунов. Поэтому я полагаю, что Тараки ошибается. Классовая теория «верхов» и «низов» годится для Европы. Не посчитайте, что я пытаюсь критиковать марксизм-ленинизм. Это великое учение. Однако это учение — не для Афганистана. Оно для европейского общества. В нашем, афганском, обществе нет «классов. У нас нет рабочих, крестьян, капиталистов, какие существовали при Марксе на Западе. Вернее сказать, нет таких межклассовых отношений, которые тогда существовали в Европе. Зато у нас есть племена. Внутриплеменные и межплеменные отношения нельзя объяснить марксистко-ленинской теорией. Я об этом очень много думал. Следовательно, здесь, в Афганистане, теория марксизма-ленинизма неприменима. Я очень близко связан со своим племенем, и мне абсолютно непонятно, как это «низы» племени смогут бороться против «верхов»? Ну да, поссорятся две семьи. Тогда, конечно! Но это ведь не в смысле классовой борьбы. Ведь и «верхи», и «низы» в наших племенах одно и то же — родственники”».

Вова некоторое время поразмышлял над прочитанными материалами. Выкурил пару сигарет. Вот понаписали! Один грозит нелюбовью мусульман. Другой «раскорячивает» нас: «Будете много помогать, будете мало помогать.» Третий пишет с позиции как бы друга, но не друга наших друзей. И ведь все это правильно. И вот лежат эти бумажки передо мной. Пойду и сожгу их. Сжечь — и нет проблем! А может, и не сжечь? А может, добавить эту информацию в уже написанную телеграмму, испортить бочку меда как минимум тремя ложками дегтя?

Размышляя таким образом, Володя с картонной папкой в руке, где лежала уже написанная телеграмма и только что прочитанные им материалы, направился в кабинет Орлова-Морозова. Однако заместителя резидента на месте не оказалось, дверь была заперта. Тогда он пошел к резиденту. Но и того на рабочем месте не было. В его кабинете за боковым столиком сидел Орлов-Морозов. Напялив на кончик носа свои учительские очки, он разбирал какие-то бумаги.

— Заходи… Володя, — почти неслышно сказал он. — Ви-лиора Гавриловича. увезли. в госпиталь. Возможно, у него. инфаркт. Давай, что надо подписать?

Гвоздь, не зная, что сказать, сразу же положил на стол все принесенные материалы.

— А Вилиор Гаврилович как? — спросил Вова.

— Я только приехал от него. Не знаю. Я не врач. — едва выдохнул Орлов-Морозов.

Прочитав текст и поправив знаки препинания, замрези-дента собрался подписать телеграмму. Занес свою серебряную перьевую ручку над текстом. Но перо так и не опустилось на бумагу. Потом он испытующе посмотрел на Володю поверх своих очков.

— Есть что-то еще?

— Почитайте, — Володя выложил взволновавшие его сообщения.

Орлов-Морозов читал очень медленно. Во время чтения на его лице не шелохнулся ни один мускул. Закончив читать, он сразу же подписал подготовленную Вовой телеграмму, где содержались только положительные отклики на вчерашнюю революцию. Потом тихо сказал:

— Эти материалы, которые не вошли в телеграмму, очень хорошие. Сохрани их. Будем над ними работать. Ты ведь понимаешь, что если всем этим мы сейчас. загрузим наших руководителей в Москве, то. их головы не выдержат. Они нас не поймут. К тому же 2 мая к нам. приезжает Иван Иваныч.

— А почему мы должны думать о состоянии голов руководителей или об. Иване Ивановиче? — возмутился Вова. — Ах, да! Иван Иваныч! — тут же осекся он.

Вова был потрясен. И инфарктом резидента, и отсутствием возможности сообщать в Центр то, что рассказывают источники информации, и, более всего, приездом Ивана Ивановича Ершова. До этого он не спал всю ночь и, что самое интересное, не хотел спать. «Пойду домой и напьюсь», — принял окончательное и бесповоротное решение Вова Гвоздь.

— Я вам больше не нужен? — почти спокойно спросил он начальника.

— Иди. Иди и отдохни как следует, — видимо, угадав намерение аналитика, ответил Орлов-Морозов.

* * *

Для Владимира Александровича Крючкова субботнее утро 29 апреля началось с традиционной зарядки. Начальник Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка) был педантом и никогда не изменял своим правилам. Энергичная гимнастика входила в число этих правил. Он сам разработал свой комплекс упражнений и старательно делал эти упражнения, где бы ни застало его утро — на служебной ли даче в Ясенево, в городской ли квартире.

Была суббота, но даже в выходные Крючков не делал себе послаблений: встал, как обычно, в шесть утра, облачился в спортивный костюм, вышел на газон рядом с ясеневской дачей и почти час истязал себя привычной гимнастикой. Затем — душ, скромный завтрак, и пора на работу. На службу Крючков всегда ходил пешком. Да и идти-то было совсем недалеко, не более километра, по недоступной для чужих, обнесенной забором территории, примыкающей к комплексу зданий внешней разведки. Как и полагается секретному ведомству, комплекс находился в стороне от посторонних глаз, в лесу за кольцевой дорогой. Семь лет назад разведка справила здесь свое новоселье. Территорию обнесли надежным контуром защиты, а на главных воротах привинтили металлическую доску с малопонятной надписью «Научный центр исследований». Человек, придумавший эту надпись, видно, был большим шутником. Впрочем, редко кто отваживался дойти или доехать до главных ворот и лицезреть удивительную табличку, потому что съезд с кольцевой магистрали на дорогу, ведущую к «ученым», был уставлен запрещающими «кирпичами». А народ в ту пору у нас был дисциплинированный, к запрещающим знакам относился уважительно.

Говорят, только однажды на строго охраняемую территорию проник нарушитель: это был лось, соблазненный сочной травой, растущей в запретной зоне. Он умудрился как-то преодолеть все заграждения, хорошо покормился у разведчиков и уснул прямо на главной аллее, ведущей от дач к служебным офисам.

Сама эта утренняя прогулка для Крючкова была как бы продолжением зарядки. Она невольно заряжала хорошим настроением и оптимизмом. Но, глядя со стороны на невысокого человека, шагающего по аллее, никто бы не подумал, что он даже в малейшей степени наслаждается подарком природы.

Внешне Крючков мало напоминал высокопоставленного представителя ведомства, которое держало в страхе добрую половину земного шара. Даже, правильнее сказать, он его совсем не напоминал. Его можно было принять за бухгалтера, за мелкого чиновника, за школьного учителя, но никак не за начальника самой грозной спецслужбы. Щупловатый, круглая голова с большими залысинами, очки в роговой оправе, невыразительное, слегка татарское лицо. Говорят, Крючков был мордвином из племени мокша. И лишь глаза за мощными линзами выдавали личность неординарную: они были острыми, и под взглядом этих глаз неуютно чувствовали себя самые разные люди.

В то утро он по обыкновению шел от дачи деловитой походкой, глядя прямо перед собой. На его лице не отражалось ничего, кроме сосредоточенности. Суховато, без тени улыбки, кивал встречавшимся изредка сослуживцам.

В этом дачном поселке жили только самые главные из генералов внешней разведки, только свои. Каждый из них хорошо изучил привычки шефа. Да и между собой коллеги установили некий свод правил, нарушать которые было не принято. Считалось, например, дурным тоном как бы случайно подкараулить Крючкова на этом утреннем маршруте, чтобы затем, поздоровавшись, будто бы нечаянно присоединиться к нему и за разговором решить какие-то свои вопросы (поездка в загранкомандировку или получение квартиры для детей). Желающих проделать такой нехитрый финт находилось немного, относились к таким с презрением, но сам начальник Первого главного управления, как было замечено, не гнушался выслушать «преданных душой и телом» подчиненных в неформальной обстановке весеннего благоухания и даже, увы, привечал подобных энтузиастов. Некоторые из них впоследствии сделали неплохую карьеру.

Владимир Александрович привык использовать эти утренние прогулки для того, чтобы еще раз тщательно спланировать предстоящий рабочий день, вычленить самые важные, самые неотложные дела, которыми предстоит заняться тотчас же по приходу на место службы. В это утро его мысли были как никогда далеки от прелестей подмосковной весны. Афганистан вторгся в жизнь шефа внешней разведки, случившийся там два дня назад военный переворот уже был назван революцией. К власти пришли люди, которые еще вчера проходили по картотеке КГБ как агенты или «доверительные связи», это были руководители полуподпольной Народно-демократической партии, которым люди Крючкова передавали деньги (из специальных фондов ЦК КПСС, предназначенных на поддержку левых сил), с которыми тайно встречались на явочных квартирах, которых тщетно уговаривали не горячиться, не предпринимать до поры никаких действий против законной власти, но они, увы, не послушались, президент Дауд убит, прежний режим низвергнут, и теперь следовало понять, как ко всему этому надо относиться.

Вопросов было множество. Каковы истинные цели этих революционеров, так стремительно захвативших в Кабуле власть? На кого они опираются? Есть ли у них программа действий и что она из себя представляет? Как отнесутся к афганским событиям на Западе, не сочтут ли случившиеся перемены кознями Москвы? Как реагировать на факт физической ликвидации законного президента, членов его семьи, министров, многие из которых ходили в друзьях у Советского Союза? Что наконец в этой новой ситуации должна делать кабульская резидентура — как выстраивать отношения с людьми, которые еще вчера под оперативными псевдонимами скрытно сотрудничали с нашими оперработниками, а сегодня займут все высшие государственные посты?

Понятно, что надо посоветоваться с Андроповым. Прежде всего, надо понять, как ко всему случившемуся относится ЦК. Это первое, это надо сделать, не откладывая. Владимир Александрович Крючков был опытным бюрократом, прошел хорошую школу и никогда не принимал никаких решений сгоряча. Он считал себя — и не без оснований — настоящим солдатом партии, мобилизованным партией на службу в органы. Некоторые старые волки из Ясенево до сих пор не могли смириться с его появлением в их закрытом корпоративном сообществе. «Чужак», «непрофессионал», «партаппаратчик» — так за глаза называли они шефа. Крючков знал об этом, было кому доложить, но кто сказал, что разведку должен возглавлять непременно Джеймс Бонд? Пусть эти старые волки делают свое дело — вербуют агентов, проводят тайниковые операции, крадут секреты, собирают компромат, словом, занимаются тем, что умеют. А он будет делать свое. Разведка в нашем мире — и Крючков уже не раз убеждался в этом — важный (важнейший!) инструмент большой политики, и значит, возглавлять ведомство должен не оперработник, а политик, человек с партийной закалкой.

Взять хотя бы вот эту сегодняшнюю проблему с Афганистаном. Конечно, и на Старой площади сейчас ломают голову над тем, что нам делать с таким неожиданно свалившимся на голову «подарком». И в МИДе тоже, небось, всполошились. Но ведь ясно, что всю черную работу наверняка поручат Первому главному управлению. И не только потому, что его «питомцы» имели отношение к случившемуся в далеком Кабуле. Крючков нутром чувствовал, что Афганистан — это надолго, что там столкнутся интересы разных людей, разных группировок, разных идеологий, разных стран и даже разных политических систем.

Ровно в восемь утра он был в своем просторном кабинете и принимал доклад информационно-аналитической службы. Потом подписывал подготовленные к рассылке телеграммы. Знакомился с ежедневной запиской, которую Управление готовило для ЦК. Когда наконец с текущими делами было покончено, попросил помощника вызвать начальника отдела Среднего Востока, своего зама, курировавшего этот отдел, и руководителя информационно-аналитической службы.

Приглашенные появились в кабинете почти сразу, словно стояли за дверями и ждали вызова. Впрочем, возможно, так оно и было.

— Ну, что там у нас в Кабуле? — деловито и сухо спросил Крючков, когда вошедшие расселись за большим овальным столом. Подчиненные привыкли к тому, что их шеф никогда не начинал разговора издалека, а всегда сразу, бывало, даже не поздоровавшись, брал быка за рога. — Какие последние новости?

— Новости не очень хорошие, — его заместитель генерал Медяник протянул телеграмму. — У Осадчего, возможно, инфаркт. Очень это не вовремя. Без резидента там сейчас трудно придется.

— Инфаркт? Яков Прокофьевич, подумайте о том, надо ли помочь в госпитализации. Следует ли отправить в Москву или отлежится в Кабуле?

— Он считает, что скоро встанет на ноги. Осадчий, вооб-ще-то, крепкий мужик.

— Да, да, конечно, — тут Крючков продемонстрировал свою блестящую память. — Вы же его хорошо знаете по совместной работе в Израиле.

Прежде Медяник был резидентом КГБ в Тель-Авиве и Дели.

— Но вы правы, — продолжил Крючков. — Даже на несколько дней наше хозяйство в Кабуле оставлять без резидента нельзя. В такой обстановке — нельзя. Какие будут предложения?

— Мы тут уже прикинули, — Медяник обвел взглядом коллег, словно приглашая их подтвердить его слова. — Надо срочно направить в Афганистан в короткую командировку группу во главе с Ершовым. Иван Иванович хорошо знает и оперативную обстановку, и этих революционеров. Самое время воспользоваться его богатым опытом. И резидентуре поможет, и афганским товарищам подскажет.

— Когда планируется вылет?

— Постараемся оформить людей побыстрее, — пообещал генерал. — Думаю, дня за три управимся.

— Действуйте.

Закончив совещание, Крючков попросил остаться Медяника и другого генерала — Леонова, руководившего информационно-аналитической службой. Вскоре ему предстоял разговор с Андроповым, и, по обыкновению, прежде чем выйти на председателя, он хотел еще раз обсудить с соратниками ситуацию, выслушать их мнения.

— Ну что, Яков Прокофьевич, не послушались нас афганцы. Мы им строго-настрого наказывали не трогать Дауда, не спешить. И ведь сколько безвинных жертв: президент, вся его семья, министры, гвардейцы, верные власти генералы…

Он повернулся к Леонову:

— Николай Сергеевич, а как, кстати, в мире реагируют на афганский переворот? «Рука Москвы»?

— А как же без этого. Правда, вяло пока реагируют — информации у них мало, но на Западе только ленивый не скажет, что это дело рук КГБ.

— Горячий народ, эти афганцы, — сказал Медяник. — Нетерпеливые очень. Кто эту «революцию» совершил? Да те офицеры, которые учились у нас. Поездили они по Союзу, посмотрели и решили: а почему бы и на родине не создать некое подобие советской Средней Азии? Конечно, в чем-то понять их можно: там, «за речкой», — феодализм, нищета, тотальная отсталость во всем, а здесь — цветущие города и кишлаки, повсюду электричество, школы, культура, медицина, всеобщая грамотность. И все это не где-то далеко-далеко, за океаном, а рядом, только через Пяндж или Амударью перейди, и вот она — совсем другая действительность. Они живут с иллюзией, что можно вот так сразу, словно речку перейти, изменить свою страну.

— Да, — согласился с ним хозяин кабинета, — этих людей, похоже, не надо агитировать за советскую власть, вербовать, убеждать или, тем более, принуждать любить нашу страну. Они сформировались с твердой уверенностью в том, что для Афганистана нет другого пути, кроме советского. Причем на все вопросы у них, кажется, есть готовые ответы, я правильно говорю?

— Ответы есть, — согласился Медяник, — хотя и не факт, что они верные. Подождем, не сегодня-завтра последуют заявления лидеров и, прежде всего, Тараки. Должен же он подвести под случившееся какую-то идейную базу, сформулировать хотя бы в общих чертах программу.

— Не дай бог, сразу объявят, что они встали на путь строительства социализма, — вступил в разговор Леонов. — Не хватало нам еще одной псевдосоциалистической страны в соседях. И так уже полмира кормим.

Три года назад генерал Леонов был одним из инициаторов совсекретной записки в ЦК КПСС, в которой руководители внешней разведки предлагали ограничить сферу советских интересов в мире. Или, вернее сказать, не расширять ее далее. Эти люди, имеющие доступ ко всей полноте экономической, политической, военной информации, прекрасно видели, каким тяжелым бременем для страны стала безвозмездная помощь развивающимся странам. Мудрецы из ЦК для таких нахлебников даже термин лукавый придумали — «страны некапиталистического пути развития». Как раз в 75-м разведка почувствовала сбои в организме советской империи, это был если не кризис, то первые признаки его. Москве стало уже не по силам обустраивать, кормить, вооружать, обучать такую прорву «друзей». Записка в кулуарах разведки получила название «Роман века», но, кажется, на Старой площади ходу ей не дали, там слишком велико было влияние ортодоксальных вождей, не желавших ничего менять.

Леонов был из тех генералов, что позволяли себе некое «вольнодумство». Его шеф как раз не отличался свободомыслием, его, скорее, можно было назвать консерватором, но к «либералам» в своем окружении Крючков относился снисходительно и не упускал возможности с ними подискутировать.

— А вы знаете, Владимир Александрович, — сказал Медяник, — я вот сейчас вспомнил одну историю, которую мне рассказал наш сотрудник. Очень показательная история. И сотрудник не дурак, он долгое время работал в Кабуле, на связи у него был Тараки. Так вот, незадолго до учредительного съезда НДПА, то есть где-то в 64-м, Тараки заявил нашему человеку: «Сейчас сформируем политические и руководящие органы партии и будем готовы к захвату власти». Оперработник уже не раз слышал такие разговоры, но тогда не на шутку рассердился: «Ну, возьмете вы власть и что дальше? Ведь все кончится тем, что тут же обратитесь к Советскому Союзу за помощью. Да еще и войска попросите прислать, чтобы защитить вашу революцию». И вот что поразительно в этой истории. Тараки абсолютно спокойно и четко ответил следующее: «Ну и что? Да, если будет надо, мы обратимся к СССР за помощью. И Советский Союз, верный своему интернациональному долгу, нам не откажет. И войска пришлет, если потребуется».

Крючков выслушал своего зама с непроницаемым лицом.

— Потом Тараки был приглашен в Москву, — продолжал Медяник. — Визит был неофициальный, залегендировали его как бы по приглашению Союза писателей, в рамках культурного обмена. Литератор Тараки поехал встречаться с литераторами Москвы. Но на самом деле это были смотрины: афганца приняли на Старой площади, беседовал с ним заместитель заведующего международным отделом Ульяновский. И он строго-настрого рекомендовал Тараки не спешить с революцией. А вскоре после возвращения руководителя партии пригласил на чашку чая афганский монарх. И вот сидят они рядышком, мирно беседуют о судьбах Афганистана, о путях его развития. Потом король спрашивает: «Господин Тараки, я слышал, вы недавно были в Москве и вам там дали Ленинскую премию за достижения в области литературы. Я рад тому, что афганец удостоен столь высокой награды». Тараки смутился, потому что кроме меховой шапки — традиционного цековского подарка — он никаких наград из Союза не привез. «Нет, — говорит, — это ошибка. Я действительно был в Москве и встречался там с деятелями культуры, вот, собственно, и все». Тогда Захир-шах, глядя прямо ему в глаза, произнес: «Вы знаете, господин Тараки, я ведь и сам убежденный сторонник дружбы с Советским Союзом. И сам считаю, что в будущем Афганистан пойдет по пути социализма. Я тоже в каком-то смысле разделяю такие идеи. Но сейчас наша страна для подобных идей совершенно не созрела. Не стоит форсировать события. Иначе мы получим хаос, разруху, войну».

В кабинете возникла неловкая пауза. Крючков по-прежнему сидел с непроницаемым лицом и никак не реагировал на сказанное.

С одной стороны, он тоже был прекрасно осведомлен о тех усилиях, которые прилагались центральным комитетом для того, чтобы охладить чрезмерный революционный пыл афганских друзей. Но с другой… Если НДПА завтра заявит о своем желании немедленно приступить к строительству социализма, то еще неизвестно, как к этому отнесутся в нашем политбюро. Суслов и Пономарев — наверняка с одобрением. Так что пока лучше воздержаться от каких-то оценок. Пусть эти генералы поупражняются в остроумии и в прогнозах, им можно, а ему правильнее помолчать.

— «Хальк», «парчам», — поменял тему Медяник. — Вы думаете, они всерьез замирились? Надолго? Я так полагаю, сейчас дележка пирога начнется, государственные должности станут раздавать и опять обе фракции разругаются вдрызг. Еще и убивать друг друга начнут.

— Жаль, — вздохнул Леонов. — Жаль, не смогли мы уговорить ЦК, чтобы сняли с разведки эту совершенно несвойственную нам функцию — встречаться с партийцами, мирить их, сопли им вытирать.

Крючков укоризненно взглянул на собеседника, покачал головой. Критиковать партийное руководство? В их кругу это в определенных пределах допускалось, только не следовало переходить черту. Хотя по большому счету Леонов, конечно, прав. Зачем разведке такие хлопоты? Халькисты, парчамисты… Ценить их как источников политической информации? Но в Афганистане никогда не было проблем с информацией: с советской разведкой охотно работали и высокопоставленные чиновники в правительстве, и руководители спецслужб, и военные. Даже в ближайшем окружении короля, а затем Дауда мы имели своих агентов. Эти старики в ЦК — Пономарев, Ульяновский, Брутенц — все еще мыслили категориями давно почившего Коминтерна, только разведке доверяли они и передачу денег «друзьям», и доставку им инструктивных писем, и даже устройством личных дел афганских партийных функционеров должна была заниматься разведка. А ведь контакт нашего оперработника с членом полуподпольной оппозиционной партии грозил немалыми неприятностями. Обвинение в подрывной деятельности грозит суровыми карами в любой стране.

— Да, кстати, Яков Прокофьевич, — шеф понял, что разговор вырулил на конструктивную идею, — а не кажется ли вам, что сейчас появилась хорошая возможность включить в эту работу товарищей из центрального комитета? Я готов выйти на руководство с предложением направить в Афганистан группу компетентных партийных советников. Как к этой идее отнесутся наши афганские друзья?

— Поддержат, — охотно согласился Медяник.

— С благодарностью отнесутся, — уверенно подтвердил Леонов.

Крючков встал, давая понять, что разговор закончен. Пора было звонить Андропову.

* * *

Москва быстро отреагировала на предложение кабульской резидентуры о «переводе» работы с лидерами НДПА на другой, более высокий уровень. Пузанову поступило указание: «Используя возможности “ближних соседей”, вам следует провести неофициальную встречу с руководителем Народно-демократической партии Афганистана Нур Мохаммадом

Тараки, который, видимо, в ближайшее время будет объявлен руководителем афганского государства. В процессе беседы постарайтесь получить информацию о первоочередных намерениях нового афганского режима в плане проведения внутренней и внешней политики, в осуществлении им экономических преобразований. Желательно выяснить, какие назначения на высшие государственные посты планируются. Особое внимание Тараки обратите на то, чтобы не допустить осуществления необоснованных репрессий по отношению к представителям прошлого режима, на необходимость привлечения к сотрудничеству квалифицированных специалистов и чиновников, не враждебных по отношению к афганской революции. Немалое значение могло бы иметь установление с Тараки хороших личных отношений».

Посол вызвал к себе Орлова-Морозова. Показал ему телеграмму.

— Нет проблем, Александр Михайлович! Когда вы хотите встретиться? Завтра?.. Во сколько?.. Я думаю, что такую встречу лучше организовать вечером. Я скажу Алексею Петрову, чтобы тот пригласил Тараки к… половине восьмого. Кто будет переводить беседу?.. Леша?

— Я возьму с собой Рюрикова. Он же оформит запись беседы. А Алексей Владимирович пусть сосредоточится на обеспечении встречи, на хозяйстве. Если надо, я пришлю к нему своего повара, завхоза.

— Я думаю, Леша справится без них. Хорошо, чтобы об этой встрече знало как можно меньше людей.

— Да, но Алексей Владимирович пусть присутствует во время встречи. От вашей службы у меня секретов нет. Мало ли, как пойдет разговор. А он, Петров, все же личный друг Тараки.

— Теперь такой. протокольный вопрос. Кто должен появиться в корпункте ТАСС первым — вы или Тараки?

— Я думаю, что поскольку встреча неофициальная, это значения не имеет. Делайте, как вам удобнее.

На следующий день посол СССР в Афганистане Александр Пузанов и второй секретарь Дмитрий Рюриков с соблюдением мер безопасности были доставлены в корпункт ТАСС, где их уже ждали Нур Мохаммад Тараки и сотрудник резидентуры, он же — заведующий тассовским корпунктом Алексей Петров.

Александр Михайлович пару раз видел Тараки на приемах в Советском посольстве, куда этого афганского политического деятеля иногда приглашали как «представителя творческой интеллигенции». Однако ни разу с ним не общался, не говорил.

Тараки при виде появившегося в комнате посла Советского Союза встал и, лучезарно улыбаясь, протянул обе руки для приветствия. Пузанов с чувством поздоровался с ним. Потом, после традиционного у афганцев расспроса о здоровье и благополучии, все участники встречи уселись за стол. Тараки выглядел, как победитель в давнем споре. Вы видите, мы это сделали! Мы совершили революцию! Мы победили! — всем своим видом показывал он. Тараки весь светился, он хотел, чтобы Пузанов восхищался его прозорливостью и удалью. Однако Александр Михайлович, не мудрствуя лукаво, произнес очень короткий, но выверенный тост: «За советско-афганскую дружбу!»

«Блестяще! — мысленно поаплодировал ему Дмитрий Рюриков. — Вот что значит старая школа. Беспроигрышный вариант!»

Потом началась беседа. Тараки сказал, что военный переворот, который совершили «среди бела дня, а не под покровом ночи»[11] офицеры-халькисты, был спровоцирован самим Даудом, его деспотическим правлением. Если бы не убийство Мир Акбара Хайбара, если бы не аресты руководителей НДПА, то вряд ли это вооруженное выступление могло бы состояться. Однако в таком развитии событий он видит практическое проявление гегелевской диалектики объективного и субъективного.

«Эка куда хватил!» — подумал второй секретарь Дмитрий Рюриков, переводивший рассуждения Тараки на русский язык.

Перешли к более конкретным вопросам. Тараки достал из кармана сального, потертого пиджака примерный набросок будущего руководства Афганистана и передал его почему-то не послу и не Рюрикову, а Леше Петрову. Тот сразу же исправил ошибку своего афганского друга, отдав список послу. Посол попросил Рюрикова зачитать, что написано. Тот стал читать афганские каракули, кратко, вместе с Лешей Петровым, поясняя послу, кто есть кто в этом списке. После предварительного взгляда на кандидатуры посол резюмировал: «Хотелось бы, чтобы в составе руководства Афганистана были бы достойно представлены представители всех патриотических и прогрессивных сил страны». Тараки согласно кивнул, но дальше развивать эту тему не стал.

В ходе встречи обсудили проблемы будущего развития Афганистана. Тараки сказал, что теперь страна пойдет по социалистическому и коммунистическому пути, и это отвечает чаяниям афганского народа. Пузанов, желая несколько охладить «революционный пыл» своего собеседника, выразил мнение, что процесс, о котором говорит лидер НДПА, учитывая особенности афганского общества, предполагает достаточно длительный исторический период. Тараки на эти слова, похоже, обиделся:

— Нет, — сказал он, — к коммунизму мы придем, возможно, раньше, чем Советский Союз. Афганский народ в силу своих национальных традиций склонен к коммунизму. От нас требуется только одно — соединение афганской традиции и философии марксизма-ленинизма.

Пузанов понял, что дискуссия об афганской традиции и марксизме-ленинизме вряд ли будет конструктивной. Поэтому он, ссылаясь на поручение ЦК КПСС, обратил внимание Тараки на нежелательность репрессий в отношении представителей прошлого режима. Тараки спросил: «Репрессий в отношении кого? Каких представителей прошлого режима? Кого вы можете назвать по имени? Кого нам не следует репрессировать? Скажите конкретно, и мы к вашему мнению прислушаемся». Посол СССР не ожидал такого разворота беседы и потому провозгласил тост за здоровье Тараки и процветание нового афганского режима.

Расстались очень тепло.

* * *

1 мая 1978 года за час до полуночи полковник внешней разведки Иван Ершов был доставлен на служебной «Волге» в аэропорт Шереметьево. Вместе с ним в Афганистан летела группа, которой ему теперь предстояло руководить. Полковник познакомился с этими людьми всего лишь несколько часов назад — сначала в приемной, а затем в кабинете председателя КГБ. В группу входили: сотрудник второго главного управления (контрразведка), сотрудник девятого управления (охрана членов Политбюро), сотрудник седьмого управления (наружное наблюдение) и сотрудник четвертого управления (оперативно-технические средства). Когда Андропов ставил задачи, спрашивал, все ли понятно, все молчали, не высказывали сомнений, ничего не уточняли. А теперь, в самолете, у некоторых стали появляться вопросы.

Один из спутников Ивана Ивановича — статный, с вьющимися темными волосами подполковник-контрразведчик — тихо напевая «Ох, рано, встает охрана», аккуратно переместил подвыпившего коллегу из «девятки», который сидел рядом с Ершовым, на другое место — через проход, потом аккуратно подсел к начальнику.

— Иван Иванович, поскольку вы не спите, позвольте вас немного потревожить. Скажите, пожалуйста, как вам видится моя миссия в Кабуле, с чего следует начать, на что нужно обратить особое внимание? Я, признаться, волнуюсь. Мне очень хотелось бы оправдать оказанное доверие.

Ершову эти слова очень понравились. Подполковник с самого начала показался ему симпатичным, надежным, болеющим за порученное дело человеком. «Этот спать не будет, есть не будет, но не подведет», — подумал Иван Иванович. Закатив глаза кверху, тихим глухим голосом, он, как бы размышляя вслух, стал вводить контрразведчика в курс дела:

— Нам предстоит большая работа. Необходимо практически на пустом месте создать сильную и эффективную современную спецслужбу. Ведь новому афганскому режиму придется бороться против множества врагов. Это, прежде всего, ЦРУ и разведки стран НАТО, это иранская спецслужба САВАК. Наверняка в борьбу против нового режима включатся исламские фундаменталисты, обосновавшиеся в Пакистане и в провинциях Афганистана, а также и те, чьи классовые интересы будут ущемлены в ходе предстоящих прогрессивных реформ. Ленин, как вы помните, говорил: «Плоха та революция, которая не умеет себя защитить».

В Афганистане до сих пор нет ни разведки, ни контрразведки как государственных институтов. Та афганская спецслужба, которую называют «Эстехбарат», была крайне неэффективной и не пользовалась доверием руководителей страны. В кругах элиты, в армии, в госаппарате афганцы всегда хорошо знали друг друга лично. Кто-то на кого-то, естественно, доносил начальству, а руководители принимали решения не на основании закона, а так, как считали нужным. Причастность тех или иных людей в качестве агентов к иностранным спецслужбам считалась предательством только в том случае, если «предатель» выступал против правителя Афганистана или членов его семьи, клана. В Афганистане нет ни упорядоченных архивов спецслужб, ни методик вербовки, ни критериев оценки секретного сотрудничества. Нет зафиксированных в делах описаний хода и результатов расследований.

Лично вам следует организовать мощную, опирающуюся на закон контрразведку. Вам предстоит обозначить афганцам задачи в области контрразведывательной деятельности, составить вместе с ними планы работы по различным линиям на ближайшее время, подготовить смету расходов, поучаствовать в подборе эффективных, преданных революции кадров. Возможно, из числа бывших сотрудников «Эстехбарата» и полиции.

Подполковник, кажется, был впечатлен масштабом поставленных задач.

— Я спрашивал свое начальство: есть ли какие-то нормативные акты относительно советнической деятельности сотрудников КГБ за рубежом, которыми я должен буду руководствоваться в Кабуле? Мне сказали, что вы меня с ними ознакомите.

— Но не в самолете же! — удивился Ершов. — В резидентуре имеется «Положение о представительствах КГБ в иностранных государствах». Завтра, если будет время, дам вам его прочитать.

После этого Иван Иванович зевнул, давая понять, что хорошо бы оставить его в покое. Но спать он не стал. Он знал, что не заснет. Каждый раз Ершов очень волновался, когда летел в Кабул. Ведь с этим городом у него столько было связано…

Ершов происходил из Калужской области. Рос в бедной крестьянской семье. Он был маленького роста, что всегда сильно его тревожило. Поэтому носил ботинки на высоком каблуке, любил все большое, солидное. Иногда, когда он садился за руль представительского автомобиля, со стороны казалось, что водителя внутри нет вообще, и автомобиль едет сам по себе. От этого ужасного зрелища встречные водители, бывало, шарахались в стороны или съезжали в кювет. Говорил Иван Иванович писклявым голоском. Побаивался женщин и особенно своей жены Майи Алексеевны.

Иван Иванович был участником Великой Отечественной войны. Сначала, будучи кронштадтским юнгой, на крышах Ленинграда гасил фашистские «зажигалки». Потом был снайпером. Заканчивал войну комсоргом полка. Боевых наград у Ивана Ивановича было множество, целый иконостас.

После окончания войны он поступил на учебу в Институт военных переводчиков в Москве, где освоил французский язык. Как одного из наиболее политически надежных и хорошо успевающих выпускников, его пригласили во внешнюю разведку госбезопасности. Иван Иванович согласился. Однако, приступив к работе, он был немало удивлен тем, что начальство почему-то решило готовить его для использования в Афганистане, а не во Франции. Ершову тогда было невдомек, что желающих поехать в Париж во все времена было куда больше, чем тех, кто мечтал о Востоке. Не ему было суждено вытащить счастливый билет. В афганской столице, куда недавний фронтовик добирался на самолетах с тремя посадками, он работал «по прикрытию» в консульском отделе. При этом самостоятельно учил персидский язык. И надо сказать, выучил — в таком объеме, который позволял объясняться и читать несложные тексты.

Послом СССР в Афганистане в то время был Дегтярь — замечательный человек и видный советский дипломат. Он проникся симпатией к деловому, скромному, тщательно выполняющему свои обязанности по «линии прикрытия» офицеру.

Весной 1953 года, после ареста Берии, резиденту в Кабуле пришла «циркулярная» (разосланная по всем загранточкам) телеграмма: «Ваша агентурная сеть заражена предателями и двурушниками. Вы лично и все сотрудники резидентуры должны срочно прибыть в Москву».

Сотрудники разведки из всех стран мира, побросав важные дела, устремились на Лубянку. Там они, не получив никаких объяснений или инструкций, никем не принятые, никому не нужные, в смятении слонялись по коридорам, курили, сидя на подоконниках, пили пиво в буфетах и гадали, что с ними будет завтра.

Иван Иванович, узнав об указании ехать в Москву, своим звериным чутьем понял: нужно что-то предпринять. Он пришел к послу с папкой документов и с трагическим лицом. Объяснил, что работа консульского отдела будет полностью парализована, если он уедет. Посол, который имел очень высокий авторитет наверху, тут же отправил в Москву телеграмму, смысл которой сводился к следующему: «Пусть все они, “ближние”, “дальние” и прочие “соседи”, уезжают, но такого ценного работника консульского отдела, как Ершов, я отпустить не могу».

Коллеги Ивана Ивановича уехали, и никто из них обратно не вернулся. Кого-то уволили из органов, а кто-то позже поехал в другую страну. В Кабуле Ершов некоторое время был единственным представителем внешней разведки, а через некоторое время — теперь уже как к резиденту— к нему стали стекаться оперативные работники.

После первой кабульской командировки Ершов резко пошел в гору. Теперь полковник Ершов ехал в Кабул в третий раз. И уже как мэтр, как классик разведки. Таким он, по крайней мере, казался сам себе.

Первым делом он встретился с послом, передав ему посылку от дочери — сосиски, кефир, творог, селедку… Пузанов поблагодарил за услугу и поинтересовался, с чем бывший резидент КГБ пожаловал в Кабул? «Приехал по личному заданию Юрия Владимировича», — многозначительно сообщил Ершов. Говорил он тихо и таинственно.

Затем Иван Иванович поднялся по лестнице наверх в хорошо знакомую ему общую комнату кабульской резидентуры. Там уже давно сидел, молча курил, ждал его прихода Леша Петров. Иван Иванович вызвал оперработника в коридор (чтобы другие не слышали их разговора) и, ссылаясь на указание Центра, поставил перед ним задачу как можно скорее организовать его встречу с Тараки и Амином.

Иван Иванович уважал не столько людей, сколько их высокие должности, и теперь он очень хотел быть принятым первыми руководителями страны. Петров, уяснив задачу, тут же направился исполнять указание «засланца» из Центра. А Иван Иванович стал готовиться к важной встрече, проводя время от времени воспитательную работу в коллективе прибывшей с ним группы.

Однако прошел день, другой, а встречи все не было. Алексей Петров клялся Ершову, что уже несколько раз напоминал Тараки и Амину о просьбе представителя Андропова. Однако те, ссылаясь на занятость, все время откладывают встречу. Наконец, на четвертый день Алексей взволнованно сообщил, что сегодня в такое-то время в корпункте ТАСС полковник может встретиться с Амином.

— А как же Тараки? — обиженно спросил Ершов.

— Иван Иванович, у него теперь совершенно другой статус, — выражаясь как можно деликатнее, боясь вызвать гнев начальника, пояснил Леша. — Он теперь глава суверенного государства. Я, честно говоря, не могу связаться с ним напрямую.

Раньше, в годы своего резидентства, Ершов довольно часто встречался и с Тараки, и с Амином в корпункте ТАСС. Тогда он не слишком серьезно воспринимал этих людей. Да и сами халькисты не очень-то благоволили по отношению к резиденту. Он не нравился им по многим причинам. И, прежде всего, из-за своей надутости, зажатой манеры общения, очевидной неискренности, непоследовательности суждений и необязательности исполнения данных обещаний.

Теперь Амин был министром иностранных дел, заместителем председателя правительства, все переменилось. На встречу в корпункт ТАСС его привез Петров. Иван Иванович скромно ждал новоиспеченного руководителя государства, сидя на диванчике в холле. Увидев «русского друга», Амин, обнажив свою фирменную «американскую» улыбку, буквально бегом бросился к нему. Двумя протянутыми вперед руками он схватил ладонь Ершова, долго с чувством сжимал и тряс ее и беспрерывно бормотал слова традиционного афганского приветствия. Потом, обхватив Ивана Ивановича за то место, где у других людей обычно бывает талия, он увлек его в спецкомнату — хорошо знакомое ему помещение для тайных разговоров. На ходу Амин передал искренний привет и наилучшие пожелания от товарища Тараки и его сожаления по поводу отсутствия времени встретиться со своим «старым другом».

Расположившись в комнате, где стояло незамысловатое угощение, Амин изобразил на лице крайнюю сосредоточенность. Ивану Ивановичу показалось, что в его отношениях с Амином вроде бы ничего не изменилось. Он выпил рюмочку, откинулся на спинку потертого кресла с плюшевой обивкой и стал в расплывчатых выражениях объяснять суть вопроса, который бы хотел решить на этой встрече. Амин напряженно слушал, но явно не понимал, о чем речь. Очень скоро на его лице появились признаки тоски. Тогда, вежливо попросив у шефа разрешения «дополнить сказанное», в разговор вступил Алексей Петров. Он быстро, парой фраз, объяснил суть обсуждаемой темы: «Мы хотим установить с Демократической Республикой Афганистан на государственном уровне сотрудничество по линии разведки и контрразведки. Хотим обмениваться с вами секретной информацией. Можем прислать вам наших советников, которые научат сотрудников ваших спецслужб, как нужно работать в условиях сложной оперативной обстановки».

Амин задумался. Затем спросил:

— А как мы можем решить финансовую сторону этого вопроса?

— Все проблемы, связанные с обеспечением присутствия наших советников в Афганистане, мы берем на себя, — с готовностью произнес Ершов. — Кроме того, мы могли бы выделить некоторые финансовые средства, необходимые для становления афганских спецслужб. Мы готовы оснастить ваши органы безопасности последними достижениями оперативной техники. Можем также поставить вам автомобили советского производства.

— Что ж, это хорошо, — заметно повеселел Амин. — Мы всегда знали, что вы наши искренние, надежные друзья. Я не сомневаюсь в том, что товарищ Тараки, великий лидер нашей социалистической революции, одобрит любое соглашение относительно сотрудничества спецслужб, которое вы подготовите и представите нам на рассмотрение.

— А с кем и каким образом мы должны взаимодействовать по этим вопросам в рабочем порядке? — неосмотрительно «поперед батьки» спросил Петров. Иван Иванович поджал губы и свирепо посмотрел на подчиненного.

— С Асадуллой Сарвари. Я скажу, чтобы он связался с вами тотчас же, — лучезарно улыбаясь, ответил Амин.

После этого, выпив еще рюмочку водки и закусив консервированной сосиской прямо из банки, афганский политический деятель заторопился вернуться к государственным делам.

Асадулла Сарвари позвонил Петрову поздно вечером в тот же день. Он спросил, где бы он мог встретиться с товарищем Ершовым? Алексей, быстро рассчитав время, необходимое, чтобы разыскать Ивана Ивановича, дать ему собраться, решил назначить рандеву на площадке перед входом в советское посольство.

Узнав об этом, московский гость не преминул выговорить Петрову:

— Разве ты не знаешь, что перед иностранными объектами всегда дежурит наружка?[12] — гневно спросил он, торопливо надевая свежую рубашку и завязывая галстук.

— Знаю, — скромно ответил Леша.

— Так какого же хрена ты подставляешь меня?

— Перед кем? Ну, дежурит наружка, ну увидят ее сотрудники вас вместе с Сарвари, ну и кому они пойдут об этом докладывать? Тому же Сарвари? — стараясь придать своему «подколу» как можно более безобидный тон, сказал Петров.

На площадке перед воротами советского посольства стояла «Тойота-краун» белого цвета. За рулем сидел рослый и полный молодой мужчина в мешковатом помятом костюме, с умным, добродушным лицом. «Надо же, как похож этот афганец на нашего кинорежиссера Эльдара Рязанова», — подумал Иван Иванович. Увидев вышедшего из проходной посольства Ершова, афганец слишком проворно для своей массивной комплекции выскочил из автомобиля. Он, на английский манер[13], топнул правой ногой, держа правую руку так, будто в ней есть кончик стека. Затем вытянулся по стойке «смирно». Громким строевым голосом представился: «Пилот Асадулла Сарвари». Несколько церемонно открыл заднюю дверцу автомобиля и жестом пригласил Ивана Ивановича внутрь.

— Товарищ Иван Иванович, я не поздно вас потревожил? — спросил Сарвари, когда они в темноте ехали по проспекту Дар-уль-Аман в центр города. — Товарищ Амин сказал, что я должен как можно скорее встретиться с вами и решить вопросы установления сотрудничества по линии обеспечения безопасности.

— Парванист, — радушно улыбаясь, ответил пилоту Ершов. Что означало «не имеет значения, все хорошо». — В нашей работе не приходится считаться со временем.

— Я уже это почувствовал! — как-то по-детски открыто и радостно рассмеялся Асадулла Сарвари.

В своем кабинете Сарвари предложил Ивану Ивановичу чай, орешки, изюм. Намекнул, что может организовать кебаб (шашлык), виски или «ватани»[14]. Ограничились чаем. Ершов, напряженно вспоминая слова и выражения, которые употреблял на языке дари Алексей Петров во время беседы с Амином, разъяснил Сарвари суть советского предложения о сотрудничестве спецслужб. Сарвари, зная о мнении Амина по этому вопросу, высказал почти что восторг. Однако он не представлял, что ему следует говорить и делать дальше. Иван Иванович перечислил список документов, которые должны составить и подписать договаривающиеся стороны. Предложил подготовить план совместной работы на месяц-два, подумать о контурах штатного расписания будущей службы безопасности, прикинуть смету расходов на оперативные нужды. Устно передал Сарвари только что полученную из Центра информацию о положении в пакистанском руководстве.

Сарвари, который в этот день собственными руками забил в этом самом кабинете нескольких противников революции, теперь тоскливо смотрел на Ершова карими глазами. Какие планы? Какие сметы? Сарвари был поставлен на этот важный участок революции, чтобы беспощадно истребить врагов. Он и истреблял их — денно и нощно. А этот маленький советский товарищ предлагает ему заняться какой-то бумажной волокитой.

Договорились, что на следующий день Иван Иванович представит Сарвари прибывших вместе с ним сотрудников КГБ, а бывший летчик даст Ершову людей, знающих русский язык, которые будут находиться в постоянном контакте с его группой и окажут помощь в переводе на дари и пушту необходимых документов. Прощаясь, Сарвари сказал, что двери его кабинета всегда открыты для Ивана Ивановича. Представляя ему своего адъютанта, шеф службы безопасности то ли шутливо, то ли горделиво сказал: «Знаете, это не просто офицер, это — лев». Адъютант отвез Ершова домой, в посольство.

* * *

Сотрудник резидентуры КГБ Юра Китаев занимался обеспечением безопасности советской колонии. По линии «прикрытия» он был вице-консулом. Кроме всех прочих функций на нем лежала одна из самых тяжелых обязанностей: поддерживать контакты с «совгражданками».

Кто они — эти совгражданки? Женщины, вышедшие замуж за афганцев. В основном за тех афганских студентов, которые, начиная с 60-х годов, тысячами учились в вузах Советского Союза. В этих ребятах наших девушек привлекало многое: и более яркая, более мужественная, чем у многих русских парней, внешность, и сдержанность в употреблении алкоголя, и их «экзотический» акцент, и их удивительное поведение. Афганцам присущи разумная щедрость, немногословность, самообладание в сложных ситуациях, верность данному слову, великодушие по отношению к слабому, уважение к старикам, верность в дружбе, нежное, внимательное отношение к женщинам и детям.

Совгражданки были молодые и не очень. Русские и не русские. Глупые и умные. Убежденные коммунистки и диссидентки. Искренне любящие своих афганских мужей или использовавшие их только для того, чтобы вырваться из «советского ада» в «капиталистический рай». Эти женщины все были разные, но, увы, очень часто среди них встречались склочные и визгливые.

Юра, вообще-то, любил женщин — в виде своей жены Татьяны. Но недолюбливал их в виде совгражданок. Особенно, когда они, постоянно требуя от него чего-то, угрожали: «Да я напишу на тебя жалобу Брежневу!» «Да, залетели теперь те совгражданки, которые выходили за афганцев только затем, чтобы бежать из СССР. Социализм их и здесь достал, — думал Юра, сидя на своем рабочем месте в консульском отделе посольства. — А теперь куда они побегут? В Израиль? В Америку? На Мадагаскар?»

Позвонила Наталья Нурзай:

— Юра, как ты и твоя семья пережили то, что случилось? Мы с мужем за вас так переживали, так беспокоились, места не себе находили! Живы, здоровы? Мальчики как?

— Нормально.

— Я и мой муж хотим пригласить тебя с супругой приехать к нам в Микрорайон, посидеть, пообщаться, поговорить. Давно не виделись.

Юре чем-то нравился муж Натальи — Абдул Каюм Нурзай. Он всегда выглядел человеком серьезным. Невысокий ростом, без усов, хотя и пуштун, халькист. Член партии чуть ли не со дня ее основания. Близок к Тараки. Преподаватель Пуштунской академии. Специалист в области языка пушту и истории Афганистана. Защитил кандидатскую диссертацию в Московском университете. Причем его научным руководителем был сам Дворянков — крупнейший советский ученый-афга-нист. По-русски Нурзай говорил гораздо грамотнее многих русских.

Юра также знал, что Наталья — одесская еврейка — умеет вкусно готовить. Поэтому он, долго не размышляя, ответил:

— Приедем завтра, если вам удобно.

— Удобно. Часов в пять. Запишите адрес. Впрочем, что ж это я? Он же у вас есть.

Адрес действительно был. Ведь Наталья совсем недавно приходила к Юре в консульство с каким-то скандальным вопросом. Повесив трубку, оперработник задумался: «А почему Наташа и ее муж пригласили нас именно сейчас, хотя до этого никогда не приглашали? И в друзья она ко мне раньше как-то не сильно набивалась. Ладно, выясню при встрече».

На следующий день Юра, купив букет цветов, игрушки для детей, захватив конфеты, водку и шампанское, вместе с женой приехал в Микрорайон в гости к Нурзаям.

Дверь открыл улыбающийся Абдул Каюм. Трехкомнатная квартира в пятиэтажке была наполнена ароматом вкуснейших блюд. Хозяин дома обнял Юрия и расцеловал его так, будто встретил любимого брата после многолетней разлуки. Обменявшись фразами приветствия, немного походив по квартире и пообщавшись с детьми, которые были искренне рады игрушкам, все сели за стол. Речь зашла о военном перевороте.

Хитрый Юра Китаев на вопросы Нурзая о том, что он делал во время боевых действий, отвечал уклончиво. Зато он активно разливал водку и провозглашал тосты, смешно имитируя грузинский акцент. Нурзай хорошо понимал Юрины трюки и знал, до какой степени кто должен опьянеть.

Далее пошел исключительно политический разговор: Абдул Каюм рассказал о том, как он, гуманитарий, филолог, никогда не служивший в армии, после получения записки Хафизуллы Амина о необходимости освобождения лидеров НДПА из-под ареста почти всю ночь ходил по квартирам офицеров в Микрорайоне и говорил:

— Завтра утром будет вооруженное восстание. Дауд и его фашистский, проамериканский режим должны быть сметены силами вооруженных сил Афганистана. Вступая в Народно-демократическую партию, ты знал свои обязательства. Ты должен поддержать нас. Это приказ. Поддержав нас, ты, может быть, будешь жить или умрешь, как герой. А если мы победим, ты добьешься многого в жизни. Не поддержишь — мы тебя повесим на следующий день перед окнами твоей квартиры, на электрическом фонаре, перед глазами твоей жены и детей.

Некоторые офицеры плакали, бросались к ногам Абдула Каюма. Говорили: «Ох, зачем? Зачем я, дурак, с вами, с вашей партией связался!» А он им отвечал: «А ты не подумал, чем рискую я, придя к тебе с таким предложением? С такой угрозой? Ты ведь знаешь, кто я? Ты же знаешь, что у меня, как и у тебя, есть и жена, и дети? А что будет завтра со мной, с моей женой, с моими детьми, если ты не сделаешь то, что я требую от тебя? Подумай серьезно. С такими вещами не шутят!»

— Вот так и совершаются государственные перевороты, — сказал Юра, глубоко задумавшись. — Вот он, механизм. Так такие дела и делаются. А мы: революция, революция… Народные массы!

Нурзай посмотрел на Юру и на свою жену Наталью выгоревшими изнутри серо-зелеными глазами и согласился:

— Да, именно так и совершаются.

Теперь Юра понял: цель приглашения в гости — это стремление Нурзая придать себе статус «героя революции», стремление набрать очки, извлечь какую-то выгоду из ситуации.

После рассказа о своей роли в военном перевороте Нурзай сам себе налил почти до края фужер водки и молча выпил. Занюхал куском черного ржаного хлеба, принесенного Китаевым. После этого он плавно углубился в размышления, не имевшие никакого интереса с точки зрения оперативного работника.

Наталья проводила Юру и его жену Таню к машине, объясняя неприятное окончание визита усталостью и нервным напряжением мужа. Прощаясь, она сказала:

— Знаете, как это тяжело — несколько дней быть готовыми к тому, что всех могут убить. И меня, и мужа, и детей! И за что?

Юра ответил:

— Держитесь поближе к нам, и никто на этой земле никогда не сможет причинить вам обиду. Вы гражданка самого великого государства в мире.

У Юры, когда они уже отъехали от Микрорайона, мелькнула мысль: все происходившее тем вечером было спектаклем, и в этом спектакле каждый из них неплохо сыграл свою роль.

* * *

В субботу, ближе к обеду, корреспондент ТАСС Алексей Петров вошел в общую комнату резидентуры с таким лицом, с каким, наверное, Александр Македонский входил в свое время во дворец повергнутого персидского царя Дария в Персеполе. «Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит», — мурлыкал он. Его цыганские навыкате глаза светились радостью, черные с проседью пышные усы гордо топорщились, а по красноте щек можно было догадаться, что он недавно принял рюмочку-другую с кем-то из новых руководителей страны. Петров небрежно бросил на стол перед аналитиком Володей Хотяевым список правительства Демократической Республики Афганистан.

— Давай, Володя, быстро пиши телеграмму по окончательно согласованному составу кабинета. Этот список сегодня или завтра будет опубликован. Потом я должен отнести его к послу.

Володя, не говоря ни слова, энергично задавил в пепельнице очередной окурок сигареты «Ява». Потом жадно впился глазами в текст. Все остальные сотрудники резидентуры бросили свои дела, поднялись с мест и через Володино плечо стали вглядываться в этот список.

— Леша, ты бы сегодня орден надел, — сказал Юра Китаев, положив руку на плечо Петрову. — Сейчас самое время. Теперь ясно, что тебе его не зря дали. Смотри-ка! Объединял ты партию, объединял. Казалось, дело безнадежное. И ведь, похоже, объединил. Список-то справедливый, почти полный паритет. Очень правильное распределение должностей. И он прочитал:

— Нур Мохаммад Тараки — председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан (ДРА), премьер-министр.

Кармаль Бабрак — заместитель председателя Революционного совета, первый заместитель премьер-министра.

Хафизулла Амин (халькист) — заместитель премьер-министра, министр иностранных дел.

Мохаммад Аслам Ватанджар (халькист) — заместитель премьер-министра, министр связи.

Абдул Кадыр (руководитель военного переворота) — министр национальной обороны.

Нур Ахмад Нур (парчамист) — министр внутренних дел.

Султан Али Кештманд (парчамист) — министр планирования.

Абдул Карим Мисак (халькист) — министр финансов.

Барэк Шафии (парчамист, один из самых популярных в то время в Афганистане поэтов) — министр информации и культуры.

Сулейман Лаек (парчамист, тоже очень популярный поэт и писатель) — министр радио и телевидения.

Ну а далее перечислялись люди менее известные и министерские посты менее значительные. Однако сохранялось примерно то же соотношение халькистов и парчамистов.

Володя Хотяев за пару минут написал телеграмму в Центр, где привел принесенный Петровым список и изложил свои позитивные выводы по составу нового афганского руководства. Пошел подписывать ее к Орлову-Морозову. Петров со списком афганского руководства решил направиться к послу.

— Ну ты бы не бежал так сразу! Пусть сначала наша телеграмма уйдет. Посидел бы, пообщался с народом, — с укоризной пробурчал Виктор Бубнов. — Рассказал бы товарищам по работе, как ты достиг таких успехов в деле объединения НДПА

Алексей, похоже, обрадовался:

— Да, мужики, список говорит сам за себя. Не стану лицемерить, я счастлив, я горжусь! — решил поделиться с коллегами своей радостью размякший от всеобщего внимания Леша. — Вы же видели, чего мне все это стоило. Говоришь что с Тараканом (Тараки), что с Кармашей (Кармалем) по-человечески, разумно, спокойно доказываешь им необходимость единства партии — они ноль внимания. Давай, мели, Емеля, твоя неделя. Начинаешь «давить», они тут же донос на меня Бобу Пономареву! И самое гнусное: этот самый донос на себя самого, я же в ЦК КПСС и должен доставить. Спасибо, как-то Вилиор выручал. Писал пояснительные записки к этим доносам. Мол, Леша не виноват, он максимально тактично проводит обозначенную политическую линию, считается с самолюбием афганских лидеров, с которыми вынужден работать.

— Чего же ты теперь так радуешься? — криво улыбаясь, спросил Бубнов.

— Как же! Мои, ну… близкие мне люди стали руководителями страны.

— Ты что, Леша, не понимаешь, что это для тебя плохо? Теперь, через пару недель, если не раньше, тебя к ним никто и близко не подпустит. Да и они вряд ли захотят тебя знать. С ними будет теперь встречаться как минимум посол. А то и понаедут большие московские начальники. А с кем будешь встречаться ты? С кем ты теперь будешь работать? С нафарами?'Со своим слугой Гулямом?

— А что, если теперь Лешу назначат советником при высокопоставленных особах, как полковника Лоуренса Аравийского в свое время английская королева назначила советником при саудовском короле Фаруке? — съехидничал Старостин.

Петров, не обратив внимания на эти слова, но, видимо, осознав правоту сказанного Виктором, изменился в лице. Он вытащил из хотяевской пачки сигарету и грустно закурил.

— Зато, Леша, ты у нас теперь большой орденоносец! Ведь получить в мирное время орден Красного Знамени — это же очень здорово! — вернулся к наградной теме Юра Китаев.

— Да я этого ордена пока и не видел, — скромно заметил Петров. — Мне его пока еще никто и не вручил.

— А дырку-то в пиджаке, небось, уже просверлил? — не унимался Юра.

Орлов-Морозов с ничего не выражающим лицом сквозь учительские очки долго читал телеграмму, принесенную Хо-тяевым. Прочитав, слабо выдохнул:

— Да, состав руководства. хороший. Распределение должностей справедливое. Я здесь, Володя, только вставлю, что Тараки при распределении должностей прислушался к рекомендациям ЦК КПСС, доведенным до него совпослом на последней встрече в корпункте ТАСС. Это добавит нашим руководителям оптимизма.

— По-моему, у них и так оптимизма через край, — высказал свое мнение Владимир.

— Может быть. Однако когда люди сильно радуются, потом. часто наступает разочарование. Это, видимо, закономерность. какая-то.

— А у вас оптимизма нет? [15]

— Ты знаешь, оптимизм есть… Только я не знаю, насколько он оправдан. Я боюсь, что. состав. руководства Афганистана скоро может измениться. Боюсь, что нам снова придется мирить халькистов и парчамистов.

* * *

Когда генерал-майор Заплатин получил предписание отбыть в служебную командировку в немецкий город Потсдам, он ничуть этому не удивился. Заплатин служил старшим инспектором политуправления сухопутных войск, и ему часто по делам службы приходилось навещать Германскую Демократическую Республику. В конце 70-х, когда холодная война вот-вот могла перерасти в «горячую», Советский Союз разместил на Западе колоссальные армейские ресурсы. Особенно мощный кулак был сосредоточен на немецкой территории — как можно ближе к вероятному противнику. Группа советских войск в Германии находилась под неусыпным контролем высшего руководства: там не переводились разного рода комиссии, инспекции, проверяющие и надзирающие. В случае начала третьей мировой войны солдатам и офицерам ГСВГ надлежало первыми погибнуть в ядерном смерче, но сначала они должны были выполнить свой долг: в пыль разнести всю Западную Европу.

На этот раз генералу Заплатину предстояло возглавить инспекционную группу. Жена, провожая Василия Петровича, слез не проливала и просила только об одном — чтобы он постарался вернуться к 30 мая, к ее дню рождения. «Конечно, Вика, не волнуйся», — он привычно чмокнул супругу и отправился на аэродром. Но в Потсдаме встречавший инспекторов командир дивизии отозвал Василия Петровича в сторону:

— Товарищ генерал, вас срочно просит с ним связаться член военного совета Группы советских войск.

Заплатин из кабинета комдива позвонил коллеге: что стряслось?

— Василий Петрович, у вас личные вещи сейчас с собой?

— Да, с собой, — покосился Заплатин на видавший виды чемодан.

— Тогда быстро обратно на аэродром. Самолет уже стоит «под парами», ждет вас. Срочный вызов в Москву.

Генерал Заплатин, давно привыкший ничему не удивляться, передал управление группой инспекторов другому человеку, а сам вылетел обратно в Москву. Там ему сразу говорят: «Срочно в главпур к Епишеву».

Генерал армии Епишев был начальником главного политического управления вооруженных сил страны, фактически куратором армии от ЦК, и прежде Заплатин видел его нечасто. Вошел он в кабинет, доложил как положено. Епишев:

— Вы знаете о том, что в Афганистане свершилась революция? — И не дожидаясь ответа, дальше. — Да, вот так, Народно-демократическая партия свергла прежний режим и провозгласила курс на прогрессивное развитие страны. А мы, как вам известно, всячески поддерживаем прогрессивные силы. Это наш интернациональный долг. Афганцы обратились с просьбой направить им советника начальника главного политуправления. Но, конечно, никакого политуправления там нет, все надо создавать с нуля. Вот мы тут обменялись мнениями с министром обороны и остановились на вашей кандидатуре. Как вы к этому отнесетесь?

Генерал Заплатин подумал было, что хорошо бы с женой посоветоваться, но, взглянув на бульдожий лик Епишева, понял: ответ надо давать сразу. И ответ в этом кабинете мог быть только один.

— Спасибо за оказанное доверие, — отчеканил он командирским голосом. — Постараюсь его оправдать.

— Вот и хорошо, — смягчился Епишев. — Он снял трубку правительственного телефона: — Борис Николаевич, мы нашли советника при афганском политуправлении. Генерал За-платин, опытный политработник, везде характеризуется положительно. Примите его? — И, закончив разговор, Заплатину:

— Сейчас езжайте в центральный комитет партии, с вами побеседует секретарь по международным вопросам Пономарев, он введет в обстановку. И сразу — в Кабул. На сборы вам два дня.

Через час Заплатин вошел в приемную секретаря ЦК КПСС. Однако главный партийный босс по международным делам принял его не сразу. Секретарша вежливо объяснила, что Борис Николаевич Пономарев вызван к Леониду Ильичу (фамилию можно было не называть), а Заплатин пока должен побеседовать с его заместителем — Ростиславом Александровичем Ульяновским. Это потом генералу расскажут, что 74летний Ульяновский — крупная фигура на восточном направлении нашей политики.

Когда генерал вошел в кабинет, Ульяновский стоял спиной к нему за пюпитром и что-то писал. Обернувшись, он приветливо улыбнулся гостю и пригласил его сесть к большому столу для заседаний. Был он высок, костляв и седовлас. Слава богу, расспрашивать генерала Ульяновский ни о чем не стал. Раз его Епишев сюда направил, значит, человек надежный, чего его лишний раз проверять. Он сел напротив. Принесли чай в мельхиоровых подстаканниках и знаменитые це-ковские баранки.

— Угощайтесь, Василий Петрович. Разговор у нас долгий будет.

Ульяновский начал издалека. Чувствовалось, что он блестяще знает историю Среднего Востока. Он без труда называл даты важных исторических событий, имена монархов, их приближенных, генералов и дипломатов. Говорил о национальных особенностях («в этой стране проживает более 20 различных народов пяти этнических групп»). Коротко коснулся проблемы взаимоотношений пуштунов с другими народностями («их подавляющее большинство, их положение в афганском обществе традиционно считается привилегированным»). Заплатин с удивлением обнаружил, что в афганских вооруженных силах полным-полно наших советников («на сегодня, если не ошибаюсь, около трехсот человек и отношение к ним самое положительное»). Довольно долго говорил о религиозном факторе, и в особенности о крайне правом крыле исламского духовенства («вот где таится грядущая опасность»). Рассказал об образовании в 1965-м народно-демократической партии.

— Ах, да, — вдруг спохватился Ульяновский. — Вы же генерал. А как с военным человеком без карты разговаривать? — Он встал, прошел к шкафу, достал из него видавшую виды карту Афганистана. Вся она была потрепанная, ветхая, с карандашными пометками на полях. — Вот сейчас я вам продемонстрирую будущий театр ваших военных действий.

Он без труда показал на карте места компактного проживания пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, узбеков. Обратил особое внимание на то, что центральная власть в Афганистане традиционно слаба, все решают племенные авторитеты.

— Но когда возникает внешняя опасность, все внутренние разногласия забываются и афганцы единой силой выступают против врага, это надо помнить.

Затем речь пошла о партийных делах. Тут политработник Заплатин почувствовал себя свободнее. Стали встречаться знакомые формулировки.

— НДПА — это первая в истории Афганистана партия, которая отражает интересы рабочего класса и всех трудящихся, — как по писаному чеканил Ульяновский. — Главная задача революции состоит в том, чтобы обеспечить переход власти от бюрократических и торгово-помещичьих кругов к национально-демократическому правительству, действующему в интересах широких народных масс, — тут Ульяновский сделал многозначительную паузу и поднял палец вверх, — включая среднюю и мелкую национальную буржуазию. Может быть, вам, как политработнику, это покажется странным, но национальная буржуазия в таких странах способна играть прогрессивную роль, — Ульяновский снова притормозил, словно прислушиваясь к своим собственным, прозвучавшим в этом кабинете почти крамольно словам, а потом вырулил на привычную риторику: — Однако вы сами убедитесь, когда приступите к своей работе, как много внимания партия уделяет участию в революционном движении рабочего класса. Пролетарская среда уже насчитывает 300 тысяч человек, а это немалая сила.

Что касается революции, происшедшей 27 апреля, то она началась с бескровного — да, да, крови пролилось очень мало — государственного переворота, который осуществили члены партии. Но политическая революция в Афганистане является одновременно и социальной — она не должна ограничиться заменой одного правящего режима другим при сохранении неизменными основных отношений собственности. В этом смысле нашим — а теперь и вашим, — Ульяновский улыбнулся своей шутке, — друзьям предстоит еще ой как много работы. Вы скоро сами убедитесь, насколько отстала эта страна, какое невероятное количество проблем там надо решить.

После этого он перешел к разговору о ситуации внутри партии, рассказал о фракционных разногласиях, о том, каких трудов стоило советским товарищам добиться единства. Дал характеристику лидерам: Тараки, Кармалю, Амину.

— Внешне ситуация сейчас выглядит благоприятной, вот уже год халькисты и парчамисты не тратят сил на борьбу друг с другом. Но, — здесь Ростислав Александрович явно погрустнел, — в реальности все гораздо сложнее. Боюсь, как бы сейчас, когда пройдет эйфория от быстрой победы, разногласия не вспыхнули с новой силой.

Кстати, по нашим прогнозам революцию должны были совершить парчамисты, нам казалось, что они и настроены более решительно, и организованы лучше. Но мы ошиблись, все получилось ровно наоборот. И теперь, боюсь, вам больше придется иметь дело с халькистами — они, конечно же, полу-чат все ключевые посты в правительстве, да и в армии у них позиции посильнее.

Затем Заплатин был представлен секретарю ЦК. Пономарев, которого генерал прежде видел только на фотографиях в газете или по телевизору, энергично поднялся ему навстречу, крепко пожал руку. От Ульяновского его отличала властная манера держаться, говорить и даже смотреть на собеседника. Никаких отступлений от генеральной линии! Ничего лишнего! Было сразу понятно, кто перед тобой: кандидат в члены политбюро, ветеран партии, начинавший еще со Сталиным, один из небожителей.

Узнав, что до его появления генерал уже успел предметно и долго пообщаться с Ульяновским, секретарь ЦК не стал повторяться, а с ходу перешел к политической обстановке и к тем задачам, которые предстояло решить Заплатину. Задач оказалось много, но по существу все они сводились к одной самой главной: обеспечить высокий боевой дух афганских вооруженных сил для предстоящих сражений с контрреволюцией. В том, что такие сражения предстоят, Пономарев, кажется, не сомневался.

— Да, вот что еще, — встрепенулся секретарь ЦК, когда встреча подходила к концу. — У нас, я имею в виду центральный комитет, пока нет там своих глаз и ушей. Приходится целиком полагаться на информацию «ближних и дальних соседей». Прежде это было нормально. Но теперь принято решение направить в Афганистан группу компетентных партийных работников, чтобы они помогли укреплению НДПА Конечно, тогда у нас появится больше возможностей знать о том, что происходит внутри партии. Но это не исключает и вашей помощи нам. Оперативно и честно докладывайте о всем существенном и важном. Естественно, как положено, через свое руководство.

Вернувшись домой, генерал повинился перед женой: «Увы, свой день рождения тебе придется отмечать без меня». А через три дня во главе большой группы военных советников он вылетел в Афганистан.

Так ясным майским утром 1978 года генерал Заплатин оказался в Кабуле. На аэродроме, прямо у трапа, к нему подошел облаченный в гражданский костюм молодой афганец и на сносном русском языке представился:

— Начальник главного политуправления Экбаль Вазири. Поздравляю с прибытием, товарищ генерал. Если вы не устали, то предлагаю сразу включиться в работу. Нас с вами уже ждет товарищ Хафизулла Амин.

Как-то вечером Старостина вызвал на экстренную ветре-чу агент «Хост». Встреча состоялась в переулке на склоне горы Кух-е асамаи. Людей там по вечерам не было, зато бегали, шурша по помойкам и даже, как казалось Старостину, топали лапами, здоровенные толстозадые крысы. Агент «Хост» был пожилым, седым, грузным афганцем, вечно задыхающимся из-за болезни сердца. Раньше он работал в МИДе Афганистана, занимал там высокие должности. Выйдя на пенсию, пытался заняться бизнесом. «Хост» не был богачом, хотя и бедным его вряд ли кто-то решился бы назвать. Он жил в большом красивом доме. Хорошая дружная семья. Успешные дети и внуки.

«Хост» был негласным членом НДПА («парчам»). В партии он не занимал никаких постов. Его имя не проходило ни по каким партийным спискам. Он, скорее, был даже не столько членом партии, сколько личным другом и доверенным лицом Бабрака Кармаля. Тот в его доме часто встречался со своей подругой и соратницей Анахитой, приглашал туда же близких людей для секретных бесед.

Увидев «Хоста», Валерий быстро подхватил его под руку и повлек в темную сторону переулка, произнося по пути слова традиционного афганского приветствия. После этого оперработник поинтересовался причиной вызова на экстренную встречу.

— Что случилось, устаз?[16]

— Сейчас у меня в доме, — кивком «Хост» показал в сторону, где находится его дом, — сидят Бабрак Кармаль, Барья-лай (брат Кармаля), Нур Ахмад Нур, Анахита Ратебзад, Барэк Шафии и другие руководители фракции «парчам». К ним приходят офицеры-парчамисты, обиженные на Тараки и Амина. Они говорят, что нет возможности мириться с несправедливостью и произволом новой власти. Многих из них уже уволили с должностей. Начальниками над некоторыми из них назначили их вчерашних подчиненных. Есть и такие, кто боится за свою жизнь и за жизнь своих семей. Они просят руководителей «парчам» дать согласие на вооруженное выступление с целью свержения халькистов и установления в стране справедливого народно-демократического режима.

Слова «Хоста», как электрошок, ударили Старостина. Стараясь не показать своего волнения, он спросил агента:

— А как товарищ Кармаль и его соратники реагируют на такие обращения офицеров?

— Товарищ Кармаль старается успокоить их. Говорит, что все проблемы взаимоотношений с халькистами должны разрешиться в процессе предстоящей большой созидательной работы. Халькисты в конце концов поймут, что только в условиях единства можно решить те грандиозные задачи, которые стоят перед партией и всеми прогрессивными силами страны.

— В чем же причина такого негативного отношения нового руководства страны к парчамистам? — спросил Старостин. — В каких грехах Тараки и его сторонники обвиняют вас?

Валерий примерно знал, каким будет ответ, однако ему непременно нужно было услышать предполагаемую информацию из уст агента.

— Во-первых, Тараки и Амин обвиняют нас в сотрудничестве с режимом Дауда. Они об этом не скажут вам, советским товарищам, не напишут об этом в газетах. Они прекрасно знают, что с Даудом мы пытались сотрудничать, выполняя ваши рекомендации, советы Москвы. Но своих рядовых членов партии они настраивают именно так: парчамисты — пособники преступного режима Надиров[17]. Во-вторых, они говорят, что парчамисты трусливо не принимали участия в вооруженном восстании 27 апреля и потому не только не могут претендовать на занятие государственных должностей, но даже не достойны тех должностей, которые сейчас занимают. Да, действительно, многие офицеры-парчамисты в день восстания бездействовали. Некоторые из них не могли понять, что происходит, и потому, исполняя свой долг, сражались на стороне Дауда. Но это было только потому, что они ничего не знали о восстании. Я в какой-то степени могу понять Амина. Чтобы начать выступление, ему нужно было опираться только на самых преданных, самых близких офицеров. На таких, которые не станут долго рассуждать: нужно начинать революцию или нет. Если бы он расширил круг посвященных, тогда бы могла возникнуть дискуссия. Информация дошла бы до вас, до советских товарищей, и вы бы обязательно попытались предотвратить переворот. Однако говорить о том, что «парчамисты» совсем не принимали участия в революции, не справедливо. Среди наших товарищей, сражавшихся плечом к плечу с халь-кистами, были настоящие герои.

Под конец почти сорокаминутной встречи Валерий, взяв «Хоста» за лацкан пиджака, доверительно шепнул, глядя ему в глаза:

— Вы вызвали меня на эту встречу сами или вас прислал товарищ Кармаль?

«Хост», как показалось Валерию, спокойно и искренне ответил:

— Я сам хотел встретиться с вами и все рассказать. С Кармалем содержание той информации, которую я вам передал, подробно не обсуждал. Однако сказал ему, что о происходящем сегодня в партии я обязан рассказать советским товарищам.

— И что ответил товарищ Кармаль?

— Он сказал, что от советских друзей у нас секретов нет.

На следующий день Старостин подождал приезда Ершова на автомобильной стоянке перед посольством. Когда начальник припарковался, Валерий подошел к нему, поздоровался и попросил пару минут для разговора.

Иван Иванович, едва услышав о вчерашней встрече с агентом и о разногласиях, назревающих в НДПА, сильно расстроился и даже пришел в ярость. Он как-то зло и при этом нецензурно стал обвинять Старостина в незнании политической и оперативной обстановки, в непонимании происходящих в Афганистане процессов. Валерий пытался объяснить начальнику, что ничего «от себя» он не сообщил. Мнения своего, позволяющего судить о понимании или непонимании процессов, не выражал. Ничего не придумал и не добавил, а только честно рассказал то, что услышал вчера от хорошо известного Ивану Ивановичу (в бытность его резидентом в Кабуле) агента.

— Значит, этот твой агент — предатель! — как-то истерично, и даже визгливо воскликнул Ершов.

— Это не мой агент, а агент внешней разведки КГБ. И вербовал его не я. Именно вы, Иван Иванович, приказали мне принять его на связь, — парировал Старостин.

— Ничего, скоро с этой публикой вам работать не придется.

Сказав это, начальник быстро направился к входу в посольство. Валерий, чтобы немного поостыть, прошелся по территории. Порадовался свежей траве. Полюбовался цветущими кустами и клумбами. После этого он пошел к Орлову-Морозову. В кабинете заместителя резидента сидел Хотяев. Видимо, они вместе работали над каким-то документом. Старостин рассказал об информации, полученной на вчерашней встрече и о неудачном докладе Ивану Ивановичу. Хотяев, услышав информацию Валерия, явно распалился, разнервничался. Орлов-Морозов, тщательно раскуривая трубку, спросил:

— А ты знаешь, пхх… Валера, зачем Иван Иванович приехал в Кабул?

— Думаю, замещать заболевшего Осадчего. Руководить нами.

— Нет, он приехал… для ведения переговоров об учреждении… в Афганистане представительства КГБ. Так как ты думаешь, нужна ли ему твоя информация… о назревании противоречий в руководстве страны? У него теперь другой взгляд на вещи, другие амбиции.

— Так что, мы не пошлем теперь эту информацию в Центр? Ведь такой важный сигнал! — возмутился Вова Гвоздь.

— Право подписи теперь… у Ивана Ивановича… пхх… (из трубки пошел ароматный дым). Он теперь старший оперативный начальник, — с философским спокойствием констатировал заместитель резидента. — Что я… могу сделать?

* * *

Нур Мохаммад Тараки и Кармаль Бабрак на встречах с советскими друзьями обычно весьма охотно употребляли спиртное. Однако, встречаясь друг с другом, они пили только чай. Так было и сразу после Апрельского переворота, когда два лидера за чаем обсуждали, как лучше организовать массовые первомайские торжества и отразить в СМИ атмосферу всенародного ликования по поводу победы революции. Решали, что следует делать с имуществом Мохаммада Дауда и королевской семьи. Договорились устроить выставку-продажу теперь уже ничейного «богатства». Однако самый важный вопрос, который они обсуждали, состоял в согласовании примерного списка нового руководства Афганистана. Но в конце концов такой список составили. Причем обе фракции в этом списке были представлены почти поровну.

По поводу назначения Абдула Кадыра на пост министра обороны дискуссии не возникло. Ну а кто, если не он? Герой вооруженного восстания, полковник, член НДПА, добровольно и без колебаний отдавший партии захваченную власть!

Другой герой революции, танкист Аслам Ватанджар, конечно, также мог бы претендовать на это место. Однако сам он большого стремления стать министром обороны не проявлял, ничего для себя не требовал. «Дадим ему должность вицепремьера и министра связи», — решили Тараки и Бабрак

А как не включить в правительство таких популярных в Афганистане людей, как Сулейман Лаек и Барэк Шафии? Поэты, кумиры молодежи! Однако появилась проблема. «Профильное» ведомство было одно, а равноценных кандидатов в министры — два. Тогда решили министерство информации и культуры «разбить» на две части: собственно министерство информации и культуры и министерство радио и телевидения. Первое досталось Барэку Шафии, а второе — Сулейману Лаеку. Оба парчамиста удовлетворились полученным.

Некоторые сомнения у Тараки поначалу вызвала предложенная Кармалем кандидатура Нур Ахмада Нура на должность министра внутренних дел. Однако Кармаль напомнил главе Революционного совета, что у отца Нура, крупного феодала Абдула Саттара, есть целая армия (несколько тысяч) преданных ему вооруженных бойцов из пуштунского племени по-пальзаев. Этих людей вполне можно использовать в интересах нового режима где угодно, в том числе и в «полосе независимых племен». К тому же Нур Ахмад Нур долгое время руководил подпольной организацией офицеров-парчамистов, куда входило большое число старых сотрудников МВД. Взвесив все эти обстоятельства, Тараки согласился с кандидатурой Нура.

Кармаль надеялся, что первая встреча с «советскими друзьями» после победы 27 апреля состоится в паре с Тараки. А как же иначе? Он всерьез поверил в то, что реально будет вторым человеком в партии и государстве, что без него Тараки не станет принимать никаких важных решений. Однако советский посол почему-то пригласил на встречу лишь одного Тараки. И глава государства не преминул обратить внимание Кармаля на это обстоятельство, чтобы нанести мощный удар по его ахиллесовой пяте — самолюбию.

Вернувшись после встречи с Пузановым в бывший королевский дворец Арк (теперь его стали называть Дом народов), слегка подвыпивший, буквально расплывающийся в благости председатель Ревсовета ночью пригласил Кармаля в свою резиденцию. На встрече присутствовал также улыбающийся безупречной «американской» улыбкой и заведенный, как часы-будильник, на любое дело Хафизулла Амин.

Тараки сказал, что составленный совместно с Кармалем список высшего афганского руководства очень понравился советским товарищам. Завтра утром он собирается утвердить состав кабинета министров и как можно скорее его опубликовать. Кармаль ответил на это, что у него нет возражений, и он также рад тому, что советские товарищи одобрили этот список. Ведь в нем почти поровну представлены и халькисты, и парчамисты.

При этих словах Амин перестал лучезарно улыбаться, недобро сверкнул глазами в сторону Кармаля и раздраженно сказал:

— Товарищ Кармаль! Когда же это закончится? Хальки-сты, парчамисты… Почти год прошел после объединительной партийной конференции… Пора бы уже привыкнуть к тому, что существует только единая Народно-демократическая партия Афганистана. Теперь уже нет ни «халькистского» крыла, ни «парчамистского».

Тараки, который, видимо, не ожидал такого поворота, с интересом смотрел на Амина.

— Товарищи! — Тот актерски поднял глаза к потолку, словно призывая на помощь Всевышнего, потом перевел взгляд на генсека. — Я предлагаю в ближайшее время созвать расширенное заседание политбюро ЦК и решить на нем вопрос не только о недопустимости ведения раскольнической деятельности, но и также даже о недопустимости употребления рядовыми членами партии терминов, напоминающих о прошлом расколе в партии. А все попытки раскольнической пропаганды я предлагаю карать самым жестоким, самым страшным образом — вплоть до исключения из партии.

Кармалю сразу стало ясно, что о его встречах с офицерами-парчамистами и об их требованиях призвать к ответу «халькистский режим» стало известно Амину. «Возможно, среди этих офицеров были люди Амина, — подумал Бабрак, и стал вычислять: — Кто?»

— Правильно! — отреагировал на эти слова Тараки. Он вскочил со своего места и пару раз энергично прошелся по кабинету, левой рукой слегка поддерживая жирноватый животик, а правую закинув за спину. — Правильно! А как вы думаете, товарищ Бабрак?

— Я всегда выступал за единство партии. И сегодня являюсь одним из наиболее яростных сторонников установления товарищеских отношений в партийных рядах. У нас нет и никогда не было разногласий по поводу целей нашей борьбы. В конечном счете и вы, и мы — коммунисты и «советисты». Однако мы не всегда соглашались друг с другом по поводу конкретных шагов. По поводу тактики партии, по ее кадровому составу. К сожалению, вражда в наших рядах затронула часть некоторых наших людей. Я думаю, что на расширенном заседании политбюро мы откровенно поговорим обо всем в присутствии товарищей, которых мы туда пригласим.

— Ну, так давайте проведем такое заседание, которое предлагает товарищ Амин! Действительно, все обсудим и решим, — резюмировал Тараки. При этом он подошел к минибару, налил себе в стакан виски, бросил в напиток пару кусочков льда и выпил содержимое стакана, не предложив никому к нему присоединиться.

Кармалю, как заместителю председателя Революционного совета и первому заместителю премьер-министра, при распределении государственных офисов предоставили огромный кабинет в одном из зданий на территории Дома народов.

Все в этом кабинете было не так. На дубовом, натертом до блеска красноватой мастикой паркете, на старинной мебели, на стенах — словом, всюду — виднелись разводы размазанной и не смытой пыли. Неприятное впечатление производили крашенные лет двадцать назад голубой краской казенные стены и золотая, отвисающая черной колышущейся паутиной, лепнина под высоким серо-бурым потолком. Этот кабинет изнутри пах гнилью, запах гнили шел из стен, от ненадежных деревянных балок. Обставлено помещение было массивной французской мебелью прошлого века. Размеры кабинета, грандиозность письменного стола, как казалось Бабраку, должны были подчеркнуть его невысокий рост, щуплость фигуры и нелепость занимаемого им поста.

Да, очень скоро лидер парчамистов понял, что попал в золотую клетку. Что никакой реальной власти у него нет и не будет. Что все его высокие должности — фикция, пустая формальность. Ему звонили, его посещали только ближайшие товарищи. И разговоры у них были лишь об одном — о том, как Тараки, Амин их соратники делят власть, творят беззаконие, повсюду задвигают парчамистов — так, словно они не их товарищи по партии, а самые злейшие враги. Бабрак выслушивал, обещал разобраться, но что он мог сделать? Никакой власти, никаких рычагов воздействия на ситуацию у него не было. Ему не носили на подпись документы, не знакомили с информацией, с ним не советовались по кадровым вопросам. Никакой государственной работы не было. Тараки после праздника Первого мая к себе его больше не приглашал.

Будь Кармаль Бабрак обычным чиновником-бюрократом, такое положение, пожалуй, ему бы очень понравилось. Сиди себе в большом кабинете, руководи полусонными подчиненными, раздавай интервью афганским и иностранным журналистам… А также используй административный ресурс в целях собственного обогащения, как это умело делают другие. Добывай через доверенных лиц деньги, вкладывай их в бизнес, пристраивай на теплые места друзей и родственников. Почему бы и нет?

Но Бабрак Кармаль никогда не был и не мог стать чинов-ником-бюрократом. Он был профессиональным революционером. Материальные блага его не интересовали. Ему требовалось действие. Он хотел видеть перед собой многотысячные клокочущие толпы. Он знал, что брошенная им с трибуны идея тут же обретает свое материальное воплощение. Люди возмущаются или ликуют. Народные массы будут делать то, к чему он их призовет. Кармаль просто не мог существовать без реального действия. Сидение в кресле и безделье сводили его с ума. А Тараки словно забыл о нем.

Сидя в своем большом и неуютном кабинете, с тоской глядя на молчащие телефоны, Кармаль предавался своим невеселым мыслям. Наверняка Тараки осведомлен о растущем недовольстве в среде парчамистов, которых активно изгоняют из армии и государственного аппарата. И ему, скорее всего, докладывают о том, что эти люди приходят ко мне, их вождю, и требуют, чтобы я организовал и возглавил еще одну, теперь уже «по-настоящему социалистическую» революцию, цель которой — свержение халькистов. Но если я решусь на такое, то новое восстание, скорее всего, провалится, а я, мои друзья и сторонники будут уничтожены.

Как-то к Кармалю пришел назначенный министром внутренних дел Нур Ахмад Нур со списком кандидатур на руководящие должности в МВД. Кармаль внимательно прочел этот документ. Задал несколько вопросов. Однако, получив исчерпывающие разъяснения Нура, согласился с ним.

В список вошли лояльные к новой власти представители прошлого режима — главным образом специалисты-криминалисты, технари и вспомогательный персонал. Было там также несколько человек, имевших непосредственные выходы на крупных феодалов и вождей племен. По партийному признаку в число вновь назначенных на высокие должности кандидатур вошло примерно равное число парчамистов и хальки-стов. Кармаль написал поверх этого списка: «Согласен».

После этого Нур понес документ на подпись Тараки. Тот, пробежав глазами список и не выразив никакого мнения ни об одном из кандидатов, посоветовал министру обратиться за консультацией к товарищу Хафизулле Амину. Нур Ахмад Нур, не сумев скрыть своего раздражения, довольно задиристо спросил:

— А какое отношение министр иностранных дел имеет к назначениям в министерстве внутренних дел?

Тараки интеллигентно улыбнулся, лукаво посмотрел на Нура и спокойно ответил:

— Ну, сынок, ты же не хуже меня знаешь, что до Апрельской революции товарищ Амин руководил подпольной организацией офицеров армии и полиции.

Министр внутренних дел снова отправился к Кармалю. Тот был буквально взбешен услышанным. Его и без того смуглое лицо почернело. Глаза засверкали недобрым огнем.

— Что будем делать? — спросил Нур.

— А что мы можем? Ведь без санкции премьер-министра вы не сможете утвердить кадровый состав руководства МВД, а без визы Амина он его не подпишет. У вас нет выхода.

Да, если второе лицо в партии и государстве было предано забвению, то глава внешнеполитического ведомства, напротив, вовсю пожинал плоды обрушившейся на него славы «героя революции». Еще недавно малоизвестный функционер НДПА Хафизулла Амин стал появляться везде и повсюду, как черт из табакерки. Когда к афганским властям обращались с какими-то вопросами иностранные представители, то на эти вопросы отвечал только товарищ Амин. Он всегда был готов лично встретиться с кем угодно, невзирая на статус иностранца или важность вопроса. Он умудрялся бывать на всех публичных собраниях, принимать участие во всех массовых мероприятиях. Его лицо постоянно сверкало белоснежной улыбкой с первых страниц афганских газет — всегда рядом с вождем, но, однако, несколько пониже и помельче, чем лучезарный образ «великого товарища Тараки».

Как-то в один из майских дней в пятницу — а это, напомним, в Афганистане выходной — Амин позвонил по обычному городскому телефону в советское посольство. Дежурный, не знавший персидского, не понял, кто это звонит и чего он хочет. На его счастье мимо, к выходу из посольства, шел заместитель директора советского Культурного центра, востоковед Будрин, которому дежурный и протянул трубку с просьбой «переговорить с иностранцем».

— Это Хафизулла Амин, первый заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Демократической Республики Афганистан. Здравствуйте, товарищ! — послышался голос с другого конца провода. — Я звонил в кабинет товарища Пузанова, но там никто не берет трубку.

— Здравствуйте, товарищ Амин! Я заместитель директора Культурного центра СССР в Афганистане Руслан Будрин.

— Товарищ Руслан! Мне нужно переговорить с вашим послом. Хочу договориться о срочной встрече или хотя бы о срочном телефонном разговоре. Вы можете организовать наш контакт?

Будрин прикрыл микрофон телефонной трубки рукой и, сделав страшные глаза, зашипел на дежурного:

— Где сейчас посол? Ну?

— Он уехал в Наглу на рыбалку, будет к вечеру.

— Товарищ Амин! Наш посол в данное время покинул свою резиденцию. Он осматривает один из важных объектов советско-афганского сотрудничества к юго-востоку от Кабула. Прибудет, скорее всего, во второй половине дня, — перевел Будрин слова дежурного.

— Товарищ Руслан, можете ли вы позвонить мне сразу же, как только приедет посол? Запишите мой телефон. Я буду работать у себя в кабинете и ждать его возвращения в посольство.

Руслан Будрин тут же связался со вторым секретарем Дмитрием Рюриковым, который сразу пришел в служебное здание посольства. Руслан рассказал ему о звонке Амина и о беседе с ним. После этого Будрин и Рюриков почти до вечера играли в шахматы в фойе посольства — ждали посла.

Когда Пузанов приехал в посольство, он выслушал короткий доклад Будрина, а потом, пригласив Рюрикова следовать за ним, пошел в свой кабинет звонить министру иностранных дел ДРА.

Впрочем, Амин проявлял инициативы не только на ниве внешнеполитических дел. С первых же дней он стал внимательно следить за тем, что происходит в силовых структурах — в армии, МВД, службе безопасности. Все кадровые назначения там происходили только с его согласия. Начал он с Минобороны, убрав со всех сколько-нибудь значимых постов не только сторонников Кармаля, но даже политически нейтральных офицеров. Парчамистов увольняли, а начальниками над ними ставили вчерашних подчиненных. Причем среди этих вчерашних подчиненных были в основном пуштуны из пагманского племени харути, то есть родственники Амина.

В то же время были заключены под стражу или уволены со службы многие уважаемые генералы прошлых режимов. Даже такие, кто в свое время активно способствовал развитию советско-афганских армейских связей. В грязной и холодной камере тюрьмы Пули-Чархи оказался генерал-полковник Фарук — бывший начальник Генерального штаба, затем начальник военной академии, личный друг маршала Жукова. В конце ноября 1978 года только благодаря очень напористым усилиям Виктора Бубнова этот старый, больной и заслуживающий глубочайшего уважения человек был освобожден из тюрьмы.

— Вот так сразу, с корабля на бал? — удивился генерал За-платин, когда прямо из аэропорта, едва он покинул прилетевший из Москвы самолет, ему предложили ехать на встречу с министром иностранных дел и заместителем премьера Хафи-зуллой Амином.

Встречавший его Экбаль Вазири, новоиспеченный начальник главного политуправления афганских вооруженных сил, широко улыбнулся и пояснил:

— Революция! У нас очень много дел. А товарищ Амин взял на себя обязанность курировать армию, помогать полиции, службе безопасности. Он работает двадцать четыре часа в сутки.

Хафизулла Амин сразу понравился Василию Петровичу. Живой, полный идей и желания немедленно претворить их в жизнь. Лишенное усов и бороды лицо. И все в нем — глаза, мимика, улыбка — излучали колоссальную энергию. Выразив искреннюю радость по поводу приезда советника, афганский руководитель принялся объяснять, чего он ждет от Заплатина.

— Понимаете, товарищ генерал, — с напором говорил вице-премьер, нетерпеливо посматривая на Экбаля, который переводил, — мы связываем со своей армией огромные надежды. У вас в Союзе революцию совершил пролетариат в союзе с беднейшим крестьянством. А у нас — армия. Офицеры и солдаты выполнили в Афганистане роль пролетариата. Мы через свою армию должны пропустить тысячи людей и воспитать из них стойких и идейных защитников революции.

Не буду от вас скрывать — ситуация непростая. После великой Апрельской революции мы были вынуждены заменить почти весь командный состав, убрать всех ненадежных офицеров и генералов. Им на смену пришли молодые, не очень грамотные люди. Вы скоро увидите их. Не удивляйтесь, если кто-то покажется вам неподготовленным. Их надо учить, воспитывать. И здесь решающую роль должны сыграть армейские политорганы.

Вот товарищ Экбаль — ему партия доверила создать эту структуру. Пусть вас не смущает то, что он человек сугубо гражданский. Товарищ Экбаль окончил философский факультет Московского университета, он старый и проверенный член партии. Дауд упрятал его в тюрьму за подрывную работу в вооруженных силах. Его жена и ребенок умерли от голода. Такие люди, как товарищ Экбаль, — золотой фонд нашей партии.

Заплатину понравилось, что Экбаль с трудом перевел последние слова. Он покраснел, смутился, стал запинаться и наконец совсем умолк, умоляюще глядя на Амина.

— Переводи, — жестко велел ему Амин. — У нас нет никаких тайн от советских друзей. Они должны знать, кто действительно герой, а кто только маскируется под настоящего партийца. К вашему приезду мы отобрали в армии кадры для их возможного использования на политработе. Пожалуйста, побеседуйте с каждым из этих людей и выскажите свое мнение. Очень прошу вас быть при этом максимально честным, и если кто-то вам не понравится, скажите мне, мы обязательно учтем вашу оценку.

Амин рассказал гостю о себе, о том, что учился в Штатах, что хорошо знает английский язык. Коротко коснулся ситуации в партии: «Ряды наши растут и крепнут. Партия стала грозной политической силой».

Напоследок условились встречаться каждую неделю. «Но если у вас возникнут вопросы, требующие немедленного совета, приходите ко мне в любое время», — сказал Амин.

После этого Экбаль повез Заплатина к главе государства. Тараки оказался совсем другим человеком. В отличие от взведенного, словно тугая пружина, Амина, генсек производил впечатление мягкого, улыбчивого дедушки. Казалось, он никуда не спешит и готов говорить с гостем на любые темы — от кабульской погоды до роли комиссаров в советских вооруженных силах. Что касается рабочих установок, то от Тараки прозвучали почти слово в слово те же просьбы: как можно скорее создать в Афганистане политорганы по советскому образцу, потому что армия есть основная опора новой власти.

Все следующие дни Заплатин посвятил беседам с отобранными офицерами. Их было человек тридцать. Двоих Заплатин забраковал сразу, причем одним из них оказался личный адъютант Тараки 25-летний офицер военно-транспортной авиации Гулябзой. Его кандидатура была заявлена на должность начальника оргуправления главпура. Однако на собеседовании герой революции заявил, что хотел бы совмещать свою работу в главном политуправлении с должностью адъютанта главы государства. И вообще, как было ясно из разговора, герой революции не собирался гореть на партийно-политической работе. Заплатину это не понравилось.

— Нет, так не пойдет, — прямо сказал он Гулябзою. — Выбирайте: или-или.

— У меня будет надежный заместитель, он справится.

— Вы даже себе не представляете, насколько важна должность начальника оргуправления. Этот человек должен стать сердцем, мотором политорганов. Так что никаких совмещений.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Гулябзой и покинул кабинет.

Откуда было советнику знать, что этот молодой человек является чуть ли не приемным сыном генсека, который в нем просто души не чает. На следующий день Тараки в своей обычной мягкой манере попытался убедить советника пойти навстречу герою. Но Заплатин проявил неожиданное упорство.

— Если вы хотите создать работающий орган, тогда доверьтесь мне. Если же вам нужна декорация, тогда поступайте как знаете.

И вождь был вынужден согласиться. Начальником оргуправления стал племянник Амина, выпускник Ленинградской академии связи. Он хорошо говорил по-русски и показался советнику вполне подходящим для этой должности.

Сам того не сознавая, Заплатин после этого набрал очки в глазах будущего правителя Афганистана.

Но и с Тараки он сохранил добрые отношения. Глава государства принимал его чаще других советских товарищей. Даже главный военный советник генерал-лейтенант Горелов не мог так запросто навещать дворец Арк С Гореловым у новой власти вообще все складывалось непросто. И Тараки, и Амин никак не могли смириться с тем, что генерал до этого был на короткой ноге с Даудом, пользовался его расположением, сопровождал его в поездках по стране. Заплатину стоило большого труда убедить афганских руководителей в том, что Лев Николаевич вполне лоялен революционным переменам, а его бесценный военный опыт может сослужить хорошую службу. В конце концов, с присутствием Горелова смирились, но полного доверия к нему так и не возникло.

Заплатин с большим энтузиазмом взялся за обучение отобранных офицеров. Правда, при составлении плана занятий он столкнулся с неожиданной проблемой. С чего начать? Чему посвятить самую первую, самую важную тему? Как политработник советской закалки, он предложил эту тему сформулировать следующим образом: «Великая Апрельская революция: ее историческое значение, уроки, выводы, необходимость защиты ее завоеваний». С точки зрения нашего политработника звучало совсем неплохо. Но Амин вдруг засомневался:

— А кто будет писать материал на эту тему? У нас внутри партии еще ничего не устоялось, по многим вопросам нет полной ясности. Нет, давайте с этим повременим.

Скорее всего, Амин при этом имел виду то, что именно он должен войти в историю как главный вдохновитель и организатор победы в Апрельской революции. Пока же — на этом этапе — ему приходилось делить лавры с Тараки, Кадыром, Ватаджаром. Да еще и Кармаль путается под ногами. Но, погодите, придет время, и мы все расставим по своим местам.

Тогда Василий Петрович предложил запасной вариант: «Наш северный сосед — Советский Союз».

— Совсем другое дело, — воскликнул Амин. — Вы не жалейте времени на эту тему.

Заплатин не пожалел, отвел десять часов. И очень скоро убедился в том, что попал в десятку: афганцы слушали его лекции, раскрыв рты. Им все было интересно про СССР.

Возможно, тот, кто сейчас читает эту книгу, не поверит нам. Почему это афганские офицеры так тянулись именно к Советскому Союзу, а не к Западу, где жизнь казалась более благополучной и сытной? Но так было, и здесь нет никакой натяжки. Удивительно, но те афганцы, которые отправлялись учиться гражданским специальностям, военному или полицейскому делу в американские, западноевропейские (в основном в ФРГ) учебные заведения, возвращаясь на родину, испытывали разочарование в западном образе жизни, а иногда даже ненависть к нему. Они, ожесточенные Америкой или Европой, охотно становились агентами советской разведки, вступали в НДПА Они были более «советистами», чем их товарищи, обучавшиеся в СССР.

Чем же им так не нравилось западное общество? Вот вопрос! Когда таких афганцев просили на этот вопрос ответить, они обычно не могли четко сформулировать, в чем же дело. Одни говорили про падение морали, про размытость таких понятий, как совесть и честь. Другие обижались на Запад за то, что их, офицеров афганской армии, воспринимали там как людей второго сорта и выражали по отношению к ним плохо скрываемое презрение. Объясняя так или иначе свою неприязнь, эти офицеры не могли сформулировать главного: им, людям традиционного общества, прежде всего было неприятно произошедшее на Западе разрушение устоев такого общества, преобладание индивидуализма над коллективизмом. В то же время в СССР эти традиционные коллективистские устои бережно сохранялись и даже были закреплены в Кодексе строителя коммунизма.

В отличие от многих других советников, приезжавших в Афганистан (а также в Эфиопию, Анголу, на Кубу и т. п.), чтобы элементарно поправить свое финансовое положение, За-платин относился к своей новой работе с величайшей ответственностью. И именно поэтому очень скоро у него стали возникать неприятные вопросы. Например, он с удивлением обнаружил, что далеко не все его коллеги трудятся по десять-двенадцать часов в день, как подобает в такой революционной ситуации. Напротив, некоторые лишь до полудня утруждают себя присутствием на службе, а затем, сытно пообедав и приняв водочки («для дезинфекции»), остаются дома или идут в гости к таким же сибаритам.

Другая проблема касалась информации о положении в Афганистане, направляемой в Центр по разным каналам. Сколько раз Василий Петрович пытался договориться с коллегами, чтобы по основным моментам информировать Москву согласованно. Разнобой в оценках ситуации путал союзные ведомства, очень мешал делу. На словах все были «за». Но представитель КГБ и резидент ГРУ втихую гнали своему начальству не то, о чем договаривались, а случалось, прямо противоположное. «Как же так? — сокрушался наивный Заплатин. — Где же их партийная честность? Ведь условились же»…

Впрочем, представления насчет честности сильно поколебали и некоторые из афганцев, с которыми Заплатину пришлось работать. Например, министр обороны Абдул Кадыр. При первой же встрече с советником министр произнес фразу, которая озадачила Василия Петровича.

— Вы мне не верьте до конца, товарищ генерал, — вот что сказал Кадыр и невозмутимо продолжил: — Я ведь легко могу вас обмануть. Языка вы не знаете. Тонкостей наших афганских тоже. Так что мой вам совет: не верьте до конца всему тому, что вам будут говорить.

А поняв, что Заплатин никак не возьмет в толк смысл сказанного, пояснил:

— У вас, у советских, как? Вы что думаете, то и говорите. У нас по-другому. Слова ничего не значат. Не всегда верьте словам.

— А чему же я должен верить?

— Ну, это по-разному, — ушел от ответа Кадыр. — Поживете здесь подольше, сами поймете.

* * *

Заместитель резидента Орлов-Морозов пригласил к себе Хотяева, положил перед ним стопку напечатанных на машинке документов.

— Это материалы прошедшего… позавчера расширенного заседания… политбюро ЦК НДПА.

— А кто их переводил на русский язык?

— Посольские ребята. Слава богу, теперь этим… заниматься будут они. Посол уже направил по поводу пленума информационную телеграмму. Я ее читал. Там говорится, что заседание политбюро является еще одним шагом на пути достижения… полного единства партии. Я, правда, так… не думаю. А ты, Володя, посмотри своим. взглядом.

Владимир взял материалы и пошел в общую комнату. Там уселся на свой персональный стул, закурил и стал внимательно читать документы. Итак, состоялось расширенное заседание политбюро ЦК НДПА На нем выступил Тараки с докладом «Об Апрельской революции и задачах, стоящих перед НДПА». Текст доклада он, видимо, писал сам. «Изюминкой», как показалось Хотяеву, была идея о почти полном совпадении принципов пуштунской племенной демократии (практика решения всех вопросов в ходе собрания-джирги) и марксистко-ленинской теории демократического социалистического государства. Тараки в своем докладе утверждал, что если другим, особенно европейским странам, для построения социалистического общества необходимы десятилетия и даже века, то Афганистан уже сейчас — по менталитету своих граждан, особенно пуштунов, является наиболее предрасположенным к социализму и демократии государством. В конце своего выступления Тараки предложил ввести в состав ЦК новых членов — офицеров, обеспечивших победу Апрельской революции.

Затем слово взял Кармаль. Он обратил внимание собравшихся на необходимость товарищеского взаимодействия в работе всех членов партии, независимо от их прошлой принадлежности к фракциям «хальк» или «парчам» и, в то же время, недопустимости грубого вмешательства в служебные дела ответственных руководителей только на том основании, что те ранее не принадлежали к «халькистскому» крылу НДПА. Не оспаривая идею Тараки о «предрасположенности Афганистана к социалистическому пути развития», он обратил внимание собравшихся на множество факторов, препятствующих продвижению афганского общества по пути прогресса и социализма. Это и козни империалистических держав, и внутренняя реакция, и экономическая отсталость страны. Кармаль просил членов ЦК смотреть на внутреннюю реакцию — на феодалов, вождей племен, духовенство — не глазами врагов, готовых расправляться с теми, кто с ними не согласен, а глазами уважительных детей, жалеющих своих престарелых, старомодных родителей.

После Кармаля выступил Хафизулла Амин. Он выразил полное согласие с идеями товарища Тараки, однако покритиковал товарища Кармаля за его терпимость к «силам внутренней реакции», намекнув при этом, что Бабраку есть кого жалеть из числа «вампиров, сосущих кровь афганского народа». После этого он особенно обратил внимание участников заседания на необходимость соблюдения партийной дисциплины и недопущения употребления терминов, напоминающих о прежнем расколе партии. «Теперь в Афганистане нет ни “халька”, ни “парчама”, — заявил Амин. — Я требую запретить употребление этих терминов не только в партийной среде, но и в средствах массовой информации. Есть только Народно-демократическая партия Афганистана, и все мы члены этой единой партии. А те, кто с этим не согласен, пусть покинет наши ряды».

— Интересная вещь получается, — осенило Хотяева. — Таким образом Амин, используя запрет на термины, пытается прихлопнуть Кармаля и его сторонников. Ведь на персидском языке название НДПА звучит как: «Хезб-е демократик-е хальк-е Афганистан». Получается, что «бренд» халькистов остается в названии партии и на ее знамени, а об упоминании другого крыла даже говорить запрещается.

Хотяев написал по этому поводу телеграмму в Центр. В ней он обосновал вывод о том, что расширенное заседание политбюро не только не будет способствовать укреплению единства партии, но, напротив, явится дополнительным раздражителем для парчамистов и может способствовать новому расколу.

Этот документ он сразу же доложил Орлову-Морозову. Тот внимательно вчитался в текст, пожал плечами и сказал: «Вряд ли проблема афганских терминов… может быть достаточно глубоко понята. в Центре. Но в аналитическом плане ты, Володя, отработал тему как надо». Потом замрезидента и Хотяев пошли с телеграммой к только что приехавшему из Москвы Осадчему.

Бодро выглядевший после отпуска и лечения Вилиор Гаврилович тут же подписал депешу в Центр.

На следующий день резидент советской разведки собрал совещание своих сотрудников, включая технический персонал и оперативного водителя. Он коротко, но не без гордости сообщил, что во время отпуска его принимали председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов, секретарь ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев и многие другие, очень важные партийные и государственные персоны. Андропов поставил задачу: использовать все возможности разведки, чтобы помочь новому режиму выстоять и утвердиться в непростых внутриполитических и внешнеполитических условиях. Предупредил, что мы ни в коем случае не должны вмешиваться во внутренние дела суверенного государства и, прежде всего, брать на себя роль третейских судей в разрешении тех противоречий, которые после Апрельской революции с новой силой обострились в рядах Народно-демократической партии. При этом Юрий Владимирович просил подумать, стоит ли нам поддерживать негласные контакты с представителями «парчамистского» крыла НДПА А вдруг об этих наших контактах с парчамистами станет известно Тараки и тот заподозрит нас в «закулисной игре»? В таком случае искреннему, товарищескому характеру наших отношений может быть нанесен существенный ущерб![18]

Далее Вилиор Гаврилович рассказал о встрече с Крючковым. Тот, видимо, уже зная о сомнениях Андропова насчет парчамистов, предложил всех агентов из числа бывших сторонников этого крыла НДПА «законсервировать». А контакты со всеми «объектами вербовочных разработок» из числа парчамистов пока прервать. Поведав о московских новостях, встречах и беседах, Осадчий сказал, что конкретные вопросы будет обсуждать с каждым из сотрудников один на один.

Рассказывая о проведенном в Москве отпуске, Вилиор Гаврилович ни разу не упомянул о посещении врачей или лечении по поводу недавно перенесенного инфаркта. Словно никакого инфаркта и не было.

Первым на беседу резидент вызвал к себе Алексея Петрова.

— Знаешь, Леша, тебе, видимо, скоро придется покинуть Афганистан. Сколько лет ты здесь сидишь?

— Четыре года с хвостиком.

— Надоело?

— Не знаю, как и сказать.

— Ну что ж, это полноценная загранкомандировка. В Москве тебе готовится замена. Ты много сделал. Заслужил высокий орден. О тебе сложилось хорошее мнение у руководства разведки. Ты не подвел нас также и по прикрытию — как корреспондент ТАСС. Тассовское руководство, насколько я знаю, ни в чем тебя упрекнуть не может. Я уверен, что теперь ты высоко поднимешься по службе. Ты ведь сам отлично понимаешь, что твое присутствие здесь, в Кабуле, создает некоторую тревогу в кругах НДПА Если между Тараки и Кармалем завтра начнется свара, то и тот, и другой побегут к тебе, чтобы донести до руководства СССР накипевшее по «негласным каналам», в то время как теперь существуют «каналы гласные». Это напряжение необходимо снять. Ведь ты меня понимаешь, Леша?

Алексей согласно кивнул, хотя внутри сильно огорчился из-за слов начальника. Он припомнил то, что ему недавно говорил Виктор Бубнов («А хорошо ли, что близкие к тебе, Леша, люди теперь возглавили Афганистан?»). Петров понимал доводы Центра, изложенные ему непосредственным начальником, и не мог с ними не согласиться, однако из Кабула уезжать ой как не хотелось. Да, в Москве ему предложат командировки в другие, «хорошие» страны. Однако эти «хорошие» страны ему были не нужны. Алексей неплохо знал персидский язык, а на английском изъяснялся с трудом. Он со скукой думал о том, что теперь «обозначатся» командировки в Европу или Америку. Престижно и денежно, но как-то тоскливо и совсем не интересно.

Следующим в кабинете Осадчего оказался Виктор Бубнов.

— С кем из ваших агентов и оперативных связей, Виктор Андреевич, вы считаете возможным расстаться в складывающихся на данный момент условиях? В свете того, что я говорил на общем совещании? Другими словами, с кем из парча-мистов вы готовы прекратить связь?

— Ни с кем, — твердо и спокойно ответил Бубнов. — Ви-лиор Гаврилович, вы же не хуже меня понимаете, что те агенты, те люди, с которыми я здесь встречаюсь, кроме всего, мои друзья. Требуйте от меня всего чего угодно, но только не предательства друзей.

— Ты что, Витя, — перешел резидент на доверительный тон, — я бы от тебя такого никогда бы и не потребовал. И к тому же, Витя, насколько я знаю, у тебя на связи нет ни одного парчамиста. Ты меня извини, я должен был формально тебя спросить об этом. Сам понимаешь, есть указание Центра, а с ним не поспоришь.

Потом настала очередь Старостина.

— Валерий, я думаю, что тебе, в свете поступивших указаний, следует законсервировать «Хоста» и отказаться от работы с «Артемом», — сухо велел Осадчий.

— Почему? — не менее сухо поинтересовался Старостин, который уже заранее продумал свои аргументы и линию разговора.

— Потому что они парчамисты.

— Вилиор Гаврилович, а вам не кажется, что, идя на консервацию агентов-парчамистов, мы допускаем серьезную ошибку? Во-первых, мы тем самым дискредитируем работу разведки. Секретную работу. Ведь то, что предлагает Центр, заранее допускает возможность провала или как минимум утечки информации. Они там, в Центре, почему-то думают, что мои контакты с агентами кому-то, кроме вас и центрального аппарата, могут стать известными. Почему же они нас так недооценивают? Почему они там думают, что «Хост» или «Артем» должны или разболтать о нашем сотрудничестве, или провалиться?

Во-вторых, мне абсолютно непонятно, почему Центр не интересует информация из среды «парчамистского крыла» партии. Ведь в нем, этом «крыле», в настоящее время происходят очень непростые и даже очень опасные процессы. А как же мы узнаем о планах и намерениях парчамистов, если не будем поддерживать контакты с агентурой из их среды? Вот выкинут они завтра какой-нибудь «сальто-мортале», и тот же Центр обвинит нас в неспособности отслеживать развитие политической обстановки в стране. И что мы тогда ответим Москве? Напишем, что вы же сами, товарищи руководители, запретили нам работать с агентами-парчамистами? Примет ли начальство такое наше оправдание?

В-третьих, а чего ж это Центр так боится, что Тараки и Амину станет известно о наших контактах с представителями «парчама»? Ну, допустим, при каком-то маловероятном стечении обстоятельств и станет известно. Что ж, переживут эти наши товарищи Тараки и Амин, а потом еще покладистей будут. А куда ж они от нас денутся? Что, переориентируются на Запад или на китайцев? Так тогда же их ближайшие соратники по партии в клочья порвут.

И в-четвертых. Вы лучше меня это знаете, что законсервировать активного агента очень непросто. Это всегда больно бьет по его психике.

Пока Старостин говорил, Осадчий его ни разу не прервал. Когда оперработник закончил свой монолог, Вилиор Гаврилович твердо сказал:

— Валера, я знаю, что ты отчасти прав. Но есть указание высокого московского начальства, и мы не можем против него возражать. Поэтому не рассуждай, а думай, как лучше выполнить это указание.

— А что тут думать! «Хост» никогда официально не был членом НДПА, никогда не был известен как сторонник «парча-ма». Его имя не проходило ни по каким партийным спискам, никаких партийных постов, должностей он никогда не занимал, ни в каких официальных мероприятиях партии не участвовал. Сегодня он пенсионер, бывший чиновник МИДа. Все это «прописано» в его деле, хранящемся в Центре. Его мы всегда можем, и я думаю, должны представить как представителя старого режима, который будет использоваться нами для получения информации из среды афганской аристократии, королевского и даудовского чиновничества, контрреволюционных кругов. Ведь мы должны добывать такую информацию?

Осадчий улыбнулся и согласно кивнул.

— С «Артемом» другая ситуация. Он действительно был активным членом фракции «парчам». Со школьной скамьи ходил в революционерах. За ним следовали толпы молодежи. За свои революционные дела он даже сидел в тюрьме. Он и сегодня поддерживает дружеские отношения со многими видными парчамистами первого эшелона. Однако, как известно всем парчамистам, халькистам и даже многим людям, не имеющим отношения к НДПА, он более трех лет назад был с треском изгнан из партии лично Бабраком. Это дело тогда получило большой резонанс. Если вы помните, в свое время Бабрак Кармаль после громкого скандала, случившегося из-за женитьбы Наджибуллы на представительнице королевского рода, издал директиву для членов своей фракции, чтобы те, прежде чем принять решение о женитьбе или замужестве, советовались со своими непосредственными партийными руководителями. «Артем», решив вступить в брак со своей нынешней женой, пошел к Кармалю. Но тот запретил ему жениться на женщине, которая в свое время отвергла ухаживания Баб-рака. «Артем», невзирая на запрет Кармаля, женился. И тогда был исключен из партии. Итак, ни тот, ни другой не являются членами «парчама».

— Знаешь, Валера, за что я тебя люблю? — у Осадчего явно улучшилось настроение. — За честный огонь в глазах и за изворотливость натуры. Ты способен убеждать людей. Но не зазнавайся. Ведь убедить человека можно только в том, в чем он сам хочет убедиться.

— Спасибо, Вилиор Гаврилович! Я так понимаю, работу с «Хостом» и «Артемом» можно продолжать?

— Да, но встречи с ними сократи. Внимательнейшим образом отслеживай ситуацию вокруг. Требуй от них строжайшего соблюдения правил конспирации в работе. Ладно, есть у нас, как ты сам знаешь, «мертвые души», которые только значатся в числе наших помощников, а толку от них никакого. Вот они-то и будут парчамистами.

— А как же Иван Иванович? Не настучит?

— С ним мы как-нибудь разберемся.

* * *

В середине июня Виктор Бубнов встретился с агентом «Махмудом». Афганец выглядел очень плохо. Исхудал, синяки под глазами. Кожа лица обрела желтовато-зеленоватый оттенок. Некогда добротные пуштунские усы обвисли и теперь не могли бы устрашить противника или вызвать восхищение у женщин. Еще вчера ловкий в движениях, «Махмуд» теперь стал двигаться медленнее и скованнее. Он опасался растревожить только недавно зажившую рану, полученную во время переворота 27 апреля.

Виктор с искренним чувством обнял агента и в первый раз за все время знакомства назвал его «братом». Сели, выпили «по сорок капель» (водка «Московская» в экспортном исполнении), закусили тем, что поставила на стол Антонина. Потом стали беседовать о политике.

Перед Виктором стояла задача: выяснить, что же, наконец, происходит в партии. Насколько серьезны обозначившиеся противоречия между фракциями с точки зрения халь-кистов и к чему они могут привести. Не мудрствуя лукаво, Виктор напрямую, «по-братски», спросил гостя:

— А как складываются у вас отношения с товарищем Кар-малем и его друзьями-парчамистами? Нам известно, что в партии появились какие-то трения.

— Знаешь, брат, в партии и в руководстве страной складывается очень непростая ситуация, — глубоко задумавшись, ответил «Махмуд». — Я, честно говоря, не люблю Кармаля и его друзей. Лучше бы их не было рядом с нами. И в Афганистане лучше бы их не было.

— Почему?

— Уж больно они речистые, хитрые, верткие. На все у них есть свое слово, свое доказательство, своя правда. Они интеллигенты, далекие от нужд и чаяний афганского народа.

— Ну и что дальше? — спросил оперработник, глядя испытующим взором в абсолютно черные зрачки агента.

— Я думаю, что Кармаль очень скоро попросит товарища Тараки отправить его куда-нибудь послом. Он сегодня, с одной стороны, не может смириться с тем, как его «упаковали». С другой стороны, не хочет поддерживать тех парчами-стов, которые требуют от него немедленно вступить в заговор для свержения Тараки. Естественно, он не согласится поехать в Америку в ФРГ или в другую капиталистическую страну. А в СССР его никто не назначит.

— Откуда ты знаешь о том, что какие-то парчамисты собираются свергнуть Тараки?

— От Асадуллы Сарвари — начальника службы государственной безопасности Афганистана. Это бывший летчик, мой близкий друг. Ты с ним незнаком?

— Незнаком. Однако слышал, что он жестоко пытает и убивает людей в застенках АГСА[19].

— Товарищ Сарвари, поверь мне, очень честный человек, настоящий революционер. А если кого-то он расстрелял или замучил, так это необходимо для победы революции. Товарищ Амин каждый день передает товарищу Сарвари много людей, с которыми ему необходимо разобраться. Большинство из них — западные шпионы, ярые реакционеры, террористы. «Плоха та революция, которая не умеет защищаться», — говорил Ленин. Будь ты или я на его непростой должности, мы бы делали то же самое. Или, пожалуй, проявляли бы еще большую жестокость…

— Значит, Сарвари известно все, что происходит вокруг Кармаля?

— А ты как думал? Ведь он же и подсылает к нему некоторых людей из числа «мнимых парчамистов».

— Ты знаешь этих людей?

— Естественно, нет. Разве Сарвари назовет их имена даже мне, его другу? Да и спрашивать его об этом как-то неудобно. Если вам это нужно, пусть ваш советник, который по линии КГБ приехал к товарищу Сарвари, подробно расспросит его об этом.

— А как ты думаешь, Кармаль догадывается о том, что к нему подсылают таких «мнимых парчамистов»?

— Я не знаю точно, есть ли у товарища Кармаля какие-то конкретные сведения о работе АГСА против него. Но если даже таких сведений у него нет, я не сомневаюсь, что он обо всем догадывается. Он очень умный, очень хитрый и дальновидный политик. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли, предвидеть события.

— И что из этого следует?

— А то, что я уже сказал. Кармаль и его друзья в ближайшее время сами попросятся за границу в качестве послов или на другие должности в разные страны. Они захотят отсидеться, выждать, посмотреть, что будет завтра. И в Афганистан они, скорее всего, больше не вернутся. Мы их сюда не пустим.

— А я и не знал, что ты такой непримиримый противник парчамистов. Раньше ты мне ничего подобного не говорил.

— «Непримиримый противник» — это слишком сильно сказано. Кто я такой, чтобы быть «непримиримым противником» товарища Кармаля и его очень известных в народе соратников? Он может стать моим «непримиримым противником», только если таковым его объявит товарищ Тараки. Пар-чамисты мне действительно не очень-то нравятся, я знаю о них много плохого, не слишком доверяю им, однако, пока товарищ Тараки не скажет, что они наши «непримиримые противники», я их такими считать не могу.

— А он так пока не говорил?

— Пока нет. Я думаю, что сейчас по-настоящему «непримиримым противником» товарища Кармаля является в нашей партии только один человек — товарищ Амин.

— Почему?

— Ты же знаешь, товарищ Кармаль — заместитель товарища Тараки на всех должностях. Случись с Тараки какая-то беда, ну там, гибель в результате несчастного случая, теракта или внезапной болезни, и тогда Кармаль станет законным руководителем партии и государства. А это означает конец политической карьеры товарища Амина.

— А какие у него амбиции?

— Я думаю, он спит и видит одно: как бы занять место товарища Тараки. И потому ему необходимо сегодня убрать Кар-маля и других наиболее популярных в партии и в стране деятелей «парчамистского» крыла НДПА

— А ты, брат, не думаешь, что после того, как он уберет со своей дороги парчамистов, ему захочется избавиться и от своих соперников в стане халькистов?

— Среди нас, халькистов, у товарища Амина нет соперников. Он сегодня второй, после товарища Тараки. И товарищ Тараки не раз давал нам это понять. Кроме того, я уверен, задумай товарищ Амин что-то против одного из нас, товарищ Тараки не допустит несправедливости.

Содержание этой беседы с «Махмудом» показалось Виктору Бубнову очень важным. На следующий день он изложил услышанное от агента в телеграмме, адресованной Центру. Однако никакой реакции из Москвы не последовало.

С началом лета в Афганистан хлынули советники от разных советских ведомств. Направил своего представителя в Кабул и центральный комитет КПСС.

Прежде Валерий Харазов был вторым секретарем ЦК компартии Литвы, кандидатом в члены ЦК КПСС и депутатом Верховного Совета СССР. То есть по номенклатурной шкале он входил в состав высшей советской элиты. А почему выбор пал именно на него? Возможно, сказалось то, что двумя годами ранее он успешно справился с аналогичным заданием, будучи партсоветником в Анголе.

В три дня собрался литовский секретарь в дальнюю дорогу. Тот же Ульяновский, напутствуя его, честно признался: «Я не знаю, чем ты там будешь заниматься. На месте сам сориентируешься. Мой тебе совет следующий. Постарайся не допустить трех бед: раздрая между ЦК и армией, между правительством и религиозными деятелями, между властью и племенами. В истории Афганистана было много случаев, когда обиженные племена приходили в Кабул и свергали правительство».

Кандидат в члены политбюро Пономарев тоже был краток: «Ситуация в партии непростая. “Хальк” и “парчам” по-прежнему, несмотря на наши титанические усилия, продолжают враждовать. Происшедшее год назад объединение носит скорее механический, формальный характер. Прежде мы больше сотрудничали с парчамистами и знаем их лучше. Вы, кстати, разберитесь там, как правильно называть второго человека в партии — Бабрак Кармаль или Кармаль Бобрак?»

Вот и все напутствие. Харазов понял, что не очень-то расположены на Старой площади к беседам об Афганистане. Ему показалось, что как-то раздражала коллег эта афганская тема, неприятной была для них. Только несколько месяцев спустя он уяснит, в чем дело: из Кабула что ни день поступала неприятная информация, на которую следовало реагировать. А как реагировать — этого никто не знал. «Разберешься на месте» — вот и весь наказ.

В Афганистане, едва Харазов ступил на раскаленный бетон кабульского аэродрома, его приветствовал невысокий человек в афганской военной форме, но без знаков отличия:

— С прибытием, Валерий Иннокентьевич!

Харазов обрадовался: генерал Горелов раньше служил командиром десантной дивизии в Литве, они встречались и даже приятельствовали. Сейчас главный военный советник сразу взял новичка под свое крыло и охотно согласился ввести его в курс дела.

Впрочем, знакомство с самой болезненной проблемой произошло для Харазова почти сразу после прилета в Кабул при первой встрече с главой афганского государства и генеральным секретарем ЦК НДПА Тараки после ритуальных приветствий рассказал о ситуации в стране, заверил, что скоро здесь будет построен социализм. Посоветовал держать постоянный контакт с товарищем Амином и решать с ним все возникающие вопросы. А затем, попрощавшись с другими участниками встречи, попросил Харазова и посла Пузанова задержаться у него в кабинете. Когда они остались втроем, Тараки с непроницаемым лицом объяснил, что советским товарищам хочет сделать заявление Бабрак Кармаль. Второй человек в партии и государстве вошел, холодно поздоровался с советскими гостями и, сев рядом с ними, уперся злобным взглядом в Тараки. В кабинете повисла неловкая тишина. Потом ее прервал срывающийся от волнения голос Кармаля:

— Я прошу советских товарищей, — говорил он, не отрывая горящих глаз от хозяина кабинета, — передать руководству ЦК КПСС о том, что у нас в центральном комитете сложилась ненормальная обстановка. В работе политбюро отсутствует всякая демократия и коллегиальность. Фактически всю власть в стране и партии узурпировали два человека — Тараки и Амин. Они готовят и принимают самые важные и принципиальные решения без коллективного обсуждения, игнорируют мнения других членов ЦК и политбюро. Меня отстранили от всех партийных и государственных дел, от принятия любых решений. Я нахожусь как бы в золотой клетке. В этих условиях я должен или притвориться больным или уехать послом в какую-нибудь страну.

Харазов был в замешательстве. Его предупреждали о разногласиях, но что дело зашло так далеко… Как на все это следует реагировать? Почувствовав его настроение, Пузанов подвинул партсоветнику свою записку: «После того, как Кармаль уйдет, попросите товарища Тараки о новой отдельной встрече с ним для обсуждения этих деликатных вопросов».

Не дав Кармалю закончить его монолог, Тараки с силой стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Это все ложь! У нас в партии и государстве полная демократия. Решения принимаются коллегиально. Но если кто-то не желает с ними считаться, то мы пройдемся по ним железным катком. Да!

«Ого, — подумал Харазов, — какие страсти! А мне говорили о Тараки как о добром дедушке, который мухи не обидит. Далеко у них зашло. Так далеко, что обратного пути, кажется, уже нет. Не просто враги, а враги смертельные. Даром, что члены одной партии».

Бабрак Кармаль встал, сухо попрощался с советскими гостями, глаза его были красными, лицо еще больше потемнело от гнева. Когда он покинул комнату, Тараки опять стукнул кулаком по столу: «Мы пройдемся по своим врагам железным катком!»

…Да, в Афганистане потом будет еще много партсоветников — из провинциальных обкомов, республиканских ЦК и даже со Старой площади. Некоторые из них ничтоже сумня-шеся станут с энтузиазмом переносить опыт советского партстроительства на афганскую почву. Создавать парткомы, проводить партсобрания, организовывать партучебу… Все, как у нас: если собрание, то президиум, речь докладчика с обязательным цитированием Ленина, Брежнева, Тараки (а затем — Амина, Кармаля, Наджибуллы), голосованием, принятием резолюции, клятвами в верности завоеваниям «Великой Апрельской революции». Коммунистические субботники, Ленинские уроки, соцсоревнование, ударники труда, делегаты, съезды — все, как у нас, один в один. Весь формализм, всю шелуху, всю аппаратную никчемность тащили они из Союза в Афганистан. К чести Харазова следует сказать, что он избежал подобного стиля. Интеллигентный и мягкий, Валерий Иннокентьевич искренне пытался разобраться в том, что здесь происходит, хотел докопаться до сути тех процессов, которые определяют жизнь афганского общества, его ближайшее будущее. А советы, если и давал, то очень аккуратно.

Амин, встречи с которым были регулярными и долгими, дотошно допытывался у Харазова, как выстроена структура КПСС, какова роль рядовых членов партии, что из себя представляют руководящие органы. Однажды он обмолвился, что не худо бы по советскому образцу и их партию назвать коммунистической. Валерий Иннокентьевич постарался объяснить, почему этого делать не следует.

Амин прямо на глазах выдвигался на первые роли. Он уже руководил не только министерством иностранных дел, но и курировал вооруженные силы, спецслужбы, полицию, влезал в вопросы экономики, партийного строительства, идеологии. Горелов и Заплатин явно симпатизировали ему, генералам нравилась его бьющая через край энергия, невероятная работоспособность, стремление брать на себя ответственность. На фоне большинства других функционеров Амин, безусловно, смотрелся в выгодном свете. Жесткий? Но ведь это Восток, возражали военные советники Харазову, здесь иначе нельзя.

Или ты, или тебя. Берет на себя слишком много? Но ведь не силой берет — Тараки сам с готовностью наделяет его все новыми полномочиями и уверяет при этом, что все равно лучше Амина никто с ними не справится. И разве это не так? Беспощаден по отношению к парчамистам? Но у них самих рыльце в пушку — сеют смуту в партии, вечно чем-то недовольны, демагоги и прохвосты… В среде наших военных советников Амин котировался очень высоко, именно его считали главным героем революции, мотором нынешней власти, с ним связывали надежды на будущее.

Сам Харазов не спешил ставить все точки над «и». Наблюдал, выслушивал разные мнения, делал выводы. Для него было очевидно лишь одно: никакими уговорами и увещеваниями добиться мира и согласия в НДПА не получится, процесс принял необратимый характер. Значит, придется принимать чью-то сторону.

За те три месяца, что он пробыл в Кабуле, Тараки принял его еще только один раз. И то с неохотой. Афганский вождь, уже вкусивший всю сладость своего пребывания на троне, явно не желал выслушивать от какого-то провинциального партработника из Литвы советы по поводу того, как руководить партией. Тараки стремительно терял чувство реальности. Он уже возомнил себя отцом нации, исторической личностью, а о скорой победе социализма говорил, как о деле почти решенном. Зачем ему выслушивать какие-то глупые советы? Некоторые товарищи из Союза явно не понимают афганской специфики, не сознают всей значимости победы Апрельской революции, не верят в скорое построение социализма. О чем с ними говорить?

У Харазова было поручение от ЦК КПСС — обязательно встретиться с афганским генсеком и передать ему специальное послание, суть которого опять — уже в который раз — сводилась к необходимости единства в руководстве партии. Когда они, наконец, встретились, и партсоветник озвучил послание, Тараки демонстративно отказался от обсуждения этой темы, а только сквозь зубы сказал: «Передайте вашему руководству благодарность за внимание и заботу».

На заседании политбюро 17 июня Амин, прибегнув к уже привычной для него революционной риторике, восславив «любимого вождя и учителя Нур Мохаммада Тараки», дав оценку ситуации в стране и в партии, затем обрушился с резкой критикой на Б. Кармаля и его сторонников. По его мнению, они вместо того, чтобы включиться в конкретную работу, занимаются интригами, вносят раскол в жизнь партии и общества. Амин прямо предложил подумать над тем, насколько правомерно пребывание этих людей в руководстве партии. Тараки отмолчался. Кармаль же, не в силах с собой совладать, бурно отреагировал на провокацию: «Если товарищи сочтут это разумным, то мы готовы оставить свои посты в партии и государстве». Амин словно только того и ждал: «Тогда я ставлю на голосование предложение — отправить товарища Кармаля и его единомышленников на дипломатическую службу в зарубежные страны». Через минуту все было кончено: с перевесом всего в один голос прошло предложение Амина.

Кармаль должен был отправиться послом в Чехословакию. Его брат, член ЦК Махмуд Барьялай, — возглавить дипмиссию в Пакистане. Другой член ЦК доктор Наджибулла (будущий генсек и президент) получил назначение в Тегеран. Глава МВД Нур Ахмад Нур стал послом в США. Анахита Ратеб-зад — в Югославии. Член ЦК Абдул Маджид Сарболанд был направлен генконсулом в Бомбей. Перед тем, как покинуть Афганистан, Кармаль конспиративно собрал всех видных соратников, на этой встрече было решено, что руководить фракцией на время его отсутствия будет министр планирования и экономики Султан Али Кештманд. Внедренная в ряды парчами-стов агентура службы безопасности тут же сообщила об этом Хафизулле Амину.

Да и в резидентуре КГБ тоже прознали, что парчамисты не сидят сложа руки. Возможно, именно поэтому Пузанов отказался принять Б. Кармаля накануне его отъезда из Кабула. Посол понимал, что об этом немедленно станет известно Амину. В пятницу 21 июня Кармаль, Барьялай, Сарболанд и Анахита неожиданно появились у ворот советского посольства. Однако после недолгих препирательств с посольской охраной кортеж из четырех машин развернулся и нырнул в ближайший переулок. Гостям было сказано, что посол Пузанов находится на выезде в городе, хотя это было неправдой, Александр Михайлович, несмотря на выходной, был в своем кабинете. Проделав недолгий путь, кортеж остановился у виллы, где проживал корреспондент ТАСС. Хорошо известный Кармалю Алексей Петров к тому времени уже покинул Кабул, а на его место приехал новый сотрудник КГБ — Леонид Бирюков. Он только что прибыл в Кабул и еще до конца не сознавал всей глубины разногласий между халькистами и парчамистами. Кармаля и его соратников он знал лишь заочно — по московскому досье. Каково же оказалось изумление сотрудника разведки, когда около десяти часов вечера в его доме раздался звонок и у ворот он увидел четверку знаменитых парчамистов.

— Я — Бабрак Кармаль, — представился Бирюкову Бабрак Кармаль, — а это мои товарищи по центральному комитету. И он назвал своих спутников.

— Да, я знаю вас, товарищ Кармаль, очень рад, — выдавил обескураженный оперработник. — Пожалуйста, проходите.

— Будет лучше, — сказал Кармаль, — если наши автомобили тоже заедут внутрь.

— Да, да, конечно, — Бирюков открыл ворота, и на территорию виллы тут же въехали четыре машины, в которых кроме водителей оказались еще и личные телохранители членов ЦК.

Кармаль по-хозяйски, словно у себя дома, тут же прошел в ту комнату на первом этаже, где прежде его принимал Петров, а до него — резидент Гаврилин, тоже использовавший прикрытие корреспондента ТАСС. Анахита с шестимесячным ребенком на руках — сыном Махмуда Барьялая — поднялась на второй этаж, где ею занялась супруга оперработника Нина. Наджиб и Сарболанд расположились в холле.

— Необходимо срочно встретиться с товарищем Пузановым, — объяснил Кармаль цель их неожиданного визита. — Но нам в этой встрече отказывают. А дело не терпит отлагательств.

Из его последующих разъяснений Леонид понял, что гости убеждены: советские товарищи не знают о том, как принималось решение политбюро насчет почетной ссылки парча-мистов, а если советским товарищам рассказать всю правду, то они немедленно вмешаются и поставят на место зарвавшихся халькистов.

Бирюков, хоть и был новичком в кабульской резидентуре, но уже кое-что понимал в том раскладе, который сложился к лету 78-го. Слушая Кармаля, он удивлялся его наивной вере в справедливость советских товарищей, в их способность вмешаться и помочь. Но что делать? Не укажешь же уважаемым гостям на дверь. А они между тем терпеливо сидят, ждут от него помощи.

Поставив перед афганцами чай, Леонид сказал, что сходит в посольство и попытается найти там Пузанова. Дежурный комендант, с усмешкой глядя на него, пояснил, что Александр Михайлович уехал на рыбалку, а когда вернется — этого никто не знает. В резидентуре Леонид застал Ивана Ивановича Ершова, но тот, выслушав коллегу, глубоко задумался, а потом дал «ценный» совет: «Ты выясни, чего они хотят, а утром доложишь».

Время между тем приближалось к полуночи. Бирюков не солоно хлебавши вернулся обратно, выставил на стол всю имевшуюся в доме выпивку (с закуской, правда, было плохо: орешки да чипсы) и стал слушать жалобы парчамистов. Иногда кто-то из них звонил по телефону, но говорить старались на пушту, которого Леонид не знал. Он лишь догадывался по отдельным словам и по тону, что звонят, скорее всего, военным и о чем-то этих военных просят.

Ситуация была дурацкая. Глубокой ночью в доме сотрудника КГБ сидели и вели беседы видные афганские оппозиционеры, практически враги существующего режима. Они открыто ругали Тараки и на чем свет крыли Амина, они звонили с его телефона, который наверняка прослушивался службой безопасности. И они, похоже, до утра не помышляли уходить. А и как уйдешь? После наступления комендантского часа мало кто отваживался разъезжать по Кабулу, даже зная пароль. А этим людям, бросившим вызов режиму, ясное дело, не следовало играть с судьбой.

Поздно ночью Бирюков сделал последнюю попытку получить какую-то помощь извне. Он вспомнил, что на соседней вилле, занимаемой уехавшим в отпуск Валерием Старостиным, сейчас живет бывший резидент Гаврилин, приехавший сейчас в короткую командировку. Опытный и искушенный в афганских делах Валентин Трофимович входил в группу Ершова. Однако полковник, как и все остальные, тоже предпочел отсидеться в кустах. Узнав, что и посольские, и Ершов оставили Бирюкова один на один с возникшей проблемой, Тро-фимыч посоветовал «корреспонденту» дождаться утра и обо всем подробно доложить начальству.

Лишь с рассветом гости покинули виллу ТАСС. Прощаясь, Бабрак Кармаль пристально взглянул прямо в глаза Бирюкову и проговорил уверенно: «А ведь мы с вами, товарищ Леонид, еще встретимся».

С явным облегчением закрыв за афганцами ворота, Бирюков присел на прохладный камень крыльца. Закурил. И вдруг над крышей виллы низко-низко пролетел вертолет. Он сделал круг над окрестностями, вернулся и завис прямо над его домом. Леониду стало не по себе. «Вот сейчас бросят оттуда гранату — и все, конец», — подумал он. Вертолет какое-то время посвистел лопастями у него над головой, потом резко накренился и ушел в сторону центра. А Бирюков, несмотря на ранний час, сразу направился в посольство. Удивительно, но и Пузанов уже был на месте. Абсолютно сбитый с толку, не выспавшийся и растерянный оперработник стал сбивчиво докладывать послу о случившемся. Но Александр Михайлович, оказывается, уже обо всем знал.

— Успокойся, дорогой, — сказал он в несвойственной ему отеческой манере. — Мы уже проинформировали Москву о том, что Бабрак Кармаль и его товарищи провели ночь в корпункте ТАСС. Все в порядке. А сейчас иди и обо всем доложи своему начальству.

Выйдя от посла, Бирюков сел за составление телеграммы в Центр и спустя какое-то время положил перед Орловым-Морозовым 15 страниц убористого текста. Заместитель резидента невозмутимо пробежал написанное, потом поднял глаза на оперработника:

— А ты хочешь и дальше работать у нас? Хочешь? Тогда мой тебе совет: или оставь это мне или сам порви всю свою писанину. И забудь о ней навсегда.

Заместитель резидента уже хорошо понял, что подобного рода послания лишь вызывают раздражение у Москвы.

Не найдя понимания у советского посла, Кармаль предпринял попытку объясниться с главой государства. Нанеся прощальный визит Тараки, он попытался предупредить его о грозящей опасности: «Ваш “любимый ученик” не остановится ни перед чем на пути к единоличной власти, откройте же, наконец, глаза». Но Тараки в ответ только рассмеялся: «Обида затуманила твой разум. Амин готов без промедления отдать за меня свою жизнь — вот в чем правда». На этом и распрощались.

Главному партсоветнику Валерию Харазову о ночном инциденте, связанном с парчамистами, ничего сообщать не стали. У Харазова почему-то не сложились отношения с «ближними». Возможно, виной тому была его дружба с Гореловым, мнение которого к тому времени по многим вопросам часто не совпадало с позицией работников КГБ. Или его слишком независимый характер. Он прекрасно ладил с послом Пузановым, проводил долгие беседы с военными, а вот с чекистами за три месяца так ни разу и не встретился. Он подозревал, что направляемая им в ЦК КПСС информация иногда сильно расходится с тем, что пишут в Москву по своим каналам «ближние».

Однажды наш экономический советник, по службе имевший рабочие контакты с министром планирования, сказал Харазову, что с ним хочет встретиться Султан Али Кештманд. Валерий Иннокентьевич предложил местом для встречи тот скромный особняк, который был выделен для работы аппарату партсоветников. Кештманд отказался («Не хочу, чтобы об этом тут же донесли Амину») и в свою очередь предложил ночью встретиться на пустыре за жилыми домами Микрорайона. Тут уж отказался Харазов: официальному представителю ЦК КПСС не пристало участвовать в таких шпионских играх. Через несколько дней Кештманд был арестован — как заговорщик, иностранный агент и враг революции.

Едва освоившись с обязанностями посла в Праге, Бабрак Кармаль получил указание от афганского руководства немедленно вернуться домой. Якобы для того, чтобы получить новое назначение. Но, почувствовав неладное, он с помощью сотрудников чехословацкого МГБ покинул Прагу и укрылся на одной из секретных дач недалеко от курортного города Карловы Вары. Амин был вне себя. По его заданию в Чехословакию направилась группа киллеров, но их успела нейтрализовать чехословацкая контрразведка.

В те же дни Кабул посетила партийно-правительственная делегация под руководством секретаря ЦК компартии Чехословакии Васила Биляка. Тараки и Амин в беседе с гостями стали настаивать на выдаче им Кармаля. «Если вы не сделаете этого, то мы не сможем считать вас своими друзьями», — угрожали они. Но Биляк в ответ только вежливо улыбался. Когда же официальная часть встречи закончилась и Тараки ушел, Амин сказал гостю:

— Если нам удастся напасть на след Кармаля, мы привезем его в Афганистан и здесь расстреляем как агента ЦРУ.

Биляк, получивший на сей счет твердые инструкции из Москвы, опять оставил слова Амина без комментариев.

Бабрак Кармаль летом и осенью 1978 года стал большой головной болью не только для халькистов, но и для Москвы. С одной стороны, его, опытного афганского революционера, преданного идейного борца, проверенного и испытанного друга СССР, следовало оберегать от мести «соратников». С другой, нельзя было давать Тараки и Амину даже малейшего повода для недовольства. Эти два человека олицетворяли собой реальную и законную власть, которой требовалось выражать уважение и поддержку. Кармаль же вовсе не желал тихо отсиживаться в своей невольной ссылке, он принимал у себя других видных парчамистов, обсуждал с ними планы борьбы с врагами. И об этом почти сразу же становилось известно Кабулу: служба безопасности плотно обложила своей агентурой опального революционера.

Амин прекрасно понимал, что Чехословакия дала укрытие его недругу не сама по себе, а только заручившись согласием Москвы. Поэтому не упускал возможности попенять советским товарищам: что же это вы покрываете заговорщика и агента ЦРУ? Он ведет против нас подрывную работу, а вы, получается, способствуете этому? Наконец, резидент КГБ Вилиор Осадчий разразился телеграммой в Центр, суть которой сводилась к тому, что надо бы приструнить товарища Кармаля.

«Бывший посол ДРА в Праге Кармаль Бобрак (именно так продолжали тогда писать в документах фамилию афганского лидера. — Авт.), которому чешские товарищи предоставили политическое убежище, после смещения с должности посла и его отказа вернуться на родину ведет среди парчамистов, находящихся за рубежом (в капиталистических и социалистических странах) и в Афганистане, работу по сплочению их для борьбы против существующего в Афганистане режима, против правящей Народно-демократической партии и правительства ДРА», — писал резидент.

Заместитель заведующего международным отделом ЦК Р.А Ульяновский, ознакомившись с этой шифровкой, немедля вышел с запиской в секретариат ЦК: «Полагали бы целесообразным обратиться в ЦК КПЧ с предложением провести с К. Бобраком беседу о необходимости прекращения им деятельности, враждебной прогрессивному режиму в Афганистане». И вскоре советский посол в Праге получил указание встретиться с одним из руководителей чехословацкой компартии и передать ему просьбу: провести воспитательную беседу с афганским лидером. Тезисы этой беседы прилагались. Там, в частности, говорилось о том, что «подобная деятельность К. Бобрака ставит и тех, кто предоставил ему гостеприимство, и советских товарищей в ложное и затруднительное положение перед нынешним революционным режимом в Афганистане». Афганскому функционеру предписывалось «сделать из этого правильные выводы».

Говорят, Кармаль, молча выслушав сей приговор, мрачно заметил: «Погодите, совсем скоро советские товарищи заговорят со мной по-другому».

Как в воду смотрел.

А миссия партсоветника Харазова завершилась в Афганистане спустя три месяца. Он без всякого сожаления расстался с этой так и не понятой им страной, вернулся в тихий и уютный Вильнюс. В Москве сделал остановку, чтобы отдохнуть и подлечиться. Думал, что его пригласят на Старую площадь, начнут расспрашивать о ситуации в НДПА, поинтересуются его мнением насчет того, как строить отношения с «революционерами». Но шли дни, а из ЦК никто не звонил.

* * *

За два с половиной месяца, прошедших после Апрельской революции, в Афганистане было раскрыто около тридцати заговоров против новой власти. «Заговорщиков» арестовывали, быстренько выбивали из них признательные показания и после этого обычно расстреливали. Без всякого суда.

В августе по обвинению в государственной измене были арестованы начальник Генерального штаба Шахпур и начальник столичного госпиталя доктор Али Акбар. Оба они были беспартийными, но каток репрессий уже настигал всех, кто хоть в малой степени подозревался в нелояльности новой власти. Затем настал черед министра обороны.

Абдул Кадыр, как и раньше, не скрывал своего негативного отношения к распрям в НДПА Министр прекрасно понимал, что добром для него это не кончится, однако природное упрямство побеждало здравый смысл. Когда в Кабуле был развернут узел закрытой связи, Кадыру позвонил министр обороны СССР маршал Устинов. Выслушав его поздравления и напутствия, Кадыр ответил:

— Товарищ маршал, я жизнь готов отдать за дело революции. Я искренний и преданный друг СССР. Но вы должны знать о том, что в нашей партии непорядок, там продолжаются разногласия. И теперь мы очень надеемся на ваших советников — на их волю и мудрость.

Он также попросил прислать подробные карты Афганистана.

— Карты мы вам немедленно пришлем, — ответил Устинов. — А насчет разногласий не волнуйтесь, все будет хорошо. Мы оперативно направим в Афганистан новых авторитетных советников. Думаю, что ваши руководители прислушаются к их мнению.

Карты Кадыр действительно получил едва ли не на следующий день. Они были секретными, поэтому после работы их надлежало под роспись сдавать генералу Горелову. А вот насчет разногласий… Новые советники прибывали в Афганистан каждый день, однако ситуация в партии становилась все хуже. К середине лета те парчамисты, которые не уехали за границу и не были брошены в тюрьмы, ушли в подполье.

Кадыр не был парчамистом. Он все еще пытался соблюсти свою непорочность, оставшись вне фракций. Но независимых к этому времени уже быть не могло. Те, кто не приползал на коленях к Тараки и Амину, клянясь им в личной преданности, автоматически причислялись к стану врагов и подлежали истреблению.

Еще в мае Амин как бы в шутку обратился к министру обороны с просьбой присвоить ему звание генерала.

— Но это не моя компетенция, — отговорился Кадыр. — Звание генерала может присвоить только глава государства.

— Ах, Кадыр, — погрозил ему пальцем Амин. — Просто ты не хочешь признать мои заслуги в успехе вооруженного восстания.

К тому времени в Кабуле уже была издана и широко распространялась брошюра, в которой все заслуги в успехе Апрельской революции приписывались Амину и халькистам.

А в августе он пригласил Кадыра в гости. Повод был подходящий: министра обороны ввели в состав ЦК партии, то есть оказали ему высшую степень доверия. Дочь Амина разлила по стаканам дорогой шотландский виски. На стене в гостиной висела карта Афганистана, выполненная из полудрагоценных камней.

— Видишь эту карту? — спросил хозяин дома. — От Сеи-стана до Бадахшана все твое. Теперь ты хозяин этой земли. Но с одним условием — если не пойдешь против меня. Иначе — смерть.

— Я не хочу идти против тебя, — заверил его Кадыр. — Но скажи, отчего ты обманул меня? Ведь помнишь, ты приходил ко мне вместе с Тараки, и вы клялись в том, что партия будет единой.

Амин резко отставил в сторону свой стакан — так, что виски пролился на стол. Он подошел вплотную к Кадыру, взял его за локоть и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Доверься мне, и тогда все у тебя будет хорошо.

Кадыр освободил локоть и сделал шаг назад:

— Я знаю, ты можешь арестовать меня и даже убить. Но есть твои амбиции и твоя игра, которая мне непонятна, и есть дело революции, которому я служу.

…Так рассказывал нам Кадыр о том разговоре. И клялся в том, что никаких действий против Тараки и Амина он не предпринимал. Трудно сказать, был ли Кадыр до конца искренен с нами. По официальной версии, парчамисты и некоторые генералы из Минобороны, возможно, каждые в отдельности, готовились к свержению режима, разрабатывали план очередного переворота. В афганских источниках приводится даже дата, на которую была назначена очередная «революция», — 12 сентября 1978 года. Начальник Генштаба Шахпур Ахмадзай и ряд старших офицеров Минобороны якобы должны были обеспечить поддержку воинских частей, нейтрализацию «халькистского» командования. Министру планирования Султан Али Кештманду и другим видным парчамистам поручалась работа с гражданским населением, они должны были по сигналу вывести людей на улицы в знак солидарности с противниками Тараки и Амина. Все склоняются к тому, что главным режиссером-постановщиком очередной политической драмы на кабульской сцене надлежало снова стать Абдулу Кадыру. Однако сам он в разговоре с нами отверг такое предположение. Зато доподлинно известно следующее: 17 августа 1978 года, то есть спустя 112 дней после Апрельской революции, один из главных исполнителей этой революции был брошен в тюрьму.

Накануне вечером министру обороны принесли телефонограмму от командира 20-й дивизии, которая дислоцировалась на севере страны в Кундузе. Там было сказано: «Силы мятежников захватили аэродром, просим оказать помощь».

«Что-то тут не так», — подумал Кадыр и велел дежурному офицеру еще раз связаться с Кундузом и попросить подтверждения. Через несколько минут ему кладут на стол еще одну телефонограмму — с подтверждением просьбы о помощи. Ка-дыр идет к Тараки: «Вот такая ситуация. Предлагаю перебросить туда полк коммандос из крепости Бала-Хиссар». В это время в кабинет к главе государства заходят Амин в компании с другими героями революции — Гулябзоем и Ватанджа-ром. Тараки показывает им телефонограмму из Кундуза и говорит о предложении Кадыра перебросить полк коммандос. Амин берется за телефон, сам звонит в Кундуз. Потом кладет трубку:

— В Кундузе все спокойно. Там нет никаких мятежников. Это все интриги Кадыра. Наверняка хотел поднять спецназ, чтобы еще один переворот устроить. Он ведь у нас мастер по этой части.

Кадыр вытянулся перед Тараки:

— Кого вы пригрели? Этот человек очень опасен. Он опаснее любого врага, — сказав это, министр отдал честь, повернулся и вышел из кабинета. В тот момент ему было абсолютно ясно, что произойдет дальше. Он понял, как его «развели» с Кундузом. Брат Амина Абдулла накануне был назначен уполномоченным Революционного совета по зоне «Север» — наверняка это он организовал ложные сообщения о захвате мятежниками аэродрома.

На следующее утро, как всегда, перед началом рабочего дня, к министру обороны заглянули Горелов и Заплатин. Абдул Кадыр бодро доложил им, что никаких особых происшествий ночью не произошло, все войсковые части на месте и занимаются плановыми учениями. И вдруг звонок. Он снимает трубку: «Понял, уже иду». И советникам: «Президент вызывает. Если хотите, ждите здесь моего возвращения». Потом помолчал немного, глядя куда-то в сторону, и добавил: «Но на всякий случай хочу вам сказать: прощайте». Отдал Горелову секретные советские карты и ушел.

Прошел час, второй. Наконец в кабинете появился адъютант Кадыра:

— Министр обороны арестован по подозрению в государственной измене.

— Что! — побагровел лицом Горелов. — Да как они посмели? Это же мой друг. Герой революции. — И трехэтажным матом в адрес руководителей афганского государства.

Заплатин его едва успокоил. Но через минуту Горелов снова:

— Они там все с ума посходили. У них что ни министр обороны, то обязательно заговорщик или шпион. Немедленно идем к Амину.

— Не сейчас, — остановил его Заплатин. — Ты не в себе. Сгоряча такого наговоришь, что потом скандала не оберешься. Давай возьмем паузу, а после обеда сходим к товарищу Амину.

Амин встретил их так, словно ничего не случилось. Демонстративно обращаясь к Заплатину, а не к старшему по званию и по должности Горелову, он сразу опередил все вопросы:

— Догадываюсь, зачем вы пришли, дорогие советские друзья. Да, — он сокрушенно развел руками и сделал скорбное лицо, — просмотрели мы врага. Прямо под самым носом просмотрели. Хочу официально вам сообщить: бывший министр обороны Абдул Кадыр оказался предателем, главарем заговора против партии и революции.

— Не слишком ли много заговорщиков, — запальчиво возразил Горелов. — Два дня назад вы арестовали начальника Генерального штаба по такому же обвинению…

— Хочу и вам, дорогой товарищ генерал, сообщить, — холодно прервал его Амин, — что начальник Генштаба Шахпур и его сообщник доктор Али Акбар уже дали признательные показания в своей измене. Оба они — агенты ЦРУ и по приговору революционного суда будут расстреляны. Не сомневайтесь, признается и Абдул Кадыр.

— Я и не сомневаюсь, — опять с горячностью произнес Горелов. — Знаю, как вы умеете выбивать любые признания. Но сейчас мы обращаемся к вам с официальной просьбой — предоставить конкретные доказательства вины министра обороны. Ведь у вас же должны быть какие-то серьезные основания для ареста?

— Они у нас есть, — Амин опять остановил взгляд на За-платине. — И передайте своему руководству: в кратчайший срок мы их обязательно предъявим.

…Едва Кадыр вошел в одно из помещений дворцового комплекса Арк, как сзади на него набросились четыре бугая из службы безопасности, повалили на пол, скрутили и отволокли в подвал. Вечером забрали у него генеральскую форму, одели в простое солдатское белье. И провели первый допрос, причем сразу «с пристрастием». Кадыру раньше рассказывали, как происходят такие допросы, он уже был к этому готов. Это называлось «пригласить Владимира»: электроток от полевого телефона пропускали через конечности, и человек, каким бы сильным он ни был, начинал корчиться, как на горячей сковородке. Его бывший подчиненный, недавний летчик, а ныне шеф службы безопасности Асадулла Сарвари лично крутил ручку полевого телефона:

— Ну, признавайся в своей измене. Рассказывай, как хотел нашу революцию американцам продать.

От боли Кадыр чуть не до потолка взлетел.

— Что хотите, — закричал он, — то и пишите в протоколе. Я все подпишу. Со всеми обвинениями соглашусь.

— Кто за тобой стоит? Кто твои сообщники?

— Я сам по себе. Ты же меня знаешь, я ни к каким фракциям не принадлежу.

Через несколько дней Кадыра перевезли в тюрьму Пули-Чархи, расположенную в двадцати километрах от города. Вскоре он узнал, что в соседнюю камеру брошены видные парчамисты Кештманд и Рафи. По версии следователей, Ка-дыр проходил как военный руководитель заговора, а остальные были зачислены в политическое руководство.

Член политбюро, министр планирования Султан Али Кештманд был арестован в тот день, когда он во главе официальной правительственной делегации собирался вылететь в Венесуэлу, на форум развивающихся стран. Ему позвонил секретарь Амина: «Приезжайте в Арк, вас срочно хочет видеть товарищ Тараки». Ничего не подозревая, министр явился во дворец. Встретивший его майор Тарун объявил: «Ты арестован». — «За что?» — «Потом узнаешь».

Кештманду надели мешок на голову, долго возили в джипе по городу, потом бросили в подвал. В полночь пришли соратники по партии — Сарвари, Тарун, начальник контрразведки Азиз Акбари, племянник Амина Асадулла. Кештманд и не думал отрицать то, что в отсутствие Бабрака Кармаля он оставался главным у парчамистов, что руководство фракции тайком собиралось и обсуждало текущую ситуацию. Тайком — потому что любые открытые совещания такого рода были уже невозможны, схватили бы сразу всех. Но, утверждал Кештманд, никакого заговора они не планировали, никаких действий против власти не осуществляли. Напротив, говорил Кешт-анд, он призывал своих соратников быть благоразумными, не дразнить власти. Но тем, кто его допрашивал, такие признания были не нужны, им требовалось другое.

С первого же допроса министра стали пытать электротоком. Сарвари и здесь не отказывал себе в удовольствии проверить на человеке действие электричества, вырабатываемого полевым телефоном. Кештманд корчился от боли. Уже на вторую ночь он попросил мучителей убить его.

— Всему свое время, — рассмеялся Сарвари. — Сначала ты нам расскажешь, как готовил заговор против партии. Ведь ты ненавидишь нас, так?

— Теперь ненавижу, — соглашался Кештманд. — Потому что вы называете себя коммунистами, а на самом деле вы — настоящие фашисты.

— Расскажи о своем личном участии в вооруженном заговоре.

— Но ведь я гражданский человек. Какое личное участие? Кто этому поверит?

Десять ночей подряд Кештманда жестоко избивали и терзали электротоком. Один из охранников шепнул ему, что в соседней комнате пытают его жену Кариму. Теперь Кештманд был готов подписать любые признания. И подписал. В протоколе допроса говорилось, что он собирался вывести своих сторонников на улицы и организовать демонстрации против режима[20].

Волна арестов захлестнула страну. Планировавшийся переворот — неважно, готовили его на самом деле или нет, — пришелся как нельзя на руку Амину. Прекрасный повод для того, чтобы окончательно поквитаться с внутренней оппозицией. В конце лета и в начале осени более 3000 парчами-стов и людей, заподозренных в сочувствии им, были брошены в тюрьмы, расстреляны без суда. Всего же, как свидетельствуют официальные афганские источники, в период с апреля 1978 года по сентябрь 1979 года были арестованы и затем уничтожены более 12 тысяч человек.

В сентябре афганские СМИ опубликовали материалы допросов арестованных и их «признания». Судя по ним, целью готовившегося переворота было свержение «халькистского» правительства, которое «сошло с пути социализма», создание режима, «который смог бы удовлетворить чаяния широких народных масс и обеспечить ему поддержку всех государств мира». Все руководители заговора, включая Кадыра, Кештманда, Шахпура и других, были приговорены к смертной казни, остальные к длительным — до 20 лет — тюремным срокам.

Бравый десантник Горелов был не единственным из советских, кто пытался спасти или хотя бы облегчить участь «заговорщиков». Однако, сталкиваясь с аргументами Тараки и в особенности с твердой позицией Амина, наши люди обычно тушевались, от их былой уверенности не оставалось и следа. Они уже поняли, кто в доме хозяин, и не желали ссориться с этим хозяином: одни — из соображений собственного благополучия, другие — исходя из тезиса о невмешательстве во внутренние дела чужой страны.

Когда посол Пузанов в очень осторожной форме поинтересовался у главы афганского государства, каковы причины ареста министра обороны, то Тараки в ответ на это разразился гневной тирадой. По его словам, в Кабуле был раскрыт антиправительственный заговор с участием США, Китая, Ирана, Саудовской Аравии и ФРГ. Заговорщики хотели ликвидировать Тараки и Амина. Откуда об этом стало известно? Начальник Генерального штаба Шахпур и доктор Али Акбар во всем признались и выдали имена остальных предателей, среди которых министр обороны Абдул Кадыр и еще целый ряд известных лиц.

Посол сдержанно кивнул. Вчера резидент ГРУ Печенен-ко рассказал ему, что, по информации от агентов, Шахпур настолько измучен пытками, что постоянно плачет и просит быстрее его расстрелять.

— Вот ваши товарищи просят за Кадыра, — продолжал между тем Тараки, — а ведь он тоже признал за собой некоторые ошибки. Сейчас с ним работают, — при этих словах дрожь пробежала по всему телу посла, — и вы можете не сомневаться в том, что мы добьемся признания и от него

Афганский лидер встал, прошелся по кабинету, гордо выпятив грудь и напустив на себя вид настоящего вождя.

— Мы с большим уважением относимся к мнению советских товарищей, — сказал он. — Любое ваше слово — закон для нас. Но вспомните слова Ленина о том, что надо быть беспощадными к врагам революции. Вспомните о том, что для окончательной победы Октября вам пришлось ликвидировать миллионы врагов. Согласен, репрессии — оружие чрезвычайно острое. Но вся история вашей страны учит нас, что этим оружием надо распоряжаться решительно.

Вернувшись в посольство, Пузанов сел за телеграмму в Центр. «По нашему мнению, действия руководства НДПА ведут к укреплению революционной власти, усилению роли партии во всех сферах афганского общества и, прежде всего, в вооруженных силах страны. Что касается ареста министра обороны Абдула Кадыра, то, по нашим наблюдениям, он был политически незрелым человеком, склонным к авантюризму и мелкотемью».

* * *

2 августа в Кабул с секретным визитом прибыл «товарищ Владимиров» — под такой фамилией станет навещать Афганистан начальник разведки Крючков. Вместе с ним прилетели полковник Богданов, которому предстояло стать первым руководителем представительства КГБ и самый молодой генерал в ПГУ Калугин — начальник управления внешней контрразведки. Вообще-то, судьба Олега Калугина к тому времени, похоже, уже была решена, звезда его закатилась. Коллеги донесли Крючкову о неосторожных высказываниях «выскочки Калугина» в его адрес, Владимир Александрович до поры затаился, но стал по крохам скрупулезно день за днем собирать компромат на молодого генерала, и компромата набралось столько, что головы Калугину было не сносить. Его подозревали — страшно сказать — даже в работе на ЦРУ. Оставалось решить, какой будет казнь, а пока «приговоренный», не догадываясь о своей ближайшей участи, сопровождал шефа в его первой афганской командировке.

Но если для начальника разведки поездка в Кабул была всего лишь кратковременным приключением (сегодня Кабул, завтра Москва, а послезавтра — Прага, Варшава, Гавана…), то его спутник полковник Богданов летел совсем с другим настроением. Ему предстояло остаться в Афганистане на неопределенный срок. А он так не хотел ехать в Афганистан.

Леонид Павлович Богданов не питал к этой стране никаких чувств, она была не интересна ему ни с точки зрения службы, ни, тем более, как место длительного проживания. У него были другие амбиции.

Нет, Афганистан никак не входил в планы полковника Богданова. Это в любом случае была ступенька если не вниз, то и не вверх. Он полагал, что достоин лучшего. Между нами говоря, полковник очень хотел получить генерала. Отец у него был генералом, крупным начальником в погранвойсках, сам Леонид Павлович службу начал 10-летним пацаном — в Суворовском училище, все ступени прошел, нигде не споткнувшись, так почему бы и нет?

Но… В середине лета его пригласил кадровик:

— Ну что, Леонид Павлович, — начал он после приветствия, — не хотите поучаствовать в деле защиты Апрельской революции?

— Это каким же образом?

— Да вот товарищ Тараки обратился к нам с просьбой помочь в создании органов безопасности. Будем формировать там группу советников, и есть мнение, что вы могли бы ее возглавить.

Богданов терпеливо и, как ему показалось, очень убедительно объяснил, отчего он не может принять такое предложение. Сослался на то, что лишь недавно прибыл из «длинной» командировки в Иран и теперь имеет право на передышку. Рассказал о проблемах в семье, о неладах с собственным здоровьем. Да и разве мало у нас других достойных людей, способных закрыть эту амбразуру? Кадровик возражать не стал, счел причины достаточно уважительными. На этом и расстались.

А через неделю, когда Богданов уже решил, что вопрос закрыт, вдруг срочный вызов к Крючкову. Тот не стал заходить издалека, интересоваться делами и здоровьем. Сразу в лоб:

— Есть решение руководства КГБ СССР направить вас руководителем представительства в Кабул.

— Но ведь я уже объяснил товарищу в кадрах. У меня масса серьезных противопоказаний.

— Я все знаю, — прервал Крючков. — Однако по своим личным и деловым качествам вы более других подходите на эту роль.

— Дайте хотя бы день на раздумье, — взмолился Богданов.

— Думать вы можете сколько угодно, — обычной скороговоркой, налегая на «о», проговорил шеф, — но при этом не забывайте: вопрос с вашим назначением решен и обратного хода нет, — Крючков уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

4 августа представителей советской разведки Крючкова, Богданова и Ершова принял Тараки. Он был радушен и излучал оптимизм. Все шло по плану. Революция победила. Советский Союз, как он и предполагал, намерен оказывать Афганистану широкую экономическую и военную помощь. Сам этот визит шефа разведки является убедительным свидетельством того, что Москва ни в чем не откажет Кабулу.

Крючков, передав новому хозяину дворца Арк подарок от Брежнева — ружье в деревянном футляре с визитной карточкой генерального секретаря, — сообщил, что просьба афганского руководства о создании в Кабуле представительства КГБ удовлетворена и завтра будет подписано соответствующее соглашение между двумя спецслужбами. Затем он витиевато поздравил Тараки с победой революции, но тут же добавил ложку дегтя:

— Нам представляется, что вы находитесь только в самом начале пути, и на этом пути вас ждут немалые трудности, которые носят объективный характер. Созрели далеко не все условия для намеченных революционных преобразований, а объявленная цель построения социализма, да еще в такой короткий срок, у некоторых товарищей вызывает большие сомнения. Возможно, мы не располагаем всей информацией на этот счет, — дипломатично оговорился Крючков, — поэтому будем благодарны товарищу Тараки, если он поделится с нами своими планами.

Афганский руководитель, снисходительно выслушав гостя, широко улыбнулся, поднял вверх обе руки, словно извиняя Крючкова, и произнес длинную речь, суть которой сводилась к тому, что в Москве, кажется, так и не оценили до конца того, что в апреле произошло в Кабуле.

— Да, я хорошо помню предостережения ваших товарищей, — говорил он, — ваши советы не спешить, сотрудничать с режимом Дауда. Но теперь всем ясно, что правы оказались не вы, а мы. По многим факторам наша революция напоминает Великую Октябрьскую революцию, но мы добились своей победы не под покровом ночи, а в открытой схватке, под ярким солнцем. И это придает нашей победе особый смысл. То, что происходит сейчас в Афганистане, это начало диктатуры пролетариата по советскому образцу. Но то, что сделано у вас за 60 лет, мы сделаем за пять. Приезжайте к нам через год, и вы увидите, как изменится Афганистан. Наши мечети станут пустыми. Наши крестьяне создадут кооперативы наподобие ваших колхозов. Наша революция откроет путь к социализму для всех народов Востока. Я надеюсь, как коммунист, вы согласны с такой позицией?

Крючков с готовностью кивнул и многозначительно глянул на Богданова. Полковник по-своему истолковал этот взгляд: теперь ты будешь изо дня в день слушать эти речи, и тебе предстоит правильно реагировать на них, а как правильно — это мы еще посмотрим. Сам начальник ПГУ проявил обычную для него осторожность и не дал втянуть себя в дискуссию с первым лицом государства. Он вежливо выслушал длинный монолог афганского лидера, в ответ произнес какие-то обтекаемые фразы, и на этом аудиенция была закончена.

С Амином Крючков встречался трижды. Впоследствии он вспоминал, что сначала «любимый ученик Тараки» произвел на него вполне благоприятное впечатление: молодой, энергичный, красноречивый, преданный Советскому Союзу. Но некоторые детали настораживали. Например, было видно, что Амин уже тогда считал себя негласным хозяином страны. Что он собирался продолжать массовые репрессии, объясняя их необходимостью истребления всех явных и тайных врагов. Что, на словах клянясь в верности советским товарищам, он был намерен вести свою собственную игру, и еще неизвестно, как далеко он зайдет.

По дороге из дворца в посольство Крючков молча смотрел из окна машины на картинки кабульской жизни. Он пытался угадать, как станут здесь развиваться события? Насколько глубоко мы увязнем в Афганистане? А вдруг случится чудо и у этих революционеров все получится? Нет, нет, урезонивал он сам себя, чудес не бывает. Похоже, нам придется подставить свои плечи под эту ношу. Возможно, он вспоминал слова своего заместителя генерала Медяника, рассказанную им историю о том, как четырнадцать лет назад Тараки с уверенностью сказал сотруднику советской разведки: мы совершим революцию, а вы, верные своему интернациональному долгу, нам поможете. И даже, если мы попросим, введете сюда свои войска.


Главный противник

В пятницу ранним утром по городскому телефону домой Старостину позвонил «Анархист». Такой псевдоним в переписке с Центром оперработник дал американцу, с которым вот уже почти полгода поддерживал дружеские отношения.

— Хай, Валерий! Это я, «старый крен» (в произношении «Анархиста» так звучало русское слово «хрен»). Я уже здесь. Я вернулся. Вчера прилетел из Соединенных Штатов через Лондон.

— Ну и какая погода в Лондоне? Небось туманы, дожди, прохлада? — мрачно после душной и потной бессонной ночи спросил Старостин.

— Да почти такая же, как здесь. Жарко, да еще и очень душно.

— Значит, не одни мы здесь мучаемся.

— Валерий, мы могли бы встретиться сегодня вечером? Я привез тебе из Штатов привет и кое-какие подарки.

— Дальше ничего не говори. Я уже догадался. Ты привез мне привет из Лэнгли[21] — предложение, от которого я не смогу отказаться, — и миллион долларов в чемоданчике из крокодиловой кожи.

— Я был бы рад так порадовать тебя, но мои приветы и подарки намного скромнее.

— Ладно, давай встретимся сегодня в семь пятнадцать у входа в зоопарк, — закончил беседу Старостин.

«Анархист» нравился Валерию. Он был довольно интересной личностью. В бурные для молодежи Запада 60-е годы американец закончил учебу в Гарвардском университете, где изучал русский и персидский языки. Ему светила карьера советолога. Однако от возможности поступить на престижную государственную службу он по политическим соображениям отказался. Объяснял это тем, что в годы учебы в университете до такой степени увлекся учением идеологов анархии Михаила Бакунина и князя Кропоткина, что сама мысль служить «американскому империалистическому государству» стала казаться ему глубоко безнравственной и отвратительной.

В отличие от своих однокашников, делавших карьеру в стенах Госдепа и ЦРУ, «Анархист» занялся чем придется. В конкретном выражении это были бесконечные приключения и хаотичные попытки заработать «быстрые деньги», предпринимая довольно странные, а порой и рискованные действия.

Во время арабо-израильской войны 1969 года он, вооружившись кинокамерой, пробрался на линию огня между позициями израильских и сирийских войск и отснял уникальный фильм, который принес ему определенный доход и много неприятностей. После этого торговал всякой мелочью, изобретал принципиально новые фасоны воротничков для мужских рубашек. Писал и публиковал статьи по искусству Востока и практической магии. В конце 70-х годов парня заинтересовал бизнес, связанный с фальсификацией предметов старины и экзотических товаров. Главным направлением этого бизнеса должно было стать изготовление и искусственное старение персидских и афганских ковров. «Анархист» открыл магазин экзотических пуштунско-белуджских товаров в Гарварде, нанял управляющего, а сам отправился в Афганистан, где ему удалось организовать несколько мастерских по производству ковровых и прочих фальшивок.

Оперативный работник понимал, что этот американец вряд ли годится на роль агента. Уж очень существенен его главный недостаток: парень не имеет непосредственного доступа к секретной информации. Поэтому Старостин не мог обоснованно возражать против рекомендаций Центра прекратить контакты с «Анархистом». Хорошо, что Осадчий поддерживал стремление молодого сотрудника работать с американцем. Как-никак, а он все же представитель «главного противника», тесно общается с американскими дипломатами, помогает им крутить в Кабуле незаконные коммерческие аферы. Дает заслуживающую внимания информацию о жизни американской колонии. Тонко разбирается в политике. Да и, в конце концов, что мы теряем от эпизодических контактов с этим малым? Смешные деньги на выпивку и прочее угощение.

В переписке резидентуры с Центром по этому вопросу шла обычная бюрократическая жвачка.

Встретившись с «Анархистом» у входа в зоопарк, Старостин на своей служебной «Волге» доставил американского друга к себе домой в район Картечор. Там американца ждали обильный ужин, приятная выпивка и только что политая водой, отдающая вечерней прохладой и запахом скошеной травы лужайка. Расположились в паша-хане, то есть в «комарином домике». Так называются в Афганистане беседки, создаваемые искусными садовниками внутри большого куста, где можно поставить журнальный столик и пару кресел.

Тамара, как обычно, предложив гостю угощение, собралась скромно удалиться, но «Анархист», словно угадав ее желание оставить мужчин наедине, попросил жену Валерия присесть рядом и выслушать его. Он довольно долго морщил прыщавый лоб, подбирая слова, а потом, смешно ударив себя рукой по колену, неожиданно воскликнул по-русски: «До чего же мир тесен!» После этого вынул из ковровой «хиппарской» сумки с кисточками, которую обычно носил на плече, книгу американского востоковеда Ричарда Фрая «Наследие Ирана» и передал ее Валерию. Далее на английском языке он принялся обстоятельно рассказывать, что хорошо знаком с профессором Гарвардского университета Фраем. Одно время он учился у него персидскому, а теперь связан по бизнесу с его сыном, который является, пожалуй, наилучшим в Америке экспертом по персидским коврам и по коврам вообще как произведениям искусства. Фрай, узнав от сына, что «Анархист» в июне приехал из Афганистана в США, выразил желание встретиться с ним, чтобы выслушать впечатления очевидца об Апрельской революции. Встретившись, бывший учитель и ученик долго беседовали о том, как могла случиться эта революция, как сложится обстановка в Афганистане после нее и как Соединенные Штаты должны реагировать на происходящие в этой части мира события. Во время беседы «Анархист», желая придать больший вес своим словам, сослался на мнение, высказанное как-то Старостиным. Фрай сказал, что хорошо помнит русского востоковеда, археолога, а теперь, к сожалению, дипломата. Затем профессор попросил «Анархиста» передать Валерию экземпляр своего главного научного труда «Наследие Ирана».

Получив добротно изданный фолиант, Валерий внимательно пролистал страницы этой книги. Восхитившись типографским искусством издателя, он спросил американца, почему профессор не сделал ему дарственной надписи. «Анархист» ответил, что он с тем же вопросом обращался к Фраю, но тот сказал, что Валерий сам догадается.

Старостин стал ворошить в памяти эпизоды, связанные с американским востоковедом Ричардом Фраем.

1966 год. Таджикистан, древний город Пенджикент на берегу реки Зеравшан, примерно в тридцати километрах от Самарканда. Раскопки дворца согдийских царей. Домик археологической экспедиции с комнатками на пару человек и пруд во дворе, в котором водилась реальная гидра в виде водяной змеи. Вставали рано, в пять утра. Быстро завтракали. В половине шестого ехали в кузове грузовика на раскопки. Работали до полудня. Лопатами орудовали местные таджики — пэтэушники, а задачей Старостина было высмотреть, а затем определить, какой предмет в раскопе может представлять научный интерес. К полудню, когда начиналась жара, участники экспедиции возвращались на базу, обедали вкуснейшим борщом, который готовила добрая таджичка Гульджамо. После этого до ночи ученые трудились над отчетами и докладами. А остальные раскопщики, в том числе и Старостин, гуляли по окрестным садам, ели виноград и дыни, общались с местным населением или уезжали на рейсовом автобусе в Самарканд, где можно было за смешные деньги отведать в чайхане на Пенд-жикентской улице плов и запить его местным вином.

В тот сезон на стенах дворца согдийских царей были найдены уникальные, хорошо сохранившиеся надписи, прочитать которые мог только один человек в мире — сотрудник ленинградского Эрмитажа Владимир Лившиц. Очень симпатичный и умный Лившиц прибыл в экспедицию из Ленинграда. Он привез на такси из Самарканда подругу-узбечку и ящик вина для участников экспедиции.

В то же самое время, узнав о надписях, обнаруженных на раскопках, в Пенджикент примчался из Америки и Ричард Фрай со своим четырнадцатилетним сыном. Американец поразил всех членов экспедиции хорошим (почти без акцента и грамматически безупречным) знанием русского языка, точным цитированием произведений Достоевского, а также последним достижением западной науки и техники — фотоаппаратом «Поляроид». Такого фотоаппарата у нас тогда еще никто не видел. Сфотографировал — и вот тебе тут же фотография.

Старостин затем еще много раз встречался с этим ученым на различных научных форумах. Последний раз он виделся с профессором около года назад на проходившем в Кабуле семинаре, посвященном кушанской культуре. Тогда Валерий счел невежливым не пригласить американского ученого к себе в гости. Фрай с радостью принял приглашение. Однако на следующий день, в перерыве между семинарскими заседаниями, он подошел к Валерию и, не скрывая огорчения, отказался от предстоящей встречи. Американец пояснил, что в соответствии с существующим у них порядком доложил офицеру безопасности своего посольства о намерении пойти в гости. Однако фэбээровец настоятельно потребовал, чтобы ученый отказался от мысли принять приглашение русского дипломата и вообще воздерживался от личных контактов с советскими.

«Видимо, теперь, после того предупреждения, Фрай побоялся как-то “обозначить” свое знакомство со мной, хотя продолжает, вспоминая прошлые встречи, относится ко мне неплохо», — решил Старостин по поводу отсутствия дарственной надписи.

— Ну и как уважаемый профессор Фрай оценивает перспективы отношений США с Афганистаном в связи с Апрельской революцией?

Мнение Фрая очень интересовало Старостина, поскольку этот востоковед в то время был самым авторитетным в США экспертом по Центральной Азии и политическим советником Белого Дома. В качестве советника он в какой-то степени влиял на решения администрации президента Соединенных Штатов.

— Я знал, что ты обязательно задашь мне этот вопрос, — хитро улыбнулся «Анархист». — Ты, возможно, думаешь, что я пришел к Фраю и сразу же спросил его: «Уважаемый Дядя Сэм,[22]что вам известно по этому важному для нашего русского друга вопросу?» Такой беседы не было и быть не могло. Я заранее знал, что думает Фрай, и лишь следил за его реакцией на мой рассказ об афганской революции.

Основываясь на этих наблюдениях, я могу думать, что правительство моей страны не сильно скорбит по поводу свержения президента Дауда. Ведь он был правителем авторитарным, не стеснявшимся откровенно презирать принципы нашей американской демократии. Дауд конституционно установил в Афганистане однопартийную, как и у вас, в Советском Союзе, политическую систему. Он был афганским националистом, бредившим идеей воссоединения пуштунов, живущих по разные стороны линии Дюранда. Пожалуй, именно из-за давления Дауда на короля Захир-шаха Афганистан в свое время не присоединился к Багдадскому пакту. И это произошло не потому, что этот наследный принц афганской династии возлюбил вас, советских коммунистов-марксистов. Он вас никогда не понимал и не любил. Ни вашего Ленина, ни вашего Сталина, ни вашего Хрущева. Он видел в вас лишь политических союзников, способных оказывать помощь в укреплении афганского государства. Укрепляя свое государство и, прежде всего, армию, Дауд тешил свои националистические амбиции.

В Афганистане мы, американцы, стали заложниками английской политики. Англичане в свое время расчленили афганское государство, породив тем самым большую проблему — как для афганских правителей, так и для руководителей Пакистана. В Белом доме, как рассказал мне Фрай, до сих пор помнят, что именно Дауд, еще в бытность премьер-министром королевского правительства, через своего резидента в Пуштунистане Ахтара Мохаммада[23] организовывал мощные вооруженные выступления пуштунских племен в Северо-Западной пограничной провинции Пакистана с целью дестабилизации обстановки в этой стране. Дауд был опытный политик, который умел точно рассчитывать свои силы и наносить жестокие удары. Фрай не сомневается: останься Дауд у власти еще на год, на пару лет, он смог бы значительно укрепить афганское государство, вооружить и оснастить свою армию и свои спецслужбы. А потом, используя дружеские контакты с вами, советскими, он начал бы всеми имеющимися в его распоряжении силами и средствами борьбу за присоединение Пушту-нистана к Афганистану. И тогда у США появилось бы множество непредвиденных проблем.

Дауд был по-настоящему серьезным политиком. И по своему благородному, монаршему происхождению, и по своей безупречной политической биографии. К его голосу могли бы прислушаться руководители многих других стран мира. И в том числе тех стран, которые сегодня идут в фарватере политики моей страны, — Соединенных Штатов Америки. Поэтому, — он сделал многозначительную паузу, — хорошо, что убили Дауда.

— Значит, Дауд рассматривался вами как нежелательный лидер? — попытался спровоцировать «Анархиста» Старостин.

— Вы же не думаете, что это мы убили его.

— Ну, а как Фрай и другие американские эксперты-политологи рассматривают приход к власти Тараки и его партии?

— Спокойно. Соединенные Штаты никогда не имели в Афганистане никаких серьезных экономических или политических интересов. Наши джентльмены из Белого дома всегда вполне вежливо считали, что Афганистан является территорией геополитических и жизненных интересов вашей, а не нашей страны. У вас очень продолжительная граница с Афганистаном. У вас есть советские республики, народы которых кровно связаны со своими родственниками в Афганистане. Вас, русских, здесь любят. А мы? Что мы можем? Бродить по этой горной стране лишь в качестве хиппи, ищущих сакральную истину, или же создавать здесь фальшивые ковры, чем я и занимаюсь…

— Ах, уж вы такие бедолаги! — вознес к небу глаза Старостин.

— Вы можете строить здесь социализм, — продолжал «Анархист». — Для Афганистана социализм, пожалуй, неплохой социально-экономический строй. Ведь Россия, когда в ней произошла ваша Октябрьская революция, по уровню развития была очень похожа на Афганистан. Лет через пятьдесят вы, возможно, примете Афганистан в число ваших союзных республик. Однако из этого вашего стремления к советизации Афганистана может произойти нарушение баланса сил в Центральной Азии и гражданская война. Для США это вполне благоприятное развитие событий. Ведь что ни говори, афганский народ в большинстве своем живет пока еще в четырнадцатом веке — по местному календарю. Так что, Валерий, приход к власти Тараки и его сотоварищей не только не огорчает американских политиков, но напротив, порождает у них надежды на то, что, занявшись таким грандиозным и безнадежным делом, как строительство социализма в этой отсталой азиатской стране, афганские «революционеры» навсегда позабудут о своих братьях в Пуштунистане. По крайней мере, пока эти братья им о себе ничем серьезно не напомнят. К тому же вы, русские, — а в Вашингтоне в этом уверены — сделаете все, чтобы не позволить «таракистам» или каким-то другим, более или менее лояльным к вам руководителям Афганистана допустить радикальные действия, направленные на нарушение статус-кво на территории Центральной Азии. А Соединенным Штатам Америки это как раз и нужно.

— Значит, мистер Фрай и ты, дружище, считаете, что американское государство уважает и будет уважать интересы и возможности Советского Союза в этом регионе мира и оставит Афганистан в сфере жизненных интересов моей страны?

— Я думаю, что профессор — скорее, ученый-востоковед и специалист по древнейшей истории Ирана, нежели политик, способный разбираться в современных афганских хитросплетениях.

— Ну а ты-то что думаешь сам?

— Я думаю, что Афганистан, с точки зрения США, впрочем, как и многие другие похожие на него страны третьего мира, является всего лишь ареной противостояния наших великих государств. Сразу же после Второй мировой войны наше правительство пыталось вовлечь афганцев в военный блок, предполагающий создать угрозу у южных границ СССР. Когда главным носителем ядерных зарядов были стратегические бомбардировщики, мы, американцы, построили современный аэропорт в Кандагаре. Афганцам это строительство было очень выгодно, они в него не вложили ни цента. Некоторое время назад в нашей прессе прошли публикации, будто сотрудники вашей военной разведки доложили своему начальству, что в районе этого аэропорта в горах американцами проделаны пещеры, где можно спрятать наши стратегические бомбардировщики. Интересно, какой идиот придумал эту чушь?

Валерий лично знал тех «дальних соседей», которые написали информацию в Москву о пещерах в районе Кандагара. Они сами рассказывали ему, зачем им понадобилось скормить начальству такую заведомую «липу». Хотели выдвинуться. Хотели, чтобы их фамилии заметили наверху. По получении этих «важных сведений» в Министерстве обороны СССР возник большой переполох. Значительные силы ГРУ были брошены на выявление «пещерных» ангаров американских стратегических бомбардировщиков в Афганистане. В конце концов все выяснилось, определилось и забылось. А те люди, которые, проявив бдительность, сообщили эту якобы полученную от агентов туфту, были повышены по службе.

— Действительно, зачем бы вам там, в горах, долбить пещеры? — задумчиво произнес Старостин.

— Однако когда появились межконтинентальные ракеты, — продолжал «Анархист», — этот аэропорт захирел, стал никому не нужен. Теперь, когда между нашими странами ведется психологическая война, нам очень важно было бы скомпрометировать коммунистический режим Тараки и устроить вам здесь нечто вроде западни, расставить капканы.

Валерий вспомнил, что это слово «капкан» он уже встречал в записи беседы своего коллеги с американским дипломатом Мариком Уорреном.

* * *

Закончив беседу с «Анархистом» и подбросив его на своей машине в центр города, Старостин вернулся домой. Размышляя над тем, что сказал американец, он мысленно согласился с ним в том, что Афганистан для США является лишь ареной противостояния с Советским Союзом. А для нас, для Советского Союза, чем он является? Стратегическим партнером?

Плацдармом для возможного наступления на юг? Надежной нейтральной страной, отодвигающей от наших границ опасность ядерной атаки? Полигоном для грандиозного социального эксперимента, который в случае удачи можно будет распространить на всю Азию? Или — всем этим сразу?

Да, скорее всего, наши политики, которые не жалеют сил и ресурсов для сохранения Афганистана в орбите советского влияния, руководствуются целым набором разных причин, и каждая из них существенна.

Валерий подумал о том, что, видимо, существуют какие-то объективные геополитические законы, которые определяют устремления государств, отношения между этими государствами в той или иной части мира, независимо от существующих в этих государствах политических режимов, от социально-экономических систем. Ведь Афганистан очень давно, еще в середине XIX века, был ареной жесткого противостояния между царской Россией и имперской Британией.

Старостин покопался в памяти, вспоминая эпизоды этого великого противостояния мировых держав. Ладно, Россия и Британия — их интерес еще можно понять: Россия имела общие границы с Афганистаном на севере, а колониальные владения Британии граничили с ним на юге и востоке. Но ведь и немцы приглядывались к этому региону, создав здесь еще в начале 1941 года обширную разведывательную сеть. И надо отдать должное германским усилиям в тот период: когда Гитлер напал на СССР, то первая реакция Кабула оказалась положительной, афганские руководители были убеждены в том, что очень скоро Советы потерпят поражение, перестанут существовать как единое государство и тогда Афганистан сможет увеличить свои территории за счет среднеазиатских республик.

Немцам Афганистан был нужен именно как плацдарм для реализации планов наступления на Индию. И недавние противники — Москва и Лондон — объединили тогда свои усилия в борьбе против фашистской агентуры.

С началом холодной войны противостояние спецслужб в этом регионе продолжалось.

В середине 50-х годов советской военной разведкой в Афганистан была направлена группа из 56 агентов, завербованных в Таджикистане и Узбекистане. Перед этой группой стояла задача в случае начала мировой войны развернуть диверсионную деятельность против США и их союзников на территории сопредельного государства. Однако как только эта группа обосновалась в Афганистане, заместитель ее командира и связист сразу же обратились к местным властям с добровольным признанием в шпионаже. Они сдали «под чистую» всю группу. Афганским властям их признание было не совсем по душе. Их абсолютно не интересовало, что это за группа и зачем она прибыла на их территорию. Афганцы понимали, что деятельность потенциальных диверсантов не была направлена против существовавшего у них режима.

Горе-агентов никто не судил. По поводу их провала не было ни одной публикации в прессе. Однако и предатели, и те, кого они предали, оказались в одних и тех же тюремных камерах. Советский Союз от причастности к этой группе сразу открестился: мол, какое-то недоразумение, провокация спецслужб западных стран. Диверсанты лет десять, если не более, просидели в кабульской тюрьме Демазанг. О них все забыли — и советские власти, и афганцы. Но вот наступило время разрядки международной напряженности. И приехавший в 60-е годы в Кабул резидент внешней разведки КГБ Эрик Некрасов предпринял активные меры к освобождению тех, кто еще оставался в живых. Некоторые из бывших агентов вернулись на родину, но были и такие, кто после выхода из тюрьмы остался жить в Афганистане.

В 60-е годы Советский Союз развернул широкомасштабное всестороннее сотрудничество со своим южным соседом. Американцы, не желая полностью уступить этот плацдарм Советам, тоже предложили Кабулу реализовать ряд проектов. Например, они с помпой принялись за строительство дорогостоящего ирригационного комплекса в Гильменде. Но вскоре оказалось, что часть денег, выделенных на реализацию этого проекта, разворовали афганские чиновники, а американцы, которые могли бы предотвратить хищения, получили «откаты». Состоялся громкий судебный процесс, в ходе которого один из афганских чиновников-расхитителей был приговорен к смертной казни — случай для того времени исключительный, вызвавший огромный общественный резонанс.

Советские Союз в те же годы с блеском завершил создание джелалабадского агрокомплекса, построил ГЭС в Наглу. Усилиями советских инженеров был сооружен Кабульский политехнический институт, куда вскоре приехали высококвалифицированные преподаватели и переводчики. И это не считая успешного ввода в строй менее значительных объектов.

В 1971 году в Афганистане случилась небывалая засуха. Тогда Советский Союз, который сам закупал зерно за рубежом, направил голодающим афганцам значительную партию пшеницы. Потом нам стало известно, что афганские чи-новники пустили эту пшеницу в продажу, вместо того, чтобы, как оговаривалось в договоре, раздать ее населению бесплатно. Американцы же поступили умнее. Они расфасовали свою пшеницу в мешочки с надписью US.AID (американская помощь) и поручили раздачу зерна своим волонтерам.

Размышляя об американцах, Валерий вспомнил посла США в Афганистане Теодора Элиота. Какой симпатичный был человек! Он всегда демонстрировал дружественный настрой по отношению к нам, советским. Какие прекрасные встречи американских и советских дипломатов он организовывал! Какие речи о необходимости советско-американского сотрудничества произносил! Правда, надо вспомнить и о том, что период его пребывания в Кабуле совпал с так называемой разрядкой, когда советско-американские отношения достигли набольшего за послевоенный период уровня благожелательности. Тогда состоялся совместный космический полет, были подписаны важнейшие договоренности о ядерном разоружении. Ну и, конечно же, немалое значение имели добрые личные отношения четы Элиотов с четой Пузановых. Когда Элиот работал еще в Москве советником посольства США, Татьяна Михайловна Пузанова была заведующей отделением в одном из элитных родильных домов, и ей пришлось принимать роды у жены американского дипломата. С тех пор между ними завязалась дружба.

Правда, не все было гладко даже в годы разрядки. Валерий вспомнил свой недавний разговор со вторым секретарем американского посольства Малиновским. Дипломат не без гордости утверждал, что является родственником легендарного советского маршала, героя Великой Отечественной войны. Когда Старостин стал источать елей по поводу наметившейся советско-американской дружбы и пользы, которую могло бы принести сотрудничество СССР и США в деле оказания помощи таким бедным странам, как Афганистан, Малиновский резко его оборвал: «Я скорее поверю в существование ведьм (witches), чем в возможность американо-советской дружбы. Мы были и навсегда останемся стратегическими противниками. И в том числе здесь, в Афганистане. Такова реальность, и здравомыслящие люди должны ее принимать».

Надо сказать, что в период кульминации разрядки американцы значительно снизили свою активность в деле оказания экономической помощи Афганистану. В это время они не участвовали ни в одном крупном экономическом проекте. Возможно, тогда они действительно признали Афганистан зоной жизненных интересов Советского Союза. А может быть, и другое. Дауд тогда слишком откровенно опирался на СССР. Именно в эти годы стала поступать информация, что ЦРУ установило тесные контакты с лидерами радикальной исламской оппозиции, бежавшими в Пакистан.

Посол Элиот, хотя и демонстрировал дружеские чувства по отношению к послу Пузанову, дело свое, однако, знал хорошо. Он предпринял много усилий для того, чтобы подготовить государственный визит М. Дауда в США (он должен был состояться в мае 1978 года). Подводя в одной из своих телеграмм итоги 1977 года, Элиот писал в Вашингтон: «Американо-афганские отношения в этот период были прекрасными. Президент М. Дауд поддержал в ООН позицию СшА по вопросу Гуама и по вопросу Пуэрто-Рико. Он принял приглашение совершить государственный визит в США. Мы удвоили свой вклад в программу обучения афганских офицеров. Афганское руководство недавно подтвердило, что оно хочет более видимого осуществления американской помощи — для того, чтобы противостоять доминирующему советскому присутствию».

24 апреля 1978 года, за день до ареста лидеров НДПА, Элиот, срок пребывания которого в Афганистане подошел к концу, нанес прощальный визит президенту Дауду. Позже из окружения афганского президента просочилась информация о том, что этот «ярый сторонник разрядки» советовал афганскому руководителю принять самые жесткие меры в отношении лидеров НДПА, которые угрожают безопасности существующего в стране режима. В обмен он обещал значительное расширение всестороннего сотрудничества с США. Трудно сказать, выражал ли при этом посол свое собственное мнение или выполнял волю Государственного департамента.

Наконец, уже перед самым своим отъездом из Кабула, Элиот рекомендовал Госдепу как можно быстрее определить свое отношение к правительству Тараки. «Мы не можем с полной уверенностью квалифицировать новое афганское правительство как “коммунистическое” или “некоммунистическое” в контексте соответствующего раздела “Акта об оказании иностранной помощи”, — писал Элиот в своей телеграмме. — Новое руководство, несомненно, пришло к власти посредством насилия и кровопролития, но оно заявляет, что это было неизбежно при свержении “тиранического диктаторского режима” Дауда. Скорее всего, истинные цели и намерения нового правительства еще некоторое время будут оставаться в тени».

Американский посол призывал Вашингтон не отворачиваться от Кабула, ибо в противном случае «такая позиция может вынудить новый афганский режим стать тотально зависимым от СССР».

«Мы сможем в очень скором времени определять игру», — с оптимизмом завершал свое послание дипломат.

Элиот покинул Афганистан в мае 1978 года. На его место прибыл другой высокопоставленный американский дипломат Адольф Дабс. По сравнению со своим предшественником он сначала показался Валерию человеком серым и мало примечательным. С его приездом общение советских дипломатов с американцами приняло чисто протокольный характер.

На приход к власти «прокоммунистического» режима НДПА американцы отреагировали спокойно. Они не отказались от принятых ранее не слишком обременительных для них обязательств по оказанию экономической помощи. Они не предпринимали попыток развязать информационную войну против Тараки — Амина. Они просто стали выжидать, чем обернется, во что выльется эта «революция» и какие объективные предпосылки возникнут для того, чтобы нанести здесь удар по Советскому Союзу. При этом американцы значительно усилили работу с лидерами исламских радикальных группировок в Пакистане, приступили к формированию террористических групп и вооруженных отрядов, состоящих из религиозных фанатиков и разного рода маргиналов.

Что касается непосредственно американской разведки, то в Кабуле в те годы она старалась «не высовываться», вела себя осмотрительно. Конечно, у ЦРУ была своя агентура, причем — не исключено — даже в самых высших эшелонах власти, включая руководство НДПА. Но в отношении советских граждан церэушники обычно вели себя деликатно, прекрасно сознавая те опасности, с которыми могут быть связаны их вербовочные подходы.

* * *

В начале сентября 1978 года руководитель представительства КГБ Богданов передал афганскому руководству свои предложения по структуре создаваемых органов безопасности ДРА. Когда Леонид Павлович и его группа приступили к этой работе, от Амина прозвучало только одно пожелание: чтобы их госбезопасность была такой же мощной, как КГБ. Из этого и исходили. Предложенная схема была следующей.

По аналогии с нашим Первым главным управлением создать подразделение внешней разведки, которое на первых порах сориентировать на Пакистан и Иран, откуда исходила главная опасность для ДРА.

Опять-таки, исходя из нашего опыта (Второе главное управление) иметь сильную службу контрразведки. Кроме противодействия проникновению подрывных элементов из-за рубежа, она должна будет изучать настроения духовенства и работать с племенами.

Вывести военную контрразведку из Минобороны, подчинив ее создаваемым органам безопасности (как и у нас).

Передать в создаваемую структуру ресурсы оперативнотехнического отдела МВД. До революции министерство внутренних дел опекали советники из ФРГ, и они же помогали афганцам спецтехникой.

Организовать службу наружного наблюдения, информационно-аналитический и следственный отделы.

Эту структуру назвали Главным управлением по защите интересов Афганистана, или сокращенно — АГСА Возглавил ее один из героев революции Асадулла Сарвари.

Параллельно крепло и само представительство КГБ в Кабуле. Леонид Павлович Богданов имел обыкновение, куда бы ни забрасывала его судьба, обустраиваться основательно, а если возможно, то и с комфортом. Он добился у Центра выделения представительству автомобиля «Мерседес», который перегнали из Тегерана. Кроме того, из Союза пришли автомашины для оперативных нужд, прибыли оперативный водитель и шифровальщик, а первым заместителем руководителя представительства стал полковник Владимир Чучукин, ранее работавший в Штатах, но вынужденный преждевременно покинуть заокеанскую точку из-за того, что клюнул на «подставу» ЦРУ.

Жизнь налаживалась. И не все в этой жизни было так уж плохо, как представлялось Богданову когда-то в Москве. Например, такой момент. Кабул регулярно навещали советские руководители самого высокого ранга: вице-премьеры, министры, крупные военачальники, партийные боссы. Знакомство и общение с некоторыми из них явно могло пригодиться в будущем, а Богданов по своему положению был обязан участвовать в протокольных мероприятиях с участием высоких гостей.

В конце сентября в Кабул прибыл секретарь ЦК КПСС, кандидат в члены политбюро Б.Н. Пономарев. Поскольку визит носил неофициальный характер, то никакой помпезной встречи в аэропорту не было. Самолет из правительственного авиаотряда после приземления отогнали на дальнюю стоянку, туда же подкатил небольшой кортеж: Пузанов с Богдановым, Сарвари и член политбюро Шах Вали. Пономарев, сев в машину, сразу объяснил цель своего приезда: по поручению советского руководства он должен встретиться с Тараки и Амином и убедить их в пагубности курса на массовые репрессии и беззаконие. Судя по всему, Москва была сильно обеспокоена продолжающимися преследованиями парчамистов.

Выслушав Бориса Николаевича, Богданов про себя подумал, что московскому гостю выпала непростая миссия. Сам полковник к тому времени уже успел убедиться в том, что от всех разговоров на эти темы афганские руководители демонстративно уходят. Тема единства в партии давно была закрыта, о ней не вспоминали еще с середины лета, и большинство наших работников в Афганистане старались не раздражать халькистов подобными разговорами. Себе дороже…

Разместившись в гостевой квартире на территории посольства, Пономарев вечером вышел в сад погулять, и Леонид Павлович воспользовался этим, чтобы ввести гостя в особенности обстановки.

Прогуливаясь по ухоженным аллеям мимо благоухающих розовых кустов, полковник перечислял главные, на его взгляд, проблемы. «Во-первых, — говорил он, — это очевидное левачество афганских руководителей, их стремление немедленно осуществить кардинальные реформы, не считаясь с местными реалиями. Тем самым они настраивают против себя значительную часть населения, плодят собственных врагов. Соглашаясь с нами на словах о необходимости иметь союзников среди самых широких слоев народа, они, напротив, день ото дня сужают социальную базу революции. Особенно беспокоят массовые репрессии, которые осуществляются в отношении парчамистов, духовенства, да, собственно, всех, кто хоть в какой-то мере бывает заподозрен в нелояльности. Людей расстреливают без суда и следствия. Причем, — с горечью добавил Богданов, — это делают наши подсоветные из органов безопасности, значит, у афганцев может сложиться впечатление, что и мы вовлечены в репрессии, что людей убивают с нашего согласия или даже по нашей указке».

Это последнее обстоятельство, кстати говоря, сильно отравляло жизнь руководителю представительства КГБ, было предметом его постоянной головной боли.

Секретарь ЦК КПСС молча выслушал все это, потом задал какие-то малозначимые вопросы. Утром 26 сентября он встретился с Тараки и Амином и в тактичной форме высказал им обеспокоенность Москвы. Как бы подчеркивая доверительный характер этих бесед, Пономарев проводил их с глазу на глаз, даже наш посол не участвовал при встречах. Оба афганских руководителя, заранее предупрежденные, о чем пойдет речь, были заметно напряжены. Чувствовалось, что они с трудом сдерживаются от резких возражений. В какой-то момент Тараки не выдержал:

— Мы никогда не доверяли парчамистам, — запальчиво сказал он в ответ на очередное пожелание «жить мирно». — Наше объединение было формальным. Они фактически не принимали участия в вооруженном восстании, а после победы революции потребовали, чтобы все руководящие посты в государстве были поделены поровну между «хальком» и «пар-чамом». Это разве справедливо? А когда их требования отвергли, они угрожали поднять восстание. Выход у нас был один: или они, или мы.

Всем своим видом Тараки показывал, что этот разговор ему неприятен, он сидел перед московским гостем, развалясь, нога на ногу, обычно добродушное и приветливое лицо его сделалось непроницаемым.

Формально на этом Пономарев мог считать свою миссию законченной. Он сделал то, что ему было поручено. Секретарь ЦК КПСС вручил афганским руководителям памятные подарки, передал привет от членов советского политбюро «и лично от Леонида Ильича». Встречаться с членами политбюро ЦК НДПА он не стал, чем сильно их обидел, зато вечером в посольстве собрал узкий круг наших начальников, попросив их еще раз «честно и принципиально» оценить обстановку. Все на этом совещании шло хорошо до тех пор, пока слово не взял Богданов. Он довольно едко высказался о состоянии афганских вооруженных сил, сказал, что эта армия не может защитить даже саму себя. Тут же с места поднялся взволнованный и возмущенный генерал Заплатин:

— Это неправда! Да, следует укреплять афганскую армию, но она вполне боеспособна. Я хочу обратить ваше внимание, Борис Николаевич, что подобные оценки вводят в заблуждение руководство и способны привести к очень тяжелым последствиям.

Богданов тоже не остался в долгу:

— Не знаю, какой информацией пользуется уважаемый генерал-майор, но наши источники — а вы понимаете, что они внушают доверие — утверждают прямо противоположное.

Разгорелась самая настоящая ругань. Заплатин, давно имевший зуб на «сибарита Богданова», стал прямым текстом говорить, что чекистам в Кабуле следовало бы поменьше увлекаться спиртным. «Тогда и взгляд на ситуацию будет ничем не замутненным». Представитель КГБ обвинил генерала в некомпетентности и попытках совать нос в чужой огород. «Вас прислали сюда заниматься политработой, вот и занимайтесь этим». Пономареву стоило большого труда угомонить обоих.

А результат от поездки Пономарева оказался никчемным: репрессии продолжались, афганские революционеры по-прежнему вели себя так, как считали нужным.

Более того, теперь Амин сам перешел в наступление, что вскоре ощутил и Богданов. При встречах с ним афганский руководитель иногда доставал черную записную книжку, раскрывал ее и называл фамилию какого-нибудь сотрудника советских учреждений в Кабуле, утверждая затем, что данный человек «ведет подрывную деятельность против Афганистана». Однажды это был офицер резидентуры, работавший под консульским прикрытием, в другой раз — директор советского Культурного центра. Анализ показывал, что поводом для таких «наездов» всегда были тайные или явные контакты наших людей с парчамистами.

Как потом выяснилось, Амин велел создать специальную группу из офицеров службы безопасности, которые следили за советскими гражданами, фиксируя их разговоры и контакты.

Да, Хафизулла Амин был совсем не похож на тех друзей Советского Союза, с которыми наши чекисты привыкли общаться в других странах, провозгласивших строительство социализма. Выполняя задания Центра, Богданов не раз обращался к нему с просьбой об освобождении из-под ареста некоторых людей, выполнявших ранее задания советской разведки. Иногда Амину прямым текстом говорилось, почему Москва хлопочет за этих лиц. Например, за бывшего вицепремьера Х. Шарка, бывшего начальника штаба полиции и жандармерии С. Азхара, бывшего члена Ревсовета М. Рафи и других. Амин обычно уходил от прямого ответа или начинал объяснять, что человек, за которого хлопочет советский представитель, является членом террористической группы.

— Пожалуйста, — говорил он, язвительно глядя в глаза собеседнику. — Мы готовы хоть сейчас освободить того, за которого вы просите. И даже назначить его министром. Но только под вашу личную ответственность. Вы согласны пойти на такой шаг?

Осторожный Богданов, разумеется, не был готов к такому повороту, в ответ он говорил, что не знает лично никого из этих людей, а потому не может нести за них ответственность.

— Вот видите, — разводил руками Амин. — Тогда мы должны действовать по закону.

Но, разумеется, ни о каком законе и речи не было, людей подолгу держали в тюрьмах без всяких на то оснований, жестоко пытали, а ночами продолжались массовые расстрелы. Обреченные на казнь сами рыли себе могилы.

Представительство КГБ между тем росло как на дрожжах. Для организации охраны первых лиц государства и, прежде всего, Нур Мохаммада Тараки прибыл советник от 9-го управления Юрий Кутепов. Его главным партнером стал начальник гвардии майор Якуб, который впоследствии возглавит Генеральный штаб.

Для создания погранвойск и организации системы охраны госграницы в Кабул из Москвы были направлены старшие офицеры-пограничники. Наши кремлевские старцы никак не могли взять в толк, отчего афганцы не перекроют границу с Пакистаном, раз оттуда идут мятежники? Советские вожди жили в стране, где почти сразу после 1917 года все рубежи были надежно загорожены колючей проволокой и круглосуточно охранялись системой застав и погранотрядов. В Афганистане же границы на юге не могло быть по определению. Во-первых, Кабул никогда не признавал так называемую «линию Дюранда», которая разделяла пуштунов, живущих в Афганистане и Пакистане. Поставить на этой линии посты означало бы тем самым согласиться с исторической несправедливостью, возникшей по вине англичан, отдать Исламабаду спорные территории. Летом с юга в Афганистан шли миллионы кочевников. Вся местная экономика держалась на контрабандных товарах, свободно перемещавшихся в обе стороны. А во-вторых, у афганцев просто не было таких средств, чтобы в труднодоступной горной местности организовать хоть какое-то подобие заграждений или застав. Приехавшие советники стали ломать головы: что в этой ситуации можно сделать?

Если летом 1978 года, то есть при появлении Богданова в Кабуле, штат представительства КГБ насчитывал всего восемь человек, то уже осенью было около полусотни сотрудников.

По заведенным в ПГУ правилам, в странах третьего мира при наличии резидента разведки и официального представителя КГБ старшим оперативным начальником становился резидент. Однако, отправляясь в Кабул, Богданов сумел уговорить Крючкова сделать для него исключение. В Центре Вилиор Осадчий был какое-то время его подчиненным, это и стало решающим аргументом в разговоре с шефом. Хотя на практике далеко не сразу резидент признал главенство руководителя представительства. Окончательно все устаканилось лишь через год, когда приказом Андропова должность представителя Комитета стала считаться генеральской.

Главный афганский чекист Сарвари и его коллеги быстро смекнули, какую выгоду можно извлечь для себя от присутствия официальных представителей КГБ. Собственно говоря, все, что требовалось для организации местной службы безопасности, Москва предоставляла безвозмездно и по первому требованию: автомобили, спецтехнику, средства связи, оружие… Бывший военный летчик оказался способным учеником и уже вскоре за спиной советских товарищей затеял собственные игры, для чего попросил Богданова прислать им сначала десять бесшумных пистолетов, затем взрывные устройства для диверсионных действий. Он, кажется, хотел затеять террористическую войну на территории Пакистана.

Хвост захотел вертеть собакой.

В 1978-м офицеры КГБ и наши военные советники пока еще чувствовали себя в относительной безопасности. Богданов даже баловался поездками на охоту и рыбалку, отъезжая от Кабула на 150–200 километров. Но тучи уже сгущались. Недовольство властью «неверных», подогреваемое религиозными авторитетами, то тут, то там выливалось в локальные мятежи и отдельные террористические акты.

Резидентура КГБ в Пакистане и источники АГСА в Пешаваре информировали о том, что действия афганских партизан пытается координировать пакистанская военная разведка ISI. Интерес к исламской вооруженной оппозиции стали проявлять Саудовская Аравия, Египет и Израиль. Но, конечно же, самая большая опасность исходила от Соединенных Штатов, от «главного противника», как в документах ПГУ того времени именовали эту страну. Поэтому и резидентуре, и представительству КГБ было приказано не спускать глаз с американцев.

В апреле 1978 года в Кабул был направлен сотрудник разведки Владимир Шувалов, который специализировался по американцам. Он блестяще знал английский язык, успел поучиться в одном из заокеанских университетов. Еще раньше усилия его коллег увенчались тем, что в посольство США имплантировали «уши» нашей резидентуры. Шувалову пришлось начинать с того, чтобы долгими часами перекладывать на бумагу записанные тайными микрофонами разговоры американских дипломатов. Впрочем, ничего особенно интересного из этих разговоров выудить не удавалось.

В то время ЦРУ в Кабуле было представлено несколькими оперативниками во главе с Турко, прикрытым должностью советника посольства. Сама миссия насчитывала около двадцати дипломатов и с полсотни технических сотрудников. И разведчики, и «чистые» вели себя достаточно осмотрительно.

Когда в конце 1978 года к американскому послу Дабсу приехала жена, то Пузанов, будучи дуайеном дипкорпуса, устроил по этому поводу обед. Уже за кофе Богданов поинтересовался у одного из приглашенных на обед американцев: какие интересы Штаты преследуют в Афганистане? «Да никакие», — простодушно ответил тот.

* * *

В телеграммах из Кабула от посла и представителей разведки Амин теперь упоминался гораздо чаще, чем Тараки, который, формально оставаясь главой партии и государства, фактически ежедневно уступал своему «любимому ученику» одну позицию за другой. Причем обычно это происходило как бы по инициативе самого Тараки, который, наделяя Амина все новыми властными полномочиями, твердил окружающим: «Он справится. Только на него вся надежда». С одной стороны, в этом была определенная доля правды: Амин, действительно, мог работать сутками напролет и даже, случалось, оставался на ночлег в своем кабинете. Но с другой, все обстояло совсем не так просто. Тараки вовсе не по своей доброй воле возвышал соратника, он давно уже стал игрушкой в его руках. Амин искусно манипулировал «учителем», подвигая его к выгодным для себя решениям.

В Москве многим становилось ясно, что очень скоро им в Афганистане придется иметь дело с новым руководителем. Этот человек в своем стремлении к власти не остановится ни перед чем.

Воспользовавшись очередным приездом в Центр Богданова, начальник разведки пригласил его к себе. Крючков был по обыкновению деловит и сух.

— Что у нас есть по Амину? — сразу, едва тот успел войти, спросил он у Леонида Павловича.

Тот раскрыл принесенные с собой документы. Стал читать:

— Хафизулла Амин. Родился в 1929 году в уезде Пагман в семье мелкого служащего. Выходец из небольшого пуштунского племени хароти. Рано потерял отца и воспитывался старшим братом. Окончил педагогическое училище и общенаучный факультет Кабульского университета по специальности «физика и математика». Работал преподавателем и заместителем директора педучилища, а впоследствии — директором столичного лицея «Ибн Сина».

Как видите, Владимир Александрович, ничего особенного на том отрезке за ним не замечалось. Единственно, что может нас заинтересовать, так это следующий факт: в мужском лицее, которым руководил Амин, обучались исключительно пуштуны. И по тем данным, которыми мы располагаем, уже тогда Амин отличался ярым пуштунским национализмом.

Крючков еле заметно кивнул.

— В 1957 году наш клиент выехал на учебу в США. Учился он — и я прошу обратить на это особое внимание — в Колумбийском университете. Да, в том самом, который всегда плотно опекали американские спецслужбы. Для ЦРУ это питомник, где они присматриваются к способным иностранным студентам, берут их на заметку и выращивают будущих «агентов влияния».

— Я знаю, — нетерпеливо бросил Крючков. — Продолжайте.

— В Штатах Амин получил диплом магистра. Был активным членом афганского землячества — я обращаю ваше внимание и на этот факт. Вряд ли наши американские коллеги могли упустить из своего поля зрения такого человека, это не в их правилах. Прямых доказательств сотрудничества Амина с ФБР или ЦРУ у нас нет. Но если покопаться, подключить наши возможности в Штатах…

Глаза Крючкова за толстыми стеклами очков оживились. Начальник разведки поднялся со своего места, обошел стол, прошелся по кабинету.

Владимира Александровича эта информация явно заинтересовала. Амина, как министра иностранных дел и первого вице-премьера, принимали Андропов и другие советские вожди, сам Крючков, будучи в Кабуле, выражал ему свое почтение. Амин был официально признан главным героем Апрельской революции, ее вдохновителем и организатором. В разговорах с нашими руководителями он бесконечно клялся в верности идеалам социализма, обильно ссылался на Ленина, говорил о себе как о преданном друге Советского Союза. А тут такие дела.

— Возможно, грехи молодости, — как бы про себя произнес, глядя в окно, Крючков. — С кем не бывает. Но вы продолжайте.

Богданов понял, что не надо настаивать на шпионском следе. Дело и вправду мутное, доказательств нет. Лучше придерживаться неопровержимых фактов.

— После своего возвращения Амин преподавал в Кабульском университете, а затем опять занял должность директора лицея «Ибн Сина». Тогда же сблизился с Тараки. По нашим данным, их знакомство состоялось значительно раньше: еще в 50-е годы они встречались в рамках созданного Даудом «Национального пуштунского клуба». Затем Амин был назначен заведующим отделом педагогических кадров министерства просвещения, а в 1962 году он снова едет в Штаты для учебы в докторантуре все того же Колумбийского университета. С науками у него в тот раз не очень ладилось, докторскую степень Амин так и не получил, но зато он преуспел в общественной деятельности и стал руководителем землячества афганских студентов.

— Что вы подразумеваете под «общественной деятельностью»? — спросил, не поворачиваясь от окна, Крючков.

— Прежде всего, организацию разного рода акций в поддержку идеи «Великого Пуштунистана». Имеется в виду доктрина Мохаммада Дауда на объединение пуштунов, живущих по обе стороны так называемой «линии Дюранда». Видимо, именно тогда Амин почувствовал вкус к политической работе. У него это явно получалось, умел он повести за собой массы.

В 1965 году он вернулся в Кабул. По его собственной версии, изложенной в официальной биографии, его выслали из Штатов «по политическим мотивам», якобы за организацию массовой демонстрации в поддержку палестинцев. Тогда же он был принят в члены только что образованной Народно-демократической партии и попытался баллотироваться в парламент, но потерпел неудачу. Поступил на работу преподавателем женского лицея, а затем стал чиновником управления начального образования Минпроса. Летом 1966 года по предложению Тараки его сделали кандидатом в члены центрального комитета, а после раскола партии на две фракции Амин стал членом ЦК у халькистов. В 1968-м пленум фракции «хальк» принял решение вывести его из состава ЦК, цитирую — за «фашистские черты в характере и шовинистические взгляды». Однако через год Тараки настоял на том, чтобы Амин был прощен.

— Интересно, — задумчиво произнес Крючков и медленно переместился на свое место за столом. — Интересно, что их так связывает? Тараки и Амина? Отчего генеральный секретарь столь заботливо опекает этого человека?

— Тут, я полагаю, ответ надо искать в поведении самого Амина. Он редкий льстец по отношению к генсеку, который падок на такие вещи. Амин умело пользуется слабостями своего учителя. Всегда — к месту и не к месту — называет его «отцом нации», «великим вождем революции», «любимым учителем».

— Ну, ну, — протянул Крючков. — Продолжайте.

— Тогда же Амин, единственный из фракции «хальк», удостаивается чести войти в афганский парламент. От «парчама» там уже был Бабрак Кармаль, которого наш клиент подвергает публичной и очень резкой критике. Казалось бы, члены одной партии, но такая неприкрытая вражда. Даже, я бы сказал, ненависть.

После свержения монархии и прихода к власти Дауда ему поручают организацию подпольной работы в армии. И вот здесь-то в полной мере проявились способности Амина как лидера. За короткий срок он сумел привлечь на сторону «халь-ка» многих офицеров кабульского гарнизона, причем упор делал как всегда на пуштунов. Именно они стали его гвардией 27 апреля, когда был дан сигнал к военному перевороту. Кстати, если сразу после этой так называемой «революции» Амин еще соглашался делить лавры главного революционера с Кады-ром, Ватанджаром и другими офицерами, то сейчас он все заслуги целиком приписывает только себе. Вышел художественный фильм, где Амин сыграл самого себя — «главного героя» или, как он говорит, «командира революции». Когда фильм снимался, он лично внес изменения в сценарий — в ущерб исторической правде, зато с большой пользой для себя. Издана брошюра, повествующая о его «выдающейся роли» в свержении Дауда. Всех, кто осмеливается подвергнуть это хоть малейшему сомнению, Амин безжалостно преследует и даже уничтожает.

— Но ведь он действительно сыграл 27 апреля ключевую роль, — скорее утвердительно заметил Крючков.

— Наряду с другими товарищами по партии, — не согласился Богданов.

— Что еще? Как у него с личной жизнью?

— Женат. Три сына и четыре дочери. Особой супружеской верностью не отличается, что, впрочем, в их кругах не считается большим пороком. Вы же знаете, что тот же Кармаль открыто живет с Анахитой Ратебзад, а при случае не прочь приударить за кем-нибудь еще.

— Хм-м, — брезгливо поморщился Крючков, которому были глубоко чужды подобные слабости. — Дальше…

— Неплохо знает английский язык. Есть подозрения, что склонен к употреблению наркотиков. По словам старых членов партии, в основном парчамистов, человек коварный и мстительный. С большими амбициями. Это, пожалуй, все.

— Да-а, — протянул начальник разведки. — Яркая личность, ничего не скажешь. Нам надо понять, насколько он искренен, когда говорит о своей любви к СССР и преданности делу рабочего класса.

— Однажды Амин, выступая перед какой-то нашей делегацией, сказал: «Я более советский, чем вы». Никто и никогда не слышал от него ни одного плохого слова в адрес нашей страны — это можно считать проверенным фактом. Более того, если кто-то в присутствии Амина позволяет себе даже вскользь упомянуть об отдельных недостатках, имеющих место в Союзе, то он тут же прерывает такого человека: «Никогда впредь не говорите так». По словам нашего источника из окружения Амина, он с большим уважением относится к Сталину и даже старается кое в чем ему подражать. Часто с восторгом рассказывает о Фиделе Кастро, с которым встречался на Кубе, когда участвовал там в совещаниях стран Движения неприсоединения. Кастро, как утверждает Амин, с большим радушием принимал его в Гаване и даже позволял присутствовать на заседаниях политбюро.

Богданов замолчал, давая возможность шефу переварить все услышанное. Представитель КГБ в Кабуле хотел добавить еще один штрих к портрету афганского политика, но не был уверен в том, что Крючкову это понравится. Полковник хорошо изучил характер своего начальника и знал те границы, переходить за которые было рискованно. А добавить он хотел вот что. И Амин, и Тараки, кажется, старательно усвоили уроки Великой Октябрьской революции и первых послереволюционных лет. В частности, в приватных разговорах с советскими товарищами они, оправдывая репрессии в отношении парчамистов, вспоминали о том, как беспощадно Ленин, а затем Сталин расправились с меньшевиками, троцкистами, зи-новьевцами и прочими элементами, внушавшими им хоть малейшее подозрение в нелояльности. «И разве ваши учебники по истории КПСС подвергают сомнению правильность этой линии? — загонял в угол советских товарищей Амин. — Классовая борьба лишь обостряется — вот чему нас учат теоретики марксизма-ленинизма». Богданов хотел сказать, что Амин действует в полном соответствии с тактикой и стратегией большевиков: сначала он уничтожит оппозицию и всех сочувствующих ей, а затем, скорее всего, сметет со своего пути и ближайших соратников — тех, кто помешает его движению к единоличной власти. Как это сделал его кумир Сталин. Но Богданов этого не сказал. Кто знает, как в будущем станут развиваться события? Может быть, этому Амину предстоит на многие годы стать лучшим другом и верным партнером Советского Союза, каким стал Фидель Кастро… Может быть, Кремль именно на него сделает свою ставку. Все может быть. Поэтому надо излагать только факты, а если речь идет о донесениях агентуры и доверенных лиц, то аккуратно все это фильтровать.

Поскольку Крючков все еще молчал, обдумывая услышанную информацию, Богданов достал из папочки несколько листов и положил их перед шефом:

— Вот, Владимир Александрович, это типичный образец аминовской риторики. Запись, которая была сделана в ходе его недавней встречи с делегацией нашей Академии наук. Очень показательный документ.

Крючков придвинул к себе бумаги, стал читать. Там говорилось следующее. «Поприветствовав советскую делегацию, Х. Амин сказал, что Апрельская революция была следствием Великой Октябрьской социалистической революции и является примером для многих других стран. Мы всегда черпали вдохновение из идей Октябрьской революции, и многие афганские революционеры воспитаны на трудах великого Ленина. Остановившись на советско-афганских отношениях, Х. Амин сказал, что мы всегда были очень искренни и близки с советскими друзьями, которые оказывают нам всестороннюю помощь и поддержку. И это является залогом победы нашей революции. С самого первого дня создания нашей партии мы говорили и говорим, что опыт Советского Союза — главное условие наших успехов. Х. Амин обещал оказать содействие в работе советской делегации и в заключение сказал: “У нас нет секретов от советских друзей, так как мы всегда старались воспитать у членов партии четыре основных качества: патриотизм, марксизм, советизм и интернационализм”».

— Ничего нового, — закончив читать, заметил Крючков. — Примерно это же самое я слышал от него, когда сам был в Кабуле.

— В принципе, это так, — согласился Богданов. — Но мне все чаще кажется, что этот человек не так прост. Меня не покидает ощущение, что все его высокопарные речи — всего лишь дымовая завеса, призванная скрыть какую-то свою, пока непонятную для нас игру.

Богданов замялся. Он с трудом сдержал желание рассказать начальнику разведки о том, как Амин на одной из встреч высказал недвусмысленное пожелание видеть в Кабуле другого советского посла. По его мнению, Пузанов скомпрометировал себя уже тем, что работал здесь и при короле, и при Дауде, что он не понимает существа Апрельской революции и транслирует в Москву искаженную информацию о процессах, происходящих в Афганистане. Полковник, выслушав это, сильно удивился. Ему как раз казалось, что Александр Михайлович явно симпатизирует Амину и в своих телеграммах, часто в ущерб объективности, слишком высоко оценивает его деятельность. Афганский руководитель, высказав свое пожелание, был уверен, что оно непременно будет передано Москве, но тут он ошибся. Полковник был тоже не лыком шит и счел для себя опасным посредническое участие в подобного рода интригах. И потом, кто знает, как Амин отзывается о нем самом? Или о других советских представителях?

Однако сам афганский вице-премьер о том разговоре не забыл и через другие каналы пытался проверить, передано ли его пожелание Центру.

Завершив встречу с Богдановым, Крючков пригласил к себе генерала Медяника, своего зама, курировавшего восточное направление. Попросил и его поделиться соображениями по Амину. Яков Прокофьевич не удивился этой просьбе, он уже понимал, куда ветер дует. Войдя в кабинет начальника Первого главного управления, доложил:

— Мы с коллегами из американского отдела только начали прорабатывать этот вопрос — я имею в виду подробности пребывания Амина в США. Информации на сей счет пока негусто. Обучаясь в Колумбийском университете, он был близок с неким Пажваком — бывшим министром просвещения и ярым антикоммунистом. Вместе выпивали, развлекались. Когда возвращался из Штатов, то сделал остановку в Западной Германии и там навестил афганского посла в Бонне Али Ахмада Попала, который характеризуется как откровенно прозападный политик, антисоветчик. Подробности их разговора неизвестны. Возникает вопрос: что общего у истинного коммуниста, каким он себя позиционирует с 1965 года, с этими людьми, стоящими по другую сторону баррикад? Далее. Когда Амин избирался в парламент, финансовую поддержку ему оказал председатель акционерного общества «Спинзар» Сарвари Нашер, известный как монархист, человек близкий к свергнутому королю Захир-шаху. После революции Амин освободил его из тюрьмы, предоставил машину с шофером. Также поговаривают о каких-то тайных встречах Амина с неустановленными американцами. На данный момент пока все.

— Да, действительно, негусто, — недовольно сказал Крючков. — Вы продолжайте работать в этом направлении. Только аккуратно. Не дай бог, товарищ Амин что-нибудь узнает. Не забывайте о том, что речь идет о крупном государственном деятеле, нашем партнере.

Впрочем, Медянику можно было об этом не говорить, это был высокий профессионал.

А начальник разведки на следующий день докладывал по тому же деликатному вопросу председателю КГБ Андропову. Крючков по обыкновению старался избегать выводов и оценок, перечислял только сухую информацию. Он хорошо поднаторел в аппаратных играх и, общаясь с членами политбюро, никогда не позволял себе высказывать собственное мнение по каким-то крупным государственным проблемам. В лучшем случае ограничивался общими словами и всегда подчеркивал свою верность марксистско-ленинским принципам. Сейчас он избрал проверенную тактику: сначала перечислил несомненные достоинства афганского лидера (его огромную трудоспособность, упорство, энергию, стремление учиться), а затем перешел к недостаткам (слишком амбициозен, властолюбив, не терпит инакомыслия, не всегда искренен). Есть у наших товарищей вопросы по американскому периоду его биографии. Что-то мутноватое просматривается в его банковских счетах — изучаем это.

— Но в целом товарищ Амин сохраняет лояльность генеральному секретарю и явно больше других старается на благо Апрельской революции, — закончил Крючков. — Курс они держат верный — на строительство социализма.

— А это самое главное, — согласился с начальником разведки Андропов. — Но ты, Володя, не забывай о том, что чем очевиднее у афганцев будут успехи на этом пути, тем больше внимания к региону станут проявлять наши противники и, прежде всего, Соединенные Штаты. Ты, кстати, отслеживаешь активность американцев в соседнем Пакистане? Что там у них сегодня?

— У нас такое ощущение, что там пока идут приготовления к каким-то масштабным операциям. В Исламабад переместился крупный специалист по Афганистану Луи Дюпре, высланный в ноябре из Кабула. Там же замечены установленные сотрудники ЦРУ Лессарт, Робинсон, Дэвид, Брок и другие, целая группа. По оперативным данным, они пытаются наладить связи с руководителями формирований мятежников, изучают их на предмет более тесного сотрудничества. У нас складывается впечатление, что ЦРУ перенесло свою региональную штаб-квартиру из Тегерана в Исламабад. По информации из наших источников и сведениям военной разведки, на базах в Пакистане готовятся до 40 тысяч бойцов из числа афганских беженцев.

— Вот, вот, видишь, — Андропов как будто даже обрадовался. — И это только начало. Так что держите руку на пульсе.

В августе родной брат Кармаля Махмуд Барьялай был снят с должности посла в Пакистане. Как и другие видные парча-мисты, он отказался подчиниться приказу Амина прибыть в Кабул «для назначения на новую работу». Он прекрасно понимал, какая это будет «работа», и потому счел за лучшее уехать к своему родственнику Бабраку Кармалю, который скрывался от аминовских киллеров в лесах западной Чехии.

Кармаль выглядел чрезвычайно озабоченным. Будущее казалось ему мрачным. «Пока чехословацкие товарищи проявляют заботу о моей безопасности, — сказал он с горечью, — но в любой момент это может закончиться».

Ситуация для парчамистов тогда и впрямь сложилась почти безнадежная. Основные руководители фракции были вынуждены прятаться по разным странам. Тех, кто остался в Кабуле, арестовали и подвергали жестоким пыткам. Рядовые партийцы всячески скрывали свою принадлежность к «парча-му». Москва фактически отвернулась от бывших друзей, бросив их на произвол судьбы. Кармаль еще не забыл о том, как совсем недавно, перед отъездом в Прагу, он тщетно пытался встретиться с послом Пузановым.

— Какой он коммунист! — гневно вопрошал теперь Кармаль. — Трусливый приспособленец! Так себя не ведут по отношению к соратникам по борьбе.

— Что же нам теперь делать? — спросил Барьялай. — Может быть, пока уйти в глубокое подполье? Прекратить всякую работу против Тараки и Амина?

Кармаль задумался. Докурил до фильтра сигарету — он предпочитал исключительно «Кент» — и тут же запалил новую. Потом стал излагать свои мысли по поводу ближайшей тактики.

— Да, на обострение идти сейчас нельзя. Возможно, они только того и ждут, чтобы окончательно разгромить «парчам», физически уничтожить всех нас. Поэтому правильнее всего избрать тактику выжидания. Я знаю, — тут Кармаль встал из кресла, энергично прошел по комнате. — Я уверен в том, что очень скоро ситуация для нас изменится к лучшему. То, что делают со страной эти безумцы, неизбежно вызовет волну гнева, и эта волна смоет их. Эйфория от случившейся революции прошла, люди ждут обещанных перемен к лучшему, а что они видят вместо этого? Один клоун вообразил себя великим вождем, другой за его спиной обделывает свои темные делишки. Вот увидишь, недовольных режимом скоро будет очень много.

— Но отчего наши друзья в Москве ведут себя так, словно они слепые и глухие? — спросил Барьялай.

— Это и для меня большая загадка. Может быть, посол Пузанов и другие товарищи дают им искаженную информацию? Да, скорее всего, именно так.

— Тогда разреши мне немедленно выехать в Москву, чтобы там лично встретиться с нужными людьми и открыть им глаза на правду.

После недолгих раздумий Кармаль согласился. Он высказал только одно условие: чтобы об этой поездке ни в коем случае не стало известно афганскому посольству в СССР.

Прибыв в советскую столицу, Барьялай первым делом позвонил домой Эрику Некрасову, с которым поддерживал близкие отношения в бытность того резидентом КГБ в Кабуле. Некрасов, проявив осторожность, от встречи с афганским другом уклонился, но по телефону они говорили долго и подробно. Барьялай не жалел слов и эмоций, чтобы описать то бедственное положение, в котором оказались парчамисты.

— Если вы не вмешаетесь, то будет большая беда, — сказал он своему бывшему куратору. — Товарищу Кармалю и всем нам грозит смертельная опасность.

Он также пожаловался на отсутствие средств к существованию и сообщил о наличии у него письма Кармаля, адресованного руководству КПСС. В конце разговора афганец буквально разрыдался:

— Во имя гуманизма спасите нас!

— С вами свяжутся, — лаконично пообещал Некрасов.

Сотрудник внешней разведки немедленно доложил о состоявшемся разговоре своему руководству. Информация пошла наверх, и уже в тот же день с ней был ознакомлен секретарь ЦК Пономарев. Он вызвал к себе своего заместителя Ульяновского:

— Вы там подумайте, кто бы мог принять этого Барьялая и выслушать его. Только с соблюдением необходимых мер конспирации. Чтобы, упаси бог, об этом не стало известно в Кабуле.

Ульяновский понял, что ему самому лучше в эту историю не впутываться. В итоге с Барьялаем встретился инструктор международного отдела Генрих Поляков. Но афганец был рад и этому. Он передал письмо Кармаля, а на словах повторил все то, что накануне высказывал Некрасову.

— В Афганистане происходит физическое истребление настоящих коммунистов, — с горечью рассказывал афганец. — Все верные друзья Советского Союза гниют в тюрьмах, а многие уже расстреляны. Посол Пузанов занимается откровенной дезинформацией, потому что превыше всего для него карьера. Что мне делать, товарищ Поляков? Надо ли мне возвращаться в Кабул или вы рекомендуете укрыться в другой стране?

Поляков, получивший инструкцию от своего руководства не втягиваться в дискуссию, пожал плечами:

— Вы должны решить этот вопрос сами.

Барьялай взорвался:

— Еще совсем недавно советские товарищи говорили нам, что и как делать в трудных ситуациях. Мы шагу не могли ступить без ваших советов. Вы приучили нас к тому, что мы — младшие братья и всегда должны слушаться старших братьев. А теперь вы отвернулись от нас, бросили. Вы сделали ставку на откровенных негодяев, которые позорят идеи социализма и тем самым компрометируют вас самих…

Поляков поморщился. План беседы не предусматривал такого поворота. Следовало закругляться. Он заверил афганца в том, что постарается сделать все от него зависящее. На этом распрощался.

* * *

Сказать по правде, сотрудникам международного отдела ЦК КПСС было тогда не до того, чтобы вытирать слезы оппозиционерам. В СССР готовились к первому официальному визиту главы афганского государства, генерального секретаря ЦК НДПА, председателя Революционного совета, премьер-министра ДРА Нур Мохаммада Тараки.

27 ноября заместитель министра иностранных дел Козырев пригласил посла ДРА в Советском Союзе Пактина, чтобы окончательно согласовать с ним детали предстоящего визита. Недавний диктор кабульского радио Раз Мохаммад Пактин вручил свои верительные грамоты Чрезвычайного и Полномочного посла летом, в июле. При этом он попросил советских товарищей выделить ему персонального преподавателя по общественным дисциплинам и международным отношениям «для приобретения опыта политической работы, которого мне недостает». Пактин заверил, что не только он будет старательно изучать марксизм-ленинизм, но и все афганские студенты, которые обучаются в Союзе, — за этим посол обещал проследить лично.

— Если раньше, — сказал он, — пятьдесят процентов афганцев, обучавшихся в СССР, возвращались на родину коммунистами, то отныне таких будет сто процентов.

Накануне официального визита Пактин подтвердил Козыреву готовность афганской стороны подписать заранее согласованные тексты Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, Соглашения об учреждении постоянной советско-афганской комиссии по экономическому сотрудничеству и проекта совместного коммюнике о пребывания товарища Тараки в Москве. Заместитель министра выразил желание советской стороны предоставить гостю возможность выступить по советскому телевидению и пройти бесплатное медицинское обследование в одной из клиник 4-го Главного управления Минздрава, отвечавшего за здоровье партийно-советской номенклатуры.

Готовились к первому официальному визиту и в Афганистане. С афганскими руководителями заранее согласовывался текст Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. При подготовке этого документа обе стороны исходили из того, что он должен базироваться на ленинских принципах Договора 1921 года, заключенного молодой Советской Россией с Афганистаном, однако, с учетом новых политических реалий. Эксперты оттачивали формулировки, спорили о запятых и абзацах. Посол Пузанов постоянно навещал афганский МИД, чтобы познакомить с текстом министра иностранных дел. Хафизулла Амин, листая переведенные на язык дари страницы документа, восхищался культурой советской дипломатии и мастерством перевода, но, казалось, в суть формулировок вникал не очень глубоко. Раз советские товарищи это написали, значит, там все правильно.

С другой стороны, государственных руководителей Афганистана слабо волновал этот договор, как, впрочем, и все другие договоры и соглашения, которые им приходилось подписывать. Афганцы мало значения придают бумагам и документам. Они придерживаются достигнутых договоренностей, лишь пока им это выгодно.

К визиту готовились не только политики. Офицеры 9-го управления КГБ выясняли, какие блюда предпочитает товарищ Тараки и члены его делегации, чтобы соответствующим образом организовать в Москве их питание. Оказалось, что они не очень прихотливы в еде. Утром пьют чай и едят лепешки с овечьим сыром. На обед предпочитают овощной суп из репы, морковки и лука. Вечером могут съесть немного вареного бараньего мяса или яичницу с тем же самым вареным бараньим мясом и луком, именуемую «кераи». Если стол праздничный, то на нем бывают плов и шашлык.

Также заранее была достигнута договоренность относительно языков, на которых пройдут беседы между руководителями двух стран. Решили, что перевод с дари будет осуществляться лучшими знатоками этого языка советскими дипломатами Дмитрием Рюриковым и Станиславом Гавриловым. Работники протокольных отделов определились относительно того, как пройдет церемония встречи афганской делегации в аэропорту, какие пиджаки и галстуки должны надеть руководители.

27 ноября состоялся пленум ЦК НДПА, ознаменовавший собой окончательный разгром внутрипартийной оппозиции. На следующий день газета «Кабул Таймс» поместила информационное сообщение об этом событии. В нем содержался уже привычный набор идеологических заклинаний: «пленум является великим историческим шагом в развитии рабочего движения», «пленум продемонстрировал верность НДПА пролетарскому интернационализму и защите всеобщего мира», «пленум стал выражением блестящего руководства партией и народом товарищем Н.М. Тараки».

Был обсужден и одобрен Декрет № 8 Ревсовета ДРА «О земельной реформе». Но самое главное — то, ради чего затевалось это собрание — заключалось в другом. Ноябрьский пленум знаменовал собой окончательный разгром парчамистов. Семь членов ЦК и два члена Революционного совета (Бабрак Кармаль, Нур Ахмад Нур, Кештманд, Анахита Ратебзад, Барь-ялай, Вакиль, Наджиб, Кадыр, Рафи) «за участие в предательском заговоре против Великой Апрельской революции, против Демократической Республики Афганистан и против нашей славной партии исключены из НДПА». Еще четыре члена ЦК подверглись более мягкому наказанию: их перевели в кандидаты в члены партии «с тем, чтобы они могли перевоспитаться на основе критики и самокритики».

Газеты также опубликовали речь товарища Тараки. Центральное место в ней было уделено как раз исключенным из партии «заговорщикам». Подобно Сталину, громившему когда-то оппозиционеров как «наймитов и агентов империализма», Тараки прибег все к тем же испытанным приемам. «Империализм, — сказал он, — организовал заговор против Апрельской революции, и империалистические круги в Кабуле установили контакты со своими агентами. Органы безопасности получили об этом информацию, которая указывала на то, что в заговоре приняли участие и наши товарищи под руководством Бабрака Кармаля, Кадыра и других. Для того чтобы прояснить ситуацию и раскрыть роль империалистических кругов, а также, имея в виду, что заговорщики находятся под контролем, было сочтено целесообразным назначить послами: Б. Кармаля — в Прагу, Н.А Нура — в Вашингтон, Вакиля — в Лондон, Анахиту — в Белград, Наджиба — в Тегеран, Барья-лая — в Пакистан.

После ареста Кадыра, Мир Али Акбара и Шахпура в наши руки попало много документов. В дополнение к вышеназванным лицам была доказана причастность к заговорщикам Султана Али Кештманда и Рафи. Было дано распоряжении о возвращении послов на родину, но они не только не вернулись, но и разграбили посольские кассы».

Понятно, что, как и в СССР в 30-е и 50-е годы, сообщение о раскрытом заговоре было встречено участниками пленума бурными аплодисментами, с мест раздавались призывы подвергнуть отступников самому суровому наказанию

* * *

Известно, что всякая революция пожирает своих детей. Апрельская революция в этом смысле была прямо-таки классической. Совершив военный переворот, афганские революционеры первым делом покончили со всеми видными сторонниками прежнего режима, а заодно под шумок свели счеты с теми, кто ходил у них в личных врагах. Затем взялись за оппозицию в собственных рядах. Дальше — больше. Почувствовав вкус к массовым репрессиям, опьяненные запахом крови и собственной безнаказанностью, новые хозяева страны стали пускать в расход всех, кто хоть в малой степени внушал подозрение. И даже тех, кто не внушал, а просто попал под горячую руку.

Расстреливали крупных землевладельцев, торговцев, банкиров, предпринимателей — потому что они стояли на «классово чуждых позициях».

Убивали религиозных авторитетов — потому что отныне государству было не по пути с религией.

Расправлялись с интеллигенцией — просто так, на всякий случай.

Устраивали массовые казни крестьян — это был ненадежный элемент, в любой момент крестьяне могли переметнуться на сторону контрреволюции.

Бомбили с самолетов районы традиционного расселения пуштунских племен. Артиллерийским огнем стирали с лица земли кишлаки. Бросали карательные экспедиции туда, где по данным разведки были замечены пока еще малочисленные отряды ихванов.

А когда наши советники пытались остановить эту вакханалию ничем неоправданного зверства, им говорили: «Вспомните свою Великую Октябрьскую революцию. Вспомните о том, как в годы Гражданской войны и в последующие десятилетия вы самым беспощадным, самым жестоким образом искоренили всех реальных и потенциальных врагов, обеспечив гарантии для строительства социализма». «Но ведь мы осудили свои репрессии, признали свои ошибки», — пытались спорить советники. Их не слышали. Афганские руководители разного уровня словно соревновались друг с другом: кто больше истребит собственных граждан. А «сверху» их подбадривали: так держать!

Советник по борьбе с бандитизмом и уголовной преступностью при МВД ДРА полковник Клюшников как-то появился в совпосольстве до крайности возбужденным. Встретив начальника представительства КГБ Богданова, он рассказал ему такую историю.

Недавно в центр провинции Пактия, на юге страны, приехали молодые активисты НДПА Они собрали на площади таких же ребят, рассказали им о революции, раздали значки с изображением Тараки, пригласили вступать в организованную здесь партячейку. Местная молодежь с интересом слушала приезжих и с удивлением пялилась на кабульских девушек, не носивших чадры. Кое-кто, получив значки, нацепил их на свои рубашки. Однако сразу после отъезда столичных гостей эти «отступники» были прилюдно наказаны: исламские фанатики просто растерзали семь молодых людей. Амин приказал доставить всех причастных к убийству в Кабул. Солдаты провели облаву и арестовали около ста человек, не особенно разбирая, кто действительно был виноват, а кто просто находился неподалеку.

Поздно вечером домой к Клюшникову явился один из руководителей царандоя: «Там у нас в МВД собираются судить сразу сто человек. Хорошо, чтобы вы приехали». Когда полковник вошел в вестибюль, его глазам предстала такая картина: прямо на полу на корточках сидят десятки бедно одетых людей, а в стороне в кресле над ними возвышается начальник царандоя майор Тарун. Его заместитель протиснулся к Клюшникову: «Вот, все они — бандиты и заслуживают смерти». Полковник посоветовал с каждым из задержанных разобраться отдельно: допросить, снять показания, выяснить степень вины. И ни в коем случае не спешить с приговорами. Царандоевцы начали вести дознание — прямо здесь в вестибюле. Вопрос — ответ, взмах рукой — садись. А советник ушел к себе в кабинет. Через некоторое время он слышит звук автобусных моторов. Выглянул в окно и видит, как последних задержанных прикладами загоняют в автобусы.

На рассвете к советнику пришел тот самый заместитель начальника царандоя, а с ним еще два сотрудника. Растерянные, бледные. Достали водку, дрожащими руками разлили ее по стаканам. Говорят: расстреляли всех. Допросили (как — это Клюшников видел), тут же без суда приговорили к смерти и тут же привели приговор в исполнение.

Богданов, выслушав коллегу, не удивился его рассказу, а в свою очередь поведал ему другую историю. Приходя по утрам в службу безопасности, он нередко заставал Асадуллу Сарва-ри невыспавшимся, уставшим, со следами грязи на ботинках и одежде. Постепенно выяснилось, в чем дело. Оказывается, начальник АГСА почти каждую ночь лично участвовал в массовых расстрелах на полигоне в окрестностях Кабула. Через какое-то время Сарвари даже не стал скрывать это от представителей КГБ. Только посмеивался: «Сегодня еще сотню предателей “отправили в Пакистан”». Так у них на жаргоне назывались расстрелы.

Осенью по стране поползли слухи, будто арестованных по подозрению в причастности к контрреволюционной деятельности не убивают, а увозят в Советский Союз, где держат на каторжных работах в Сибири и на Урале. При этом цитировались будто бы пришедшие с урановых рудников письма несчастных афганцев, их жалобы на непосильный труд и тяготы.

Люди не могли поверить в то, что действительность была гораздо обыденнее и страшнее: тех, кого арестовывала АГСА, обычно расстреливали прямо неподалеку от их родных домов. Какая там Сибирь…

Все это, конечно, отнюдь не повышало авторитет новой власти, а плодило ее врагов.

Летом пришло сообщение о вспыхнувшем восстании в Нуристане, которое по приказу Амина было подавлено самым беспощадным образом: этот район просто-напросто разбомбили с помощью авиации. Затем волнения перекинулись в прилегающую к Нуристану провинцию Кунар. Тревожные вести приходили из Панджшерского ущелья. Пока сопротивление носило разрозненный характер, но по агентурным данным афганская эмиграция в Пакистане уже приступила к созданию альянса из самых авторитетных исламских организаций. Это первое объединение моджахедов, названное Национальным фронтом спасения, возглавил Бурхануддин Раб-бани, которому затем на многие годы предстоит стать одним из главных лидеров джихада.

Тараки улетал в Москву 4 декабря. Для этого ему специально выделили самолет Ил-62 в салонном варианте из правительственного авиаотряда, обслуживавшего высшее советское руководство.

За два дня до отлета нашим представителям в Кабуле пришлось решать неожиданно возникшую задачу. До этого считалось, что во время отсутствия Тараки его функции станет выполнять Амин, который уже прочно утвердился в роли второго человека в партии и государстве. И вдруг, когда уже все протокольные вопросы были утрясены и все списки составлены, Амин сказал полковнику Богданову, что тоже хотел бы «неофициально, потихоньку» навестить Москву. Руководитель представительства КГБ не смог скрыть своего изумления:

— Разве это разумно, когда оба главных руководителя оставят страну в такой непростой ситуации?

Но Амин дал понять, что спорить с ним бесполезно:

— У нас есть и другие авторитетные товарищи, например, Сарвари и Ватанджар, — веско сказал он. — Да и вы, товарищ Богданов, остаетесь на боевом посту. В случае чего всегда подскажете, поможете принять правильное решение. Я лично прошу вас на время нашего отсутствия помочь в управлении государством. И потом, — тут Амин предъявил свой решающий козырь, — я бы хотел встретиться с товарищем Андроповым.

Богданов решил, что Амин мог договориться об этой встрече по каким-то своим каналам, минуя представительство КГБ, и поэтому спорить дальше не стал.

На аэродроме во время вылета афганской делегации были устроены пышные проводы: почетный караул, оркестр, дипкорпус, члены правительства… Богданов тоже стоял в ряду наших посольских работников, ожидая, когда настанет его пора пожать руку отбывающему вождю. В самый разгар церемонии проводов краем глаза он заметил, как по трапу стоящего в отдалении самолета быстро вбежал наверх Хафизулла Амин. Словно зайцем проскользнул в самолет.

А в правительственном аэропорту Внуково-2 афганскую делегацию ждала такая же пышная встреча. Гостей приветствовали генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев и другие советские руководители. Как положено, были объятия и поцелуи у трапа, были исполнения государственных гимнов, был марш почетного караула. Леонид Ильич пригласил афганского лидера в свою машину. Переводил советник афганского отдела МИД Станислав Гаврилов. Во время недолгой поездки от Внуково до Кремля Брежнев пытался сказать что-то Тараки. Гаврилов с готовностью перевел на дари. Однако афганец сделал вид, что не понял. «Устал, наверное, товарищ Тараки, — снисходительно объяснил это наш генеральный секретарь. — Пусть отдохнет, подремлет, пока едем. Ведь, небось, не меньше семи часов болтался в воздухе».

На следующий день началась официальная программа визита. Переводить беседу двух лидеров должен был второй секретарь советского посольства в Кабуле Дмитрий Рюриков. Гаврилова держали «на подстраховке». Однако перед началом переговоров Тараки неожиданно сделал странное заявление:

— Мы, члены приехавшей в дружественный Советский Союз делегации, — афганцы, а точнее сказать — пуштуны. И поэтому мы хотели бы, чтобы под сводами этого замечательного зала звучала пуштунская речь. Насколько я понимаю, ваши переводчики не владеют языком пушту. Поэтому мы включили в состав нашей делегации офицера-пуштуна, который учился в вашей стране и свободно владеет русским языком.

Леонид Ильич, который мало что понял из сказанного, спокойно отреагировал на слова Тараки, а точнее — никак не проявил своей реакции. Председатель правительства Косыгин уставился в лежащие перед ним документы, как бы размышляя над их содержанием. Лицо министра иностранных дел Громыко недоуменно вытянулось. Посол Пузанов сначала побелел, а потом покраснел.

Рюриков быстро подошел к министру и напомнил ему: еще в Кабуле с афганской стороной и, в частности, с Амином договорились о том, что перевод будет вестись только с языка дари. Не терпящий никаких отступлений от протокола Громыко пробурчал, что хорошо помнит об этой договоренности. Потом Андрей Андреевич прошептал в ухо сидящему рядом секретарю ЦК Пономареву: «Вот и подписывай договоры с такими. Сегодня подпишут, а завтра нарушат».

Щуплый капитан-артиллерист, напуганный той ответственностью, которую возложил на него «великий вождь», через пень-колоду, путаясь в политических и юридических терминах, стал переводить. На него было жалко смотреть. Уязвленный Громыко, чтобы «уесть» коварных афганцев, обратился к капитану: «Говори громче! Тебя не разобрать». Однако офицер, напротив, вконец стушевался, и его неуверенный голос стал еле слышен. Тогда Андрей Андреевич зычно на весь зал произнес: «Видно, товарищ переводчик каши мало ел!» На лицах членов советской делегации появились саркастические улыбки. Потом Громыко шепотом спросил своего помощника, есть ли в МИДе хороший специалист, владеющий языком пушту? Помощник проконсультировался с Гавриловым. Да, такой человек есть, однако в настоящее время он учится в аспирантуре Дипломатической академии. «Срочно разыскать и доставить в Кремль», — коротко и ясно приказал министр иностранных дел.

Аспирант Дипакадемии Владимир Козин был одним из немногих в Союзе, кто в совершенстве владел редким и трудным языком. Сам Козин всегда удивлялся сему факту. Пуштуны были главной национальностью в Афганистане. Они составляли подавляющее большинство, их представители всегда занимали все высшие государственные посты, язык пушту наряду с дари являлся самым ходовым и в высших эшелонах власти, и на базарах, так отчего же мы, советские, за столько лет братской дружбы с Афганистаном не удосужились подготовить достаточное число переводчиков? Непонятно…

Поступив в МГИМО, Володя успешно овладел пушту, дари и английским, причем во всех этих языках преуспел. Других желающих выучить пушту на их курсе оказалось всего двое, да и те вскоре после получения диплома куда-то сгинули. Поступив на службу в МИД, он тоже с удивлением обнаружил, что и здесь он один-единственный на все гигантское министерство, кто свободно владел пушту.

Через месяц вчерашний студент был направлен на работу в наше посольство в Кабуле. И опять его ждал сюрприз: он и здесь оказался нарасхват, никто, как он, не мог так свободно общаться с пуштунами. В посольстве Козина в шутку прозвали «пуштунским националистом». Спустя четыре года, осенью 1976-го, он вернулся в Союз, получив назначение в тот же самый отдел Среднего Востока МИД СССР и ранг референта. Грянула Апрельская революция, которую в мидовских коридорах встретили с большим энтузиазмом: было в Афганистане хорошо, а теперь и вовсе будет прекрасно. К власти пришли свои, почти коммунисты. Потом Володя поступил в аспирантуру Дипакадемии.

Переводить в Кремле, да еще самым первым лицам, Козину прежде не доводилось. Однако аспирант довольно быстро освоился в помпезных кремлевских залах и в отличие от бедного капитана-артиллериста вполне сносно отработал весь визит.

Подписание Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве прошло по протоколу, без сучка и задоринки. Заверив этот главный документ, руководители двух стран с шампанским в руках поблагодарили министров иностранных дел Громыко и Амина, а также всех товарищей, принимавших участие в работе над договором.

Затем Косыгин и Амин, а также руководители соответствующих министерств и ведомств подписали соглашения об увеличении военных поставок и направлении в Афганистан дополнительного числа советских военных специалистов, соглашения о расширении объема торговых связей и оказании южному соседу всесторонней экономической помощи. Был также подписан план партийных связей между КПСС и НДПА.

Амин тоже времени зря не терял. На второй день визита он напросился на личную встречу с советским премьером Косыгиным. Переводил их беседу Дмитрий Рюриков. Изложение своего вопроса Амин начал с краткого исторического экскурса. Он напомнил Алексею Николаевичу, что в 1893 году, в ходе второй англо-афганской войны, Британия аннексировала часть территории Афганистана, и один из лучших афганских городов — Пешавар оказался в составе Британской Индии. Теперь этот город и бывшие афганские территории входят в состав Северо-западной пограничной провинции Пакистана. Почти семь миллионов пуштунов, а это примерно столько же, сколько их насчитывается в Афганистане, вынуждены считать себя гражданами другого государства, хотя они этого вовсе не хотят. Далее Хафизулла Амин выразил обеспокоенность недавним приходом к власти в Пакистане генерала Зия-уль-Хака. По его словам, реакционный проамериканский генерал с помощью своих «кураторов из Штатов» делает все возможное, чтобы погубить молодую афганскую революцию. Пакистанцы будут готовить и направлять в ДРА банды религиозных фанатиков-террористов. В этой связи товарищ Тараки и он, Амин, хорошо понимают: негоже сидеть сложа руки. Анализируя обстановку в Пакистане, «великий вождь всех пуштунов» товарищ Тараки и он, Амин, пришли к выводу, что режим Зия-уль-Хака не так уж прочен и держится только на штыках преданной ему части пакистанской армии. Против него, при соответствующих условиях — а это финансовая поддержка, передача стрелкового оружия, минометов, средств связи, транспорта, боеприпасов, — могут выступить пуштуны и белуджи, а также сторонники свергнутого генералом премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, плюс пакистанские коммунисты. Если бы Советский Союз предоставил такую помощь, мы, афганцы, могли бы взять на себя функции ее доставки и распределения в Полосе независимых племен.

Алексей Николаевич Косыгин, который в отличие от Брежнева находился в хорошей форме и среди членов политбюро был, несомненно, лучшим «переговорщиком», сразу понял причины вчерашнего спектакля, разыгранного Тараки. Демонстративно заявив о своем нежелании говорить на языке дари, афганский лидер решил тем самым заметно и громко продемонстрировать свой «пуштунизм». Да, видимо, именно эту тему афганские руководители захотели сделать ключевой в ходе их визита в Москву. Договор о дружбе — это для них дело решенное, рутинное, они никогда не сомневались в том, что СССР станет их главным другом и спонсором. Но, судя по всему, амбиции гостей простираются гораздо дальше существующих сегодня афганских границ. Хотя это, конечно, очень странно: сами жалуются на обилие серьезнейших проблем во всех сферах жизни, да и та информация о внутреннем положении Афганистана, которой мы располагаем, не внушает ни малейшего оптимизма, и при этом — столь дерзкая идея фактически объявить войну соседнему государству. Причем с очевидным нашим участием. Мы начинаем поддерживать пакистанских пуштунов, белуджей и прочую оппозицию. Об этом сразу становится широко известно. Правительство Пакистана высказывает свое справедливое возмущение подрывной деятельностью, которую СССР ведет на его территории. Немедленно осложняются отношения с США и их союзниками. Шансы на успех этой акции ничтожные, зато головная боль — на многие десятилетия.

Косыгин внимательно посмотрел на Амина. Либо этот человек чрезвычайно наивен в вопросах большой политики, либо… это какая-то провокация.

Председатель правительства спокойно и твердо ответил, что осуществление подрывной деятельности на территориях суверенных государств — пусть даже эти государства занимают по отношению к СССР и дружественным ему странам враждебную позицию — противоречит принципам советской внешней политики.

В тот же день в «Зимнем саду» Кремля «с глазу на глаз» встретились Брежнев и Тараки. Рюриков, который и здесь выступал в роли переводчика, был готов к любым неожиданностям. Однако афганский руководитель, видимо, уже предупрежденный Амином о жесткой позиции премьера, ничего «такого» не наговорил. Он лишь повторил сказанное час или два назад его заместителем. При этом не стал вдаваться в историю англо-афганской войны. Леонид Ильич, выслушав, покивал головой, хотя, скорее всего, не понял, в чем состоит проблема и чего хочет от него гость. По сути обращения афганского лидера генеральный секретарь никак не высказался, однако обещал, что вопрос, затронутый Тараки, будет внимательно изучен.

Чтобы дать руководителю ДРА высказаться перед представителями Запада и заявить о себе, в программу визита по инициативе Громыко была включена встреча с высокопоставленными иностранными дипломатами, аккредитованными в Москве. Тараки, для которого английский язык был почти родным, стал выступать перед дипломатами на пушту. Посол Афганистана в СССР Пактин довольно хило переводил его речь на русский. Похоже, Тараки не знал, о чем нужно говорить с дипкорпусом. А может, недостаточно выспался после вчерашнего ужина. Почему-то его слишком увлекла тема дипломатической неприкосновенности. Трясущийся от напряжения Пактин переводил на русский язык: «У каждого из вас есть дипломатический иммунитет. Посла нельзя арестовать, посадить в тюрьму. Поэтому посол должен хорошо работать и давать объективную информацию своему правительству». После этих слов в зале послышались смешки. Те дипломаты, которые были знакомы с фрейдовской теорией опечаток и оговорок, сразу же поняли проблему: в Афганистане утвердился жестокий режим репрессий, и Пактин боится за свою жизнь.

В закрытом меморандуме, подготовленном ЦК КПСС по итогам визита, в целом положительно оценивались его результаты. Было подчеркнуто, что отношения между СССР и ДРА приобрели качественно новый характер, базируются теперь на классовой основе, проникнуты духом товарищества и революционной солидарности. Руководству ДРА было сказано, что оно может твердо рассчитывать на нашу помощь и поддержку в деле революционного переустройства афганского общества.

Интересно, что авторы этой секретной записки не обошли и деликатный момент, связанный с просьбами Тараки и Амина оказать им поддержку в борьбе за Великий Пуштуни-стан. «Афганские руководители выразили озабоченность антиафганской деятельностью, осуществляемой с территории Пакистана, и сделали определенный акцент на разногласии с этой страной по вопросу о судьбе пуштунов и белуджей, — говорилось в цековском документе. — С нашей стороны в тактичной форме было сказано о нецелесообразности применения любых крайних мер, что может быть использовано внешними и внутренними врагами Афганистана».

Как-то вечером Старостину сказали, что завтра регулярным рейсом «Аэрофлота» в Кабул прилетает профессор Московского университета Николай Александрович Дворянков. Валерий понял, что надо отложить все дела и ехать встречать ученого.

Дворянков был давним другом Тараки. Когда они познакомились, Тараки был известен в Афганистане лишь как начинающий писатель, автор «слезливых» повестей и рассказов о нелегкой жизни афганских бедняков.

Дворянков был профессором с мировым именем, автором многих научных работ, преподавателем Московского университета, а по общественной линии занимал должность заместителя председателя Общества советско-афганской дружбы. Этот умный, обаятельный и напористый человек имел много друзей в государственных структурах СССР, в основном из числа своих бывших студентов и аспирантов. Перед ним легко открывались двери во многие кабинеты МИД и ЦК КПСС.

Когда Тараки еще только начинал свою политическую карьеру, именно Дворянков организовывал ему приглашения в СССР. Будущего руководителя Афганистана то приглашал Союз писателей, то Общество советско-афганской дружбы. Через свои возможности профессор договаривался о бесплатном лечении афганского друга на курортах Кавказа, о публикациях его сочинений в Азербайджане. Другими словами, о Тараки в Москве узнали благодаря Дворянкову.

И теперь, став главой афганского государства, Тараки не забыл о том, сколько хорошего сделал для него советский ус-таз[24]. Через свою администрацию он послал в МИД СССР приглашение Николаю Александровичу посетить Афганистан в качестве его личного гостя.

В кабульском аэропорту Николая Александровича встречали какие-то суетливые офицеры из секретариата главы государства. Был там также президент Академии наук ДРА (бывший аспирант Дворянкова) Нурзай. Валерий Старостин, тепло поздоровавшись с профессором, договорился о том, что отвезет гостя из отеля в наше посольство.

Дворянков, как и большинство других визитеров из Союза, поселился в гостинице «Кабул». Отсюда Старостин повез Николая Александровича в советское посольство на встречу с Пузановым. Однако профессор недолго пробыл в кабинете посла. Вышел оттуда весь красный, матерясь и чертыхаясь. На обратном пути в гостиницу он передал Старостину так расстроивший его разговор.

Пузанов: «Ну, как, Николай Александрович, мы условимся с вами относительно посещения Тараки? Когда он сможет нас принять?»

Дворянков: «Александр Михайлович, я вас, возможно, не совсем точно понял. Вы, что, хотите ехать на встречу с Тараки вместе со мной?»

Пузанов: «Конечно, а как же иначе?»

Дворянков: «Тараки пригласил меня одного, как своего близкого личного друга. А вы-то здесь при чем? Извините, но на встречу поеду я один или я вообще никуда не поеду!»

— Да, круто вы завернули, — прокомментировал Старостин ход беседы с послом. — Похоже, вы нажили себе очень опасного врага.

Едва они зашли в номер гостиницы, где остановился ученый, как раздался, видимо, уже не первый телефонный звонок. Чиновник из администрации главы государства сказал, что лимузин с охраной готов доставить Николая Александровича в резиденцию председателя Революционного совета.

Пока ждали машину, Старостин обратил внимание Дво-рянкова на свежий номер афганской англоязычной газеты «Кабул таймс». На первой странице газеты был помещен фотоснимок: за огромным «председательским» столом находился блаженно улыбающийся «великан» — Тараки, а по краям другого длинного стола, образующего букву Т, сидели, восторженно глядя на вождя, «лилипуты» — члены правительства ДРА.

— Вот видите, Николай Александрович, что за фотографии публикуют в афганских газетах, — гневно сказал Старостин. — Просто дурь какая-то. Когда мы сегодня ездили вместе с вами в посольство, помните, я показывал портреты «великого лидера», развешанные по всему городу? Вы обратили внимание — на них глава государства расплывчато изображен зелено-голубой краской. Голова торчит из гофрированного воротничка, как у средневекового испанского короля или как у Тартюфа какого-то. И притом на лице у него все та же самая идиотская улыбка. Как это объяснить? Уж не означает ли массовое тиражирование таких изображений попытку кого-то из окружения Тараки скомпрометировать главу государства, представить его населению страны в качестве слабоумного старичка-маразматика. А может быть, он и на самом деле не способен адекватно воспринимать действительность?

— Валерий, ты привык всех и все подозревать. Я понимаю, это твоя профессия. Однако я почти уверен, что такой образ — образ простого, добродушного человека из народа — умышленно создается афганской пропагандой, чтобы подчеркнуть контраст с почти никогда не улыбавшимся, мрачным и высокомерным аристократом Даудом. Я думаю, что такой образ может импонировать представлениям афганских «низов», рабочих и крестьян.

— А газета «Кабул таймс» на английском языке издается для кого? Для афганских рабочих и крестьян? — съязвил Старостин.

Дворянков не успел ничего ответить. В дверь вежливо постучали. Молодой офицер с пышными усами, адъютант главы государства, пригласил профессора спуститься к машине. Профессор взял лежавший у него в номере большой портфель, набитый подарками, и направился к двери, на ходу отдавая ключи от номера Старостину.

Прощаясь с Дворянковым, Валерий попросил его позвонить, как только профессор закончит визит и вернется в гостиницу.

Звонок от Николая Александровича раздался только на следующее утро, часов в десять. Дворянков возбужденно сказал, что десять минут назад, когда он возвращался из Дворца народов в автомашине Тараки к себе в гостиницу, произошло дорожно-транспортное происшествие. Возможно, готовился теракт против главы государства. Однако никто не пострадал. Водитель автомашины, наехавший на лимузин председателя Ревсовета, задержан, и ведется дознание.

Оперработник тут же направился в гостиницу, заскочив, однако, домой и захватив там сумку-холодильник с пивом.

Николай Александрович, немного смущаясь, рассказал, что встретились они с Тараки очень тепло. Пили весь вечер и всю ночь виски «Квин Анн». Закусывали пловом и кебабом. Тараки держался очень запросто. Обращались друг к другу, как и прежде, на «ты». Вспоминали былое, читали стихи на пушту, шутили.

За столом в доме Старостина беседа продолжилась весьма оживленно.

— Визит к Тараки укрепил мою уверенность в том, что Апрельская революция все больше набирает силу, — не просто сказал, а как-то сразу задиристо заявил Дворянков. — И свидетельством тому, прежде всего, является сокрушительный разгром первого и самого опасного эшелона внутренних врагов-парчамистов.

— Николай Александрович, ну сокрушили халькисты этот «первый эшелон», а дальше что? За ним пойдут второй, третий, четвертый и следующий эшелоны. Власть нового режима пока еще очень слаба. Поэтому, как мне кажется, Тараки и его соратники зря лишили себя поддержки Кармаля и его сторонников. Я думаю, что на нынешнем этапе им следовало бы опираться на широкий фронт демократических и патриотических сил, а не ограничивать свои возможности опорой на малочисленную секту пуштунов-халькистов.

Услышав слово «секта», Дворянков обиделся. На его пухлых губах выступила белая пена гнева:

— Сейчас ты говоришь, прямо-таки как твой посол Пузанов. Ты что, не учил историю? Ты не знаешь, что настоящая революция не может опираться на широкий фронт, на демократию? В любой части мира, в любой стране, и особенно в Афганистане. Если здесь начнется демократия, то революции никогда не будет, а будут только пустые споры и разговоры о ее необходимости и о разных путях ее осуществления. Настоящая революция может произойти лишь тогда, когда в определенной части общества некой политической партией будет насаждено беспрекословное уважение к железной воле тех сил, которые стремятся совершить революцию. Революция — это величайшее насилие. Иногда следует поступать очень жестоко, потому что каждый человек должен понимать, что если он не поддержит революцию, его просто-напросто убьют. Настоящей революции нужно, чтобы на главных площадях городов без остановки работала гильотина.

— Да-а, — протянул несколько обескураженный таким напором Старостин. — Вы говорите, что революции необходимы жертвы, что должны работать гильотины. Но ради чего? Зачем военные в Афганистане убивали друг друга? Зачем лилась кровь? Я это видел своими глазами. Мне было больно и страшно это видеть. Зачем умерли эти люди? Какие позитивные результаты достигнуты в течение тех месяцев, которые прошли после 27 апреля? Где те цветы, которые должны были бы взойти на земле, пропитанной кровью?

— Все эти жертвы принесены ради воплощения в жизнь прогрессивнейшей для Афганистана программы «Основные направления революционных задач». Ты помнишь, она была принята на двенадцатый день после революции.

— Да, эту программу приняли. Я ее читал и даже частично помогал переводить на русский язык. Программа действительно хорошая, хотя ее название сформулировано не совсем грамотно и текст довольно корявый. Однако на сегодняшний день она остается не более чем декларацией, шаманским заклинанием. А где воплощение или хотя бы попытки воплощения этой программы в жизнь? «Пароле, пароле, пароле»[25], — пропел Старостин, пытаясь подражать интонациям популярной в то время французской примадонны Далиды.

— Прежде всего, ее смысл — в провозглашении важнейших для этой страны декретов Революционного совета, — учительским тоном пояснил Дворянков. — Валера, ты разве не знаешь, что начаты небывалые в истории Афганистана преобразования? Что скоро эта страна преобразится! Превратится из забытого миром уголка разбоя и нищеты в передовое социалистическое государство!

— Где? В текстах телеграмм, направляемых в Москву от наших партийных советников? В речах афганских вождей? В их декретах?

— Да чем же тебе так не нравятся эти декреты?

— Хорошо, давайте читать! — Старостин взял с полки, разделявшей холл и столовую, папку с материалами. — Вот декрет № 1. Он провозглашает создание Демократической Республики Афганистан и тут же утверждает в стране однопартийную систему. Я, честно говоря, как советский человек, как член КПСС, не против однопартийной системы. Я допускаю, например, что однопартийная демократия может быть не хуже двухпартийной или многопартийной буржуазной демократии. Однопартийная система была законодательно закреплена как «отвечающая чаяниям и традициям афганского народа» до Апрельской революции еще в конституции Мохаммада Дауда. Тараки здесь не придумал ничего нового. Жаль только, что эта афганская однопартийность так больно ударила по бывшим соратникам — парчамистам и другим нежелательным элементам.

— Да, но они, эти парчамисты, готовили заговор. Тараки вчера вечером говорил мне об этом. Они готовили военный переворот.

— Ладно, Николай Александрович, оставим парчамистов. Давайте пойдем дальше. Рассмотрим декрет № 2. Арестованы и лишены гражданства и имущества оставшиеся в живых в Афганистане члены королевской семьи. Дорогой Николай Александрович, как вы считаете, соответствует ли национальному духу и понятиям афганского народа такой акт, как лишение гражданских прав, а главное, лишение имущества представителей монаршего клана из племени мохаммадзаев? Кому, как не вам, должно быть известно, что на протяжении почти полутора веков вожди мохаммадзаев боролись за независимость страны. Именно благодаря доблести и патриотизму этого клана Афганистан никогда не был колонией Британии. Афганские войска под руководством национальных героев из этого племени успешно противостояли англичанам в трех войнах. А тут появляется некий безродный гильзай из племени тараки и объявляет потомков народных вождей предателями родины, отбирает у них собственность. Как это расценят все другие афганцы?

Дворянков глубоко задумался, отчего не только его сократовский шишковатый лоб, но и даже лысина сморщились.

— После того как был принят этот второй декрет, — продолжал Старостин, — состоялась выставка-продажа вещей семьи короля Захир-шаха и президента Мохаммада Дауда. Мы с Тамарой были на ней. Перед входом на эту выставку-продажу на пороге лежал ручной работы ковер с портретом бывшего президента Афганистана, поднесенный ему в знак любви и уважения жителями то ли Баглана, то ли Мазари-Шарифа. Устроители выставки предполагали, что, входя в павильон, каждый посетитель должен наступить на лицо Дауда, вытереть об него свои грязные ноги. Я не понимаю, что это за стремление к осквернению образов поверженных врагов? Афганцам, насколько я знаю, такое не было свойственно. Мы, конечно, не стали наступать на этот ковер. И многие афганцы поступили точно так же.

На этой выставке-распродаже лежали разные вещи: одежда, обувь, посуда, ювелирные украшения. В основном, дешевка и какая-то рухлядь. Зрелище было грустное. Все посетители — и афганцы, и иностранцы — удивлялись скромности афганского монархического клана. Там я встретил своего старого приятеля Ленокса, он американец, сотрудник резидентуры ЦРУ. «Купил что-нибудь?» — спросил он. Я показал ему пижамную куртку, которую Мохаммад Дауд якобы надевал на себя, когда приходил домой с работы. Купил я ее за копейки, но и тех копеек она не стоила. Эта куртка интересовала меня только как сувенир. Ленокс показал мне два жидковатых серебряных колечка с камушками-лазуритами и кофейную чашечку Ленинградского фарфорового завода имени Ломоносова, купленные им на этой выставке. «Да, не слишком шикарно жили семьи короля и Дауда», — сказал я ему. Однако Ленокс возразил. По его словам, имущество, которым владела кабульская монархическая семья, оценивается в миллионы долларов. Однако оно на эту выставку не попало. Поскольку его разворовали афганские революционеры…

Дворянков сперва хотел возмутиться словам Валерия, но потом тихо сказал:

— Неужели ты думаешь, что Тараки мародерствовал?

— Я не допускаю такой мысли. Но также не исключаю, что кто-то, Амин, например, или какие-то офицеры изрядно поживились. Однако это скучно. Давайте лучше вернемся к обсуждению декретов.

В соответствии с декретом № 3 даудовская конституция аннулируется. И все законы, принятые ранее, «кроме тех, которые не противоречат целям и задачам Апрельской революции», упраздняются. Странная формулировка. Будто, принимая некоторые свои законы, Дауд думал о целях и задачах революции, в ходе которой он будет убит. В соответствии с этим декретом, функции и полномочия Верховного суда передаются Высшему судебному совету ДРА, подотчетному в своей деятельности Революционному совету. Прерогативы верховного судьи передаются министру юстиции. Военно-революционный трибунал будет подчиняться Революционному совету. Из этого вытекает, что новый афганский режим отказался от принципа разделения трех властей и сосредоточил всю власть в Революционном совете, то есть в руках одного человека — Тараки.

— Валера! А ты как думаешь, построили бы мы социализм в СССР, выиграли бы мы Великую Отечественную войну, если бы власть не была сосредоточена в руках одного человека — Сталина?

— Но СССР и Афганистан — это разные страны. У нас разная история и разная судьба. И потом, когда была революция в нашей стране, и когда произошел переворот в Афганистане? За это время мир изменился! Мне кажется, мы не можем допускать «параллельного» восприятия истории. Точнее, я хочу сказать, что мы не должны, не имеем права, переносить исторический опыт Советского Союза на афганскую почву.

Дворянков сначала задумался, а потом, видимо, устав от нудного общения со Старостиным, стал рассказывать Тамаре о своей второй женитьбе. В 54 года он после смерти первой жены вновь стал молодоженом. Старостин, грозно взглянув на жену, не унимался:

— А теперь, Николай Александрович, давайте поговорим о декрете № 4, который утверждает государственную символику Афганистана. Государственный флаг — красный. Это цвет пуштунов и всех арийских народов. Афганцы, насколько мне известно, принимают такой цвет охотно. Однако взгляните на герб. Зачем на нем надпись — «хальк», то есть название правящей партии? Представьте себе, чтобы на нашем государственном флаге красовались бы буквы «КПСС». Я полагаю, что на флаге ДРА было бы уместнее поместить какой-то символ — пусть горного орла, снежного барса или козерога — или нечто вроде универсального лозунга, взятого из стихотворения Аджмаля Хаттака или из стихотворения какого-нибудь другого всем известного классика афганской поэзии.

— Да, — задумчиво сказал Дворянков. — Тут наши друзья немного недодумали, недоработали. И я им в этом не помог. Могли бы быть и более интересные варианты. Ну, ладно, переходи теперь к 5-му декрету, — тыкая вилкой по тарелке, чтобы зацепить кусочек шашлыка предложил профессор.

— Декрет № 5 как бы окончательно решает судьбу членов бывшей королевской семьи, находящейся теперь в Италии. Двадцать три человека из этой семьи, в том числе король Захир-шах, бывшая королева Умайра, наследный принц Ахмад-шах и множество других царедворцев и, прежде всего, зять короля, бывший командующий кабульским гарнизоном Абдул Вали, объявлены изменниками родины и лишены афганского гражданства. Нужно ли было издавать такой декрет, если за ним видится только страх и ложь. Никто из них, членов королевской семьи, не намеривался приехать в Афганистан и тем более бороться против установившегося на их родине халькистского режима. В Европе им хорошо. Ну а если бы кто-то из них и пожелал выступить против халькистов, то начал бы борьбу, не считаясь с декретом Тараки. Как, например, это было весной 1929 года, когда Надир-хан и его братья Шах Махмуд-хан и маршал Шах Абдул Вали Гази, собрав ополчение из пуштунских племен, направились на Кабул, чтобы свергнуть бандитский режим Бачаи Сакао.

Дворянков спорить не стал. Затем Дворянков и Старостин, положив перед собой довольно объемный текст декрета № 8, стали вникать в его содержание.

Это был «Декрет о земельной реформе». Он вводил всеобщее ограничение размеров землевладения для одной семьи тридцатью джерибами (6 га) земли первой категории (сады, виноградники, поливная земля, дающая два урожая в год) или эквивалентного количества земли других категорий. Все излишки сверх этих пределов подлежали изъятию без какого-либо выкупа. Безвозмездно землю получали безземельные и малоземельные крестьяне, батраки и неимущие кочевники, если они давали обязательство лично возделывать полученный надел.

Предусматривалось изъятие полученной по декрету земли, если, получив надел, крестьянин не начнет его обработку в течение трех месяцев. Землю, полученную по декрету № 8, не разрешалось дробить на участки менее пяти джерибов, закладывать, сдавать в аренду или продавать. Исключение делалось лишь для женщин и малолетних детей, если они окажутся единственными членами семьи и не смогут обрабатывать принадлежащую им землю. В этом случае допускалась сдача ее в фиксированную или издольную аренду. В дополнение к женщинам и детям, неспособным обрабатывать землю, право сдачи своего надела в аренду, получали также государственные служащие, ремесленники.

Распределяться должна была та земля, которая отчуждалась у лиц, имевших участки площадью более тридцати дже-рибов, государственные земли, земли королевской семьи, а также земли, осваиваемые в результате строительства ирригационных проектов, но не пригодные для создания на них государственных ферм. Особо оговаривалось, что не будут изыматься вакуфные (принадлежащие мечетям) земли. В декрете устанавливалась также очередность наделения землей. В первую очередь правом на ее получение пользовались безземельные крестьяне, обрабатывающие помещичью землю, подлежащую отчуждению у помещиков и распределению, а в последнюю, шестую, очередь — безземельные крестьяне и кочевники из других провинций, в случае если для них не найдется свободной земли в их провинции.

В ходе земельной реформы планировалось как можно скорее объединить крестьян в кооперативы предоставить отдельным крестьянам и кооперативам банковские ссуды на льготных условиях для приобретения сельскохозяйственных орудий, удобрений и сортовых семян. Предполагалось также создание пунктов по ремонту сельскохозяйственной техники и товариществ по продаже производимого кочевниками мяса и молока, расширение сети крестьянских касс взаимопомощи и т. д.

— Что же, неплохой документ, — сказал, закончив его чтение, Дворянков — Есть, конечно, недочеты, но, по-моему, цели поставлены благие. Декрет должен как-то упорядочить землевладение, уменьшить эксплуатацию беднейших слоев крестьянства, стимулировать развитие сельского хозяйства и таким образом повысить благосостояние населения. Главное, чтобы он разумно выполнялся.

— А как вы думаете, не приведет ли изъятие излишков земли к дроблению и банкротству больших помещичьих высокопродуктивных хозяйств?

— Я уже сказал, что земельная реформа должна разумно осуществляться. Почему бы такие хозяйства, о которых ты говоришь, сразу же не преобразовать в кооперативы?

— А захочет ли помещик, который раньше владел этой землей, становиться членом кооператива?

— Ну, можно в кооперативе обойтись и без такого помещика.

— Хорошо… Но как же поступит такой помещик? Ведь нужно учитывать, что у многих богатых землевладельцев есть множество слуг-ноукеров, вооруженные отряды, которые этот помещик содержит, и сыновья-офицеры в армии. Помещики, как правило, имеют связи с представителями высшего духовенства. Им привыкли подчиняться мирабы, распределяющие воду по полям. Знаете, Николай Александрович, иногда мне кажется, что реформы правительства Тараки нарочно провоцируют народ на борьбу с новым режимом.

— Ну, это ты, Валера, слишком. Да, есть некоторая спешка, есть стремление во всем подражать нашему революционному опыту, есть недостаточный учет афганских традиций. Мало ведется разъяснительной работы в провинциях и уездах. Но говорить о том, что издание этих декретов провоцирует крестьян на антиправительственные выступления, я бы не стал.

После обеда Старостин отвез профессора в гостиницу «Кабул».

17 декабря 1979 года Николай Александрович Дворянков умер от сердечного приступа. Он пережил своего афганского друга Тараки всего лишь на два месяца.


Отель «Кабул». Тайна номера 117

В среду 14 февраля рано утром корреспондент ТАСС (а по основной работе сотрудник резидентуры КГБ) Леонид Бирюков приехал в центр города на заранее обговоренную встречу со своим афганским другом. Этот друг не был его агентом, но охотно делился информацией с Бирюковым, как, впрочем, и большинство других афганцев, искренне тянувшихся к советским гражданам. Возможно, эти афганцы всех советских граждан, работавших в Кабуле, считали офицерами разведки, а потому полагали своим долгом оказывать им посильную помощь. Ты поможешь, и тебе помогут эти всесильные шурави[26]

Визави Леонида в это морозное солнечное утро был один из чиновников министерства информации, курировавший афганское информагентство. Однако только они расположились в офисе рядом с отелем «Спинзар» и приступили к неспешному утреннему чаепитию, как хозяина кабинета срочно попросили к телефону. Закончив разговор, он вернулся к гостю очень возбужденным.

— Извините, товарищ Бирюков, — объяснил афганец. — Только что неизвестными лицами захвачен американский посол Адольф Дабс. Он сейчас, как заложник, находится в гостинице «Кабул».

— Вот это новость, — присвистнул Леонид. Он набрал номер телефона советского посольства. Там еще ничего не знали об инциденте с Дабсом.

В то утро глава американской дипмиссии как обычно вышел из своей резиденции, расположенной в элитном районе Шахре нау, и направился к уже поджидавшему его автомобилю. Дабс был вышколенным чиновником, прошедшим через все ступени на пути к должности посла. В КГБ существовало устойчивое мнение, что он имел какое-то отношение к разведке, но формально вся биография Дабса была безупречно чистой: только служба в Госдепе. Не придерешься.

Водитель-афганец предупредительно открыл перед Даб-сом заднюю дверь, и посол уселся на свое привычное место.

После чего Голь Мохаммад выразительно приподнял густую седеющую бровь:

— В посольство?

— Да, двигай, — мягко и властно сказал Дабс, как и подобает Чрезвычайному и Полномочному послу Соединенных Штатов Америки.

Автомобиль с развивающимся звездно-полосатым флагом на капоте солидно поплыл по припорошенной снегом улице Кабула. Вот справа — магазин «Хамиди», слева — пакистанское посольство, справа — Чикен-стрит, слева — лавки антикварных товаров Абдулкаюма и Абдулкарима. Вот перекресток, рядом с которым Американский культурный центр…

Стоп!..

По телу посла пробежала дрожь, какая бывает перед прыжком в холодную воду.

Афганский транспортный полицейский в серой войлочной форме жезлом регулировщика велел им остановиться.

Стоп!

Водитель в зеркало заднего вида вопросительно посмотрел на шефа. Посол кивнул: остановись!

Полицейский склонился к автомобилю:

— Мы должны досмотреть вашу машину, саиб, — сказал он на дари.

Дабс, стараясь подавить раздражение, обреченно кивнул: осматривайте. Вообще-то он мог и не соглашаться, дипломатический иммунитет давал ему право на это, но в последние месяцы такие остановки на кабульских улицах стали привычными, и посол относился к ним как к неизбежному злу. Ну, заглянет этот полицейский сейчас в салон, потом, возможно, попросит водителя открыть багажник. Убедится, что все чисто и позволит им ехать дальше. Делов-то… Однако в этот раз полицейский повел себя как-то странно. Он вдруг резко и неуклюже рванул почему-то не запертую на «глухой замок» заднюю дверцу машины. Через секунду он сидел рядом с послом, держа в руке револьвер. А еще через мгновение откуда-то вынырнули и ловко заскочили в машину двое других афганцев, облаченные в цивильную одежду. Один из них, играя барабаном револьвера и криво улыбаясь в неопрятные усы, буркнул водителю:

— Поезжай в гостиницу «Кабул».

Голь Мохаммад, так и не оправившись от шока, вцепился онемевшими руками в баранку. Он виновато взглянул в зеркало заднего вида. Однако посол сидел на своем месте спокойно и даже, казалось, улыбался.

— Поехали, — как-то равнодушно подтвердил Дабс.

Автомобиль плавно тронулся и через пару минут остановился возле центрального входа в отель. Афганцы, держа оружие наготове, провели посла в вестибюль.

За стойкой регистрации, расположенной справа от входа, стоял пожилой хазареец-администратор. Он глупо улыбался. С администратором беседовал молодой человек лет двадцати трех, одетый в темно-синюю потертую куртку. Этот человек, завидев вошедших, сразу же молча присоединился к ним, показывая, куда идти. Поднялись на второй этаж, в номер 117. Когда шли по мраморной лестнице, посол на мгновение оглянулся. Через окно вестибюля он увидел, как его автомобиль беспрепятственно двинулся в сторону площади Пуштунистана, по направлению к посольству США.

Часы в вестибюле показывали без десяти девять утра.

* * *

Помощник советского посла по вопросам безопасности Сергей Бахтурин, придя в этот день на работу, сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Встревоженное лицо дежурного. Какая-то нервная суета. В холле он встретил сотрудника 9-го управления КГБ майора Кутепова, отвечавшего за охрану высших афганских руководителей. Тот тоже выглядел озабоченным.

— Юра, у нас неприятности? — поинтересовался Бахтурин.

— А ты что, еще ничего не знаешь? Какими-то неизвестными лицами захвачен американский посол Дабс. Его с девяти часов удерживают в гостинице «Кабул».

— Опа! — тут и Бахтурин едва не потерял дар речи. Гостиница «Кабул» находилась в самом центре города и была излюбленным пристанищем для командированных из Союза. Там и сейчас проживали человек тридцать: советники, журналисты, дипломаты, военные… Некоторые с семьями. А сотрудник внешней контрразведки ПГУ подполковник Бахтурин как раз отвечал за безопасность советской колонии. Конечно, судьба американского посла ему тоже была небезразлична, но, сказать по правде, его больше волновали в тот момент наши сограждане.

— Юра, ты иди к Богданову, доложи ему обстановку. А я к Александру Михайловичу и к Осадчему. Через десять минут встречаемся здесь же.

Пузанов не стал задавать лишних вопросов.

— Давай, Сергей Гаврилович, направляйся туда и постарайся эвакуировать наших в безопасное место. Если потребуется моя поддержка, сразу звони.

На «Тойоте» Кутепова поехали в центр. К этому времени все подъезды к отелю уже блокировала полиция. Их машину дважды останавливали, но убедившись, что внутри шурави, сразу давали «зеленый свет».

Зайдя в холл, они увидели у стойки консьержа полковника Клюшникова, советника по борьбе с уголовной преступностью при МВД Афганистана. Он лаконично поведал о том, что случилось и что сейчас происходит в отеле. По словам советника, террористы угрожают взорвать номер, если не будут выполнены их требования. А требуют они освободить из тюрьмы некоего Бахруддина Баэса, одного из руководителей группировки «Сетам-е мели»[27] известной также как организация Тахира Бадахши, предоставления им возможности выступить по телевидению и затем беспрепятственного вылета в другую страну в сопровождении американского посла.

— Кто этот Баэс? — уточнил Бахтурин. — И где он содержится?

— Да если бы я знал, — пожал плечами советник МВД. — Тарун говорит, что он почти парчамист, и намекает на то, что его нигде нет. Я это понимаю так, что его давно пустили в расход.

Рядом кучкой стояли американцы. Их офицер безопасности по имени Чарли подошел к Бахтурину:

— Коллега, у меня к вам просьба: пожалуйста, не предпринимайте никаких действий, которые могут угрожать жизни мистера Дабса.

— Я-то могу это обещать, но вам правильнее адресовать свое пожелание афганцам — они здесь хозяева, — ответил Бахтурин.

Операцией в отеле руководили люди из полиции (царан-дой), а командовали ими начальник царандоя майор Тарун и начальник штаба полиции Сайфутдин. Александр Клюшников тоже не оставался в стороне, афганцы то и дело обращались к нему за советом, и полковник охотно инструктировал коллег, причем явно со знанием дело. Так, когда террористы потребовали передать им пистолет, то Клюшников предложил согласиться, но у пистолета был оперативно сточен боек, то есть оружие стало негодным для стрельбы. Именно в момент передачи пистолета предполагалось ворваться в номер и освободить посла. Но в последний момент террористы, видимо, почуяв неладное, отказались открыть двери.

Постепенно руководители операции — а вместе с ними Клюшников, Бахтурин и Кутепов — переместились со второго на третий этаж, где было поспокойнее. Чарли все время, как заклинание, твердил, обращаясь к Бахтурину: «Постарайтесь обойтись без штурма. Тяните время. Ведите переговоры с террористами». Но своих вариантов освобождения посла не предлагал.

Неожиданно в гостиничном коридоре образовалось какое-то движение, и в холл вошли одетые в гражданские костюмы офицеры Главного управления по защите интересов Афганистана (АГСА) — спецслужбы, которая за несколько месяцев своего существования успела нагнать почти мистический страх на всех, кто по тем или иным признакам мог попасть в число «врагов революции». Появление афганских чекистов вызвало досадное беспокойство у майора Таруна. Самоуверенный щеголь, любимец Хафизуллы Амина, он прервал разговор с офицером безопасности американского посольства и быстро подошел к сотрудникам конкурирующей фирмы. Между ними состоялась довольно оживленная беседа на языке пушту. После этого ребята из АГСА исчезли так же незаметно, как и появились.

* * *

Утром 14 февраля Старостин приехал в посольство чуть позже обычного. Рабочий день уже начался. Путь в кабинеты дипломатов с разумным умыслом проходил мимо дверей протокольного отдела. Валерий заглянул туда, чтобы поздороваться с друзьями и узнать последние новости. Протоколь-щики выглядели слишком возбужденными и даже встревоженными. С таинственным видом один из них шепнул оперработнику, что американский посол Адольф Дабс захвачен террористами. Другой, порывшись в почте, вынул и передал Старостину конверт с письмом из посольства США. Продолжая путь к общей комнате резидентуры, Валерий столкнулся с одним из своих коллег. Тот сказал:

— Шеф спрашивал о тебе, зайди к нему.

Старостин сразу направился в кабинет Осадчего.

Вилиор Гаврилович, хотя и выглядел крайне озабоченным, не преминул по обыкновению приветливо улыбнуться Валерию. Вежливым жестом он пригласил его присесть и подождать, пока закончит разговор с офицером безопасности Сергеем Бахтуриным.

Усевшись, Старостин принялся сразу за два дела: начал читать полученное в «протоколе» письмо и слушать, о чем резидент говорит с контрразведчиком.

— Посол прав, вам надо срочно в гостиницу «Кабул». Там эти партийные советники, — Осадчий выразительно потер шею и по-свойски подмигнул Бахтурину. — Не дай бог с ними что-нибудь случится — нам потом несдобровать. Если потребуется эвакуация, то ни с кем этот вопрос не нужно согласовывать, принимайте решение на месте.

— Я знаю, уцепятся они в свои шмотки-манатки, и ничем их оттуда не выкуришь, хоть гостиницу будут взрывать, — мрачно предрек хорошо изучивший нравы совзагранработ-ников контрразведчик Бахтурин.

— А вы проявите твердость, — с нотками железа в голосе парировал Осадчий. — И еще, вы меня понимаете, посмотрите, за американцами. Кто приедет, что будут делать, с кем будут связываться? Ну, не мне вас учить. Желаю успеха!

Бахтурин, пожав руку Старостину, быстро вышел из кабинета. Валерий уселся на его место.

— Как вчера встретился с «Ваном»? — задушевно спросил Осадчий.

Старостин подробно, хотя, может быть, слишком эмоционально доложил о встрече с человеком, из которого со временем предполагалось сделать ценного агента советской разведки. Рассказал он и о беседе с Луизой Турко.

— А ты знаешь, что ее муж резидент ЦРУ? — спросил Осадчий.

— Да, вы говорили об этом на совещании. Вот она сегодня с утра прислала мне письмо.

Старостин положил перед Осадчим аккуратный листок бумаги. В письме Луиза еще раз напоминала о состоявшейся вчера беседе и дополнительно сообщала о том, что хочет пригласить советского археолога Сарианиди выступить перед представительницами секции востоковедения Американского международного женского клуба.

— Вот что, Валера! А ну-ка, быстренько разузнай насчет Сарианиди и звони ей, этой дамочке, домой. Поговори с ней, будто ничего еще не знаешь о захвате посла.

— А я действительно об этом ничего не знаю, — со скрытой обидой соврал Старостин.

— Я и сам знаю сейчас не больше тебя, так что рассказывать нечего. Давай, звони этой Луизе, а потом сразу же зайди ко мне.

За пару минут Старостин узнал, что археолог Сарианиди будет в Кабуле не ранее, чем через две недели. Затем он спустился в протокольный отдел (все звонки в город делались оттуда) и позвонил Луизе Турко домой. К телефону подошел ее муж, который бодрым, любезным голосом сказал, что его Луиза принимает ванну и позвонить ей можно минут через двадцать-тридцать. Через полчаса, примерно в 10 часов 20 минут, Старостин снова позвонил в дом Турко. И опять к телефону подошел муж, который сказал, что жена еще расчесывается. Однако через некоторое время Луиза все же взяла трубку, и разговор состоялся.

Затем оперативный работник вновь зашел в кабинет Осадчего.

— Интересно живут наши коллеги из ЦРУ, — несколько развязно резюмировал свой доклад Старостин. — В то время как их экселенс[28] мается в руках террористов, резидент американской разведки почему-то прохлаждается дома с только что помытой женой. Интересно…

Осадчий задумался и молча потер холеную, зеркальную лысину.

* * *

Город жил своей повседневной суетой. Леденящие душу сюжеты политической борьбы мало волновали тех, кто каждый день зарабатывал себе на хлеб. Разъездные торговцы вареной репой, свеклой и морковкой, заботливо закутав головы в шерстяные пледы, с трудом катили свои тележки, шлепая по размокающему снегу сандалиями на босую ногу. Служащие «Да Афганистан банка», расположенного напротив гостиницы «Кабул», привычно заняв рабочие места, виртуозно отсчитывали пачки старых, замусоленных купюр с изображением Мохаммада Дауда и новых, не очень солидных, но еще сохраняющих свежесть «халькистских» денег.

В коридорах и холлах гостиницы «Кабул» была непривычная суета. Везде сновали сотрудники царандоя. Это были не те полицейские — неопрятные, прыщавые, простоватые заморыши, которых можно было встретить на каждом углу города с автоматами ППШ или даже древними винтовками Бердана. Нет, царандой здесь был представлен рослыми, упитанными и уверенными в себе мужчинами, красующимися элегантной формой, пышными пуштунскими усами, вооруженными серьезным автоматическим оружием, оснащенными спецсредствами и защитной амуницией. Их особой гордостью были револьверы наиболее известных в мире марок — стволом за поясом брюк или в расстегнутых кобурах.

Тарун вернулся к стоявшим отдельной кучкой сотрудникам американского посольства. Чарли представил ему совет-ника-посланника Амстутца. Стараясь блеснуть своим знанием английского, подбирая термины из американских полицейских фильмов, глава царандоя стал вводить того в курс дела. Он повторил специально для дипломата условия, которые выдвигали террористы:

— Они требуют освобождения из тюрьмы и немедленной доставки в гостиницу своего товарища Бахруддина Ба-эса, — сказал Тарун. — Затем они хотят выступить перед иностранными журналистами и получить гарантию безопасного вылета в другую страну в сопровождении американского посла. На выполнение всех этих условий террористы дают нам чуть больше… — Тарун красноречиво посмотрел на недавно подаренные ему Амином часы «Омега-Женева», — чуть больше двух часов.

— Что вы намерены предпринять? — сухо спросил Ам-стутц, видимо, имея в виду условия, выдвинутые террористами.

Хитрый Тарун сделал вид, что понял его по-другому. Он стал рассказывать, что стены гостиницы очень толстые, кирпичные, а двери номеров сделаны из добротных дубовых досок и снабжены надежными замками. Поэтому штурмовать помещение номера со стороны коридора очень трудно и опасно для жизни посла. Однако он обо всем позаботился, и с минуты на минуту прибудут снайперы, которые будут размещены в «Да Афганистан банке», как раз напротив номера, в котором содержится захваченный посол. Кроме того, его люди поехали на склад за «спецсредством» — газом, который можно будет незаметно пустить под дверь комнаты и таким образом парализовать преступников. И, наконец, чтобы окончательно повернуть разговор в нужное ему русло, Тарун спросил американского офицера безопасности, какие меры в свою очередь будут предприняты со стороны американцев.

Американский офицер безопасности Чарли — худощавый, зеленолицый, подстриженный «ежиком» человек — явно нервничал и ждал, когда ему дадут наконец действовать. Он был лаконичен. Согласившись с тем, что штурмовать номер со стороны коридора слишком опасно, он сообщил: морские пехотинцы из охраны посольства попытаются в целях предварительного зондажа долезть с улицы до окна второго этажа. Тут же он подал знак стоящим поодаль четверым молодым, аккуратно одетым американцам и вместе с ними направился к выходу из отеля.

Полицейское оцепление, не позволявшее прохожим находиться возле центрального входа в гостиницу «Кабул», начало привлекать внимание зевак. На противоположной стороне улицы собрались группки разночинного люда. Несколько бездельников-мальчишек, присев на корточки возле стены банка, стали терпеливо ждать: а вдруг что-нибудь произойдет? Водители проезжающих мимо автомашин, рискуя вывихнуть шеи или совершить аварию, ничего не понимая, таращились в сторону вооруженных полицейских.

Наконец терпение уличных зевак было вознаграждено. Сначала возле входа в гостиницу быстро образовалась группа, состоящая из иностранцев европейской внешности и афганских полицейских. Затем от этой группы отделились три здоровенных долговязых парня с большой лестницей в руках, которые, пригибаясь и прижимаясь к зданию, задрав головы вверх, проследовали до определенного места. Там они осторожно приставили лестницу к стене, и один полез к окну второго этажа. Однако, достигнув лицом наличника, он никак не мог заставить себя заглянуть в окно.

Вскоре руководителям операции стало ясно, что никакие силы не заставят парня на лестнице заглянуть в окно. Ведь там, за стеклом, внутри комнаты, скрывалась смерть. Заглянешь — получишь пулю в лоб. А зачем? Отдавать жизнь за посла морские пехотинцы явно не хотели.

* * *

В случае с захватом Адольфа Дабса все было плохо.

Очень скоро и Бахтурину, и Клюшникову стало ясно, что террористы еще больше, чем удерживаемый ими посол, сами чувствуют себя заложниками. Заложниками ситуации, в которую они попали. Пленниками непосильного дела, за которое им не следовало браться. Казалось также, что здесь, в номере 117 гостиницы «Кабул», эти террористы не принимают решений сами, а исполняют чью-то злую волю. Если во время захвата посла они выглядели достаточно спокойными и собранными, то теперь, по-видимому, что-то сломалось, нарушилось, и для них начинала вырисовываться очевидность чего-то такого, что раньше ими не предусматривалось вовсе. Казалось, они все больше и больше распаляются, неминуемо приближаясь к состоянию нервного срыва, который может быть спровоцирован самым невинным поводом. А случись такой срыв, они, темпераментные азиаты, не станут искать оправданный ситуацией выход из положения, а напротив, поступят вопреки всякой логике и при этом, возможно, как загнанные хищники, с отчаянием бросятся на тех, кто пришел освобождать посла.

С другой стороны, и американцы тоже вели себя как-то странно. Словно бы они знают больше, чем сообщили советским офицерам. Словно они ждут какого-то запланированного, известного только им развития событий и при этом не сомневаются, что получится так, как они ожидают. Казалось даже, что освобождение посла для них не самое главное, а главное что-то другое, никому постороннему не известное.

Но и это еще не все то странное, что происходило утром 14 февраля в отеле «Кабул».

Казалось, что майор Тарун не только руководит операцией по освобождению посла, но и ищет выход из крайне щекотливого, очень неудобного положения, которое образовалось в связи со случившимся. Он несколько раз пропадал из поля зрения американцев и своих подчиненных, а затем возвращался опечаленным и еще более хлопотливым. Он уединялся со своими ближайшими помощниками, что-то им объяснял, о чем-то советовался. Тарун съежился, как прислушивающийся к опасному звуку зверь, когда Амстутц спросил, известно ли о захвате посла руководителям Афганистана и какова их реакция.

— Я звонил товарищу Амину, но его нигде не могут найти, — ответил майор, не то смущенный, не то раздосадованный этим вопросом.

Странные персонажи мелькали в коридорах и холлах отеля. Все происходящее напоминало танец. Танец-игру, танец-мистерию, ритуальный танец вокруг жертвенного костра, исполняемый несколькими противоборствующими шаманами, которые, повинуясь только ими слышимым ритмам, с помощью таинственных, едва заметных, непонятных посторонним движений и жестов обращаются к своим богам, моля их об удаче и изгнании злых духов, покровительствующих врагам. Возникало ощущение, что здесь образовалась иная реальность — недоступная уму реальность между жизнью и смертью.

Наиболее обыденно выглядели, пожалуй, только младшие полицейские — «гориллы», предназначенные для разрушения и убийства. Деловито, как бы примеряя силы, они все чаще посматривали на массивную дубовую дверь номера 117. Они, кажется, не верили в то, что в их стране возможно воспроизведение хитроумных трюков и тонких приемов, которыми владеют спецслужбы других, более развитых государств. И, видимо, они были не так уж далеки от истины.

Привезли баллоны с газом, подаренные афганской полиции органами безопасности ФРГ еще во времена правления Дауда, а может быть, и раньше. Подсоединили шланги, стали крутить краники. Вроде бы что-то включилось. Послышалось слабое шипение. И быстро выяснилось, что срок годности «спецсредства» давно истек, да и первоначально, видимо, оно не отличалось высоким качеством.

Приехали афганские снайперы. Их разместили в помещениях «Да Афганистан банка», через дорогу от отеля. Снайперы долго всматривались через оптику в указанное им окно, однако работать отказались, объяснив, что солнце ярко светит со стороны гостиницы и слепит стрелков.

Тарун и Сайфутдин время от времени подходили к дверям номера и через мегафон разговаривали с террористами. Полицейские пытались убедить захватчиков, что для выполнения назначенных ими условий предпринимаются все необходимые меры, но нужно, однако, время, чтобы решить некоторые возникающие технические проблемы. На самом деле, никто и не собирался идти навстречу бандитам. Да это было и невозможно, хотя бы потому, что Баэса, освобождения которого требовали захватчики, к тому времени уже не было в живых. Полиция просто тянула время в надежде найти какой-то выход из создавшейся ситуации. Скорее всего, ложь была понятна и тем, кто обещал, и тем, кто эти обещания выслушивал. Это делало переговоры заведомо пустыми, формальными по содержанию, вялыми, безвольными по эмоциональной окраске.

В двенадцатом часу американцы через Таруна попросили террористов дать им возможность поговорить с послом. Те согласились — при условии, что беседа будет проходить на английском языке. Судя по его голосу, Дабс не потерял присутствия духа, он разговаривал со своими дипломатами довольно бодро и даже пытался шутить. Посол сказал, что чувствует себя прекрасно и что захватившие его «джентльмены» ведут себя достаточно прилично. Бахтурин с Клюшниковым переглянулись: им казалось невероятным, что человек в такой ситуации ведет себя столь уверенно и даже безмятежно. Дабс словно был абсолютно убежден в благополучном исходе дела.

Крайнее нервное напряжение все более утомляло участников противостояния по обе стороны дубовой двери. Чувствовалось, что спектакль начинает надоедать, и все с тоскою ждут хоть какого-то финала.

Террористы первыми стали приближать сюжет к развязке. Один из них, стоя за стеной сбоку от дверного проема, высоким, срывающимся голосом прокричал, что срок, определенный для выполнения условий, подходит к концу и, если их требования не выполнят немедленно, угроза убить заложника будет приведена в исполнение. В ответ на это Тарун, нарочито отчетливо выговаривая слова и делая длинные паузы, сообщил, что трудности успешно преодолеваются. «Очень скоро вы получите доказательства доброй воли властей: в гостиницу уже везут Бахруддина Баэса».

Не вступая в спор и торги, мнимые полицейские согласились подождать еще десять минут. За дверью послышалась какая-то возня, громкие голоса. Похоже, захватчики о чем-то спорили между собой и что-то объясняли Дабсу.

Затем Тарун обратился к Амстутцу и Чарли:

— Нужно штурмовать через дверь. Я думаю, мы начнем атаку в ближайшие минуты. Других возможностей освободить господина Дабса не будет.

Офицер безопасности американского посольства сделал жест рукой, будто хочет категорически возразить. Однако сказанное им как-то не очень согласовывалось с таким решительным жестом.

— Попробуйте еще потянуть время, — без уверенности в голосе посоветовал он.

— А что нам это даст? С каждой минутой опасность расправы над послом становится все более реальной. Надо действовать.

— Но как же при этом будет соблюдена безопасность мистера Дабса? — с заметным волнением спросил Амстутц.

— Есть одна идея, — включился в разговор Клюшников.

Советник при МВД, оказывается, времени зря не терял. Он уже осмотрел гостиничный номер, аналогичный тому, где держали Дабса. Внимательно изучив помещение, зайдя в спальню и туалет, он придумал, как организовать операцию по освобождению заложника. Для этого Дабс должен был в обусловленное время попроситься у своих похитителей в туалет, который находился в глубине номера, справа от двери. Огнем из пулемета группа захвата разрушит дверной замок и затем ворвется в номер… План был хорош, но как послу сообщить о том, что в «час икс» он должен уговорить террористов отпустить его в туалет? Афганцы, захватившие дипломата, судя по всему, знали английский, значит, общение на этом языке было исключено.

— Какие языки, кроме английского, знает мистер Дабс? — спросил через Бахтурина полковник Клюшников.

— Русский, — ответил советник посольства Флейтн.

— И немецкий, — добавил посланник Амстутц. — Он, как и я, имеет немецкие корни.

— Очень хорошо, — обрадовался Клюшников. — Тогда я вас прошу еще раз поговорить с послом через дверь. Разговор начните по-английски, а затем так, чтобы эти ублюдки не поняли, скажите одну-две фразы по-немецки. Нужно, чтобы посол симулировал, будто ему стало плохо. Ну, понимаете? От нервного напряжения — рвота, понос. Нужно, чтобы он попросился в туалет, заперся и пробыл там, пока все не закончится.

Когда Тарун вник в детали этого плана, он заметно оживился.

— Мы согласны, — он передал посланнику мегафон. — Давайте, сообщите мистеру Дабсу, где он должен укрыться. Вот такие пироги, — зачем-то добавил он по-русски, обращаясь к советнику.

По лицу Амстутца пробежала тень. Он покорно взял мегафон и, поговорив с послом о его самочувствии по-английски, перешел на немецкий, скороговоркой произнеся несколько фраз. Так быстро и невнятно, как могут говорить люди только на своем родном языке. Но те, за дверью, сразу заметили подвох. Оборвав посланника на полуслове, они стали нарочито скандальными криками выражать свой протест. Как бы там ни было, появилась надежда, что нехитрый план удастся осуществить.

Однако очень скоро эта надежда испарилась. Посланные за ручным пулеметом полицейские где-то безнадежно застряли. Они появились у дверей злополучного номера только через двадцать минут, когда Дабс уже вынужден был покинуть свое убежище. Клюшников предложил подумать над другим вариантом.

Тем временем террористы потребовали собрать перед входом в «Кабул» иностранных журналистов и вызвать к ним на переговоры главу государства.

— Еще чего, — ухмыльнулся Тарун. — Надо кончать с ними. Штурм!

— Давайте еще раз обсудим, как действовать, — не согласился Клюшников. — И лучше это сделать не здесь. Слишком много чужих ушей.

Тарун, Сайфутдин, Клюшников, Бахтурин и Кутепов прошли в офис администратора отеля. Начальник царандоя сразу предложил перейти к решительным действиям, а именно — обрушить на дверь шквал огня, ворваться в номер, а там действовать в зависимости от обстоятельств.

— Но тогда вы должны отдавать себе отчет в том, что жизнь американского посла подвергнется большому риску, — сказал Клюшников. — При таком варианте у него практически не останется шансов уцелеть.

— Но других идей нет, — мрачно произнес Тарун. И стал кому-то звонить по телефону. Это «кто-то», видимо, был большой начальник. Они говорили на пушту. Впоследствии выяснится, что Тарун пожаловался начальнику на «самоуправство советника». По его словам, полковник Клюшников мешал полиции осуществить операцию по освобождению посла. Положив трубку, Тарун с победным видом передал советнику слова своего влиятельного собеседника: пусть этот шурави не вмешивается в наши внутренние дела.

Возмущенный до глубины души Александр Клюшников покинул помещение. Выйдя в холл, он дал волю своему возмущению:

— Принято опасное и неумное решение, при реализации которого американский посол может серьезно пострадать. Я пытался возражать, но меня с бранью отстранили от проведения операции. Лучше было бы предоставить террористам самолет и позволить им улететь вместе с мистером Дабсом в третью страну.

Тарун снова поднялся на второй этаж. Теперь он был единоличным вершителем судьбы дипломата. Выждав паузу, он подал знак, чтобы все, кто не участвует в штурме, отошли подальше от двери.

Амстутц понял: сейчас произойдет такое, что ему лучше не видеть, в чем ему лучше не участвовать. Он был опустошен и растерян. Он предчувствовал, каким будет финал. Глядя себе под ноги, чтобы не встретиться с кем-нибудь взглядом, посланник отошел в сторону холла.

К двери номера 117 быстро и тихо подошли офицеры в пуленепробиваемых жилетах и немецких касках времен Второй мировой войны. Один из них, самый рослый, с пулеметом Калашникова в руках, в упор дал короткую очередь по замку, запиравшему дверь. Щепки и искры посыпались сквозь пороховой дым. Другой офицер ударил по двери тяжелой кувалдой. Одновременно открыли огонь снайперы с балкона банка, расположенного напротив отеля. Дверь распахнулась. Полицейские обрушили шквал огня из автоматов в образовавшийся проход, а потом ловко заскочили внутрь. Вслед за ними с револьвером «Бульдог» в руке, непрерывно стреляя, в номер ворвался Тарун.

Штурм продолжался не более 15 секунд.

Террористы, похоже, не успели даже опомниться. Теперь один из них лежал на спине, ногами к двери. Видимо, удары пуль отбросили его на метр-другой назад. Он хрипел и корчился. Другой сидел на ковре, облокотившись на диван, зажав живот руками. Он был ранен, но жив. Его парализовали боль и страх. Глаза афганца смотрели неподвижно, как стеклянные, губы беззвучно шептали молитву. Тарун без колебаний выстрелами в голову добил обоих. Третий распластался на полу в стороне от ковра, спиною вверх. Он дергался в смертельных конвульсиях, производя шум ударами каблука по ножке стула. Неподалеку от него, забившись лицом в угол, правее входа в туалет, скорчившись и тяжело дыша, лежал посол Адольф Дабс. Из-под него быстро растекалась лужа крови. Тарун заметил, как кровь посла сперва сблизилась, а потом, как бы подумав, слилась с кровью умирающего террориста.

Американские врачи, которые позже произведут вскрытие тела Дабса, обнаружат, что в него попали десять пуль — автоматных и пистолетных. Две из них угодили в грудь, три — в голову. Следы сгоревшего пороха на теле и одежде указывали на то, что стреляли в посла практически в упор. Но кто это сделал? Американцы, присутствовавшие в отеле, в один голос утверждали, что никаких выстрелов в номере они не слышали. По всему выходило, что посол был застрелен при штурме. Причем, скорее всего, намеренно.

Офицеры быстро собрали оружие, лежавшее подле убитых. Подобрали неразбившиеся очки посла. Раскрыли портфель, лежащий рядом с Дабсом. В нем почему-то оказались полотенце, зубная щетка и другие туалетные принадлежности, которые человек берет с собой, отправляясь в дальнюю дорогу.

* * *

Известие о гибели американского посла сразу разнеслось по городу. Сначала в виде слухов. Потом оно было передано в дневных новостях по кабульскому радио и в вечерних передачах афганского телевидения. На следующий день все афганские газеты напечатали официальную информацию об этом инциденте.

Придя на работу, аналитик резидентуры Владимир Хотя-ев взял утреннюю газету «Анис». Поначалу он долго и внимательно разглядывал фотографии Дабса, а также убитых террористов, цепляясь глазами за все детали. Примерно так, как разглядывают любители головоломок картинки с надписью «найди 10 различий». Затем бегло просмотрел сообщение о том, что произошло в гостинице «Кабул». Газеты также публиковали биографию Дабса. Знакомясь с ней, Хотяев споткнулся о нечетко написанное персидскими буквами название германского города, где работал когда-то будущий посол. Володя не поленился спуститься в библиотеку посольства, где взял Большой атлас мира и принялся искать это название, перебирая возможные варианты: Гольмбах, Кольбах, Кольмбах… Ничего похожего не нашел. Решил остановиться на версии: Гольбах. Ясно, что не Гамбург.

Разобравшись с текстом, начал вникать в смысл опубликованного сообщения. Читал еще и еще раз, медленно, обдумывая каждое слово, пытаясь увидеть за строками официальной информации больше того, что позволено было сказать ее составителям.

Его Превосходительство Адольф Дабс был убит врагами афганского народа

С сожалением и скорбью мы получили известие о том, что вчера, около 12.30 после полудня, в результате перестрелки, спровоцированной несколькими террористами — врагами афганского народа — погиб Его Превосходительство Адольф Дабс, Чрезвычайный и Полномочный посол Соединенных Штатов Америки в Кабуле.

— Значит так, — стал размышлять Хотяев, — посол был убит (буквально, по тексту, застрелен) «в результате перестрелки, спровоцированной несколькими террористами…» Так кем же убит посол? Террористами или сотрудниками органов безопасности? От чьих пуль он погиб? Пока не говорится. А это существенно. Дальше.

Около 9 часов утра, когда Его Превосходительство направлялся из своей резиденции к месту работы, его автомобиль был остановлен неподалеку от Американского культурного центра. Четыре террориста, переодетые в форму транспортных полицейских, захватили посла и силой вынудили водителя поехать в отель «Кабул». Вооруженные террористы заставили посла войти вместе с ними в отель, где затем удерживали его в одном из номеров.

«Около 9 часов утра…» Время террористы выбрали правильно. В городе в эту пору деловая суета, бдительность тех, кто следит за безопасностью на улицах и в учреждениях, естественно, притупляется. Люди — животные дневные. Темнота их настораживает, а дневной свет действует успокаивающе, расслабляет. Дальше.

«Автомобиль был остановлен неподалеку от Американского культурного центра…» Странное место для захвата. Здесь по утрам бывает довольно много американцев. Они съезжаются на работу, паркуют машины. Бывает много других иностранцев. А что, если бы кто-то из них увидел, как афганские транспортные полицейские нагло останавливают посла в лимузине «под флагом», а потом лезут к нему в салон машины? Могли бы заступиться, попытаться устроить скандал. Стали бы разбираться. Могла произойти стрельба. Ведь возле Американского культурного центра имеется стационарный полицейский пост. В этом случае террористам было бы нелегко уйти. А может, есть причины, по которым они не боялись скандала? Или, может быть, они рассчитывали на дерзость, на неожиданность своих действий? Дальше…

«Четыре террориста…» Так!.. Авторы официальной версии хотят сказать, что все четыре террориста с самого начала и до конца были вместе. Зачем это нужно? Ясно. Это избавляет от необходимости объяснять, почему был убит парламентарий, которого в номере 117 гостиницы «Кабул» во время штурма не было. Ведь нам и многим другим известно, что он, живой и невредимый, сразу сдался афганским органам безопасности, чтобы сообщить условия освобождения посла. А его взяли и убили. Зачем? Если поступать по закону и по здравому смыслу, его нужно было бы допросить, потом судить. Хорошо, арестовали, допросили… А вдруг он во время допроса или на суде скажет то, что никто не должен знать? Вот потому-то, скорее всего, его и убили. Чтобы молчал.

Так, дальше. «Захватили посла и силой вынудили водителя поехать в отель…» Странно, зачем Дабс позволил водителю остановить автомобиль, зачем открыл дверь? Я не посол, и то, имея красный дипломатический номер, не подчинился бы такому приказу транспортных полицейских. Странно.

«Отель “Кабул”» Место, не самое удобное для длительного удержания заложника. В этот день там значительно усилили охрану — в связи с приездом официальной зарубежной делегации. Прямо напротив номера 117, на расстоянии тридцать метров, расположен балкон банка, с которого и просматриваются, и простреливаются гостиничные комнаты. Террористам было бы удобнее и безопаснее не запираться в номере отеля, а остаться в автомашине. Так было бы мобильнее. Подъехали куда надо вместе с послом, взяли своего друга Бахрудди-на Баэса, поехали подальше, высадили посла, пересели в другую машину.

«Компетентные органы безопасности приложили все усилия, чтобы вырвать посла целым и невредимым из когтей террористов, однако террористы не позволили сделать этого». А как же иначе? Кто же скажет, что чего-то не сделали, в чем-то просчитались?

«Террористы требовали доставить к ним некоего Бахруддина Баэса, которого вообще нет в Афганистане, и место пребывания которого не известно. Несмотря на проводившиеся переговоры, террористы все время продолжали настаивать на своем требовании, однако оно оказалось невыполнимым». Интересно, зачем и тем, и другим потребовалось «валять дурочку». Почему Таруну, который наверняка знал, что требуемого лица «вообще нет в Афганистане», не спросить у террористов: «Скажите мне, братцы разлюбезные, а где же мне искать этого вашего Бахруддина Баэса и как его лучше к вам доставить?» Предположим, Тарун действовал по методике «оттягивания времени». Мол, «подождите, детки, дайте только срок». А террористы? Почему они подходили к своему требованию как бы «формально»? Почему не спрашивали: «О, бача[29], как там на данный момент осуществляется выполнение наших условий?»

«Около 12:30 после полудня террористы стали угрожать немедленной расправой над послом в случае, если в течение 10 минут их требование не будет выполнено». Три часа спали и вдруг проснулись. Интересно, как можно выполнить за 10 минут требование, которое не выполнялось в течение трех часов? Несерьезно. Однако несерьезность не вяжется с драматизмом момента. Ведь на карту поставлены жизни и посла, и террористов. Как можно быть несерьезными в такой ситуации? Дальше…

«Сотрудники органов безопасности, получив эту категоричную угрозу, в течение десяти минут были вынуждены принять меры, необходимые для освобождения посла. В результате террористы стреляли в посла, и тот был ранен». Все похоже на правду, кроме того, что «…террористы стреляли в посла…» Ведь наши сотрудники говорят, что стреляли только полицейские. Однако эту ложь можно понять. Не могли же афганцы в официальном сообщении написать: «Извиняйте, дру-ги-американцы. Лопухнулись наши ребята и положили всех оптом — и тех, от кого спасали, и того, кого спасали».

Покончив с предварительным анализом официального сообщения, Хотяев стал внимательно вчитываться в текст биографии американского посла.

Родился в августе 1920 года в штате Иллинойс США. В 1942 году закончил колледж. С 1942 по 1946 год служил в Военно-морских силах США в качестве офицера. В 1950 году поступил на службу в Государственный департамент США. С 1950 по 1952 год работал в качестве служащего в городе Гольбах (?) в ФРГ. С 1952 по 1954 год был сотрудником экономической секции посольства США в Монровии (Либерия). С 1954 по 1957 год работал в политической секции посольства США в Оттаве (Канада). С 1958 по 1961 год занимал должность в отделе международных связей Госдепартамента США. С 1961 по 1963 год возглавлял политическую секцию американского посольства в Москве. С 1963 по 1964 год состоял при одном из колледжей… С 1964 по 1968 год — советник политической секции посольства США в Белграде, а с 1969 по 1971 — год заведующий отделом СССР в Государственном департаменте США. С 1971 по 1972 год был слушателем внешнеполитического семинара. С 1972 по 1974 год — советник-посланник посольства США в СССР, а с 1975 по 1978 год — заместитель директора департамента Ближнего Востока и Южной Азии. 12 июля 1978 года был назначен Чрезвычайным и Полномочным послом Соединенных Штатов Америки в Кабуле.

Биография действительно краткая, даже слишком краткая для пятидесятивосьмилетнего дипломата, размышлял дальше Вова Гвоздь. Но, если вдуматься, зачем американцы будут предоставлять афганцам более подробную биографию? Хватит и этого. Бросается в глаза «разношерстность» регионов, в которых работал Дабс. Подозрительно? Да, если подозревать Дабса в принадлежности к ЦРУ. А если не подозревать, то, пожалуй, все правильно. У них в Госдепе, кажется, так заведено.

Особое внимание аналитика разведки привлек период служебной карьеры посла, относящийся к 1973 году. В каких-то английских журналах он читал, будто Дабс какое-то время провел в Чили и даже был американским куратором заговора Пиночета против законного президента Сальвадора Альенде. Судя по данным официальной биографии, это не получалось. Хотя бы потому, что с 1972 года он был в другой стране и не где-нибудь, а в Советском Союзе, под нашим присмотром.

По ходу размышлений над газетными материалами Хо-тяев по привычке, впрок, делал пометки в блокноте. Это было необходимо, так как помогало процедуре анализа «открытых» источников информации.

Итак, что же получается, подвел итог своим размышлениям Вова Гвоздь. Утром на совещании Осадчий, ссылаясь на информацию, полученную от «дальних», сообщил, что будто бы 13 февраля, то есть накануне захвата, Адольф Дабс был замечен в той же гостинице «Кабул» в компании людей, очень похожих на террористов. Что общего у посла Соединенных Штатов с этой сомнительной публикой? Зачем, отправляясь на работу, он положил в портфель туалетные принадлежности, необходимые в длительном путешествии? Почему так легко позволил посторонним лицам попасть внутрь своей машины? Чем объяснить его невозмутимость и уверенность в благополучном исходе дела?

Есть вопросы и к его коллегам. Отчего проявил столь преступную индифферентность резидент ЦРУ? Почему наши люди, наблюдавшие за происходившим в отеле, уверяют, что американцы вели себя как-то двусмысленно, словно что-то недоговаривали?

Наконец, чем объяснить совершенно неоправданную жестокость, проявленную в отношении террористов? Добить раненых и уничтожить парламентера? Или это был не парламентер, а кто-то другой? Очень похоже на то, что Тарун — или сам, или по чьему-то приказу — спешил спрятать концы в воду.

Да, много возникает вопросов. Будет над чем поломать голову…

* * *

15 февраля, в четверг Старостин решил увидеться с «Анархистом». Без десяти семь оперработник подъехал в район, где должна была состояться встреча. Автомашину оставил на стоянке перед кинотеатром, а сам пешком через парк направился к нужной аллее. Хотя к вечеру подмораживало, в воздухе уже чувствовалось приближение ни с чем не сравнимой ароматной и нежной кабульской весны.

С противоположной стороны аллеи показалась долговязая фигура. «Анархист» был одет в темно-зеленое полупальто из грубого сукна, джинсы-клеш, резиновые непромокаемые то ли сапоги, то ли ботинки. На голове, как всегда, шляпа-«фе-дора». В малоопрятном внешнем облике, в неуклюжих, немного комичных движениях, сопровождающих перескоки через замерзающие лужи, не видно ничего необычного, настораживающего. Улыбнулись друг другу. Поздоровались. Зашли в расположенный поблизости небольшой ресторанчик.

Старостин достал из пластикового пакета обещанный виски и договорился с официантом о «коркидже» — плате за открытие принесенной с собой бутылки. Еды заказали немного, но, главное, попросили принести «ошак» — вкусноту, которой славился именно этот ресторан.

Старостин выразил свое соболезнование «Анархисту» по поводу гибели посла США. Вслед за этим он, вспоминая заранее заготовленные смачные английские слова, начал длинную тираду о том, что терроризм — это великое зло нашей эпохи, что страдают от него все народы, все страны, независимо от социально-политического строя и что Советский Союз вместе со всем мировым сообществом…

«Анархист» не дал закончить фразы.

— Утрите слезы, — почти издевательски сказал он. — Господин Дабс был вашим заклятым врагом, а когда враг умирает — это хорошо.

— Ну, положим, не враг, а политический противник, оппонент, — начал мусолить английские слова Старостин. Чисто по-человечески ему и вправду было жаль посла.

— Если бы Дабс был вашим закадычным другом, я бы понял ваши чувства. Но, согласитесь, ведь вы выражаете соболезнование не по поводу гибели старого зануды дядюшки Даб-са, а по поводу гибели посла Дабса. И делаете это только потому, что так положено по протоколу. Так требует приличие. Убит посол, должностное лицо, представляющее здесь Соединенные Штаты. Оттого-то и весь скандал. Он стал заложником и жертвой своего положения. Как человек он никому не был интересен. Да и вряд ли в нем было что-нибудь такое, чем он мог бы быть интересен как человек. Да и был ли он человеком? Кто знает об этом? Вы знаете?.. Был ли он кем-нибудь, кроме как безотказным бюрократическим роботом, чиновником? Был ли он кем-нибудь, кроме как винтиком, деталью, в большой политической машине, ради которой кто-то его придумал и произвел? Да, он занимал должность посла Соединенных Штатов Америки. Он играл свою социальную и политическую роль. Он был шахматной фигурой, которая оказалась проигранной или пожертвованной в ходе замысловатой партии, проходящего в Кабуле международного турнира, — жестко, с пафосом и, видимо, заранее продуманно сказал «Анархист».

— Проигранной. пожертвованной? — обозначил свое удивление Старостин, чтобы «заострить» внимание собеседника на этих словах.

— Да, именно так. Его могли проиграть, им могли пожертвовать. В политике он был фигуркой на шахматной доске, монеткой-даймом,[30] которую могли дать на чай. Впрочем, так же как и те, кто стоят выше него. Вплоть до президента. Ну, президент, пожалуй, может считаться… долларом.

Беспорядочно заросшее рыжей бородой лицо американца изобразило смешную гримасу, призванную продемонстрировать его не слишком серьезное отношение не то к президенту США, не то к доллару.

— Все они актеры, повторяющие заученные на всю жизнь роли. Все они рабы определенных правил и того общества, которое привержено этим правилам. Все они — детали хорошо отлаженной поколениями политической машины. Все они рыцари самим себе навязанных турниров. Они никогда не поступают, как хотят. Да и вряд ли они могут хотеть что-то такое, что не предусмотрено правилами игры. Они не принимают решений сами. Все уже установлено, все решения уже давно приняты. Такие люди, как Дабс, занимают должности не столько для того, чтобы жить, сколько живут для того, чтобы занимать должности. Их жизнь — это постоянное исполнение моральных, социальных или служебных обязанностей. Более всего — служебных. Они всегда не более чем исполнители, хорошие или плохие, но только исполнители… или жертвы тех ролей, которые им достались по сценарию.

Окончив свою длинную тираду, «Анархист» умолк. Казалось, он о чем-то задумался. Принесли еду. Допив первый стаканчик виски и проследив, как Старостин наливает еще, он молча прожевал один из ошаков. Затем серьезно и сосредоточенно продолжил разговор:

— Я иногда вспоминаю жуткие кинокадры. Не думай, это не Хичкок Это хроника Третьего рейха. Несколько десятков эсэсовцев гонят в газовую печь сотни, тысячи людей. Через несколько минут эти люди умрут. Но ужас вызывает не то, что они умрут. Ужасно то, что они идут на смерть тихо, послушно, аккуратно соблюдая свою очередь. При этом кажется, если кто-то попытается залезть вперед, остальные обидятся и скажут: «Куда же ты парень, я ведь стоял впереди тебя?». Ты видел эти кадры?

Старостин утвердительно кивнул.

— Почему они не восстанут? — продолжал американец. — Почему не предпримут последнюю, пусть отчаянную, попытку спасти себя? Почему все разом не бросятся на охрану? Ведь им нечего терять. Почему происходит так? Я полагаю, потому, что вместе они думают не так, как думает каждый из них по отдельности. Когда они вместе, ими правят другие инстинкты, такие, которые отличаются от инстинктов индивидуальных.

— А что тебе известно о террористах, убивших Дабса? — наконец-то напрямую спросил Старостин.

— Вопрос поставлен неверно. Террористов, убивших Даб-са, не существует. Ты не хуже меня знаешь, что посла убили полицейские. Гадкие, тупые, злые, необразованные афганские полицейские. А может быть, наоборот? Очень умные, интеллигентные полицейские, которым удалось перехитрить нас, очень интеллигентных американцев, и вас, интеллигентных русских, — «Анархист», как всегда, намеренно и многократно повторил это слово intelligence[31], как бы подразнивая собеседника. — А все потому, что они оказались свободнее нас, не стали играть по известным нам правилам.

— Что это значит? Не хочешь ли ты сказать, что была какая-то игра?

— Может быть, хочу. Ты знаешь, что такое covert actions?

— Скрытые, закрытые… — начал вслух подбирать русские слова Старостин, нарочито скрывая знание точного перевода, чтобы лишний раз не показывать своей осведомленности в разведывательной терминологии.

— Это — тайные операции, — неожиданно четко по-русски и, как показалось Старостину, слишком громким голосом поправил его «Анархист».

— Ты хочешь сказать, что это была тайная операция спецслужб? — сделав паузу, Старостин решил сыграть ва-банк: — Операция спецслужб США? Или спецслужб Афганистана?

— А почему бы и нет? — снова по-английски продолжил «Анархист». — Почему бы не считать то, что произошло, провалившейся тайной операцией или тайной операцией, за результаты которой заплачена неожиданно высокая цена? Почему бы не считать этот случай одним из актов большого спектакля, разыгрываемого определенными силами в Афганистане?

— Тогда в чем же заключалась цель этого спектакля? — принимая предложенную его собеседником театральную манеру выражаться, спросил Старостин.

— Каким был сценарий драмы? Кто продюсер? Почему потребовалось рисковать жизнью посла? Что это были за террористы? Почему был убит также и тот террорист, который добровольно сдался властям? Что нам покажут в следующем действии? — в тон Старостину продолжил перечень возможных вопросов «Анархист». — Не знаю. Трудно сказать. Я думаю об этом. А когда думаю и не пью виски, то болит голова. Боюсь, мой милый, пытливый друг, что я, старый хрен, никогда не поведаю тебе об этой страшной тайне.

Он залпом выпил очередной стакан и сам налил себе следующий. Помолчал, подумал. Сосредоточенно посмотрел на свечу, стоявшую на столе, потрогал тонким дрожащим пальцем ее край, помогая стечь стеарину. Потом, криво улыбнувшись, продолжил:

— Вчера, сразу после того, как мне стало известно о гибели мистера Дабса, я пошел в наше посольство. Там была очень напряженная обстановка. Им всем было не до меня. Кто-то был занят, кто-то просто не хотел разговаривать. Все прятались друг от друга. Я поговорил немного с Малиновским. Ты его знаешь. Он работает в политической секции. Он, как мне показалось, был не слишком расстроен, но очень зол.

— На кого?

— На афганцев. Он недоумевал, почему освобождением посла занимались не сотрудники сил безопасности, а полиция. Наиболее разговорчив был Марик Уоррен. Он консул. Ты его тоже знаешь.

— А что он говорил?

— Конкретно?

— Да.

— Чтобы я забрал свои бутсы из багажника его машины и не лез со своими расспросами. Это самое конкретное. Кроме того, он сказал, что на нем лежит обязанность подготовить отправку тела посла в США. Ну и еще он сказал, что Дабса убили не террористы, а афганские полицейские. Преднамеренно. По указанию Амина или Тараки.

— Но зачем?

— Об этом он не говорил. Я думаю, он этого не знает. Да и вообще он, как мне кажется, знает не все.

— А кто знает все?

— Возможно, Турко. Но я не играю с ним в американский футбол.

— Ты его видел в посольстве?

— Нет. Я не вхож к нему в кабинет. Для меня это слишком интеллигентный человек.

Старостину был нужен результат. Придя со встречи, он очень хотел бы написать информацию, пригодную для отправки в Центр. Поэтому он решил подытожить все, что сообщил «Анархист» по поводу убийства Адольфа Дабса:

— Итак, на основании разговоров с Малиновским, Мариком и другими сотрудниками посольства, ты полагаешь, что убийство посла произошло в результате срыва некой тайной операции, подготовленной спецслужбами. Это так?

— Ох, уж эти мне хитроумные шалуны! — театрально закинув голову назад и вцепившись холеными пальцами в рыжую бороду, по-русски воскликнул «Анархист».

Закончив ужин минут за сорок до комендантского часа, вышли на улицу. «Анархист» взял такси и уехал к себе в гостиницу.

* * *

На следующий день после гибели Дабса у полковника милиции Александра Клюшникова начались крупные неприятности. В западной печати упоминалось о том, что именно он, советник при МВД, руководил всей операцией по освобождению посла и посему именно он несет ответственность за столь бездарный финал. Но это еще не все. Госсекретарь США Н. Кристофер направил жесткую ноту советскому послу в Штатах А. Добрынину. Там прямо говорилось, что американское правительство чрезвычайно возмущено ролью советских советников, работавших в тесном контакте с кабульской полицией, в убийстве посла. Тут уж, как водится, всполошилось и начальство Клюшникова в Москве.

Поскольку полковник, судя по всему, был назначен «на заклание», церемониться с ним не стали. Уже 16 февраля его временно отстранили от должности и поместили под домашний арест на территории советского посольства в Кабуле. В Москве, в министерстве внутренних дел, уже был подготовлен и ждал подписи приказ о лишении Клюшникова звания полковник милиции и его увольнении из органов. Оставалось провести формальное служебное расследование, для чего из Союза прибыл высокопоставленный чиновник МИД СССР. Он расположился в кабинете Пузанова и вскоре вызвал для беседы Клюшникова. Стараясь держать себя в руках, полковник милиции принялся рассказывать о том, что происходило в отеле «Кабул». Когда он дошел до эпизода с его отстранением от руководства операцией («это был недвусмысленный приказ, причем сделанный в оскорбительной для меня форме»), то прибывший из Центра товарищ поморщился:

— Кто еще может это подтвердить?

— У меня есть доказательства, — спокойно парировал советник — И чуть позже я вам их предоставлю.

Дальше он рассказал о том, как проходил штурм. По версии полковника, наш советник действительно принимал участие в руководстве операцией на этом этапе, но им был вовсе не он, Клюшников, а майор из «девятки», советник по вопросам охраны высшего руководства ДРА Майор был одет в точно такой же черный плащ и имел примерно одинаковый с милицейским офицером рост, поэтому возникла путаница. Кутепов во время штурма находился на балконе соседнего номера и оттуда подавал сигналы автоматчикам, засевшим напротив отеля в здании банка. Он же, по словам Клюшникова, потом запретил пускать в комнату, где находился убитый Дабс, сотрудников американского посольства.

Закончив свой рассказ, Клюшников передал московскому инспектору магнитофонную кассету:

— А вот и мои доказательства.

Мидовец включил магнитофон: на кассете был записан тот самый монолог разгневанного полковника, который прозвучал в холле гостиницы сразу после того, как Тарун велел советским советникам «не вмешиваться во внутренние дела Афганистана». Из этой записи ясно следовало, что Клюшников был отстранен от руководства операцией и что он не соглашался с планом штурма. Кассету передал полковнику корреспондент одной из чехословацких газет, сделавший 14 февраля магнитофонную запись. По сути дела, она-то и решила судьбу Александра Клюшникова. Через три часа его домашний арест был снят, а еще через день советнику позвонил заместитель министра внутренних дел генерал Елисов и сообщил, что никаких претензий у руководства МВД к нему нет.

Уже позже Клюшников узнал, что инцидент с захватом и ликвидацией американского посла обсуждался на политбюро. После этого заседания председатель КГБ позвонил Крючкову и приказал немедленно подготовить письмо в ЦК с предложением оперативно подчинить представительство МВД в Кабуле представительству КГБ. Воспользовавшись инцидентом, в своей старой борьбе с министром внутренних дел Щелоковым Андропов одержал очередную победу.

Кроме того, учитывая сложившуюся в Афганистане ситуацию, Центр принял решение направить для охраны совпосла и старших военных советников сотрудников КГБ из секретного подразделения «А» — того самого, которое впоследствии станет известно как группа антитеррора «Альфа». Таким образом, позиции КГБ в Афганистане еще более укрепились.

* * *

В Кабуле все на виду. Жизнь в этом городе простая, неспешная. Сидит у ворот сторож-чоукидар и смотрит от нечего делать, что происходит в квартале. Вот дедушка Баба-Джан, надев очки и новые калоши, пошел в мечеть помолиться на сон грядущий. А вот живущий напротив чиновник министерства финансов Саид Ахмад катит к дому свой старенький «Фольксваген», в котором не то что-то поломалось, не то кончился бензин. Вот известный жулик, хазареец Мохаммад Али Таги ходит по дворам иностранцев, предлагает купить дрова на вес. У него такие здоровенные трехногие весы из жердей, с чашами на веревках. Какой вес нужно, такой и покажут. Как он это делает?

А вот стая бездомных собак опять дежурит возле дома этих веселых поляков.

А это кто там такой?.. Новое лицо. Надо взять его на заметку.

Почти все люди в Кабуле узнаваемы. Пусть неизвестно имя прохожего, но, глядя на него, сразу можно определить, какого он роду-племени, где живет, чем занимается. Поэтому случайного человека видно сразу. Особенно иностранца. Чужеземцы не так одеты, не так говорят, они суетливы, ходят, загребая землю ногами, не знают, что и где нужно покупать, что сколько стоит и как надо торговаться.

С точки зрения разведки вопрос об узнаваемости — один из важных элементов «оперативной обстановки». Где можно встретиться с человеком так, чтобы никто не прознал об этом и не сказал потом, что такой-то и такой-то связаны между собой какими-то темными делами? В малопосещаемом ресторане? В парке, где нет скамеек? На тихой грязноватой улице? В заплеванном семечками кинотеатре? Вряд ли… Оптимальный вариант — на «конспиративной квартире». Так и делали наши разведчики в те годы.

Вечером 18 февраля Старостин предполагал провести очередную встречу с агентом «Артемом». Утром он доложил план встречи Осадчему. Резидент, кряхтя и многозначительно хмуря лоб, сказал:

— Постарайся узнать, что «Артему» известно о тех типах, которые убили Дабса. Кто они такие? Пока их никто не опознал. Прямо чепуха какая-то получается. Фантастика! В Афганистане не можем установить имена людей, которые участвуют в политической борьбе.

— А что известно по этому делу из других наших источников?

— Ты ознакомься с материалами, которые мы направляли в Центр. В основном это сведения о технической стороне операции по освобождению посла. Однако то, что мы знаем, не столько объясняет дело, сколько порождает новые вопросы. Нет целостной картины, нет логики в поступках людей.

Как говорится, нет мотива преступления. А главное, не ясна политическая подоплека. Ты меня понимаешь?

— Хорошо, я поговорю на эту тему с «Артемом».

Наступил вечер. «Артем» степенно, с вежливой, почти стеснительной улыбкой, зашел в комнату конспиративной квартиры, оглядел привычную обстановку, сел в уже давно насиженное кресло.

С начала аминовских репрессий «Артем» взялся то отращивать, то сбривать усы, объясняя суть этого ритуала какими-то маловразумительными соображениями безопасности. На этот раз усов у него не было.

После краткого обсуждения некоторых оперативных вопросов «Артем» вынул из внутреннего кармана пиджака свернутую пополам пачку исписанной бумаги. Развернул. Не без гордости положил на низкий журнальный столик перед Старостиным. «Вот, как вы просили в прошлый раз, материалы по “ихванам”[32] Тут состав некоторых их организаций. Это о господине Гульбуддине Хекматьяре. Это о Бурхануддине Раббани. Это о приезде из Швеции в Пакистан Себгатулло Моджаддади и его встречах с другими руководителями “ихванов”. Вот материалы об акциях, которые они собираются проводить на территории Афганистана — в Кандагаре и Герате. Это некоторые данные о людях “ихванов” в афганской армии и полиции».

Старостин начал быстро и сосредоточенно просматривать бумаги, по ходу задавая «Артему» уточняющие вопросы. Агент без лишних формальностей налил себе чай, положил на тарелочку пирожное. Чаевничая, он внимательно следил за взглядом Старостина, определяя то место в тексте, по которому скользил взгляд оперативного работника. Закончив просмотр бумаг, Старостин обсудил с афганцем несколько вопросов, выяснить которые следовало к следующей встрече. Договорились, когда и каким образом агент выполнит поставленное задание. Условились также о времени и месте следующего свидания.

Дождавшись, когда Старостин заговорил о террористическом акте, «Артем» начал спокойно излагать то, что ему удалось узнать:

— В официальных сообщениях говорится о том, что главным и единственным требованием террористов было освобождение Бахруддина Баэса. Вам не кажется это странным? Как могло появиться такое требование? Если бы террористы действительно были близки к Баэсу настолько, чтобы отдавать свои жизни за его освобождение, они бы знали, что Баэса давно нет в живых. Я далек от Баэса, от Тахира Бадахши, от «Се-там-е мелли», но даже я уже давно знаю, что Баэс убит в тюрьме еще прошлым летом.

— Почему же они не знали об этом? — желая получить подтверждение или опровержение своей догадки, спросил Старостин.

— А потому, что эти люди никакого отношения к Бахруд-дину Баэсу не имели. Его имя потребовалось им только для того, чтобы обозначить хоть какую-то политическую принадлежность. Крыша «Сетам-е мели» для них была очень удобна. Почти никто не знает достоверно состава этой организации, особенно после многочисленных перетасовок и расколов, которые в ней происходили, создания и распада мелких групп. Очень мало известно и о группе Бахруддина Баэса. Я говорил вам, что раньше был близко знаком с Баэсом, был его другом?

— Нет.

— Когда я учился в Кабульском университете, он тоже был студентом. Входил в Студенческий совет. Он представлял теологический факультет, Гульбуддин Хекматьяр представлял инженерный факультет, а я — юридический. Первоначально Бахруддин Баэс по своим взглядам был близок к «Мусульманской молодежи», считался муллой. Потом он познакомился с Тахиром Бадахши и примкнул к «Сетам-е мели».

— А террористы вам незнакомы? — Старостин положил перед «Артемом» газету с фотографией четырех обнаженных трупов.

Мельком взглянув на уже знакомую ему картинку, «Артем» с уверенностью сказал:

— Нет. Это странно, но я никогда и нигде их не видел. Если бы эти ребята проявляли в прошлом хоть какую-то заметную политическую активность, я бы наверняка их знал. Да ладно, что говорить обо мне. Я спрашивал о них у других людей, в том числе у выходцев из Бадахшана. Никто их не знает. Странно?

«Артем» сделал паузу, чтобы дать Старостину возможность осмыслить сказанное и задать уточняющие вопросы. После того, как вопросов не последовало, он приступил к следующему пункту своего сообщения:

— У террористов было другое требование. Вот оно-то, пожалуй, и имело реальный политический смысл. Они хотели, чтобы в гостиницу приехали афганские и иностранные журналисты, представители телевидения, а также товарищ Хафи-зулла Амин.

Слово «товарищ» по отношению к Амину «Артем» выговаривал с подчеркнутым сарказмом и даже злобно.

— Террористы говорили, что хотят задать Амину несколько вопросов в присутствии американского посла. К самому послу и к США они никаких претензий не выдвигали.

— Откуда вам это известно?

— От Кадыра. Помните, я вам давал на него подробную характеристику.

— Он был там?

— Да, был. Рядом с Таруном. До самого конца.

— Странно, но и это требование террористов выглядит не вполне серьезным.

— Для нас с вами. Но не для Амина.

— Что это значит?

— Я думаю, что террористы должны были о чем-то напомнить товарищу Амину.

— Неужели они рассчитывали на то, что Хафизулла Амин, второй человек в государстве, приедет в гостиницу «Кабул» для того, чтобы отвечать на их вопросы?

— Конечно, нет. Они вообще вряд ли о чем-то думали. Они делали то, что им было приказано. Эти люди выполняли волю и заказ американцев. Они не думали, что их убьют. Ни они, ни американцы не могли знать, что товарищ Амин пойдет в контратаку. Американцы забыли, что Амин — пуштун, и он лучше умрет, чем позволит разговаривать с собой тоном угрозы. Амин приказал Таруну убить всех, кто находился в номере. Так он отомстил американцам за то, что они пытались его шантажировать.

— О чем же американцы хотели напомнить Амину?

— Вы, конечно, знаете, что товарищ Амин, когда учился в Америке, был председателем афганского землячества. Как вы думаете, мог ли кто-то в такой полицейской стране, как Америка, стать во главе иностранного землячества без одобрения и содействия местных спецслужб? Это немыслимо.

— Основываясь на этом, вы хотите сказать, что Амин связан с ЦРУ или с какой-то другой спецслужбой США? — следуя своей привычке ставить точки над i, уточнил Старостин.

— Есть и другие основания подозревать Амина в предательстве. Почитайте, что он писал до 1965 года. Его статьи.

Они печатались в разных газетах, журналах. Внимательно почитайте, и вы отчетливо увидите узколобую физиономию мелкобуржуазного националиста и антисоветчика. Однако, как известно, к концу 1964 года наши революционно настроенные политические лидеры договорились об учреждении НДПА Неожиданно для всех товарищ Амин превращается в «убежденного коммуниста», «пламенного революционера». Каким образом так стремительно могли трансформироваться его идеологические взгляды, политические пристрастия? Учтите, взгляды взрослого, сложившегося человека. С этого времени Амин становится «верным учеником и последователем» Тараки. Вам все это не кажется странным?

Слова «верный ученик и последователь» «Артем» выделил голосом с особым смаком.

— Проследите историю раскола НДПА, — продолжил он, — любой эпизод. Кто зачинщик всех дрязг, всех распрей? Кто, подобно Азефу в вашем российском революционном движении, выступал в роли провокатора? Амин!

— Но это все косвенные доводы.

— Безусловно. Ни я, ни мои товарищи при всем желании не можем достать документы, подтверждающие тайные связи Амина с американцами. Да и вы вряд ли сможете сделать это при всем вашем могуществе. Скорее всего, таких документов просто нет. Однако о том, что Амин — агент ЦРУ, говорят даже в среде халькистов.

— Но как же ему тогда удалось проникнуть в руководство НДПА?

— Его постоянно продвигал товарищ Тараки. Амин и Тараки были знакомы еще тогда, когда наш теперешний генсек был пресс-секретарем афганского посольства в Вашингтоне, а Амин председателем афганского землячества. Между ними существует какая-то очень странная, никому не понятная связь.

«Артем» многозначительно посмотрел на собеседника. Казалось, он вспоминает что-то очень важное. Потом, как бы решившись на серьезный шаг, продолжил:

— Вы, возможно, знаете, что Тараки в возрасте шестисеми лет был взят на воспитание англичанкой, которая с мужем жила в Британской Индии. Он вырос в английской семье. По духу и по языку он столько же афганец, сколько и англичанин. Когда он подрос, английские «родители» отдали его на учебу в «Колледж туземных переводчиков», где проходили подготовку преданные англичанам индусы. По окончании колледжа им предоставлялись должности в английской колониальной администрации. Закончив этот колледж, Тараки получил диплом за номером 37. Я не говорю, что Тараки — агент английской разведки, хотя некоторые мои товарищи парчамисты утверждают это. Однако я полностью убежден в том, что между Тараки и Амином существует какая-то связь, какая-то близость. Причем обусловлена она не столько их политическими убеждениями, сколько чем-то другим. Чем, не знаю.

— Ну и как же вы, в конце концов, объясняете причину трагедии произошедшей в гостинице «Кабул»?

— Я думаю, товарищ Хафизулла Амин, вознесшись на высокие посты, возомнил себя слишком самостоятельной политической фигурой. При этом он, видимо, начал действовать по своему разумению, пренебрегая мнением и интересами своих бывших кураторов из ЦРУ. После того, как другие способы поставить его на место результатов не дали, американцы пошли на крайность и запустили в ход сценарий с участием посла и террористов. Очень уж важный пост занимает Амин. Однако их план сорвался. Амин, сначала напуганный, а потом взбешенный, дал указание уничтожить всех — и террористов, включая того, который сдался властям для передачи условий, и посла. Других объяснений я не нахожу.

В комнате наступило молчание. Оперативный работник размышлял, как он должен реагировать на версию, высказанную «Артемом». Как советский дипломат и человек, профессионально занимающийся политикой, он обязан пресечь, опровергнуть «провокационные домыслы» агента, порочащего руководителей дружественной, почти братской страны. Однако, как разведчик, он должен следовать золотому правилу: никогда не показывать агенту своего отрицательного отношения к передаваемой им информации. Размышляя, Старостин нарисовал в лежащем на столе блокноте для записей какую-то похабную закорючку. Потом молча допил остывший чай, разглядывая чаинки на донышке пиалы. Пауза затянулась. «Артем» посмотрел на часы:

— Мне пора ехать. Сегодня мы с женой еще собирались зайти к моему брату. Жена не знает, где я. Наверное, волнуется.

* * *

Нур Мохаммад Тараки и Хафизулла Амин обожали давать интервью. Для них это была наиболее прочувствованная форма самовыражения. Самовыражения — такого желанного, такого долгожданного, такого сладостного. Видно, многие годы мечтали они быть услышанными, но слушать их соглашались только самые преданные соратники да некоторые советские товарищи. Большинство же окружавших их людей, видимо, тоже считали себя значительными личностями и потому тоже хотели говорить, а слушать не хотели. И вот теперь, наконец-то, «стыр мышр»[33] и его «верный ученик» получили неограниченную возможность говорить, говорить и говорить, зная, что их слушают, публикуют, комментируют и анализируют. Они наслаждались тем, что сказанное воспринимается широкой общественностью, как афганской, так и мировой, с интересом и уважением. Любопытно было наблюдать, какое удовольствие получали они, демонстрируя себя представителям прессы. Как купались они в хлопотливом и придирчивом внимании журналистов. Как любовались они своими персонами, ощущая себя в центре внимания. С каким наслаждением вслушивались они в артикуляции своих голосов, озвучивающих такие оригинальные, такие хитроумные ответы на такие коварные, с подвохами, вопросы.

Глядя на них в такие минуты, Старостин со скрытым ехидством вспоминал пересказанное ему однажды «Артемом» чье-то забавное изречение: «Мелкие буржуа — это люди, которые всегда и во что бы то ни стало хотят быть на виду. Поэтому на свадьбах они хотят быть женихами, а на похоронах — покойниками».

19 февраля Хафизулла Амин дал интервью западным журналистам. Главной темой беседы были события в отеле «Кабул». На следующий день текст интервью был опубликован во всех кабульских газетах.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Как вы думаете, повлияет ли гибель посла США на отношения между США и Афганистаном?

Ответ: Цель вашего вопроса — узнать, как отразится гибель посла США на дружественных отношениях между Афганистаном и США и что могут в связи с этим предпринять США?

Что ж, Соединенные Штаты Америки — великая мировая держава. Я уверен, что никто не может повлиять на убеждения руководителей этой страны. Я не знаю, как правительство США восприняло эти события. Однако, говоря от имени правительства Афганистана, я могу заверить, что мы, руководствуясь принципами дружбы между нашими государствами, предприняли все меры для освобождения Его Превосходительства Чрезвычайного и Полномочного посла Адольфа Дабса. Мы участвовали в церемонии отправки гроба с его телом на родину. В своих посланиях, а также во время церемонии отправки гроба мы выразили свои чувства дружбы по отношению к США. Мы полагаем, что все это должно положительно повлиять на отношения между нашими странами.

Вопрос корреспондента журнала «Обзервер»: На какой стадии находится расследование вами этого дела? Какие получены результаты?

Ответ: Нам не удалось задержать кого-нибудь из террористов. Однако установлено, что они связаны с известным лицом по имени Бахруддин Баэс. Охарактеризовать этого человека можно как авантюриста, сочетающего в своих политических взглядах крайнюю левизну и близорукий национализм.

Вопрос корреспондента агентства «Ассошиейтед пресс»: Прошу прощения, но некоторые из туристов видели, что сотрудники сил безопасности в коридорах гостиницы «Кабул» задержали одного из террористов. Ведется ли в отношении него следствие?

Ответ: Сотрудники сил безопасности задержали по ошибке несколько человек. Позднее, однако, выяснилось, что среди них не было террористов. Поэтому эти люди были немедленно освобождены.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Не считаете ли вы, что вышеупомянутые террористы имели связи с какой-то силой за рубежом?

Ответ: Я не хочу конкретно называть какое бы то ни было государство, однако, некоторые силы из-за рубежа пытаются вмешиваться в наши внутренние дела.

Вопрос корреспондента «Файнэншиел таймс»: Некоторые из дипломатов говорят, что в то время, когда посол США находился в руках террористов, вас нельзя было нигде найти. Они рассматривают это как ваше равнодушие к этому инциденту.

Ответ: Мои рабочие кабинеты хорошо известны. Все знают, что я нахожусь либо в Доме народов, либо в правительстве, либо в министерстве иностранных дел, либо в министерстве обороны. Так что же тут трудного — найти меня? Предположим, что меня не было на месте. Тогда каждый, кому это было нужно, мог бы обратиться к моему помощнику или к заведующему канцелярией председателя Революционного совета товарищу Факиру. Он бы передал информацию непосредственно нашему великому вождю.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Государственный департамент США заявил, что во время этого события на месте проведения операции находились также некоторые советские специалисты. Как вы это прокомментируете?

Ответ: «Кабул» — один из старейших отелей Афганистана. Это вторая по величине гостиница после «Интерконти-ненталя». Сейчас там проживает большое количество граждан других стран, в том числе и советские граждане. Поэтому присутствие в тот день в гостинице советских граждан не вызывает вопросов.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Присутствовал ли там для оказания помощи кто-либо из советских инструкторов?

Ответ: Меня огорчают ваши слова. Почему-то все то, что мы делаем самостоятельно, недооценивается в некоторых странах. Воспринимается с сомнением и подозрением. Мы совершили Апрельскую революцию так, что пока она не произошла, о ее подготовке не знал никто в мире. Даже те страны, которые тратили миллионы долларов на шпионаж в Афганистане, не имели информации об этом. Когда молодые афганцы добились победы революции, некоторые круги за рубежом говорили, будто в этом замешан Советский Союз.

Мы сделали все для спасения господина Дабса. Однако наши усилия, к сожалению, опять же связываются с помощью Советского Союза. Это огорчает нас.

Вопрос корреспондента «Обзервер»: Я, видимо, не совсем правильно понял ответ на мой вопрос. Хотите ли вы сказать, что на месте происшествия не было ни одного иностранного советника?

Ответ: Для оказания нам помощи там не было ни одного иностранного советника, в том числе и советского.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Какова ваша реакция на американскую ноту протеста и каков был ваш ответ?

Ответ: Мы считаем этот протест полностью лишенным основания. Руководствуясь принципами гуманизма и дружбы с Соединенными Штатами Америки, мы приняли все меры для спасения жизни господина Дабса. Я не вижу никаких действий или отказа от действий, которые бы свидетельствовали о нашем попустительстве.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: Тот человек, которого террористы требовали выдать, он находится у вас?

Ответ: Нет. Мы даже не знаем, где он находится. Он был посажен в тюрьму в период правления Дауда, но в первые дни революции сбежал оттуда.

Вопрос корреспондента агентства «Рейтер»: Выяснили ли вы личности террористов и их связи с какой-либо иностранной державой?

Ответ: Террористы, как правило, живут под псевдонимами, поэтому их личности пока установить не удалось.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Нельзя ли было установить их принадлежность по произношению?

Ответ: Их было четверо, и мы не могли определить, кто из них говорит. Нам показалось, что, по меньшей мере, один из них был родом из Бадахшана.

Вопрос корреспондента «Рейтер»: Каким оружием пользовались террористы?

Ответ: У них были пистолеты, один автомат без маркировки и ручная граната, место изготовления которой не установлено. Они использовали пистолеты и автомат.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Было ли это оружие изготовлено в Афганистане?

Ответ: Мы в Афганистане не производим оружия.

Вопрос корреспондента «Вашингтон пост»: В таких случаях принято затягивать процесс переговоров с террористами. Так вашим сотрудникам советовали сотрудники американского посольства. Почему же не принимались меры по затягиванию переговоров?

Ответ: Надеюсь, вы слушали меня внимательно. Мы приложили все усилия, чтобы выиграть время. В результате нам удалось затянуть процесс переговоров на три с половиной часа. Но и после того, как указанный срок истек, террористы согласились продлить его еще на десять минут. Они все время заявляли, что больше ждать не будут. Поэтому наши попытки затянуть время не привели к желаемым результатам. Мы до самых последних минут предпринимали все необходимые меры для спасения жизни господина Дабса.

Вопрос корреспондента «Ассошиейтед пресс»: Мне кажется, что, если бы вы заявили террористам, будто принимаете их требование, но нужное лицо находится в отдаленном районе страны, они согласились бы отложить убийство посла.

Ответ: Мы скрыли от террористов, что требуемого человека у нас нет. Мы много раз говорили им, что он в пути и скоро прибудет. Находившиеся там американцы — свидетели. Однако террористы не согласились ждать и не продлили назначенного ими времени.

Говоря об этом, я хотел бы коснуться еще одного вопроса. Автомашина господина Дабса, к сожалению, была остановлена там, где запрещено останавливаться автомашинам. Как было бы хорошо, если бы он не остановил там свой автомобиль. Террорист, который был одет в форму регулировщика, заявил о своем намерении обыскать автомобиль. Однако это была автомашина посла, которая пользуется дипломатической неприкосновенностью. Посол не должен был позволять обыскивать машину, тем более что на ней был дипломатический номер и флаг Соединенных Штатов. В ней находился посол США, и, следовательно, никто не имел права на обыск. По словам водителя, телохранители посла неоднократно говорили ему, что за его машиной ведется слежка.

Наши органы безопасности несколько месяцев назад предложили, чтобы машину посла сопровождали компетентные сотрудники царандоя. К сожалению, посол не согласился с этим.

* * *

Прочитав интервью Амина несколько раз и изрядно разукрасив весь текст желтым маркером, аналитик резидентуры Владимир Хотяев отложил газету в сторону, задумался.

Да, непрост Амин, непрост. Грамотно излагает, умеет выкрутиться из неудобных положений.

Вова Гвоздь достал переданные ему Старостиным записи бесед с «Артемом» и «Анархистом», донесения офицера безопасности Бахтурина и других источников, положил перед собой блокнот с пронумерованными страницами. На чистом листе он написал заголовок будущего документа: «Политические причины гибели американского посла Адольфа Дабса». Начал с «чернового» анализа некоторых, как ему казалось, существенных вопросов:

1. Почему, если посла предупредили заранее о слежке за ним, он отказался от полицейского эскорта и не воспользовался охраной своих морских пехотинцев?

2. Зачем посол остановился по сигналу регулировщика? Растерялся? Испугался? Так было запланировано? Почему впустил террористов в машину? Почему не поднял скандала? Они ему угрожали оружием? Он ждал этой встречи? Интересно, что рассказывает водитель?

Царандоевцы обмолвились Бахтурину, что уже допросили этого водителя. Офицер безопасности тут же попросил Та-руна познакомить его с материалами этого допроса. Начальник царандоя пообещал, но как-то не очень охотно[34].

3. Что означает портфель посла, найденный в номере гостиницы? Зачем послу, направляющемуся на работу, везти с собой в портфеле вместо бумаг и документов туалетные принадлежности? Не собирался ли он пробыть в гостинице дольше, чем это ему удалось?

4. Почему посол сначала говорил через дверь так спокойно, будто он находится на пикнике? Мужественный человек? Не осознавал серьезности момента? Был уверен, что с ним ничего не случится?

5. Почему никто из американских дипломатов, сотрудников посольства не выступили перед журналистами, чтобы осветить этот инцидент, дать ему свою оценку, свое толкование? Проводы гроба с телом Дабса проходили так, будто американское посольство умышленно избегало внимания к этому событию. Говорят, что жена Дабса просила не поднимать шума. Однако разве она решает такие вопросы?

6. Участие американских морских пехотинцев и офицера безопасности в этом деле минимальное. Почему резидент ЦРУ не присутствовал в гостинице «Кабул» во время инцидента, не было его и в американском посольстве?

7. Кто такие террористы? Судя по всему, это люди, специально нанятые. Почему их никто не может опознать? Правильно удивляется «Артем»: они называли себя друзьями Бахрудди-на Баэма, а о том, что его нет в живых, не знали. Амин тоже делает вид, что не знает о смерти Баэса, хотя, скорее