Дженнифер Чиаверини - Время прощать

Время прощать (пер. Николенко) (Пестрые судьбы)   (скачать) - Дженнифер Чиаверини

Дженнифер Чиаверини
Время прощать

Эту книгу я с любовью посвящаю Мартину Чиаверини, а также Джеральдине, Нику и Хетер Нейденбах

Jennifer Chiaverini

Round Robin

Copyright © 2000 by Jennifer Chiaverini

Originally published by Simon & Schuster, Inc

© Николенко М., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016


Благодарности

От всего сердца благодарю своего агента Марию Масси и сотрудников издательства «Саймон энд Шустер», которые работали над этим проектом, в особенности талантливого редактора Дениз Рой, ее помощницу Бренду Коупленд, а также Элизабет Хейс и Ребекку Дэвис из отдела рекламы.

Спасибо членам онлайн-сообществ R.C.T.Q., «QuiltNet», «QuiltersBee» и другим моим подругам по квилтингу.

Спасибо Кэрол Коски и Терри Грант, владелицам мастерских по изготовлению стеганых одеял, за то, что поделились со мной опытом.

Спасибо участникам писательского интернет-проекта «The Internet Writing Workshop», в первую очередь Кристин Джонсон, Кендес Байерс, Дейву Суинфорду, Джоди Эвинг, а также всей «Литературной гостиной».

Я благодарна Джеральдине, Нику и Хетер Нейденбах, Эдварду и Вирджинии Рихман, Леонарду и Марлен Чиаверини. Спасибо моим родственникам в Цинциннати и других городах.

Особую признательность я выражаю моему дорогому мужу Марти, который поддерживает меня своей любовью и верой в мои силы.


Глава 1

Через несколько месяцев весна должна была превратить окрестности усадьбы Элм-Крик в лоскутное одеяло из темно-зеленых лесистых холмов, светло-зеленых фермерских полей и травянистых газонов. Однако сейчас, после ночной метели, пейзаж за кухонным окном напоминал цельное белое полотно, на котором кто-то вышил извилистую гравийную дорогу в Уотерфорд, голые коричневые ветви деревьев и тонкую голубую жилку ручейка, бегущего через лес. На этом фоне ярко выделялся амбар, стоящий вдалеке, – веселое красное пятно на белом снегу.

В усадьбе Элм-Крик изменилось многое, но не вид из окна над раковиной. Если бы руки не стали неловкими, а кости не жаловались на зимний холод, Сильвия могла бы вообразить, что прошедших пятидесяти лет просто не было. Она могла бы снова представить себя молодой. Вот ее младший брат спускается к завтраку, насвистывая песенку. Старшая сестра входит в кухню и повязывает фартук. А посмотрев в окно, Сильвия видит одинокую фигуру человека, который пробирается по заснеженному двору. Покончив с утренними делами, он возвращается домой, к любимой. Она бросает работу и спешит встретить его у задней двери. Шаги Сильвии быстры и легки, а сердце полно радости. Ее муж, брат и сестра снова здесь, живые. Сейчас они вместе посмеются, вспоминая долгую горестную разлуку.

Сильвия зажмурила глаза и прислушалась. В западной гостиной тикали часы, а еще дальше от кухни, на парадной лестнице, раздавались чьи-то шаги. На секунду у Сильвии перехватило дыхание: ей показалось, что она действительно совершила невозможное – усилием воли вернулась в прошлое и теперь, умудренная печальным опытом, расставит все по своим местам. Она вернет годы, которые были у нее украдены, и проживет их с теми, кого любит. Ни одно мгновение больше не будет потрачено впустую.

– Сильвия?

За последние два года женщина, чей голос пронесся сейчас по коридору, очень сблизилась с хозяйкой Элм-Крика. Сильвия открыла глаза, и тени ушедших вернулись в прошлое, в память. Через секунду на пороге кухни, улыбаясь, появилась Сара.

– Наши мастерицы подъезжают. Я видела их на задней аллее.

Ополоснув последнюю кофейную чашку, Сильвия поставила ее в посудомоечную машину.

– Пора бы уже. А то они расстроятся, если пропустят передачу.

Хозяйка заметила на лице помощницы улыбку, которую та попыталась спрятать. Сара часто подшучивала над тем, как упорно ее пожилая приятельница требовала от всех пунктуальности, но Сильвия не собиралась менять своих правил. В отличие от молодых, она знала цену времени.

– Передача начнется не раньше чем через двадцать минут, – ласково усмехнулась Сара, и обе женщины направились к задней двери встречать подруг.

Раньше их кружок назывался «Мастерицы запутанной паутины», но когда к нему присоединилась Сильвия со своей помощницей, его решили переименовать в знак начала нового общего дела. Так возникла «Лоскутная мастерская в Элм-Крик».

Первыми, смеясь, вошли Гвен и Саммер. Сильвия никогда не слышала, чтобы мать и дочь так хохотали. За ними шла Бонни с картонной коробкой.

– Я навела порядок у себя в кладовке, – сказала она. – Собрала всякие обрезочки, остатки лент и ниток. Думаю, это может пригодиться нам в марте, когда опять начнутся занятия.

Сара поблагодарила ее и поставила коробку на пол, в сторонку. Бонни была владелицей «Бабушкиного чердака» – единственного в Уотерфорде магазина товаров для рукоделия. Одеяльщицы покупали там ткани и швейную фурнитуру. В благодарность Бонни бесплатно приносила им всякие остатки, которые не могла продать. Сильвия восхищалась этой щедростью, не иссякшей даже после того, как на окраине городка появился новый сетевой магазин, и доходы «Бабушкиного чердака» стали сокращаться. Диана, только что войдя, услышала слова Бонни.

– Ты бы сначала нам дала порыться в этой коробке, – сказала она, придерживая дверь для Агнесс. – Мне кусочки ткани никогда не помешают, особенно если они бесплатные.

В этот момент на пороге появилась Джуди, держащая за руку трехлетнюю дочку Эмили.

– Слыхала? – произнесла Гвен, обращаясь к Бонни. – Тебе лучше включать камеры наблюдения, когда разрешаешь Диане помогать в магазине.

– Там разве есть камеры? – озадаченно спросила Диана. – Не замечала. – Когда вокруг послышались смешки, она негодующе прибавила: – Хотя мне не с чего этим интересоваться.

Гвен приподняла брови.

– А по-моему, у тебя совесть нечиста.

Коридор наполнился смехом. Сильвия оглядела пришедших, и на сердце потеплело: сначала эти женщины стали ее подругами, потом еще и деловыми партнерами. Ну а в глубине души она считала их своей семьей. Конечно, они не могли заменить ей тех, кого она потеряла больше пятидесяти лет назад (эта утрата была невосполнимой), и все-таки их дружба поддерживала ее.

Глаза прибывших горели от радости, а щеки – от мороза. Вешая пальто в шкафчик при входе, они усаживались в парадной гостиной. Сара устроилась на диване рядом с креслом Сильвии и, включая телевизор, сказала:

– Помните, я говорила вам: «Когда-нибудь вы порадуетесь тому, что у вас есть кабельное!»

– Помню, – ответила Сильвия. – Но я бы не стала торопиться с выводами. Мы ведь еще не посмотрели передачу.

– Даже если будете кричать и пинаться, Сара перетащит вас в двадцать первый век, чего бы ей это ни стоило, – пошутила Гвен.

Сильвия отрезала:

– Ну вот еще! Спасибо, но меня тащить не нужно. Я достаточно себя уважаю, чтобы перейти спокойно.

Эмили заерзала на коленках у Джуди.

– Хочу к Саре!

– А Сара хочет посмотреть передачу. Может, потом она согласится с тобой поиграть.

– Ничего, пусть посидит у меня, если хочет, – откликнулась Сара, похлопав по месту рядом с собой. – Мы не виделись целых два дня. Нам есть о чем поговорить.

Девочка спрыгнула с колен матери и подбежала к Саре. Та, смеясь, помогла ей влезть на диван.

– Своих-то ты когда заведешь? – спросила Диана.

Сара закатила глаза.

– Ты прямо как моя мама.

– Нельзя ведь ждать до бесконечности.

– Я в курсе.

Метнув на Диану хмурый взгляд, Сара обняла Эмили. Девочка хихикнула и, снизу вверх посмотрев на нее, улыбнулась. Уловив запах шампуня для малышей и еще чего-то, сладкого и свежего, Сильвия спросила себя, почему раньше Сара с уверенностью говорила, что хочет иметь детей, а в последние несколько месяцев упорно молчит об этом. Может, они с мужем передумали или у них нет выбора. Сильвия не любила совать нос в чужие дела, но ей было неспокойно за Сару и Мэтта и хотелось чем-нибудь им помочь, только она не знала чем.

– Так где же Мэттью? – произнесла Сильвия вслух.

– Осматривает сады после снежной бури, – ответила Сара. – Сказал, что постарается вернуться до передачи, но… – Она пожала плечами.

– Нельзя, чтобы он это пропустил, – сказала Джуди.

– Он и не пропустит. В магнитофон вставлена новая кассета, – сказала Сара и улыбнулась, не разжимая плотно сомкнутых губ. – Ты же знаешь, как он трясется над этими деревьями. К тому же осенью он был на съемках, а это интереснее, чем сама передача, правда?

«Чушь!» – подумала Сильвия, но промолчала.

– Начинается, – объявила Саммер, беря у Сары пульт.

Хозяйка заметила, что их взгляды встретились, и между ними пробежала какая-то искра. После этого Сара успокоилась, а вместе с ней облегченно вздохнула и Сильвия. Саммер была удивительной девушкой: жизнерадостной, умной и необыкновенно чуткой для своего возраста. Сильвия подумала, что осенью, когда она уедет в университет, ей будет ее не хватать. Все дети росли и строили собственные жизни, но Саммер предстояло стать первой, кто покинет кружок одеяльщиц. Без нее он не мог быть прежним.

Отогнав от себя эту мысль, Сильвия сосредоточилась на передаче. Прозвучала заставка, и на экране появилось знакомое лицо седеющего мужчины в черно-красной фланелевой рубашке. Он прошел по гравийной дорожке, за которой виднелось заснеженное поле.

– Доброе утро, друзья, я Грант Ричардс.

– По телевизору он выглядит лучше, чем живьем, – сказала Диана.

Ведущий, улыбаясь им с экрана, продолжал:

– Вы смотрите «Проселочные дороги Америки» – программу, которая ненаезженными тропами приведет вас в самое сердце нашей страны, в городки, где люди придерживаются старых ценностей, жизнь протекает неторопливо, друзей приобретают навсегда, а неистовый шум мегаполиса бывает слышен только с телеэкрана во время вечернего выпуска новостей.

Гвен язвительно улыбнулась.

– Видимо, он не был в нашем колледже на неделе адаптации первокурсников.

– В одном он прав, – сказала Джуди, – друзьями мы не разбрасываемся.

– Гм, – нахмурилась Сильвия, – мне не нравится его развязный тон. Можно подумать, у нас здесь страшная глушь, а мы сами деревенские простачки.

– У нас тут и правда глушь, – сказала Агнесс, и никто ей не возразил.

– Это воскресное утро мы посвятим путешествию по снежным холмам Пенсильвании, – объявил Грант Ричардс. – Вы познакомитесь с человеком, который мастерит музыкальные инструменты из автозапчастей; с обладательницей театральной премии «Тони», которая променяла огни Бродвея на место школьной учительницы актерского мастерства, а также с группой рукодельниц из поместья Элм-Крик, которые поддерживают традицию изготовления лоскутных одеял, греющих не только тело, но и душу.

В гостиной раздались радостные возгласы и аплодисменты. Эмили вопросительно посмотрела на Сару.

– Мы последние?

– Наверное. Но долго ждать нам не придется.

Личико девочки все равно погрустнело. Сара рассмеялась и поцеловала ее в макушку. Пока шли первые два сюжета, всеобщее радостное волнение только нарастало. Несколько недель между получением первого письма от продюсера и окончанием съемок пролетели быстрее, чем месяцы ожидания этого момента. Сильвия с трудом сохраняла спокойствие. Если бы ей было меньше трех лет, как Эмили, она бы тоже подпрыгивала в кресле; увы, в своем нынешнем возрасте могла себе позволить только барабанить пальцами по ручке. Наконец сюжет об их кружке начался.

– Вот показывают Элм-Крик, – сказала Агнесс, хотя и без нее все это увидели.

Идя по главной подъездной аллее, Грант Ричардс рассказывал о «Лоскутной мастерской», основанной Сильвией Компсон и Сарой Макклур, которых он назвал «двумя уроженками Уотерфорда».

– Вообще-то Сара не отсюда родом, – заметила Диана.

– Тихо! – зашипели на нее со всех сторон.

– После нескольких месяцев подготовки усадьба Элм-Крик приняла первых гостей… – Закадровый голос ведущего сопровождал размеренную смену картинок: любительницы рукоделия прибывали в поместье, располагались в комнатах, учились шить лоскутные одеяла, болтали и смеялись, гуляя по саду.

Потом на экране появились Сильвия и Сара.

– Мы хотели создать такую обстановку, в которой люди разных профессий, опытные рукодельницы и новички, могли бы заниматься любимым делом, знакомиться друг с другом, приобретать и совершенствовать навыки, – объяснила Сильвия. – Мы устраиваем недельные курсы по изготовлению лоскутных одеял, но при желании можно снять комнату на любой срок и работать самостоятельно. Начинающие одеяльщицы обычно выбирают первый вариант, мастерицы со стажем – второй.

Сама того не замечая, Сильвия выпрямила спину и дотронулась до волос. На ее лице читалось удовлетворение. Она отлично смотрелась в новом синем костюме, купленном для съемок по настоянию Сары. Их подруги тоже выглядели очень хорошо. Сидя вокруг станка, они работали и одновременно отвечали на вопросы ведущего. Сильвия не переставала улыбаться. «Какие они все веселые и общительные!» – думала она.

Грант Ричардс восхитился растянутым на станке красно-белым одеялом с рисунком в форме звезды.

– Работая вместе, вы, само собой, закончите быстрее?

– Конечно, – сказала Агнесс.

– Но мы собираемся здесь не только поэтому, – добавила Гвен.

– Наберитесь терпения, – проговорила Диана, глядя на экран. – Наш профессор сейчас выступит с лекцией.

Озорница Гвен запустила в подругу подушкой, в то время как ее телевизионный двойник с серьезным выражением лица продолжал:

– Квилтинг, то есть изготовление лоскутных стеганых одеял, задевает глубинные струны женской души. Современная жизнь вынуждает нас часами просиживать за офисными перегородками в изоляции от окружающего мира. Мы чаще разговариваем с людьми при помощи телефона или компьютера, чем лично. Утрачена основная составляющая человеческого общения. Станок для квилтинга снова собирает нас вместе.

Гвен поморщилась.

– Я действительно говорю так высокопарно?

– Да, – сказала Диана, броском возвращая ей подушку.

Сильвия подняла руку.

– Хоть эта штука и называется подушкой-закидушкой, кидать ее сейчас совсем не обязательно.

На экране Гвен продолжала витийствовать:

– Женщины издревле трудились сообща: вместе занимались собирательством, всей деревней выходили к реке и стирали белье, колотя его о скалы.

Саммер оторвалась от работы и, наивно расширив глаза, спросила:

– Мамочка, так делали во времена твоего детства?

По обе стороны экрана раздался хохот. Даже ведущий усмехнулся, прежде чем задать следующий вопрос:

– Поговорим о вас. Как вы научились шить лоскутные одеяла? Ведь раньше в вашем городе никто не проводил таких курсов?

– Меня научила мама, – ответила Сильвия.

– А меня Сильвия. – Агнесс посмотрела на подругу. – По крайней мере, она пыталась.

– Я училась у мамы, – сказала Саммер.

Ведущий обвел женщин взглядом.

– Итак, многие из вас унаследовали навыки рукоделия от матерей, верно?

Все, кроме Сары, кивнули, а та, смеясь, помотала головой:

– Только не я! Моя мама за шитьем одеяла… Сомневаюсь, что она сумеет хотя бы вдеть нитку в иголку.

На экране все женщины улыбнулись, но в гостиной не улыбнулся никто.

– О господи! – вздохнула Агнесс.

– Тогда эта шутка показалась смешнее, – сказала Бонни, переведя взгляд с телевизора на Сару, которая, застыв, сидела на краешке дивана.

– Я не знала, что они уже снимают, – произнесла она.

Диана посмотрела на нее с сомнением.

– А маленькая красная лампочка на камере для кого горела?

– Я думала, они остановили съемку. Честное слово, – ответила Сара, поймав взгляд Сильвии, и, как будто прочитав на ее лице недоверие, настойчиво повторила: – Честное слово.

– Верю, – сказала хозяйка усадьбы, не сумев скрыть своего недоумения.

– Что будет, когда твоя мама увидит эту передачу?! – воскликнула Саммер.

– Может, она ее и не увидит, – отозвалась Сара.

– Обязательно увидит, – сказала Агнесс. – Дочь показывают по телевизору на всю страну! Ни одна мать такого не пропустит!

Сара промолчала, но на ее лице появилась решимость. Она словно бы ухватилась за тонкую ниточку надежды и не собиралась ее выпускать.

Вдруг зазвонил телефон. Агнесс, сидевшая возле него, взяла трубку.

– Доброе утро. «Лоскутная мастерская Элм-Крика». – Пауза. – Нет, я Агнесс, родственница Сильвии. Хотите с ней поговорить? – Снова пауза, более длинная. – Сара? Да, Сара здесь. – Агнесс расширила глаза. – Да, здравствуйте. Я много слышала о вас. – Она беспомощно взглянула на Сару. – Почему же? Я ее позову. Пожалуйста, подождите. – Агнесс протянула подруге трубку: – Твоя мама.

Сара нехотя поднялась с места, взяла телефон и отошла с ним к двери (выйти из комнаты провод не позволял). Посмотрев на нее, Саммер принялась теребить пульт, не зная, убавить ли громкость, чтобы Сара лучше слышала мать, или, наоборот, прибавить, чтобы не смущать ее излишним вниманием. Сильвия повернулась к телевизору и притворилась, будто увлечена передачей. Остальные последовали примеру хозяйки, но ей показалось, что на самом деле они смотрят на экран не более внимательно, чем она сама.

– Привет, мама… Да, я знаю. Знаю. Извини… – Сара поморщилась и на секунду отстранила трубку от уха. – Послушай, я же извинилась… Я не знала, что камера включена… Конечно, это все меняет. – Пауза. – Ну и что? Твоего имени я не назвала… Это не оправдание. Это правда. – Молчание. – Я же сказала: «Извини». Я хотела пошутить. Саммер подколола свою маму, и я… – Сара сжала губы, а потом произнесла: – Нет. Ты несправедлива, мама. – Ее лицо побагровело. – Нет. Отец бы так никогда не сказал. Я сожалею, но чего теперь ты от меня хочешь? Я не могу извиниться перед тобой в телеэфире. – Опять тишина. – Ладно, твое право.

Сара бросила трубку и, порывисто прошагав через гостиную, вернула телефон на стол.

– Ну как? – спросила Диана.

Сара метнула в нее угрюмый взгляд и плюхнулась на диван.

– А ты угадай!

Эмили не уловила насмешки. Широко раскрыв глаза, она высказала предположение:

– Плохо?

Сара, смягчившись, прижала девочку к себе.

– Да нет, нормально. – Взгляд, которым она обвела подруг, свидетельствовал об обратном. – Мне это никогда с рук не сойдет. Мать убеждена, что я выставила ее дурой.

– Ну… – нерешительно протянула Саммер, – пожалуй, так и есть.

– Я же не специально! Она возомнила, будто я нарочно так сказала, чтобы ее унизить. Честное слово, это не так! Просто она ужасная эгоистка. Думает, что весь мир вертится вокруг нее.

– Гм, – задумчиво произнесла Сильвия.

Сара повернулась к ней.

– Бога ради, что означает это ваше «гм»?!

Сильвия не смутилась.

– Не надо переводить стрелки на меня, моя дорогая. В неловкое положение тебя поставила не я и не мама. – К ее удовлетворению, эти слова подействовали на Сару. – Ты знаешь, что ляпнула глупость и что мамины чувства вполне оправданны. Тебе стыдно и досадно – естественно. На месте твоей матери я бы тоже много ласковых слов тебе наговорила.

Сара с видом побежденной откинулась на спинку дивана.

– Если бы на месте моей матери были вы, этого бы не случилось.

– Ну хватит, – сказала Сильвия. – Сейчас ты все исправишь. Остынешь, а через часок перезвонишь и извинишься.

– Я уже извинилась.

– Извинись искренне.

Сара покачала головой:

– Не могу. Вы не знаете ее, как я. С ней бесполезно разговаривать, когда она в таком настроении.

– Тогда позвони ей завтра.

– Нет. – Сара встала. – Вы не понимаете.

– Ну так объясни, – сказала Гвен. – Мы хотим понять. И внимательно тебя выслушаем.

Сара только покачала головой и вышла.

– Что теперь? – спросила Джуди.

Диана ответила:

– Ничего. Это не наше дело.

– И все-таки мы, наверное, можем хоть чем-то ей помочь? – Саммер с беспокойством оглядела подруг. – Разве нет?

Ее вопрос остался без ответа. Передача закончилась. Никто из рукодельниц не видел второй половины посвященного им сюжета, и Сильвия хотела предложить посмотреть запись, которую они сделали для Мэтта, но передумала. Женщины уже поднялись со своих мест и стали расходиться. Кассету лучше было приберечь для другого раза.

Потом, оставшись одна, Сильвия шила одеяло в западной комнате и мысленно прокручивала утренние события. Она вспомнила обещание, которое Сара дала ей, когда они сидели на передней веранде, обсуждая открытие общего бизнеса. Тогда Сильвия сказала:

– Не знаю, из-за чего вы с твоей мамой поссорились, но ты должна пообещать мне, что поговоришь с ней и постараешься помириться. Не будь упрямой дурой, какой в свое время была я. Если не загасить обиду, отношения постепенно умрут.

Неожиданная просьба явно застала Сару врасплох.

– По-моему, вы не знаете, насколько мне будет трудно.

– Не знаю, конечно, но догадываюсь. Чуда я не жду. Я просто прошу тебя не повторять моих ошибок и сделать шаг навстречу матери.

Сара в упор посмотрела на Сильвию. Той показалась, что подруга вот-вот скажет «нет», и тогда план их совместного предприятия будет под угрозой срыва. Сильвии даже захотелось отменить это условие, но она все-таки решила не сдаваться. Если у молодой женщины была возможность учиться не на собственном горьком опыте, а на ошибках старших, следовало заставить ее этой возможностью воспользоваться. Терпение Сильвии оказалось ненапрасным.

– Ладно, – сказала Сара. – Если вы выдвигаете такое условие, я попробую. Не могу вам обещать, что будет результат, но попытку я сделаю.

С тех пор прошло почти два года, однако результата, видимо, действительно не было. Не выпуская шитье из рук, Сильвия уронила их на колени и надолго задумалась. Она знала: многое могло пойти не так. Жизнь вообще никому не дает никаких гарантий. Но это не значит, что нужно бояться действовать. Страх перед непредвиденным не должен парализовывать человека.

Приняв решение, Сильвия предпочла не медлить с выполнением плана. Она отложила работу, прошагала в большую гостиную и, закрыв за собой дверь, сняла телефонную трубку.


Глава 2

В тот год весна рано пришла на холмы центральной Пенсильвании. К середине марта на ветвях величественных вязов, обступивших дорогу на Элм-Крик, уже набухли почки. Сильвия и ее подруги принимали первую группу гостей. К радости Сары, хозяйка усадьбы разрешила направлять приезжающих не к задней двери, а к парадному входу. Правда, сначала она возражала:

– Парковка же оборудована за домом. Зачем людям лишний раз переставлять машины?

– Мы переставим их сами. А гостям зато не придется тащиться с багажом через весь дом в главный холл для регистрации, – ответила Сара, промолчав о том, что для нее очень важно первое впечатление, которое произведет на гостей Элм-Крик.

Она представляла себе, с какими чувствами они, поодиночке или группами, будут подъезжать к поместью. Сначала дом из серого камня – воплощение силы и спокойствия среди моря зеленой травы – откроется им издалека. Потом они заметят протянувшуюся вдоль фасада тенистую веранду с высокими колоннами, а подъехав еще ближе, увидят, что к ней, сходясь, ведут две дугообразные каменные лестницы. Машины будут вставать вокруг фонтана со скульптурой лошади, поднявшейся на дыбы (это фамильный герб Бергстромов – первых хозяев усадьбы Элм-Крик).

Но Сильвии Сара ничего такого не сказала. Ее пожилая подруга была женщиной прагматичной, чуждой сентиментальности. К счастью, замечание относительно удаленности задней двери от места регистрации подействовало, и теперь Сара с трудом сдерживала широкую улыбку, глядя, как гости выходят из машин. Женщины восхищенно озирались, радуясь тому, что проведут целую неделю в таком великолепном доме.

– Уже восемь человек, – сказала Джуди, когда очередная гостья взяла ключ от комнаты и прошла за Мэттом наверх.

Обычно муж Сары ухаживал за домом и прилегающей территорией, а в дни открытия курсов носил чемоданы и парковал машины. Одеяльщицы, сменяя друг друга, регистрировали приезжающих и направляли их на парковку. Работы было мало, но женщины решили, что гостей лучше встречать всей группой. Это поможет создать дружескую атмосферу. Сильвия заглянула в блокнот.

– Осталось еще четыре, если они не передумали.

Она перевела взгляд в сторону, противоположную входной двери.

– О чем размышляете? – спросила Сара.

Весь день Сильвия была странно молчаливой и, пока шла регистрация, то и дело поглядывала на стену над входом в банкетный зал.

– Я вдруг поняла, – сказала она, выходя на середину холла, – что гости, как только переступают порог, первым делом видят эту стенку. На нее они смотрят, прежде чем подняться по лестнице. – Сильвия провела рукой прямую линию, показывая путь от огромной двустворчатой двери до стены под балконом. – Надо бы, чтобы их взглядам представлялось что-нибудь чуточку поинтереснее, чем просто штукатурка. Нужно повесить здесь одеяло. – Она дотронулась пальцем до подбородка. – Может, выберу какое-нибудь из старых.

Саммер подошла к Сильвии и тоже посмотрела на стену.

– Мне кажется, подойдет Сарин образец. Ведь с него началась наша совместная работа.

– Мэтт не отдаст, – сказала Сара.

Два года назад она подарила свое первое одеяло мужу, и тот очень его берег. Иногда она спрашивала себя, догадывается ли он о том, как ей это приятно.

Сильвия покачала головой.

– Не будем грабить Мэтта. Придумаем что-нибудь другое.

– А знаете, чего нам еще не хватает? Девиза, – сказала Гвен и начертила в воздухе рамку: – «Лоскутная мастерская в Элм-Крике»: то-то, то-то и то-то».

Диана приподняла брови.

– «То-то, то-то и то-то»? Так себе лозунг!

– Это не лозунг, это пример.

– Может, «Шей одеяла, пока не увяла»? – предложила Джуди.

Послышались смешки, но Агнесс покачала головой.

– Как-то не очень весело, а мы ведь приглашаем сюда людей, чтобы поднять им настроение.

– Я бы сделала как-нибудь так, – сказала Диана, – «Шей по старинке, не на машинке».

– Это твой девиз, а не всей нашей группы, – рассмеялась Бонни.

– Тогда лично для тебя я вот что могу предложить: «Бонни Маркем: мой телефон занят двадцать четыре часа в сутки, особенно когда друзья пытаются узнать, не нужно ли подбросить меня в Элм-Крик».

– Для девиза звучит довольно громоздко, – заметила Сильвия.

– Мой телефон не бывает занят двадцать четыре часа в сутки! – запротестовала Бонни. – Разве только когда Крейг сидит в интернете.

– А он сидит там двадцать четыре часа в сутки, – сказала Диана.

Бонни вздохнула и покачала головой. Гвен улыбнулась.

– У меня такой девиз: «Создав мужчин, Бог доказал, что Он – женщина с чувством юмора».

Саммер закатила глаза.

– Тогда у меня такой: «Прощайте матерям вашим, ибо не ведают, что говорят».

«Если убрать слова о прощении, это могло бы быть и моим лозунгом», – подумала Сара.

– Как насчет… – начала Бонни.

В этот момент входная дверь распахнулась и вошла новая гостья.

Пока ее регистрировали, приехали еще две женщины. На какое-то время все забыли и про голую стену, и про девиз. Только когда Сильвия разговорилась с одной из клиенток, Агнесс кивком подозвала к себе остальных подруг и тихо, чтобы хозяйка дома не услышала, сказала:

– Давайте сошьем ей для этой стены одеяло-карусель.

– То есть как – «Карусель»? – спросила Сара, представив себе рисунок с лошадками, бегающими по кругу.

Бонни объяснила:

– Это одеяло, которое шьют несколько человек. Каждая мастерица делает квадратик для центра и передает его по кругу, чтобы следующая участница пришила рамку.

– Потом, – продолжила Джуди, – блоки опять переходят из рук в руки. Добавляется вторая рамка, и так далее. Каждая из подруг должна с твоим кусочком одеяла что-нибудь сделать, а ты должна как-то украсить их квадратики. В конце все получают свои блоки обратно.

– Если мы возьмем только по одному центральному квадрату, это будет не настоящая «Карусель», – скептически проговорила Диана.

– Какой-то блюститель одеяльного порядка помер, и теперь ты за него? – буркнула Гвен.

– Настоящая это «Карусель» или нет, идея, по-моему, классная. – Бонни взглянула на хозяйку поместья: та подозвала Мэтта к новой гостье. – Попробуем сделать Сильвии сюрприз? Будет непросто.

– Не будем ей говорить, пока не закончим лицевую сторону, – предложила Агнесс. – А стегать она, наверное, тоже захочет. Я берусь сделать середину. Кто присоединится?

– Я, – сказала Сара.

Все одобрительно загудели. Только Саммер покачала головой:

– У меня не получится. Скоро экзамены, потом выпускной. Времени не будет. Но с простегиванием и окантовкой я помогу.

– Метать тебе тоже придется, – сказала Диана. – Даже не пытайся уклониться.

Все женщины засмеялись, но, как только к ним приблизилась Сильвия, сделали серьезные лица.

– Чего это вы тут хихикаете? – спросила она.

– Ничего, – ответила Саммер, расширив невинные глаза.

– Ужин обсуждаем, – сказала Сара в ту же секунду, а Гвен быстро добавила: – Вы ведь нас знате. Мы только о еде и думаем.

– Гм… Что правда, то правда. – Сильвия заглянула в блокнот. – Будем ужинать, когда приедет последняя гостья.

– Здесь кто-то говорил о еде? Ужин готов? – воодушевился Мэтт.

Он спускался по лестнице, после того как проводил наверх всех клиенток, кроме одной. Обычно его светловолосую кудрявую голову покрывала бейсболка, и Сильвия без устали с этим боролась. Сегодня, очевидно, хозяйке удалось одержать верх. В уголках ее губ заиграла улыбка.

– Нет, ужин еще не готов. Если, по-твоему, мы недостаточно расторопны, добро пожаловать на кухню.

Сильвия произнесла это так, что все засмеялись – в том числе и Сара. У нее на сердце было тепло от счастья, о котором раньше она могла только мечтать. Они с Мэттом многое преодолели, чтобы пробить себе дорогу. Поженились они еще в колледже, а после учебы приехали в Уотерфорд. Начинать с нуля оказалось труднее, чем они ожидали. К счастью, Сильвия предложила Саре временную работу – готовить поместье к аукциону, – и та согласилась. Хотя тогда и предположить нельзя было, что это простое решение поможет ей обрести новых друзей и поставить перед собой новые задачи. Теперь Саре казалось, будто после долгих скитаний она наконец-то нашла дорогу домой.

Сквозь смех подруг она услышала, как открылась входная дверь, и, обернувшись к последней гостье, сказала:

– А вот и двенадцатая.

Порог перешагнула женщина средних лет с чемоданчиком в руках.

– Здравствуй, Сара.

Когда дверь закрылась, гостья, переступив с ноги на ногу, нерешительно улыбнулась. Сара уставилась на нее, потеряв дар речи.

– Ты ее знаешь? – пробормотала Саммер.

– Да, – ответила Сара, хотя иногда эта женщина казалась ей незнакомой. – Она моя мать.

Все мастерицы как одна охнули. Невозмутимый вид сохранила только Сильвия, упорно старавшаяся не смотреть на Сару.

– Мама, – сделав несколько размашистых шагов по мраморному полу, Мэтт спустился по ступенькам к входной двери, – как замечательно, что вы приехали.

Он взял у гостьи чемодан и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. Стерпев это проявление родственных чувств, она нервно засмеялась.

– Пожалуйста, зови меня Кэрол.

Мэтт широко улыбнулся, не заметив или проигнорировав оттенок презрительности в ее словах. Сара почувствовала жжение в груди – от растерянности, волнения и немножко от злости.

– Что ты здесь делаешь, мама?

Кэрол перестала улыбаться.

– Приехала навестить тебя. И поучаствовать в ваших мастер-классах.

– Ты ведь не шьешь!

Сильвия сурово поглядела на Сару.

– Тогда где же ей научиться, как не здесь?

– Вот и я так подумала, когда увидела вас в «Проселочных дорогах Америки», – отозвалась Кэрол, идя за Мэттом к стойке регистрации, чтобы взять у Бонни ключи. – Помнишь ту передачу, Сара?

Сара кивнула, не зная, как истолковать этот небрежный тон. Мать была худее, чем она ее запомнила, каштановые волосы спускались ниже плеч. Все другие женщины приехали на мастер-класс в простой удобной одежде, а Кэрол заявилась в своем всегдашнем консервативном наряде – блузке и юбке.

Вдруг Сара заметила, что Саммер странно на нее смотрит.

– Ты даже не подойдешь поздороваться? – прошептала девушка.

Сара кивнула и скрепя сердце пересекла вестибюль. Конечно, Саммер казалось удивительным, что она не бросилась навстречу матери и не заключила ее в объятия, как только та переступила порог. Гвен и Саммер были не только матерью и дочерью, но и подругами, их объединяли общие интересы. Сара даже мечтать о таком не могла.

– Добро пожаловать в поместье Элм-Крик, мама, – сухо произнесла она, обнимая Кэрол.

Возможно, у Сары просто разыгралось воображение, но ей показалось, что мать прижала ее к себе чуть крепче обычного и не отпускала чуть дольше. Краем глаза она увидела Мэтта: он во весь рот улыбался, наблюдая эту сцену. Когда Сара отстранилась, Кэрол взяла ее за руки и окинула оценивающим взглядом:

– Хорошо выглядишь. Но, думаю, если бы ты знала, что я приеду, ты бы сходила в парикмахерскую.

Сара натянуто улыбнулась.

– Я постриглась на прошлой неделе. Почему ты не сказала, что приезжаешь? – Она чуть было не произнесла вместо «сказала» «предупредила», однако внимание подруг заставило ее поосторожничать.

Кэрол ответила Саре точно такой же вымученной улыбкой.

– Решила сделать сюрприз. К тому же, если бы ты знала, у тебя, вероятно, нашелся бы повод на неделю уехать из города.

– Ну как ты можешь так говорить?!

– Пойдемте, мама… то есть Кэрол, – сказал Мэтт, тронув тещу за плечо и взяв ее чемодан, – я отведу вас в вашу комнату. Она вам понравится.

Бросив на дочь загадочный взгляд, Кэрол пошла за своим провожатым. Пока они поднимались по лестнице, Сара смотрела им вслед: Мэтт размахивал свободной рукой, расхваливая дом, а мать слушала и кивала. Только когда они скрылись из виду, Сара облегченно вздохнула.

– Пожалуй, – сказала Сильвия, – пора заняться ужином.

– Погодите. – Сара поймала ее за руку. – Кажется, теперь я понимаю, почему в этот раз вы любезно взяли оформление регистрационных листов на себя.

Сильвия высвободилась.

– Ты напрасно злишься.

– Правда? А почему вы не сказали, что моя мать приезжает?

– Зачем? Чтобы ты сходила в парикмахерскую?

– Естественно, нет. Чтобы я подготовилась.

– Все необходимое для приема гостей и так готово.

– Я должна была подготовиться психологически. Поверить не могу, что вы меня не предупредили. – Сара обвела взглядом подруг: – И вы все были в курсе?

Саммер широко раскрыла глаза и покачала головой.

– Я – нет!

– Мы сами удивлены, – ответила Джуди.

– Сара, ты прекрасно знаешь, что я никому не говорила, – отрывисто произнесла Сильвия. – Если бы я сказала одной из них, пришлось бы сказать и остальным, а нам всем известно, как Диана хранит тайны.

– Эй! – воскликнула Диана протестующе.

– Дуться сейчас не время. – Сильвия взяла Сару за плечи и посмотрела ей прямо в глаза. – Твоя мама здесь, и я надеюсь, что ты будешь вести себя с ней уважительно. Она тебя вырастила.

– Вы не представляте себе, чего требуете. Мы очень плохо ладим.

– Ты уже говорила. Да я и сама только что видела, как вы ладите. Но это не оправдание. Не забывай: ты пообещала мне помириться с матерью.

– Я пробовала. – Сара попыталась стряхнуть с себя руки Сильвии: ее взгляд был слишком проницателен и слишком решителен. – Мы разговариваем по телефону, а в Рождество я вместе с Мэттом к ней приезжала.

– Приезжала ты, если я не ошибаюсь, на три дня, а разговариваете вы в лучшем случае раз в месяц. Так невозможно наладить отношения. – Голос Сильвии смягчился: – Дорогая, с тех пор как ты дала мне обещание, прошло почти два года, но результата пока нет. После того что ты ляпнула по телевизору, я не могла ее не пригласить. Неужели ты не понимаешь? Если бы она ждала твоего приглашения, ей пришлось бы ждать до скончания века.

– Я не сомневаюсь, что вы хотели как лучше, и все-таки о подобных вещах надо предупреждать.

Сильвия ласково похлопала Сару по плечу:

– В следующий раз предупрежу. Обещаю.

Сара кивнула, надеясь, что следующего раза не будет. У нее подвело живот, как только она подумала о неиссякающем потоке критики, который будет изливаться на нее целую неделю. Ее прическа и одежда, осанка и манера говорить – от внимания Кэрол не ускользало ничто. Как бы Сара ни поступала, матери казалось, будто на ее месте она проявила бы себя гораздо лучше. Причем, критикуя дочь, Кэрол всегда демонстрировала удивительную настойчивость – словно надвигалась какая-та катастрофа, которой никто из окружающих не мог предвидеть. Сарин отец был совсем другим: веселым, мягким. Сара даже удивлялась тому, что два настолько разных человека поженились.

Она не сомневалась: Мэтт понравился бы ему в той же мере, в какой не нравился матери. Жаль, что отца не было рядом. В годы детства и юности Сары он сдерживал критический пыл жены. Сейчас, стоило Кэрол взяться за Мэтта – «этого садовника» (возможно, она до сих пор так его называла), – бедняга мог еще сильнее засомневаться в том, что принял правильное решение, перейдя работать к Сильвии. Ему нравилось иметь дело с землей, с садом, но в последнее время он начал подумывать, не лучше ли было остаться в прежней фирме.

– Но ведь фирма и направила тебя в Элм-Крик как ландшафтного дизайнера, – напомнила Сара, когда он впервые с ней об этом заговорил. – Ты выполняешь ту же самую работу в том же самом месте. Так какая разница?

– Разница в том, кто мне платит. Раньше я получал деньги от организации, теперь от Сильвии.

Сара посмотрела на мужа в недоумении. Год назад он только о том и мечтал, чтобы хозяйка усадьбы его наняла.

– И чем тебя это не устраивает?

– Мне неспокойно оттого, что я пытаюсь обеспечить наше будущее, сидя на одном месте.

– Почему? Так делают многие люди, у которых свой бизнес.

– В том-то и дело. Бизнес не наш, а Сильвии.

– Конечно. Это ведь ее поместье. Но ты же знаешь, что она никогда нас не прогонит.

– Да. Знаю.

И Мэтт ушел, сказав, будто ему нужно проверить то ли плодовые деревья, то ли северные сады, то ли новый парник. Сара уже не помнила, какой предлог муж придумал в тот раз.

Теперь он сопровождал ее мать и, наверное, уже выслушивал поток литаний: комната слишком маленькая или давно не ремонтировалась, ванная слишком далеко или слишком близко. Вежливо кивая, он мог найти в словах Кэрол подтверждение собственным мыслям. Обычно Сара очень радовалась приезду гостей и началу курсов, но мысль о том, что Мэтт может захотеть уехать из Элм-Крика, окончательно испортила ей настроение.

Сверху доносились веселые голоса новоприбывших: женщины ходили из комнаты в комнату, знакомясь друг с другом. Постоянным участницам кружка пора было возвращаться домой, к своим основным обязанностям. Проводив подруг к задней двери, Сильвия с Сарой пошли на кухню готовить ужин.

Пока они работали, хозяйка пыталась обсудить с помощницей план на неделю, но та не могла сосредоточиться на делах. Ей вспоминался тот день, когда она сказала матери, что встречается с Мэттом Макклуром.

– А как же Дейв? – спросила Кэрол.

Дейвом звали предыдущего парня Сары. Они были вместе больше года.

– Честно говоря, мы… – Сара намотала на палец телефонный провод и сделала глубокий вдох, собираясь с силами, – мы… как бы расстались.

– Что?!

– Мы по-прежнему друзья, – торопливо добавила Сара, хотя и знала: это уточнение вряд ли успокоит Кэрол.

На самом деле они с Дейвом не виделись уже несколько недель. Она все откладывала разговор с матерью, догадываясь, как та будет недовольна. Дейв очаровал Кэрол, как очаровывал всех.

– Может, если ты извинишься, он согласится снова с тобой встречаться?

– Но я не хочу, чтобы мы снова встречались. И с чего ты взяла, что это он решил прервать наши отношения?

– С того, что я считаю тебя умной девушкой, которая не позволит уплыть такой рыбе, как Дейв.

– Мама, он не рыба. – И уплывать он не собирался. Саре пришлось помучиться, прежде чем он, наконец, смирился с тем, что она больше не хочет его видеть. – Дай Мэтту шанс. Он тебе понравится.

– Посмотрим, – холодно ответила Кэрол.

Сара сразу поняла: мать уже презирает ее нового парня и не захочет переменить своего мнения о нем, как бы он себя ни вел. Вздохнув, девушка повесила трубку. Она не удивлялась тому, что Кэрол не понимала, каким на самом деле был Дейв. Ей самой потребовалось четырнадцать месяцев, чтобы его раскусить. Зато теперь она понимала: все в этом молодом человеке – сплошная форма без содержания. На первом курсе Сару ослепила его популярность и роскошь, которой он пользовался благодаря родителям. Дейв был красив, остроумен и обаятелен, но чего-то ему все-таки не хватало, и в последние несколько недель перед их разрывом Сара не находила себе места, пытаясь понять, в чем же дело.

Дейв никому не позволял, чтобы ему портили настроение плохими новостями или серьезными разговорами. С ним Саре приходилось постоянно изображать веселость, иначе он терял к ней интерес. Однажды ей захотелось рассказать ему о ссоре с матерью. Он принял отсутствующий вид и стал поглядывать через плечо в поисках более приятного собеседника. Тогда-то Сара и поняла: Дейв встречается с ней не потому, что любит ее (пусть даже ему самому так кажется), а потому, что она из кожи вон лезет, стараясь его развлекать. Еще в самом начале их отношений она увидела, как много рядом с ним девушек, готовых изобразить или скрыть что угодно, лишь бы заполучить его теплую улыбку. Однако Сара устала играть, устала постоянно быть на сцене. Ей захотелось найти человека, который полюбил бы ее настоящую, со всеми недостатками и дурными настроениями.

Вскоре после знакомства с Мэттом она поняла, что он именно такой парень. Он добрый, чуткий, сильный и по-своему привлекательный, хотя ему не хватает харизмы и лакированной красоты Дейва. С ним, с Мэттом, Сара ощущала, что ее ценят. Когда они в первый раз поцеловались, ей вдруг стало ясно, насколько далеко от любви то чувство, которое она испытывала к Дейву. Он привлекал ее и, безусловно, восхищал, но только благодаря Мэтту она узнала, каково любить и быть любимой по-настоящему.

Объяснять это матери не имело смысла. С ее точки зрения, Сара променяла студента-медика из хорошей семьи на человека, для которого предел мечтаний – стричь газоны и придавать форму кустам. Даже познакомившись с Мэттом, Кэрол не заметила доброты и силы, составлявших стержень его натуры, не разглядела, как искренне он любит ее дочь. Благодаря этим качествам в глазах Сары он стоил двоих таких, как Дейв, который скользил по ней блуждающим взором и отказывался что-либо планировать дальше чем на неделю вперед. Сара видела это, а Кэрол не могла или не хотела увидеть.

Мать не переставала надеяться, что дочь передумает. Надежда не оставила ее, даже когда они с Мэттом решили пожениться. Кэрол тогда ужасно рассердилась и сказала: «Имей в виду: с таким мужчиной ты счастлива не будешь». Она стала просить Сару подождать, завести отношения с кем-нибудь другим – лишь бы та не сделала «необдуманного шага». При условии отмены свадьбы она предложила дочери деньги, которых в будущем хватило бы на более пышную церемонию, чем Сара могла себе позволить или даже хотела. С трудом сдержав ярость, девушка ответила, что сама Кэрол в свое время связала жизнь с мужчиной, похожим на Мэтта:

– Но ты была счастлива с папой! Разве ты позволила бы родителям купить твою любовь?

– У меня не было такого выбора, как у тебя.

– Я свой выбор уже сделала.

Сказав это, Сара посчитала тему закрытой, однако Кэрол не сдавалась. До самой свадьбы она продолжала приставать к дочери с уговорами. Те письма Сара давно порвала и выбросила, но у нее и сейчас стояли перед глазами фирменные бланки Пресвитерианской больницы округа Саскуэханна, исписанные мелким почерком. По-видимому, Кэрол украла их в регистратуре. «Замужество изменит твою жизнь, и не в лучшую сторону, – писала она. – В двадцать три года неразумно себя связывать. Сначала ты должна пожить для себя: ездить куда хочешь и делать что хочешь. Сейчас, пока ты так молода, для этого самая пора. Ну а если ты выйдешь за своего садовника, ты навсегда застрянешь в какой-нибудь дыре и будешь заботиться только о нем, а времени на себя у тебя не будет».

В каждом послании Кэрол объясняла дочери, что семейная жизнь – это дорого: «Теперь тебе придется забыть о маленьких радостях, которые скрашивали твою жизнь. Между тем, получив работу в большом городе, ты встретишь множество стоящих мужчин – врачей и адвокатов, а не мальчишек-переростков, которым нравится ковыряться в грязи. Через несколько лет ты будешь еще достаточно молодой, чтобы хорошо выглядеть в свадебном платье и рожать детей. Тогда и выберешь себе мужа. Но не сейчас и не этого садовника. Я понимаю, чем он тебя привлекает. В наше время молодым людям не обязательно быть женатыми, чтобы лечь в постель. Занимайся с ним сексом, раз тебе это необходимо, только не лишай себя шанса построить отношения с кем-нибудь получше. К тому же вскоре после свадьбы ваша связь потеряет новизну, а вместе с ней может исчезнуть и притяжение. Что тогда?»

Далее следовала подпись Кэрол, как будто такое мерзкое письмо мог написать кто-то другой. Еще был постскриптум. Листок дрожал в руках Сары, а в глазах у нее все плыло, и она с трудом разобрала эти строчки: «Пожалуйста, знай: все, что я пишу, относится только к тебе и твоему другу, а не ко мне и твоему отцу. У нас был счастливый брак, который слишком рано закончился».

Сара тут же подскочила к телефону и набрала номер матери. Как только та взяла трубку, она, не отвечая на приветствие, выпалила:

– Никогда, никогда больше не смей поливать Мэтта грязью! Ты слышишь?

Не дождавшись ответа, Сара бросила трубку. Кэрол перестала ей писать, а через несколько месяцев, вопреки собственным угрозам, пришла на свадебную церемонию в часовню Пенсильванского университета. Она вежливо разговаривала с отцом Мэтта, позировала для фотографий и плакала ровно столько, сколько матерям полагается плакать на свадьбах. Сара едва могла на нее смотреть: трудно переносить присутствие человека, который так не любит того, кого любишь ты. Мэтт, конечно, чувствовал искры напряжения, то и дело пробегавшие между ними, но невеста понадеялась, что он спишет это на общую нервозность момента.

Даже спустя годы Саре было так больно вспоминать о тех материнских посланиях, словно она получила их только вчера.

– Что скажешь? – спросила Сильвия, заставив подругу вернуться в сегодняшний день.

Сара взяла несколько морковок и бросила их в раковину, чтобы помыть.

– Делайте, как посчитаете нужным. Я со всем согласна.

– Ты слышала хоть слово из того, что я говорила?

– Нет. Извините. – Сара отряхнула овощи и, стараясь не встречаться с Сильвией взглядом, вернулась к столешнице. – Я думала о нашей последней гостье.

Она взяла одну из морковок и отрезала у нее толстый конец, звучно ударив ножом по разделочной доске. Сильвия, наблюдавшая за этой расправой, подняла брови и, вытерев руки о фартук, сказала:

– Вижу. Скажи, почему вы так отдалились друг от друга? Мама жестоко с тобой обращалась? Не занималась твоим воспитанием?

Несколькими уверенными движениями Сара нарезала следующую морковь.

– Нет.

Она была очень зла на мать, но не собиралась чернить ее несправедливыми обвинениями.

– Тогда в чем дело? Вы ведете себя так, будто между вами произошло нечто ужасное.

– Это трудно объяснить. – Сара разложила кружочки моркови по четырем салатницам и принялась резать дальше. – Иногда мне хочется, чтобы между нами действительно произошло что-то такое, после чего можно было бы окончательно вычеркнуть ее из жизни. Но она, к моему сожалению, просто слишком типичная мать. Многие родители постоянно недовольны детьми, правда?

Сильвия пожала плечами.

– Моя постоянно меня критиковала. И продолжает критиковать. Что бы я ни делала, для нее все недостаточно хорошо. Большую часть своей жизни я из сил выбивалась, стараясь ей угодить. Тщетно. А она, похоже, думает, что я специально не пользуюсь своими способностями, чтобы ее позлить.

– Я уверена: мама тобой гордится, даже если не всегда тебе это показывает.

– Жаль, что я в этом совсем не уверена.

Сильвия приоткрыла дверцу духовки, проверяя, готовы ли цыплята.

– Но ты ведь все равно ее любишь?

– Как мать, конечно, люблю. – На несколько секунд задумавшись, Сара заставила себя договорить: – Но как человек она мне несимпатична. Поверьте, это взаимно.

– Сильвия, Сара, вам помочь?

Сара быстро подняла глаза: на пороге стояла Кэрол. Из-за ее спины, улыбаясь, выглядывали еще две женщины. При мысли о том, сколько из сказанного она могла услышать, Сара похолодела. На предложение помощи хозяйка ответила как обычно:

– Спасибо, мы справляемся.

Гости усадьбы, как правило, оказывались доброжелательными людьми, понимающими, что даже с самой нудной работой можно разделаться быстро и весело, когда рук много. Но Сильвия просила их наслаждаться отдыхом: «Хлопот по хозяйству вам каждый день хватает. Теперь позвольте нам поухаживать за вами для разнообразия». И все-таки каждый раз находились те, кто не принимал возражений.

– Вдвоем приготовить еду для двенадцати – это слишком тяжело, – сказала Кэрол и, махнув своим новым знакомым, провела их за собой на кухню. Она успела переодеться в синий спортивный костюм, при этом каким-то образом сохранив строгий и торжественный вид.

– Нам помощь не нужна, – сказала Сара, и ее голос прозвучал резче, чем ей хотелось. – Кстати, нас пятнадцать, включая Сильвию, меня и Мэтта.

Кэрол сложила губы в подобие улыбки.

– Пятнадцать. Ошиблась – признаю.

Она подошла к раковине, повязала себе вместо передника кухонное полотенце и принялась мыть сельдерей, пока Сильвия подыскивала, чем занять двух других женщин. Сара заставляла себя спокойно и ровно дышать, чтобы раздражение притупилось. Когда мать расположилась рядом с ней у столешницы, она сказала:

– Вижу, у тебя уже появились новые подруги.

– Их разместили в комнатах, соседних с моей, – ответила Кэрол, поочередно выдвигая ящики в поисках ножа. – Линда из Эри, работает помощником врача, а Рене – кардиолог из Медицинского центра Херши. У нас много общего.

– Прекрасно.

Сара взглянула на лужицу, которая растеклась по разделочной доске вокруг сельдерея: Кэрол, как всегда, не отряхнула его после мытья, и теперь вода могла попасть в салат. Оставив это наблюдение при себе, Сара продолжила резать морковь.

Дальше они работали, не разговаривая друг с другом. Пытаясь сосредоточиться на беседе, которую вели Кэрол, Рене и Линда, Сара не могла не замечать, что мать косо посматривает на ее морковь. Когда это стало слишком нарочито, она положила нож и спросила:

– Ладно. Что не так?

Кэрол притворно удивилась.

– О чем ты?

– Тебя что-то не устраивает?

– Да нет.

Мать нахмурилась и снова принялась кромсать сельдерей, разбрызгивая капельки воды.

– Ты можешь мне сказать.

Помолчав, Кэрол ответила:

– Мне просто непонятно, почему ты так нарезаешь морковь.

– Как? – Сара сделала над собой усилие, чтобы не повысить голос. – Ножом?

– Нет. Вот так, по прямой. У тебя получаются толстые кружки. А если резать под углом, ломтики будут овальными. – Кэрол взяла морковку и показала пример. – Видишь? Ну, разве не красиво?

– Восхитительно.

Сара забрала морковь и принялась измельчать ее по-прежнему. Сначала прическа, потом эстетские тонкости нарезки овощей… Неделя обещала быть долгой.

Приготовив ужин, Сильвия, Сара и их помощницы отнесли посуду с приборами по коридору для прислуги в банкетный зал. Вскоре к ним присоединились остальные гостьи: они вошли через главную дверь из переднего холла. Сара, сделав над собой усилие, села за столик Кэрол. В этот момент прибежал Мэтт, едва успевший ополоснуть лицо и руки на кухне. От него пахло мылом и свежим воздухом. Улыбнувшись жене, он выдвинул соседний стул и пробормотал:

– Как у вас с мамой?

Сара пожала плечами, не зная, что ответить. Они пока не поругались, но всегдашняя напряженность никуда не делась. Проглотив кусочек курятины, она заставила себя улыбнуться матери, сидевшей напротив. Неделя. Конечно, ей удастся продержаться неделю.

После ужина гостьи помогли им с Сильвией убрать со стола и навести порядок на кухне. Все вместе они покончили с этим в два счета. Потом женщины разбрелись кто куда: в сад, в библиотеку (читать и делать записи в журналах), в комнаты к новым подругам. Когда спустился вечер, Сильвия и Сара вновь отправились на кухню, чтобы взять печенье к чаю и вынести его на террасу, которую мать хозяйки называла краеугольным патио.

Сара позвала гостей. Она очень любила этот момент, когда вся неделя еще впереди и можно предвкушать приятное общение, не думая о том, что скоро гости разъедутся. Женщины, до сих пор остававшиеся в доме, прошли за Сарой через холл в западное крыло. Из парадной гостиной они попали в анфиладу таинственных комнат, которые открывались одна за другой, вызывая восторженный шепот. Распахнув последнюю дверь, Сара пропустила гостей во дворик, вымощенный серым камнем. Его окружали вечнозеленые кустарники и сирень, уже набравшая цвет.

Приведя остальных участниц мастер-класса, Сильвия сдвинула деревянную мебель в кружок, поставила чай и печенье на столик справа и теперь, сцепив руки, с улыбкой ждала. Сара поймала ее взгляд и, закрывая за собой дверь, тоже улыбнулась. Они обе знали, что сейчас какая-нибудь из женщин обязательно спросит, почему патио называется краеугольным, и тогда сама Сильвия или Сара (кто окажется ближе) подойдет туда, где дворик соприкасается с углом дома, и отведет в сторону ветки. Женщина, задавшая вопрос, вслух прочтет надпись на большом камне в основании здания: «Бергстром 1858». Тогда Сильвия расскажет о своем прадеде Хансе Бергстроме, который вместе с женой Аннеке и сестрой Гердой заложил этот краеугольный камень и построил западное крыло дома.

После того как гости попробовали печенье, хозяйка попросила их сесть в круг и сказала:

– Если позволите, мы бы хотели завершить наш первый совместный вечер церемонией, которую мы называем свечной. – Голоса женщин затихли, и Сильвия, взяв зажженную свечу в хрустальном стакане, встала в центр. Дрожащее пламя осветило ее лицо, которое сейчас казалось одновременно старым и молодым, мудрым и радостным. – С поместьем Элм-Крик связано много историй. И каждый, кто когда-либо здесь жил, добавляет к ним свою. Нам бы хотелось, чтобы вы тоже обогатили нас, рассказав о себе.

Сильвия объяснила, в чем заключается церемония: первая из женщин, сидящих в кругу, берет подсвечник и рассказывает, что привело ее в поместье и чего она ждет от предстоящей недели. Потом свечка переходит к следующей гостье и так далее. Когда хозяйка спросила, кто хочет начать, воцарилась тишина, нарушаемая нервными смешками. Наконец, Рене, одна из новых подруг Кэрол, подняла руку:

– Давайте я. – Сильвия передала ей свечу и села рядом с Сарой. Рене молча посмотрела на пламя, танцующее в ее руках. Вокруг террасы, в густеющей тьме, стрекотали сверчки. Через несколько секунд женщина подняла глаза и начала свой рассказ: – Меня зовут Рене Хоффман. Я кардиолог, работаю в медицинском центре Херши. Сейчас не замужем, хотя одно время была. Детей у меня нет. – Она помолчала. – Шитьем одеял я раньше никогда не занималась. Приехала сюда, чтобы научиться. Два года назад… – Рене сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, – два года назад мой брат умер от СПИДа. Как раз весной. Я решила сшить панно с его именем для большого лоскутного одеяла памяти жертв ВИЧ. – Рене покачала головой и посмотрела на трепещущий огонек. – Это объясняет мое желание заняться квилтингом, но не мой приезд в Элм-Крик. Научиться шить я, наверное, могла бы и в Херши, только там меня многое будет отвлекать, и я не смогу сосредоточиться на мыслях о брате. – На лице Рене мелькнула мимолетная улыбка, когда женщина, сидевшая рядом, обняла ее за плечи. – Несколько часов назад я гуляла по территории, и мне показалось, что я чувствую его присутствие. Я вспомнила, как мы были детьми и он учил меня кататься на двухколесном велосипеде. – Взгляд Рене стал отрешенным: – Однажды, ближе к концу, я сказала брату: «Жаль, что я кардиохирург, а не специалист по СПИДу. Мне бы хотелось бороться с твоей болезнью». А он взял меня за руку и ответил: «Ты спасаешь жизни. Никогда не жалей о тех решениях, благодаря которым ты стала тем, кто ты есть». – Рене с секунду помолчала, глядя прямо перед собой. – Ну, потому я и приехала.

И она передала подсвечник своей соседке слева. Свеча описала круг, побывав в руках женщин с разными судьбами: одна пережила тяжелый развод и хотела отвлечься, другая недавно стала мамой, и на день рождения муж подарил ей поездку на мастер-класс. Две пожилые сестры сказали, что каждый год где-нибудь вместе отдыхают, пока их мужья на рыбалке.

– Если бы не раздельные отпуска, мы с мужем не смогли бы терпеть друг друга так долго, – заявила старшая, и все засмеялись.

А одна из женщин приехала с двумя подругами, чтобы отпраздновать хорошую новость: она лечилась от рака груди, и доктор сказал ей, что наступила ремиссия.

Сара не раз слышала от гостей усадьбы подобные рассказы, и все-таки каждая история была уникальна. Всех женщин, приезжавших в Элм-Крик, словно нитью, связывало одно: до сих пор они посвящали себя заботе о других (о детях, мужьях, стареющих родителях), а здесь в кои-то веки заботились о себе, подпитывали свои души.

Когда стемнело, на террасе было тихо. Раздавались только приглушенные голоса и песни сверчков. Патио освещалось лишь огнем свечки да звездами – такими яркими, но такими далекими.

Кэрол взяла свечу одной из последних, рассказ ее был недолгим.

– Я приехала в усадьбу Элм-Крик ради своей дочери. – Они с Сарой встретились взглядами. – Я снова хочу стать частью ее жизни. Мы слишком долго позволяли различиям, которые существуют между нами, нас разделять. Я решила, что эту брешь пора заделать, иначе одной из нас придется раскаиваться тогда, когда уже ничего нельзя будет исправить.

Кэрол смущенно пригнула голову и так торопливо передала подсвечник дальше, будто он жег ей руки. Соседка быстро ее приобняла. Они шепотом обменялись парой фраз, а потом стали слушать следующую женщину. Глядя на мать, Сара смягчилась. «Я должна постараться, – подумала она. – У нас будет целая неделя, чтобы наладить отношения. Эти дни не должны пройти впустую». Но оказалось, что принять такое решение гораздо легче, чем его осуществить.

Согласно плану занятий, каждой гостье предоставлялось много свободного времени для работы над собственным проектом или просто для отдыха. После раннего завтрака Сильвия проводила вводные уроки по шитью, рассказывала об истории квилтинга, показывала образцы старинных лоскутных одеял из своей большой коллекции. Через несколько часов, в полдень, гости собирались на обед. В дождливые дни накрывали в банкетном зале, а в солнечные устраивали пикник в северном саду, среди фруктовых деревьев, на просторной лужайке перед домом или на веранде. Многим женщинам хотелось пообедать в краеугольном патио, но в ответ на свои просьбы они получали вежливый отказ и обещание, что в конце недели их пригласят туда еще раз. Никаких объяснений Сильвия не давала, как бы к ней ни приставали с расспросами.

После обеда занятие проводил кто-нибудь из постоянных членов «Лоскутной мастерской»: в понедельник Гвен, во вторник Джуди, в среду Саммер, в четверг Бонни, а в пятницу Агнесс. Диана решила, что не готова вести урок самостоятельно. Зато на каждом занятии она была ассистенткой. Такое расписание всех устраивало: Сильвии не приходилось проводить по два мастер-класса в день, ее подруги могли проявить себя без ущерба для основной работы и других обязанностей, а гости знакомились с разными людьми и разными стилями шитья. Потом, до ужина, им опять давали свободное время.

Вечером устраивалось какое-нибудь развлечение: импровизированный концерт, игра или экскурсия. Сильвия настаивала на том, чтобы участие во всех мероприятиях было добровольным. «Эти женщины приехали сюда отдыхать, – говорила она. – Если им не хочется идти на занятие, а хочется играть на веранде в чехарду – пожалуйста».

В отличие от гостей, у которых свободного времени было предостаточно, Сара ни минуты не сидела без дела. Целыми днями она занималась «закулисной» работой: составляла балансовые отчеты, маркетинговые планы и всевозможные графики, делала закупки – словом, обеспечивала успешное функционирование предприятия. Сара работала много и плодотворно. При этом труд был ей как никогда в радость. Улыбающиеся лица гостей, тепло сшитых ими одеял, смех, наполнявший коридоры, – все это убеждало ее в том, что старается она не зря. Поместье Элм-Крик ожило, как Сара и рассчитывала, а Сильвия надеялась.

Эта неделя выдалась особенно напряженной. Каждый день Сара обещала себе провести время с Кэрол, однако постоянно находились какие-нибудь новые неотложные дела. Мать то и дело предлагала ей прогуляться или посидеть на веранде и поболтать в свободные часы, а Сара от всего отказывалась, чувствуя себя виноватой. Ей стало легче, когда Кэрол перестала ее звать. Они проводили время вместе за едой и по вечерам, но всегда в присутствии других людей.

– Я думала, мы побудем вдвоем, в тишине и спокойствии, – сказала Кэрол в четверг вечером, когда они вышли через заднюю дверь на парковку.

Все собирались на любительский спектакль в местный колледж (Гвен достала билеты).

– Побудем, – пообещала Сара. – В нашем распоряжении еще весь завтрашний день и половина субботы.

Словно извиняясь, она села с Кэрол в одну машину и в театре тоже заняла место рядом с ней. Она знала, что это не то, чего мать ждет, но пренебрегать своими обязанностями было нельзя.

По возвращении, когда гостьи разошлись по комнатам готовиться ко сну, Сильвия попросила Сару зайти к ней в библиотеку.

– Ты проводишь с мамой гораздо меньше времени, чем я рассчитывала, – сказала она, с облегчением опускаясь в кресло у камина (огонь в нем уже не горел и, вероятно, ему предстояло отдыхать до осени).

Сара беспомощно пожала плечами.

– Знаю. Столько навалилось работы…

Сложив руки, Сильвия пристально на нее посмотрела.

– Да?

– Да…

И Сара перечислила все, что сделала за последние три дня. Выслушав ее, Сильвия покачала головой:

– Ты прекрасно знаешь, что многое из этого вполне потерпело бы до следующей недели. Никто тебя не торопит, и ты запросто могла бы выкроить время для общения с матерью.

– Но…

– Никаких «но». Ты ищешь для себя дополнительную работу и, естественно, находишь ее. Обложилась толстыми папками, чтобы спрятаться за ними от Кэрол. Я тебя знаю, Сара Макклур, и понимаю, что ты делаешь, даже когда ты не понимаешь этого сама.

Сара недоумевающе посмотрела на Сильвию.

– Разве я это делаю? – Когда слова подруги дошли до ее сознания, она признала их справедливость. – Я не хотела, чтобы так получилось. По крайней мере, не думала, что хочу.

– Почему ты держишься от нее на расстоянии после того, как на свечной церемонии она сказала такие замечательные вещи?

– Вот именно поэтому я и боюсь с ней разговаривать. – Сара подошла к окну и отдернула штору. За ромбиками стекол виднелась крыша амбара. – При каждой встрече мы ругаемся. Так продолжается много лет. А сейчас все как будто бы хорошо, и мне не хочется, чтобы какой-нибудь глупый спор это испортил.

– Может, мне действительно следовало предупредить тебя о ее приезде, чтобы ты заранее продумала, о чем с ней разговаривать. – Сильвия вздохнула. – Похоже, эффект неожиданности оказался для вас не таким благотворным, как для меня и Агнесс.

Сара резко повернулась к ней.

– Так вот что вы пытаетесь повторить?

Сильвия кивнула. Несомненно, обе вспомнили, как почти два года назад Сара сделала ей сюрприз, пригласив в северный сад жену брата, с которой она давно не общалась. Помирившись с Агнесс, Сильвия передумала продавать усадьбу. А не будь этого, «Лоскутная мастерская Элм-Крика» не появилась бы на свет.

– Но ваша встреча в саду была только началом, – сказала Сара. – Вы не перестроили отношения за один день, а постепенно сближались, пока планировали открытие бизнеса. На это ушли месяцы.

Сильвия кивнула.

– Конечно, ты права. Глупо надеяться, что вы с мамой решите свои проблемы за неделю.

– Не глупо. – Сара попыталась улыбнуться. – Может, немножко наивно, но не глупо.

– Гм… – Сильвия ответила на улыбку подруги, хотя на сердце у нее было невесело.

Когда Сара легла в постель рядом с Мэттом, он уже спал. Она закрыла глаза, однако сон не шел. Сильвия так переживала из-за того, что не смогла отплатить ей услугой за услугу! Но не стоило даже стараться. Ведь они с Агнесс были уже готовы к воссоединению: после долгих лет сожалений и потерь их зрение прояснилось, и они поняли, как глупы старые обиды. Теперь Саре казалось, что помирить этих двоих было легко, ведь обе всей душой стремились друг к другу.

Ну а Сара, если и испытывала к Кэрол подобное чувство, то таилось оно очень глубоко, и не мудрено было его не заметить. «Сколько же десятилетий мы с моей матерью должны прожить в отчуждении друг от друга, – подумала она, – чтобы я всем сердцем захотела примирения?»

С этими тревожными мыслями Сара, наконец, заснула. На следующий день она, не позволив себе застрять в конторе, села рядом с Кэрол за завтраком, потом погуляла с ней и Мэттом по саду, а за обедом на веранде поставила их деревянные кресла так, чтобы никто не мешал разговаривать. Они довольно приятно проводили время, однако Сара все равно была в напряжении, боясь сказать что-нибудь такое, что мгновенно взворошит старые обиды. Правда, в какой-то момент у нее в голове мелькнуло: «Может быть, нам, наоборот, необходимо вытащить все наши разногласия на поверхность и прямо их обсудить», – но она тут же отказалась от этой мысли. Откровенный разговор мог вылиться в такую ссору, последствия которой пришлось бы долго расхлебывать. Не стоило так рисковать накануне отъезда Кэрол.

После обеда Сара пошла вместе с матерью на занятие, которое проводила Агнесс. Поначалу у Кэрол не получалось делать аппликации, но Сара с Дианой ей помогли.

– Я для всего стараюсь находить простые решения. Всегда, если есть возможность, выбираю короткий путь. Попробуйте взять иголку вот так, – предложила Диана.

Кэрол рассмеялась и сказала, что теперь поняла. Пока они шили, Агнесс ходила по комнате, наблюдая за работой учениц и давая им советы. Подойдя к Саре и Диане, она отозвала их в сторонку, чтобы поговорить об одеяле для Сильвии. С воскресенья столько всего произошло, что Сара чуть не забыла об этой задумке.

– Над центральным блоком я буду работать достаточно долго, – сказала Агнесс. – Думаю, вы пока могли бы заняться рамкой.

Диана поглядела на нее с сомнением.

– Как мы будем делать рамку к тому, чего даже не видели?

Агнесс, рассмеявшись, похлопала ее по плечу.

– Сара возьмет фоновую ткань, вырежет из нее восемнадцатидюймовый квадрат и подошьет окантовку с одной стороны, а вы продолжите, как обычно. Когда мой блок будет готов, я наложу его на центр.

Сара неуверенно кивнула.

– А как же цвета? Вдруг рамка будет плохо сочетаться с вашим квадратом? Мы же не знаем, какие ткани вы используете для своего рисунка.

Женщина, сидевшая на другом конце комнаты, позвала Агнесс на помощь. Та направилась к ней и, оглянувшись через плечо, ответила подругам:

– Я буду использовать цвета поместья Элм-Крик. И вы делайте так же.

Диана состроила мину.

– Не самая точная установка!

Сара, смеясь, закивала, но ей показалось, что она поняла замысел Агнесс. Вечером все в усадьбе настроились на грустный ностальгический лад. Прошедшая неделя оказалась богатой впечатлениями, и женщины, которые вначале не были даже знакомы, теперь чувствовали, что будут дружить всю жизнь.

– Надо бы на прощальные вечера приглашать юмористов, – шепнула Саре Сильвия, пока гостьи со слезами на глазах обнимались, обещая звонить и писать друг другу. – Я на все готова, лишь бы обстановка была повеселей, – прибавила она и прижала руки к груди, словно от чего-то обороняясь.

Утром, когда усадьбу осветило солнце, гости как будто приободрились. Сдержав свое обещание, Сильвия и Сара пригласили всех в краеугольное патио на последнюю совместную трапезу. На столе, накрытом ярко-желтой скатертью, появились подносы с хлебцами и печеньем, фрукты, кофейники, графины с соком. После завтрака все опять уселись в круг – на этот раз для игры «Покажи и расскажи». Каждая из женщин демонстрировала то, что сделала за неделю, и говорила, чем ей особенно запомнилось время, проведенное в поместье Элм-Крик. Своими творениями остались довольны все, от Рене, которая начала работать над блоком для мемориального полотна, до новичков, которые просто сшили вместе несколько кусочков материи. Гостьи с теплотой вспоминали свечную церемонию, вечерние посиделки в уютных номерах, задушевные беседы во время прогулок по прекрасному саду.

Наконец настала очередь Кэрол. Она показала узор из треугольных лоскутков, выложенных звездочкой, и сказала, что с удовольствием займется одеялом для новорожденного, если дочь окажет ей необходимое содействие, то есть сделает ее бабушкой. Послышались смешки. Только Сильвия вздохнула – так, что никто, кроме Сары, не услышал. Сама Сара стиснула зубы, чтобы не выпалить: «Принимать такие решения – это мое дело. Мое и Мэтта».

– А какое из воспоминаний окажется наиболее ярким, я еще не знаю. – Кэрол окинула взглядом круг, но на дочь предпочла не смотреть. – Может быть, самые приятные впечатления у меня еще впереди. Я решила здесь задержаться.

Другие гостьи принялись удивленно и радостно ахать. Сара едва различала их восклицания сквозь шум в ушах.

– Но… но… как же работа? – с трудом проговорила она.

– Я позвонила в больницу, сказала, что у меня непредвиденные семейные обстоятельства, и мне дали четырехмесячный отпуск.

Четыре месяца… Сара, оцепенев, кивнула. Непредвиденные семейные обстоятельства? Так и есть. Женщина, сидевшая сзади, похлопала ее по спине и поздравила с радостной новостью. Сделав над собой усилие, Сара ответила вялой улыбкой. Четыре месяца. За это время можно все исправить или, наоборот, испортить так, что уже не восстановишь.

* * *

Сара вырезала восемнадцатидюймовый квадрат кремовой ткани. Затем подобрала кусочек зеленой материи. Это был цвет могучих вязов, выстроившихся вдоль дороги к поместью Элм-Крик – ее дому, в котором она перестала чувствовать себя как дома, когда в нем поселилась Кэрол. Более светлый оттенок зеленого перекликался с травой на огромном газоне, а более темный – с листьями роз (они росли в северном саду, и Мэтт нянчился с ними, как с детьми). Для неба над Уотерфордом Сара, предвидя грозу, чуть было не взяла серый цвет, но все же остановилась на светло-голубом. Наконец, синим цветом она решила обозначить ручей, давший название поместью[1]. Он, бормоча, бежал себе и не думал о том, радуются или плачут обитатели его берегов.

Для фона рамки Сара использовала тот же кремовый цвет, что и для центра, а поверх уголком к уголку наложила маленькие голубые, синие и зеленые квадраты. Квадрат символизировал основательность и уравновешенность жизни в усадьбе, а также стену, которую они с Кэрол возвели между собой и на которую неизбежно натыкались, даже если шли друг другу навстречу. Когда мать сообщила свою новость, Сара почувствовала себя так, будто ее заперли, загнали в угол. Открытое противостояние, которое она всегда смутно предчувствовала, теперь было неизбежно.


Глава 3

В понедельник, после занятия, Сара вручила свой фрагмент одеяла Диане. Та развернула его и, подняв за верхние концы, внимательно рассмотрела.

– Ты, наверное, все выходные над ним просидела. И как тебе удалось выкроить время? Твоя мама ведь еще здесь?

– Да.

Уловив в Сарином ответе странную нотку, Диана отвлеклась от одеяла. Под глазами у подруги залегли тени, и она то и дело устало посматривала через плечо.

– С тобой все в порядке?

Обычно Сара держалась спокойно и уверенно, а сегодня весь день была какой-то нервной и колючей.

– Все нормально. – Она вырвала из рук Дианы свой квадратик и сложила его. – Просто не хочу, чтобы Сильвия это увидела. Мы ведь, если помнишь, собирались сделать ей сюрприз. Так что давай поосторожнее.

– Да расслабься ты. Сильвия на кухне, а видеть сквозь стены она не умеет.

Диана взяла сложенный квадратик и спрятала его в сумку. Подруга все больше напоминала ей ее старшего сына Майкла, но для подростка такое поведение в порядке вещей. А у Сары какое оправдание?

Махнув на прощание Гвен, которая вела сегодняшнее занятие, Диана вышла из комнаты. Когда-то это была бальная зала. Паркет остался, но на возвышении для музыкантов теперь сидели одеяльщицы, чьи столы заменили пюпитры. Диане не довелось видеть игравший здесь оркестр, зато Сильвия и Агнесс его помнили. Они так красочно рассказывали о приемах, которые устраивались в поместье, что ей иногда казалось, будто она и сама на них присутствовала.

По пути к задней двери Диана заглянула на кухню, чтобы попрощаться с Сильвией. Та готовила ужин вместе с Сариной мамой. Они болтали и смеялись, как старые друзья. Может, из-за этого у Сары так испортилось настроение? Ей ни с кем не хотелось делить Сильвию и она ревновала ее к матери?

Диана поехала домой. Жила она в нескольких кварталах от кампуса. Сара однажды сказала ей, что серые каменные дома преподавателей и администраторов колледжа похожи на Элм-Крик, но Диана сходства не видела. Да, под окнами зеленели аккуратные дворики, а вдоль улицы тянулись деревья (дубы), и все-таки здания были хотя и большими, но далеко не такими величественными, как дом Сильвии, не такими старыми и, к сожалению, не такими уединенными. С некоторыми из своих соседей Диана охотно распрощалась бы. Например, с Мэри Бет – обладательницей идеальной прически и матерью идеальных детей. Уже почти десять лет она возглавляла Уотерфордскую гильдию квилтинга.

Припарковавшись, Диана прошла по тропинке, «в елочку» выложенной красным кирпичом, поднялась по ступенькам и взялась за латунное кольцо двери из граненого стекла. В доме было тихо, но насладиться покоем Диана не могла: скоро у Тодда заканчивалась репетиция. Бросив на пол сумку, а поверх сумки – пальто, она сдернула с себя полуботинки. До того как она начала шить одеяла в Элм-Крике, ее называли мамой-домоседкой, но сейчас она проводила больше времени в машине, чем дома.

Не обувая домашних туфель, Диана прошлепала на кухню, чтобы проверить автоответчик. На нем было одно сообщение. «Наверное, от Тима», – подумала она, пока перематывалась пленка. Во второй половине дня он обычно звонил с факультета химии, из своего кабинета, и говорил, когда вернется домой. Но на этот раз Диана услышала голос, похожий на голос мужа, но более молодой.

– Мама? – произнес Майкл. – Э-э… Ты только не сердись. – Такое начало не предвещало ничего хорошего. Диана закрыла глаза и вздохнула. – Мне вроде как нужно, чтобы ты за мной приехала. – Он помолчал. – Меня не отпустят, пока ты не заплатишь штраф.

– Не отпустят откуда? – спросила Диана у автоответчика. Через секунду до нее дошло. – Штраф?!

– Я в полиции. Не говори отцу, ладно?

Ничего не объяснив, Майкл повесил трубку. Диана, вскрикнув, бросилась в холл, накинула пальто, сунула ноги в ботинки и, запрыгнув в машину, понеслась к центру города. Сердце колотилось. Что он натворил? Во что на этот раз умудрился вляпаться? Прошлой осенью, когда он попался на вандализме, они с Тимом хорошенько его припугнули, и он дал клятву ни во что больше не ввязываться. Их семейный психолог предупреждал, что в поведении подростка могут наблюдаться скачкообразные изменения то в лучшую, то в худшую сторону, но чтобы такое… При мысли о возможных последствиях Диане стало не по себе. Видимо, ее сын сделал что-то страшное, раз его, пятнадцатилетнего, посадили за решетку до тех пор, пока родители не привезут деньги. «Сара правильно делает, что не заводит детей», – уныло произнесла про себя Диана, подъезжая к полицейскому управлению.

Она торопливо вошла в здание. Вдруг Майкл ранен, а полицейские, занятые своими делами, не обращают на него внимания, и он, запертый один в камере, медленно и тихо истекает кровью? Задыхаясь от волнения, Сара назвала имя сына первому же полицейскому, которого увидела.

– Он здесь? Он ранен?

– С ним все в порядке, мэм, – сочувственно ответил полисмен. Наверное, у него тоже были дети. – Просто влип в небольшую историю.

– Что за история? Могу я его увидеть? Давно он здесь?

Остановив поток вопросов, Диана глубоко вздохнула. В Элм-Крик она уехала около полудня, Майкл мог оставить сообщение вскоре после ее отъезда. Значит, он уже несколько часов сидел в окружении преступников? Такое влияние было нужно парню меньше всего.

Полицейский поднял руки, чтобы ее успокоить.

– Он провел у нас меньше часа. Ждет в кабинете.

– А что же он сделал?

– Катался на скейтборде в неположенном месте. Мы бы его не задержали, если бы у него были при себе деньги для уплаты штрафа.

У Дианы глаза полезли на лоб.

– Катался на скейтборде?! – взвизгнула она. – И за это вы упрятали ребенка за решетку?

Полицейский поежился:

– Да. Потому что кататься нужно в специально отведенных местах.

– Почему вы не позвонили мне в поместье Элм-Крик? Или моему мужу в колледж?

– Ваш сын настоял на том, чтобы мы вызвали именно вас, а не его отца. Но прерывать ваше занятие он не захотел.

Диана со стоном выдохнула, подумав: «Давно ли Майкл стал таким деликатным?» – и вслух сказала:

– Поверить не могу… – Она принялась рыться в сумке в поисках кошелька. – Мне, конечно, радостно слышать, что наша полиция так доблестно защищает горожан от скейтбордистов. Если б вы еще могли справиться с ворами, маньяками и террористами, которые разгуливают на свободе, было бы вообще замечательно.

– Маньяков и террористов в наших краях не слишком-то много, мэм.

– Сколько с меня? – отрывисто спросила Диана.

– Пятьдесят долларов.

Отсчитывая бумажки, она стиснула зубы, чтобы не разразиться тирадой, которая так и просилось наружу. Ничего, она прибережет ее для Майкла, и мало ему не покажется.

– Вот ваш выкуп. – Она подвинула деньги к противоположному краю стойки. – Теперь я могу забрать сына?

Через несколько минут Майкла привели. Его костлявая фигура, как всегда, тонула в мешковатой одежде, которая подошла бы Тиму, если бы тот носил черные джинсы и футболку с фотографией рок-группы «Аэросмит». Скомканную куртку Майкл держал под мышкой, а кепка была повернута козырьком назад.

– Это что – моя сережка? – воскликнула Диана, когда у него в ухе блеснуло золото.

Он кивнул.

– А вторая где?

– В твоей шкатулке. – Помолчав, Майкл добавил: – Ты никогда не говорила, что мне нельзя брать твои украшения.

– Я думала, об этом и говорить не надо. – В свое время Диана была против того, чтобы сын прокалывал себе ухо, но Тим тогда сказал: «Он спросил у нас разрешения, и мы должны его за это вознаградить. Может, меньше будет самовольничать». К тому же парень, слава богу, захотел проколоть себе только одно ухо, а не нос, не бровь и не язык. – Еще я никогда не говорила тебе, чтобы ты не поджигал дом и не печатал в подвале фальшивые деньги. Но ты ведь знал, что этого делать нельзя?

– Ну да, – пробормотал Майкл. – Типа того.

– Типа того? – Тут Диана вспомнила, что за ними наблюдают полицейские. – Пойдем, – резко сказала она и, взяв сына за плечо, вывела его из отделения.

Они молча поехали к школе, где учился Тодд. Майкл, сидя на заднем сиденье, пялился в окно. Диана ужасно злилась оттого, что впервые в жизни не могла сообразить, с чего начать нотацию. Когда они надолго застряли у светофора, Майкл наконец заговорил первый:

– Папа знает?

– Пока нет.

– Ты ему скажешь?

– Разумеется, скажу. Отец имеет право знать о том, что его старший сын, его наследник, его отрада и гордость, был привлечен к ответственности за нарушение закона.

Диана увидела в зеркале, как Майкл закатил глаза.

– Можно подумать, произошло что-то серьезное…

Загорелся зеленый. Диана поспешно тронулась с места.

– Это действительно серьезно, ты даже не представляешь себе насколько.

Они снова замолчали. Когда машина подъехала к школе, Тодд стоял у крыльца один, хлопая по колену футляром с трубой и глядя в небо. При виде его скорбной мордочки Диана почувствовала себя виноватой. Мальчик уселся рядом с братом на заднем сиденье.

– Ты опоздала, – сказал он так, будто прождал несколько часов или даже дней и уже решил, что его покинули навсегда.

– Извини, – ответила Диана, выводя машину на трассу. – Я бы приехала вовремя, если бы не пришлось забирать Майкла из кутузки.

– Ты был в тюрьме?! – воскликнул Тодд с ужасом и восхищением в голосе.

– Заткнись.

– А вот и не заткнусь!

Диана услышала глухой звук удара кулаком по ткани.

– Эй! – крикнула она, глядя то на дорогу, то в зеркало заднего вида и пытаясь понять, кто кого стукнул. – Не драться!

Тодд пробормотал, что в отличие от некоторых не намерен кончить за решеткой. Послышался новый удар.

– Прекратите! Кому сказано!

Как только они приехали домой, Диана отправила мальчишек по комнатам. Майкл, не сказав ни слова, сунул руки в карманы мешковатых джинсов и понуро зашагал наверх, а Тодд недоуменно разинул рот:

– А меня-то за что? Я же ничего не сделал!

«Оставь мать в покое хотя бы на несколько минут, пока она не озверела!» – чуть было не сказала Диана, но, вовремя спохватившись, сложила руки и в упор посмотрела на ребенка:

– Твоя комната – не ГУЛАГ. У тебя есть домашняя работа, книжки, телевизор и полмиллиона компьютерных игр. Займись всем этим до ужина, чтобы я могла успокоиться и решить, как лучше преподнести новость вашему отцу. О’кей?

– Не понимаю, почему ты наказываешь меня, когда накосячил Майкл, – пробормотал Тодд, состроив хмурую гримасу.

Диану неожиданно захлестнула волна жалости. Жалости к Майклу. Ее младший сын всегда был примерным ребенком и не понимал поступков старшего, как в общем-то и она сама. При этом он как будто совсем ему не сочувствовал, не проявлял солидарности с ним. Вот что огорчало Диану. Иногда ей даже хотелось, чтобы Тодд стал более похожим на Майкла, и они, как часто случается, образовали единый фронт «Дети против родителей». Майклу был очень нужен союзник.

Она приобняла Тодда.

– Ну пожалуйста, иди.

– Ладно, – уступил он и поплелся к себе.

Диана хотела напомнить сыну, что после репетиции он всегда шел прямиком в свою комнату: клал на место трубу и садился за уроки, чтобы к ужину освободиться, а потом играть в баскетбол с соседскими детьми. Но промолчала.

Когда она стояла у плиты, зазвонил телефон.

– Привет, дорогая, – сказал Тим, – как прошел день?

– В целом обыкновенно, – Диана вытерла руки и взяла трубку поудобнее, – только благодаря твоему сыну у меня прибавилось седых волос. Вот и все.

Она представила себе, как муж откидывается на спинку кресла, снимает очки и массирует пальцами глаза.

– Что он натворил?

Тим выслушал объяснения Дианы и, тяжело вздохнув, заключил:

– Могло быть и хуже.

Тим часто так говорил, но сейчас Диана ожидала иной реакции.

– Ты шутишь? Что может быть хуже, чем загреметь в полицию?

– Загреметь в полицию за то, из-за чего действительно стоит сажать людей за решетку.

Конечно, муж был прав.

– Как будем действовать?

– Постарайся не нервничать. Я приеду, и мы решим, что делать. – Голос Тима прозвучал успокаивающе. – Все будет хорошо. Вот увидишь.

– Дай бог.

Диана не была в этом так уверена. Она боялась, что через несколько лет Майкл пришлет ей открытку ко Дню матери из камеры смертников. Правда, с шестого класса он вообще не дарил ей открыток ко Дню матери.

Ужин прошел тяжело. Майкл сидел мрачный, ожидая наказания. Диана сосредоточенно передвигала кусочки еды по тарелке, зная, что, стоит ей взглянуть на старшего сына, она обязательно рявкнет: «Не сутулься! Сними сейчас же кепку! Убери локти со стола! И, ради всего святого, не попадай больше за решетку!» Только Тодд вел себя как ни в чем не бывало: болтал о новой форме для их оркестра, о ребятах из команды по плаванию, которые решили собирать деньги, продавая конфеты. Диана спросила себя, действительно ли он не чувствует, как все напряжены, или старается разрядить обстановку, чтобы старшему брату не сильно влетело. Второй вариант был лучше, хотя заговорить себе зубы Диана, конечно, не позволила бы.

После ужина Тодд пошел гулять с друзьями, а Майкл уныло поплелся к себе, не дожидаясь, когда его отошлют. Прибираясь на кухне, Диана с Тимом обсуждали план действий. За прошлые поступки Майкла уже лишили многих развлечений, и теперь у него, по сути, было нечего отнимать. Запрещать ему выходить из комнаты смысла не имело: он и так безвылазно там сидел. Они могли, конечно, забрать у него скейтборд, но Диана натерпелась такого страху, что это наказание казалось ей слишком мягким.

– Почему он так себя ведет?

– Не знаю, – ответил Тим и задумался. – Давай спросим у него.

Они позвали Майкла в гостиную. Он плюхнулся в кресло и принялся изучать пол под ногами, а родители сели на диван напротив него.

– Майкл, – начал Тим, – мы с мамой пытаемся понять, почему сегодня ты оказался в такой ситуации. – Диану восхитило то, что муж говорит спокойно и рассудительно, хотя на самом деле встревожен, как и она.

В ответ сын только пожал плечами.

– Не молчи. Какая-то причина должна быть. Ты не видел запрещающий знак?

– Не видел, – пробормотал Майкл. – Но я знал, что там нельзя кататься.

– Это как же? – строго спросила Диана.

Мальчик опять пожал плечами, и она еле удержалась, чтобы не встряхнуть его.

– Если ты не видел знака, – озадаченно проговорил Тим, – тогда откуда же ты знал, что кататься там запрещено?

Майкл наконец поднял глаза:

– Потому что кататься запрещено везде: на тротуарах, на парковке, в кампусе… Так нечестно! Я купил свой скейт на собственные деньги и даже не могу им пользоваться!

– Почему бы тебе не кататься перед домом? – спросила Диана.

Майкл закатил глаза:

– Потому что я не хочу ездить туда-сюда, туда-сюда, как пятилетний идиот.

– Не груби матери! – одернул его Тим.

Майкл нахмурился и еще сильнее откинулся в кресле. «Если он будет продолжать в том же духе, то окажется к концу разговора в горизонтальном положении», – подумала Диана. Сын что-то невнятно пробормотал, вероятно, извиняясь. Тим пересел с дивана на банкетку, поближе к Майклу.

– Послушай, мы просто хотим тебя понять. Помоги нам. Почему ты стал кататься в том месте, хотя знал, что это запрещено?

– Потому что если не кататься там, где запрещено, то не будешь кататься вообще.

– Тогда, может, тебе заняться чем-нибудь другим? – спросила Диана, подстраиваясь под тон мужа.

– Да у меня нет ничего другого! – взорвался Майкл. – Неужели ты не понимаешь? У Тодда оркестр, плавание и куча друзей, у папы работа и мастерская, у тебя твои одеяла, а у меня один скейтборд. Учусь я паршиво, в секции не хожу, в классе на меня все плевать хотели. Зато я умею кататься на скейте. Это у меня получается, а больше ничего.

– Неправда, – сказала Диана, пораженная тем, с какой горечью сын произнес последние слова. – У тебя получается многое.

Он покачал головой:

– Нет. Ты так говоришь, потому что ты моя мама. На самом деле я ничего не умею. Только кататься на скейте. Но я один из лучших скейтбордистов в Уотерфорде. И другие парни, которые тоже катаются, это знают. Они мои друзья, они уважают меня. Я хотя бы иногда чувствую себя не просто непутевым старшим братом Тодда.

Диана не знала, что сказать. Они с Тимом обменялись долгими взглядами, и она поняла, что он не сможет отнять у сына скейтборд. Майкла отправили обратно в комнату. Парень посмотрел на них так, будто не верил, что они позволяют ему уйти, даже не накричав на него. Шаркая ногами, он вышел из гостиной, и родители услышали, как он поднимается по лестнице – медленно и печально, будто идет на эшафот.

Диана и Тим разговаривали, пока не стемнело и с улицы не вернулся Тодд, игравший в баскетбол перед домом. Он хотел пройти прямиком на кухню, но мать его окликнула. Ей вдруг захотелось спросить, правда ли то, что сказал о себе Майкл.

– Чего? – отозвался Тодд, перебрасывая мяч из руки в руку.

Он стоял, раскрасневшийся, и улыбался: видимо, вспоминал свой удачный бросок или шутку, которую рассказал ему приятель. Младший сын унаследовал материнскую красоту и отцовский характер. Любуясь им, Диана подумала, что в нем есть та энергия, которой не хватает его брату. Майкл взял от матери темперамент и острый язык, а от отца – худощавость и узкие плечи. Он был на два года старше, но за последние несколько месяцев Тодд почти догнал его в росте и весе, а в ближайшем будущем грозил намного перегнать.

– Мама? – произнес мальчик после нескольких секунд молчания. – Ты хотела со мной поговорить?

Диана покачала головой и заставила себя улыбнуться.

– Нет, ничего. Все нормально.

Тодд рассеянно улыбнулся и прошагал на кухню.

– В целом городе для ребенка должно найтись какое-нибудь место, где он может спокойно покататься на скейте, – сказала Диана и, закусив губу, задумалась. – У Тодда для его увлечений есть баскетбольные площадки, бассейн, репетиционный зал. Надо и для Майкла что-нибудь подыскать. Только вот что нужно скейтбордистам?

Тим тоже не знал, но обещал выяснить. Завтра он предоставит студентов самим себе и поможет парню найти место для катания. Поцеловав Диану и легонько стиснув ее плечи, он пошел наверх разговаривать с Майклом.

На следующий день, после обеда, Диана помогала Джуди вести мастер-класс, однако мысли ее постоянно уносились к мужу и сыну. Поиск подходящей площадки мог растянуться на несколько дней и даже недель. У них было достаточно времени, чтобы поговорить наедине. «Может, Майкл ослабит оборону, – думала Диана, – и подпустит Тима к себе поближе? Вот бы они стали как Гвен и Саммер!»

За ужином отец с сыном наперебой рассказывали о своих впечатлениях. Они пока ничего не нашли, но Тим много узнал о скейтбординге. Перед тем как идти домой, они заглянули на стоянку возле медпункта.

– Мне понравилось, что там, с краю, есть мощеная канавка, – начал Майкл.

– А мне то, что на случай чего рядом врачи, – добавил его отец.

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Диана молча заморгала. С тех пор как Майкл вступил в подростковый возраст, он хмурился, вместо того чтобы улыбаться. А тут на тебе – смеется!

В среду Тим с Майклом исследовали окраины города. На этот раз они взяли с собой Троя, Брэндона и Келли: как Диана узнала за ужином, это были лучшие друзья ее старшего сына.

– Как здорово! – сказала она, подумав: «Надо же! У Майкла есть друзья?!»

– Это психи из компьютерного клуба? – поинтересовался Тодд.

Лицо подростка приняло прежнее выражение.

– Заткнись.

Проигнорировав этот обмен любезностями, Диана спросила:

– Ты ведь хотел записаться в компьютерный клуб вместе с ребятами?

– Не знаю. – Майкл пожал плечами и отхлебнул из стакана с молоком. – Может, и запишусь. Они сказали, что помогут мне сделать сайт о скейтбординге. Иногда они куда-нибудь ездят. Например, смотрят, как работают компьютерные фирмы. А в следующем месяце к ним приедет какой-то мультипликатор. У этого чувака «Оскар» за спецэффекты или что-то типа того. – Майкл отправил в рот кусок запеканки и, задумчиво его прожевав, сказал: – Да, хорошо бы и мне туда!

Диана попыталась скрыть восторг:

– Гм… А хватит ли у тебя времени на такое хобби? Когда ты будешь делать уроки?

– После школы, после клуба, – встревоженно затараторил Майкл. – Занятия недолгие. Я все успею!

– Ну…

Тим метал в жену яростные взгляды с другого конца стола, решив, очевидно, что она сошла с ума.

– Пожалуйста! – произнес Майкл едва ли не с отчаянием в голосе. – Я обязательно буду делать домашнюю работу. Могу даже показывать тебе.

– Посмотрим, – ответила Диана с напускной неохотой.

Майкл кивнул. Судя по его решительно сдвинутым бровям, он уже думал, как добиться того, чтобы вместо «посмотрим» услышать «да». На протяжении нескольких лет мать уговаривала его записаться в какую-нибудь школьную секцию, но он изо всех сил упирался. Теперь парень готов был чуть ли не умолять – так ему хотелось пойти в компьютерный клуб. «Если ему придется попыхтеть, прежде чем я дам согласие, – подумала Диана, – он станет там самым увлеченным компьютерщиком. Может, даже возглавит этот кружок. Приятно было бы сообщить такую новость Мэри Бет, которая разве что объявлений в газете не дает об успехах своих деток!»

Когда Майкл отвернулся, на лице Дианы мелькнула едва уловимая торжествующая улыбка. Муж сумел не улыбнуться в ответ, но не смог скрыть восхищения, которое читалось в его глазах.

В четверг обстановка снова переменилась. В поисках площадки для скейтбординга Тим с Майклом обошли весь город и уже не знали, куда идти.

– Вы обязательно что-нибудь придумаете, – бодро сказала Диана, спрятав тревогу.

«Без катания на скейте, – подумала она, – у парня не будет ни друзей, ни компьютерного клуба, ни мотивации, чтобы делать домашние задания, ни веселой болтовни с отцом. Майкл наверняка опять станет таким, как раньше».

На следующий день, после мастер-класса Агнесс, у гостей Элм-Крика было свободное время, а Сильвия с Сарой собрали подруг, чтобы обсудить деловые вопросы. Поэтому домой Диана отправилась позже обычного. Наверное, Тодд уже доделывал уроки, а Тим с Майклом продолжали поиски. Она надеялась, что скоро им повезет.

Как ни странно, машина мужа стояла в гараже. Поставив свою рядом, Диана принялась перебирать версии: «Может, они нашли место, и мальчишка уже выписывает на скейте свои кренделя? Или поиски завершились неудачей, и теперь Майкл дуется в своей комнате, а Тим расхаживает по дому, думая, как ей об этом сказать?» Диана вышла из машины, прислонилась к дверце, чтобы ее закрыть, и почувствовала нервный спазм в животе. Торчать в гараже до бесконечности было нельзя, но немного отсрочить крушение надежд – можно.

Вдруг снаружи стали доноситься какие-то странные звуки. Выйдя, Диана прислушалась и поняла, что источник шума находится за домом. Грохотало так, будто близлежащий лес превратили в строительную площадку. В дальнем конце заднего двора Диана обнаружила Тима с Майклом. Вокруг них, на траве, были разбросаны всевозможные инструменты. Не зная, что и подумать, она подошла и испуганно спросила у мужа и сына, чем они заняты. На их лицах появились почти одинаковые счастливые улыбки.

– Папа строит для меня горку! – воскликнул Майкл. – Клево, правда?

– Можно и так сказать, – ответила Диана и, скрестив руки на груди, попыталась оценить ущерб, нанесенный газону. Набросанных на него стройматериалов хватило бы на небольшой дом. – Для этого точно не нужно разрешение на строительство?

Майкл, рассмеявшись, вернулся к работе. Диана перевела взгляд на Тима: он стоял коленями на траве и шлифовал доску.

– Что-то я не помню, чтобы ты собирался строить у нас во дворе горку для прыжков на скейтборде. Наверное, я действительно забыла, ведь ты бы, конечно, посоветовался со мной, прежде чем затеять такое.

Тим посмотрел на нее умоляюще и немного боязливо.

– Дорогая, мы обыскали весь город. Во всех подходящих местах кататься запрещено. Осталось только одно: построить площадку самим.

– Возможно, я бы тоже пришла к такому выводу, если бы ты меня спросил и мы обсудили бы это, как принято среди нормальных разумных людей.

– Мы не могли ждать, – просто ответил Тим.

Видимо, прошлым вечером муж тоже почувствовал своеобразный бессловесный сигнал и понял: еще чуть-чуть, и они упустят последний шанс достучаться до сына. Сейчас или никогда они должны были показать ему, что интересуются его жизнью, что, несмотря на чудовищный возраст и пристрастие ко всякой скукотище, они не хотят делать его несчастным.

Диана вздохнула и покачала головой. Судя по тому, как повеселело лицо Тима, он истолковал этот вздох как одобрение их с Майклом проекта. Ну а что ей, Диане, оставалось, как не согласиться? Баскетбольное кольцо для Тодда они установили, а горка для Майкла – это, по сути, то же самое. Если не принимать во внимание ее размер, стоимость и место, которое она займет.

Диана зашагала к дому, предпочтя пока не думать о том, каким же огромным будет это сооружение, если для него требуется столько материала. Двор у них был достаточно просторный, как и у всех соседей, потому что за участками, расположенными с их стороны улицы, кончался город и начинался дендрариум колледжа. Дворики разделялись оградами и старыми деревьями. Значит, Майкл не мог никому особенно помешать. Строго говоря, у Дианы не было поводов для возражений.

Отец со старшим сыном работали весь вечер, прервавшись только на ужин. Убрав посуду, Диана вынесла корзинку с шитьем на балкон спальни, чтобы наблюдать за строительством и одновременно пришивать рамку к квадратику одеяла. Но рукоделье осталось нетронутым. Тим и Майкл трудились до темноты, а Диана смотрела на них и размышляла.

В ближайшие выходные горка уже приобрела определенные очертания. В субботу, ко второй половине дня, была возведена конструкция в форме буквы «U» на опорах из перекрещенных балок. Получилось похоже на трубу в разрезе. Диана предполагала, что сооружение будет пониже и покороче, но протестовать не стала, а только дала себе клятву купить Майклу шлем.

Вечером к Тодду пришли друзья смотреть видео. Диана разбирала белье в соседней комнате и слышала, как ребята роются в холодильнике и спорят о том, какой фильм включить первым. Вдруг один из мальчиков прервал дискуссию изумленным возгласом:

– Ни фига себе! Это что?

– Что-то для моего брата, – буркнул Тодд.

Диане пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его ответ.

– А зачем ему это? – спросил другой мальчишка.

– Похоже на горку для прыжков на скейте, – произнес тихий голос.

Диана узнала Брента, сына Мэри Бет.

– Ты прямо Эйнштейн! – огрызнулся Тодд. – С одной попытки угадал.

Брент рассмеялся.

– Не знал, что ты занимаешься скейтбордингом.

– Я и не занимаюсь.

– А как же твой брат?

– При чем тут он? Я что, должен все за ним повторять? Ты погляди на него: он же полный лузер, у меня с ним ничего общего.

Диана сжала ручку корзины для белья.

– Это еще вопрос, – протянул первый мальчик. – Гены-то у вас одни.

Дети захихикали. Диана горделиво вошла в кухню и шумно поставила бельевую корзину на стол. Тодд и его друзья подпрыгнули от неожиданности.

– Здравствуйте, ребята! – торжественно произнесла она, пришпилив к лицу улыбку. – Перекусываете?

Мальчишки смущенно ответили на приветствие и покосились на Тодда. Только Бренту хватило храбрости посмотреть ей прямо в глаза.

– Вот смотрим на горку. Она классная! Как вы думаете, Майкл разрешит нам покататься, когда ее достроят?

Маленький нахал!

– Спросите у него.

– В следующий раз, – пробормотал Тодд, выпихивая друзей из кухни.

Когда они ушли, он произнес:

– Мама, я ничего плохого не хотел сказать. Так получилось.

Его извинения подействовали бы на Диану сильнее, если бы были принесены в присутствии гостей.

– Ты не представляешь себе, насколько мне обидно слышать, что ты пытаешься повысить свою популярность, насмехаясь над братом. Ты как никто другой должен был бы его защищать! – Она схватила корзину и порывисто вышла из комнаты.

Тим с Майклом работали до сумерек, а утром разбудили Диану стуком молотков и скрежетом пил. Они трудились весь день с перерывами на еду и поход в церковь. Майкл попытался выпросить разрешение разок пропустить службу, и отец готов был согласиться, но мать осталась непреклонна.

– Теперь, когда у нас во дворе эта штуковина, помощь свыше нам особенно нужна, – сказала она и загнала мужа с сыном в дом, дав им двадцать минут, чтобы переодеться, и пригрозив заморозить стройку на весь день.

После мессы они опять взялись за дело, а Диана отправилась в Элм-Крик встречать новую группу. Когда она вернулась, Тим с Майклом все еще работали. В воскресенье вечером горка была готова. Диана и Тодд вышли во двор, чтобы оценить результат их трудов.

Майкл стоял со скейтбордом в руках и широко улыбался.

– Что скажете?

– Впечатляет, – пробормотал Тодд, разглядывая сооружение.

Диана согласилась. Буква «U» раскинулась почти во всю ширину двора, а вверх вытянулась как минимум на двенадцать футов[2]. Майкл поспешил успокоить мать:

– Это безопасно. Правда.

Диана обошла конструкцию и, схватившись за один из опорных столбов, навалилась на него всем телом. Он не пошатнулся.

– Папа уже пробовал! – прокричал Майкл. – Надежно.

– Похоже, что да, – согласилась Диана, выходя из-за горки.

Майкл, видимо, понял это как сигнал к началу испытаний. Надев шлем и поднявшись по боковой лесенке, он поставил скейтборд на край, наступил на него и окинул взглядом дугу у себя под ногами.

– Не могу на это смотреть, – сказала Диана, хотя и отвернуться она тоже боялась.

Майкл рванулся с места, скатился вниз и за счет инерции поднялся по второй половине буквы «U». Потом проехал обратно и высоко подпрыгнул, схватившись рукой за скейтборд и сделав поворот.

– Биг-эйр! – крикнул Тим и вполголоса добавил: – Так это у них называется.

Диана кивнула. Она смотрела, как сын раскатывается по вогнутым склонам горки, и ее беспокойство сменялось удивлением: в движениях угловатого подростка определенно была своеобразная грация. Наконец Майкл, торжествующе улыбаясь и тяжело дыша, остановился на середине дуги.

– Ну как? – спросил он и, ловко подбросив свой скейт ногами, поймал его.

Диана не сразу смогла ответить. У парня был такой гордый и счастливый вид!

– Выглядит эффектно. Только боюсь, как бы ты себе шею не сломал!

Сын рассмеялся:

– Это не так опасно, как кажется.

– Надеюсь.

Потом Майкл покатался еще, а когда Диана позвала его домой делать уроки, он, к ее удивлению, без разговоров подчинился.

– Что происходит с нашим ребенком? – шепотом спросила она у мужа.

– Не знаю, но я не жалуюсь.

Тим обнял ее за плечи, и они вместе зашагали через лужайку к дому. На следующий день Диана приехала в Элм-Крик раньше обычного, чтобы пообедать вместе с гостями усадьбы и некоторыми из одеяльщиц. Все посмеялись над ее рассказом о том, как они с мужем наказали сына, построив ему собственную горку для прыжков на скейтборде.

– Почему в Уотерфорде такие проблемы со скейтбордингом? – спросила Саммер. – На роликах кататься можно, а на скейте нельзя?

Гвен, подумав, ответила:

– Думаю, дело в том, что скейтбордисты – это в основном мальчишки-подростки, которые специфически одеваются и слушают специфическую музыку. На самом деле они могут быть милейшими детьми, однако имидж, который они себе создают, у многих вызывает неприязнь.

Диана была вынуждена согласиться. Майкл был в общем-то хорошим парнем, но выглядел как типичный трудный подросток. Если бы он иначе оделся, постригся и вынул серьгу, взрослые стали бы относиться к нему более уважительно. Диана пыталась это ему объяснить, но бесполезно.

Вечером, когда она забрала Тодда с репетиции, Майкл катался на заднем дворе с тремя ребятами, точнее, с двумя ребятами и одной девочкой, которую, очевидно, звали Келли. Тим уже упоминал это имя, но тогда Диана подумала, что речь идет о парне. Сейчас она стояла у окна кухни и смотрела, как дети катаются на скейтах по дуге. Когда настала очередь Келли, Майкл что-то сказал, и та рассмеялась. Один из парней слегка его подтолкнул, он ухмыльнулся. Так… Это становилось интересно.

Как только ребята поставили скейтборды и зашагали к дому, Диана опустила занавеску и принялась разгружать посудомоечную машину. Дети вошли в кухню, смеясь и болтая. Когда они полезли в холодильник, Диана предложила им взять из фруктовой корзинки яблок и винограда, но они, как и следовало ожидать, скорчили рожи. Тогда она достала им пачку печенья, а Майкл вынул из буфета четыре стакана и налил в них молока. Келли, которая при ближайшем рассмотрении оказалась весьма симпатичной брюнеткой, помогла ему перенести стаканы на кухонный стол и поблагодарила Диану за печенье. Та заключила, что у сына очень даже милая подружка.

После того как ребята перекусили и вернулись на горку, Диана вышла с рукоделием на веранду. Там можно было шить и наблюдать за детьми. Покачиваясь на подвесной скамейке под тенью своего любимого дуба, она еще раз рассмотрела заготовку одеяла: Сарина рамка состояла из синих, голубых, зеленых и салатных квадратиков на кремовом фоне. «Цвета использую те же, – решила Диана, – только вот какой орнамент придумать? Я ведь первый раз шью «Карусель». Жаль, что Агнесс не слишком подробно все объяснила. Может, раз Сара взяла квадратики, то и мне тоже их взять? Или смысл, наоборот, в том, чтобы все рамки были не похожи друг на друга?»

– Эй, Диана! – послышалось из-за ограды.

Диана, еле слышно издав недовольный стон, поспешила спрятать свое рукоделие.

– Здравствуй, Мэри Бет, – откликнулась она и по инерции спросила: – Как поживаешь?

На самом деле ей было все равно, как поживает эта женщина. Подругами они никогда не были. Мэри Бет все никак не могла простить Диане, что та составила ей конкуренцию на выборах президента Уотерфордской гильдии квилтинга и чуть не выиграла. Тогда Мэри Бет помогла пламенная речь, которую она произнесла на последнем предвыборном собрании: «И вы хотите доверить проведение нашего летнего фестиваля тому, кто сам ни разу не выиграл ни на одном конкурсе?!» После переизбрания Мэри Бет Диана и ее сторонницы, устав от глупых интриг, вышли из гильдии и образовали свой кружок.

Несколько лет соседки враждовали друг с другом, но внезапно Диана поняла, что должна благодарить Мэри Бет, ведь если бы не она, они с подругами не основали бы собственную артель, не пригласили бы к себе Сару и, скорее всего, никто никогда не услышал бы о «Лоскутной мастерской Элм-Крика». И все-таки фальшивая улыбка Мэри Бет каждый раз бесила Диану.

– Что там у тебя? – спросила Мэри Бет, вытягивая шею, чтобы разглядеть Дианино рукоделие.

Диана с неохотой показала ей одеяло.

– Это «Карусель». Один человек делает центральный блок, а все остальные пришивают по рамке.

– Ах да, знаю! Я таких штук десять сшила. – Мэри Бет лукаво посмотрела на работу Дианы. – Ты в курсе, что середину нужно как-то украсить? Квадрат не должен быть пустым!

– Правда?! А я и не догадывалась. Смотрю – что-то не то, а чего не хватает, понять не могу. Спасибо, просветила.

Мэри Бет сощурилась, пытаясь определить, серьезно ли Диана говорит или иронизирует.

– Пожалуйста, – наконец сказала она и, кивком указав на ребят-скейтбордистов, с притворным удивлением спросила: – А там у вас что еще такое?

– Горка для катания на скейтборде.

– По-моему, это пахнет несчастным случаем. – Мэри Бет покачала головой и поцокала языком. – Их родители знают, какая она высокая?

Диана вдруг забеспокоилась, но виду не показала.

– Естественно. Некоторые даже считают, что надо было сделать повыше.

Мэри Бет выпучила глаза.

– Ты не шутишь? Что ж, тогда ладно. Мне бы твою смелость. Если бы у меня во дворе было такое, я бы места себе не находила. Боялась бы, что кто-нибудь сломает себе шею, а мне придется отвечать.

Диана занервничала еще сильней.

– Мы обо всем позаботились.

– Конечно. Тим такой предусмотрительный!

Диана кивнула и переключила внимание на рукоделие, надеясь, что Мэри Бет отойдет от забора. Но та проигнорировала намек.

– Горка может привлечь к вам… как бы это сказать? Нежелательные элементы. Не боишься?

Диана вскинула голову и ледяным тоном произнесла:

– Те, кого ты называешь «нежелательными элементами», – мой сын и его друзья. Я за ними наблюдаю, и вам они не мешают. Так почему бы тебе не оставить их в покое?

Несколько секунд Мэри Бет стояла молча. Такая растерянность находила на нее очень нечасто. Наконец она ответила:

– Огрызаться не обязательно. Я просто не была уверена, что ты все предусмотрела, и решила помочь советом.

– Спасибо. Я все предусмотрела, и, если мне понадобится твой совет, я спрошу тебя сама.

– Хорошо. – Мэри Бет потянула носом воздух и напрягла челюсть. – Только кое в чем ты все-таки ошибаешься: это безобразие мне очень даже мешает, причем, вероятно, не мне одной.

– Кроме тебя, никто не жаловался.

– Это пока. Здесь, знаешь ли, действуют определенные правила.

Метнув через забор испепеляющий взгляд, Мэри Бет развернулась и промаршировала к своему дому. Диана попыталась сосредоточиться на шитье, однако разговор с соседкой не давал ей покоя. В конце концов она отложила рукоделье и пересекла лужайку. Друзья Майкла помрачнели, когда она сказала им, что кататься нельзя, пока их родители лично не осмотрят горку. Брэндон пообещал, что его мама придет через пять минут, но родители Келли и Троя работали и не могли прийти раньше вечера.

– Мне очень жаль, – сказала Диана Майклу, и ее сожаление было совершенно искренним.

Парень нахмурился. Он почувствовал себя уязвленным.

– Ты же разрешила нам кататься…

– Все нормально, – сказала Келли и, бросив быстрый взгляд на Диану, посмотрела на Майкла. – Можем пока посмотреть фильм или еще чем-нибудь заняться. А покатаемся завтра, когда нам всем разрешат.

Майкл что-то пробормотал и, угрюмо взглянув на девочку, повел друзей в дом. Диана прошла за ними. По пути она захватила свое шитье и, гневно покосившись на жилище Мэри Бет, мысленно произнесла: «Думаешь, я испугалась и теперь снесу горку? Да ты еще глупее, чем я предполагала». (Надо сказать, Диана и раньше считала соседку достаточно глупой. Оценивая недостатки этой женщины, она никогда не скупилась.)

К вечеру вторника родители друзей Майкла осмотрели горку и разрешили детям на ней кататься. Диане они понравились. Особенно мама девочки.

– У нас дома несколько недель только и слышно: «Майкл то, Майкл се…» – Она улыбнулась и покачала головой. – Келли говорит: «Раньше все мои знакомые пацаны считали, что девчонка на скейтборде – это странно. А Майкл сказал, что парни, которые не хотят кататься с девочками, просто боятся конкуренции».

– Правда? Он так сказал?

Диане было приятно. Выходит, она воспитала феминиста. Гвен могла ею гордиться.

Следующим вечером в Элм-Крике устроили собрание для постоянных членов группы. После него Диана развлекла подруг продолжением саги о горке для скейтбординга.

– Честно говоря, я и сама раньше думала, как Мэри Бет, – призналась она. – А теперь смотрю на Майкла и не понимаю, что я имела против скейтбординга. По-моему, мальчик со второго класса не чувствовал себя так комфортно ни дома, ни среди ровесников.

– Дело не в самом скейтборде, – сказала Гвен, – а в том, сколько внимания вы с Тимом уделяли парню в последнее время.

– Спасибо, доктор Спок, но наш ребенок никогда не был заброшенным.

– Теперь вы поддержали его в том, чем он увлекается. Он, наверное, обалдел от того, что родители, оказывается, могут разделять его интересы.

– Считаешь, что я все его хобби должна одобрять? – Диана вспомнила прежние увлечения сына: хеви-метал, порча школьного имущества, потасовки с Тоддом. – Тебе, Гвен, вряд ли приходилось со всем этим иметь дело. С Саммер ты горя не знала.

Гвен подняла руки.

– Что правда, то правда. Извини.

– А я в возрасте Майкла сама была не подарок, – сказала Джуди. – Дерзила учителям, прогуливала уроки, дралась…

– Дралась? – переспросила Бонни. – Ты? Поверить не могу!

– Дралась, – подтвердила Джуди, криво улыбнувшись. – Меня в школе постоянно доставали. Дети делали вот так, – она потянула за внешние края век, превратив глаза в щелочки, – и говорили: «Вали обратно в свой Китай!»

– Их познания в географии оставляют желать лучшего, – заметила Гвен.

– Поди объясни шайке мерзких подростков, чем Китай отличается от Вьетнама! Они изображали Брюса Ли и тырили мои бутерброды. Ты, мол, все равно их не съешь, раз у тебя палочек нет. – Джуди покачала головой: – Сейчас это звучит просто глупо, а тогда казалось ужасно обидным. Друзей у меня не было, никто меня не поддерживал. Думаю, потому я и срывалась. Жаловаться родителям мне не хотелось: маме с папой своих проблем хватало.

– Ну и что произошло? – спросила Диана. – Ты ведь, очевидно, как-то выправилась.

Джуди пожала плечами, перебросив на спину длинные темные волосы.

– Отец узнал, что со мной творится неладное, и перевел меня в другую школу. Там ко мне никто не приставал, ну и я не искала приключений.

– Думаете, нам тоже стоит перевести Майкла?

– По-моему, в этом нет необходимости, – сказала Бонни. – Погодите. Может, у него и так все наладится.

– Если разлучите его с друзьями, будет только хуже, – вмешалась Кэрол. – Чем больше советов даешь ребенку, чем больше стараешься ему помочь, уберечь его от ошибок, тем упорнее он делает все по-своему.

– Некоторые родители слишком настойчиво предлагают помощь там, где она не нужна, – язвительно ответила Сара.

– Некоторые дети не понимают, что для них хорошо. Им бы лучше учиться на чужих ошибках, но они предпочитают делать свои.

– Это какие же ошибки я сделала?

Кэрол не ответила. Наступило неловкое молчание. Наконец, вскоре прибыла новая группа гостей, и для всех помощниц Сильвии нашлось занятие.

Следующим утром Диана вела урок и была так занята, что даже не успела спросить у подруг, во что вылилась вчерашняя перепалка между матерью и дочерью. Забыв об этом, она заехала по дороге домой в магазин за продуктами к ужину и печеньем. Накануне Тодд пожаловался, что его друзьям было нечем перекусить: все вкусности сожрали друзья Майкла.

– Но есть же фрукты! – сказала Диана.

В ответ Тодд насупился и пробормотал что-то о том, как сильно все изменилось. Этим изменениям он, судя по всему, не радовался. Диана надеялась хотя бы временно задобрить его обилием любимой еды.

Подъезжая к дому, она увидела, как опустилась штора в гостиной Мэри Бет. Прежде чем это произошло, женщины успели встретиться взглядами. Остановив машину, Диана нахмурилась. Эта язва не могла найти занятие получше, чем за соседями шпионить?.. Отнеся продукты на кухню, Диана вернулась, чтобы забрать почту, и краем глаза увидела, что Мэри Бет опять выглядывает из-за шторы. Кое-кому решительно не хватало какого-нибудь хобби.

Шагая по тропинке к дому, Диана просматривала конверты, вынутые из почтового ящика: письмо из банка по поводу кредитной карты, счет, счет, еще одно письмо по поводу карты и… что-то из Уотерфордского муниципального управления. Диана испуганно остановилась посреди дороги и вскрыла толстый конверт. Поговаривали, будто, несмотря на жалобы людей, в их районе, застроенном старыми домами, собираются повысить налоги.

По первой же строчке Диана поняла, что речь идет не о налогах. Но на смену чувству облегчения быстро пришла паника. В комиссию по городскому планированию было сообщено, что семья Зонненбергов построила на своем заднем дворе горку для катания на скейтборде. Поскольку такое сооружение является потенциально опасным и разрешения на его возведение Зонненберги не получили, оно должно быть снесено в течение сорока восьми часов. «Это розыгрыш? – воскликнула Диана, не веря собственным глазам. – Горка стоит на участке, который является нашей частной собственностью. Разве кто-то вправе потребовать от нас, чтобы мы ее снесли?»

Совершенно растерявшись, Диана увидела, что Мэри Бет продолжает наблюдать за ней из окна. Тогда она скомкала письмо и зашагала через газон к дому соседей. Прежде чем кляузница успела спрятаться за занавеской, на ее лице мелькнул страх. Взлетев на крыльцо, Диана громко постучала в дверь:

– Мэри Бет! – крикнула она. – Выходи, ведьма! Я знаю, что это твоих рук дело!

Ответа не последовало. Диана снова забарабанила кулаком по дверной панели:

– Я знаю, что ты там! Выходи!

Но Мэри Бет предпочла не выходить. Диана, кипя гневом, вернулась домой. «Каково! Накатать на нашу семью жалобу в комиссию по городскому планированию! Чтобы у тебя все ткани полиняли, ножницы заржавели, а бордюры получались кривыми!» – пробормотала Диана и, захлопнув за собой дверь, бросилась на кухню звонить Бонни. Не хотелось отрывать подругу от работы в магазине, но поговорить с ней нужно было сейчас, пока Крейг не занял линию, засев на весь вечер в интернете. В свое время Бонни входила в комиссию по планированию как представитель предпринимательской ассоциации центрального района. Если они, Зонненберги, могли как-то выкрутиться, Бонни должна была подсказать им решение.

Быстро объяснив суть дела, Диана сказала:

– Я знаю: мы живем в районе с исторической застройкой, и тут действуют определенные ограничения. Но неужели совсем ничего нельзя сделать? – Она взяла себя в руки и с трудом выговорила: – Если я приползу к Мэри Бет на четвереньках и буду умолять, чтобы она забрала жалобу, или если случится чудо и мне удастся ее урезонить, нам разрешат оставить горку?

– Нет, механизм работает не так, – сказала Бонни. – Когда комиссия выносит решение, жалоба перестает что-то значить. У вас два варианта: подчиниться и снести горку либо подать апелляцию. Она будет рассматриваться на открытом заседании, и тебе придется отстаивать свою позицию.

Диане это показалось невероятным.

– То есть будут проводиться слушания, как если бы я захотела построить новый торговый центр или новую дорогу?

– Боюсь, что да. В глазах бюрократов ваша горка ничем не отличается от крупного строительного объекта. Ты должна будешь доказать, что она не представляет опасности для местных жителей, не затрудняет дорожное движение, не нарушает эстетической целостности квартала, не создает излишнего шума.

– С этим мне все ясно, – прорычала Диана.

– Не понимаю, почему Мэри Бет побежала жаловаться властям, вместо того чтобы попытаться поговорить с тобой. Даже если вы с ней не подруги, вы все-таки соседи. – Немного помолчав, Бонни вдруг спросила: – А что именно тебе ясно?

– Слушай, мне пора. С минуты на минуту придет Майкл, и я должна сообразить, как ему все это преподнести.

– Постой, постой! Не клади трубку, пока не объяснишь, что ты хотела сказать этим своим «все ясно»?

– Мэри Бет давно мне житья не дает, – начала Диана, сев за кухонной стол и подперев щеку рукой. – Она бы даже не узнала о том, что в нашем квартале действуют какие-то особые правила, если бы не ее дурацкая ветроловка.

– Что?

Ярость Дианы чуть улеглась, уступив место досаде.

– Два года назад Мэри Бет вывесила из своего кухонного окна китайские колокольчики, которые, клянусь чем хочешь, при малейшем дуновении чудовищно звенели и брякали. Видимо, она включила какой-то усилитель, потому что таким образом ей удалось распугать птиц на целые мили вокруг…

– Мили?

– Ну, ярды. Мы с Тимом постоянно просыпались по ночам. Приходилось закупоривать все окна, обращенные на задний двор. И я очень вежливо попросила Мэри Бет убрать эту штуковину…

– Ты? Вежливо?

– Да! Честное слово! Ты, вообще, на чьей стороне? Она, естественно, отказалась. Тогда я позвонила в администрацию и спросила, какие существуют ограничения относительно шумов.

– А когда тебе ответили, ты набрала номер своей соседки и пригрозила ей, что пожалуешься?

– Конечно, нет. – Помолчав пару секунд, Диана прибавила: – Я пошла и все сказала ей лично.

Бонни расхохоталась.

– Но я только пригрозила, – негодующе воскликнула Диана, – а жаловаться не стала.

– В общем, ты кинула бумеранг, и он к тебе вернулся.

Шутливый тон Бонни раздражал Диану. Главным образом потому, что она знала: подруга права.

– Рада, что тебе весело, но лучше бы ты мне помогла. Если помнишь, мой сын вот-вот лишится своей горки.

– Извини. Ты права.

Давясь смехом, Бонни пообещала Диане помочь с подачей апелляции и подготовкой к слушанию, в случае если они с мужем не захотят сдаваться.

Как только Диана позвонила Тиму, он приехал, и они, готовя ужин, обсудили ситуацию, пока Майкл катался с друзьями на горке. Ребята еще не знали, что им, возможно, недолго осталось развлекаться. Диана с Тимом все взвесили: с одной стороны, подача апелляции и участие в публичном разбирательстве – это трата сил, времени и нервов, с другой стороны, как почувствует себя Майкл, если его родители, испугавшись первого же письма, разрушат его любимую горку?

– Нашему сыну нужна эта штуковина, и мы будем за нее бороться, – заключил Тим.

Жена с ним согласилась, тем более что у нее был и еще один мотив: Мэри Бет не должна так легко победить. Она, Диана, скорее бросила бы квилтинг, чем сдалась бы этой женщине без боя.

За ужином мальчикам рассказали о письме. Майкл перепугался, но, узнав, что родители попытаются отстоять горку, успокоился и спросил:

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Я скажу тебе, какой план предложит Бонни, – ответила Диана. – Работы будет много, но вчетвером мы справимся.

Старший сын кивнул, а младший, что-то буркнув, оттолкнул тарелку и поставил локти на стол. Он едва прикоснулся к ужину и не произнес ни слова с того момента, когда Диана заговорила о письме. Только сейчас это заметив, она спросила:

– В чем дело, Тодд?

– С чего ты взяла, что все хотят помогать? Может, мне наплевать на эту дурацкую горку? Тебе это в голову не приходило?

Ошарашенная таким ответом, Диана посмотрела на Тима. В глазах мужа читалась та же беспомощность, которая охватила ее саму.

– Но… но ведь Майкл – твой брат… – запинаясь, проговорила она.

– И что с того?

Диана не поверила собственным ушам:

– То есть как – «что с того»? Члены семьи должны помогать друг другу!

– А почему тогда мне никто не помогает? Почему обо мне никто не думает?

Диана растерялась, и в разговор вступил Тим:

– О чем ты, сынок?

– Кто-нибудь подумал о том, что будет в школе?! – воскликнул Тодд, почти визжа. – Зачем она все время ругается с мамой Брента? Из-за нее у меня не останется друзей!

Мягкий голос Тима вдруг стал строгим:

– Не смей говорить так о матери. Сейчас же извинись!

– Но это правда! Она все портит!

– Извинись, я сказал!

Тодд уставился на скатерть и стиснул зубы, как будто боясь, что слова извинения вылетят сами собой. Глаза Тима гневно вспыхнули.

– Марш в свою комнату!

Тодд оттолкнул стул и порывисто вышел.

– Простите, что так получилось, – сказал Майкл, когда брат исчез.

– Ты-то с чего извиняешься? – выпалила Диана, беря вилку. – Ты ничего плохого не сделал.

Как ни странно, это было правдой: за несколько недель сыновья поменялись ролями.

Следующим утром Диана направилась в магазин Бонни. С красной вывески над входом приветливо глядели золотые буквы: «Бабушкин чердак». Одеяло в витрине тоже словно успокаивало: Диана видела, как Бонни работала над ним в Элм-Крике. Все здесь было знакомо Диане, начиная с негромко звучащей народной музыки и кончая полками с тканями и выкройками. Все напоминало ей о друзьях и о счастливом времени, которое они провели вместе. Она знала: что бы ни случилось, женщины из «Лоскутной мастерской Элм-Крика» поддержат ее, и это придавало ей сил.

Когда Диана вошла, хозяйка магазина обслуживала покупательницу, стоя за большим раскроечным столом посреди комнаты. Колокольчик над дверью звякнул.

– Проходи, садись! – улыбнулась Бонни.

Диана тоже подошла к столу и стала ждать, когда покупательница расплатится и уйдет. Оставшись с подругой наедине, Бонни достала документы, которые взяла в администрации, объяснила, как их заполнять и как будет проходить рассмотрение дела. Диане стало полегче. Впереди было много работы, но вроде бы не так много, как она боялась. Сейчас, когда Бонни сидела рядом и успокаивала ее, задача показалась ей вполне выполнимой.

Уходя, Диана от всего сердца поблагодарила подругу. Та махнула рукой и, смеясь, ответила:

– Ты бы сделала для меня то же самое. Главное, не переживай, ладно? Займись одеялом для Сильвии. Это поможет успокоить нервы.

– Ах да! – Диана только теперь вспомнила про «Карусель». – Хорошая мысль.

Бонни приподняла брови и посмотрела на Диану с шутливым укором.

– Ты ведь должна закончить свою рамку к концу этой недели, не забыла? – Сменив тон, она добавила: – Может, ты мне ее отдашь? Тебе сейчас, наверное, не до шитья?

– Нет, я сама сделаю, – ответила Диана, направляясь к двери.

– Уверена? – крикнула Бонни ей вслед. – А то мы, если что, продлим тебе срок.

– Не нужно, я успею.

Еще раз поблагодарив хозяйку «Бабушкиного чердака» за помощь, Диана вышла. Мэри Бет ни в коем случае не должна была помешать ее работе над «Каруселью». Она и без того стерпела от этой женщины слишком много пакостей.

В выходные Диана и Тим проштудировали местное законодательство, которое не запрещало им строить горку для скейтбординга на собственном участке. Друзья помогали: Саммер искала в библиотеке упоминания о разбирательствах по аналогичным делам, Стив, муж Джуди, написал статью в местную газету. Все, кто как мог, подбадривали Диану.

В то же утро, когда вышел номер «Уотерфорд Реджистер» со статьей Стива, Агнесс привезла Зонненбергам тревожную новость. Мальчишки, вместо того чтобы собираться в школу, терлись возле кухни, пока родители выслушивали донесение о деятельности врага.

– Мэри Бет обошла все дома в округе с петицией, поддерживающей решение комиссии, – сказала Агнесс.

Ее голубые глаза серьезно смотрели из-за розовых очков. Диана забеспокоилась, хотя и не удивилась.

– Сколько подписей набралось?

– Я на эту петицию толком не смотрела, потому что не собиралась ее подписывать, но, по-моему, страница была почти заполнена. – Агнесс сжала губы и покачала головой. – Какая нахалка! Явилась с такой бумажкой ко мне на порог!

Диана приобняла приятельницу. Соседка прекрасно знала, что они дружат. Когда Диана была маленькой, Агнесс ее нянчила, а теперь они обе работали в «Лоскутной мастерской Элм-Крика». Разумеется, Агнесс рассказала Диане о сборе подписей – в этом Мэри Бет могла даже не сомневаться. Может, она специально ее дразнила? Хотела похвастаться? Мне, мол, плевать, известно ли тебе о моих планах, все равно ты не сможешь меня остановить.

Целая страница подписей! Значит, десятки людей требовали, чтобы горку снесли! От этой мысли Диане стало нехорошо. Неужели все соседи ополчились против них? Почему?

Вскоре после ухода Агнесс зазвонил телефон: Гвен не терпелось поздравить Диану с выходом статьи.

– Это потрясающе! Теперь все, у кого есть дети, и все, у кого есть недвижимость, на вашей стороне!

– А я даже не успела прочитать, – ответила Диана и принялась заворачивать бутерброды для мальчиков, плечом прижимая трубку к уху. Тим поцеловал жену и быстро вышел. – Пока! – крикнула она ему вслед.

– Пока? – переспросила Гвен. – Уже прощаешься?

– Это я Тиму. Но вообще да, я тороплюсь. – Гвен, видно, забыла, что такое утро буднего дня в доме, где есть подростки. – Кстати, в статье упомянута петиция Мэри Бет?

– Нет. Какая петиция?

– Расскажу после твоего занятия. Встретимся в усадьбе.

Диана положила трубку и крикнула сыновьям:

– Ваши обеды готовы! Поторапливайтесь, а то опоздаете!

Майкл, схватив свой пакет, побежал к двери, а Тодд задержался и, недоверчиво нахмурив брови, спросил:

– Мама Брента составила петицию против нас?

Телефон опять зазвонил. В промежутке между двумя сигналами Диана успела посмотреть на трубку, на часы над кухонным столом и снова на сына.

– Не против нас, милый. Не против тебя. Мы просто разошлись во мнениях, а взрослые решают свои споры так. Наши личные отношения тут ни при чем. Давай об этом потом поговорим, ладно? А сейчас беги, пока автобус не пропустил.

Тодд кивнул и, сунув пакет с бутербродами в ранец, ушел. Судя по выражению лица, мамины объяснения его не вполне удовлетворили. И неудивительно. Диана прекрасно знала, что говорит в лучшем случае полуправду. Ни ее саму, ни Мэри Бет нельзя было принять за образец взрослого поведения, и их конфликт очень даже касался личных отношений.

За секунду до того, как включился автоответчик, Диана схватила трубку.

– Алло?

Звонила соседка, которая подписала петицию Мэри Бет, а теперь решила извиниться. Сказала, что тогда просто не знала всей истории, потому и позволила выманить у себя подпись. Сегодня она прочла статью в газете, и Зонненберги могут рассчитывать на ее поддержку.

Диана поблагодарила и положила трубку. В ту же секунду телефон зазвонил опять.

– Алло? – сказала Диана, взглянув на часы.

– Снесите эту чертову штуковину, или ее снесем мы, – прохрипел низкий мужской голос.

Послышался щелчок, и пошли гудки. Диана, обомлев, медленно повесила трубку. Когда звонок раздался снова, она выдернула шнур. Сердце колотилось.

После занятия, которое провела Гвен, у гостей усадьбы было свободное время. Пока они отдыхали, Диана рассказала подругам о случившемся. Все, кроме Сильвии, слушали с квадратными глазами. У старшей из женщин вид был озабоченный, но как будто не удивленный.

– Ты нажала *69, чтобы определить, с какого номера звонили? – спросила Гвен.

Диана покачала головой:

– Не сообразила.

Она похолодела от страха, когда все стали уговаривать ее сделать это в следующий раз. С чего они взяли, что следующий раз будет?

– Честно говоря, я поражена, – сказала Кэрол. – Ваш городок показался мне таким милым!

Сара посмотрела на нее, слегка нахмурившись.

– Вообще-то он действительно милый. Это нетипичный случай.

– Надеюсь, что ты не ошибаешься, – с сомнением произнесла Кэрол. – Однако, по-моему, здесь не лучшее место для того, чтобы растить детей.

Сара косо поглядела на мать, ничего не ответив.

Диана боялась ехать домой. Но торчать в Элм-Крике до бесконечности она не могла. К тому же ей нужно было вернуться до прихода мальчиков. Когда она, наконец, собралась идти, хозяйка поместья отвела ее в сторону и положила руки ей на плечи.

– Пообещай мне, что не дашь этим недоумкам тебя запугать.

– Обещаю, – ответила Диана. Под взглядом мудрых глаз старшей подруги она чувствовала себя маленькой, хотя ростом была выше. – Я не боюсь, я просто разозлилась.

– Хорошо, – сказала Сильвия, слегка сжимая плечи Дианы. – Мне искренне хочется верить, что люди добры. Но я видела, как жители Уотерфорда могут ополчиться на одного человека. Знаю, каково это, когда все кругом настроены против тебя. Ты не должна их бояться. Не должна стыдиться, если не сделала ничего плохого.

После этих слов Сильвия развернулась и ушла в свою комнату для шитья. Диана проводила ее удивленным взглядом.

Дома было тихо, но тишина казалась не умиротворяющей, как обычно, а зловеще-тревожной. Мысленно сказав себе: «Не глупи! Это просто нервы!» – Диана все-таки заглянула в каждую комнату. Что-то ее настораживало, что-то было не так. Вернувшись в кухню и отдернув занавеску, она поняла, в чем дело.

Горка для катания на скейте была исписана бранными словами и забрызгана кляксами кроваво-красной краски. Не помня себя от ярости, Диана выбежала во двор и едва не закричала при виде разбитых яиц, комьев грязи и осколков стекла. Она остановилась у подножия дуги, с трудом дыша и то сжимая, то разжимая кулаки. Ее взгляд метался по двору, хотя преступники, конечно, уже скрылись: краска успела высохнуть, грязь потрескалась, дурно пахнущие яичные потеки затвердели. Майкл! Он не должен был это увидеть.

Диана бросилась в гараж, вытащила на газон шланг, похожий на толстую зеленую змею, и размотала его. Струя смыла почти всю грязь, но яйцо не поддалось, а красная краска в каплях воды запылала еще ярче. Тогда Диана, вооружившись ведром, мылом и щеткой, изо всех сил принялась тереть. Она терла все сильней и сильней, быстрей и быстрей, пока мышцы не заболели, а со лба не потек пот. Но и после этого она продолжала тереть, плюясь проклятьями сквозь стиснутые зубы. Больше ей ничего не оставалось делать.

– Мама?

Ахнув от неожиданности, Диана резко повернулась и опрокинула ведро. С основания горки на газон потекла розоватая мыльная вода. Майкл и Тодд стояли, вытаращив глаза. Они были так ошарашены, что даже не посторонились. Безуспешно пытаясь подобрать слова, Диана села на пятки и тыльной стороной руки убрала со лба потные пряди светлых волос. Майкл заговорил первым:

– Что, черт возьми, здесь произошло?

Разинув рот, он забрался на горку и, медленно поворачиваясь, ее оглядел. Мать смотрела на него. Потом, отдышавшись, она снова взялась за щетку. Ярость прошла. Теперь Диана работала медленно и методично. Вскоре звякнуло ведро: Майкл поднял его, наполнил водой с мылом и, опустившись на колени рядом с матерью, энергично принялся за дело.

Прошло пять минут, потом десять, и к Диане с Майклом присоединился Тодд. Они не заметили, как он ходил домой, чтобы сменить школьную форму на одежду попроще. Рассудительный младший Зонненберг был в своем репертуаре. Диана чуть не захохотала, но вовремя сдержалась: она знала, что если позволить себе всплеск эмоций, то за смехом последуют слезы.

Все трое работали до прихода Тима. Ужина так никто и не приготовил, поэтому заказали пиццу. Когда муж и сыновья уселись за стол, Диана задернула шторы, чтобы не смотреть на задний двор.

– Нам нужен сторожевой пес, – произнес Тодд, задумчиво растягивая кусочек расплавленной моцареллы. – Большой и злой. Доберман-пинчер или ротвейлер.

– Или питбуль, – предложил Майкл. – Лучше даже два.

– А еще лучше бешеный динозавр, – сказал Тим, беря второй кусок пиццы.

Диана не выдержала и рассмеялась. Это был глубокий болезненный смех, от которого сотрясалось все тело. Муж и сыновья тоже расхохотались. Понимая, что шутка была не настолько смешной, чтобы так гоготать, Диана заставила себя остановиться и доесть ужин. Потом вся семья вышла во двор – продолжать борьбу со следами вандализма. Но стоило кому-нибудь поднять руки, скрючив пальцы, и зарычать, как динозавр, все снова покатывались со смеху.

На следующий день Диана отправилась в Элм-Крик позже обычного и сразу же после мастер-класса Джуди вернулась. К ее облегчению, ничего нового хулиганы не натворили. Вероятно, они просто не видели в этом необходимости: краску так и не удалось до конца оттереть, и на плавном изгибе горки вполне читались слова, значения которых, как Диане хотелось думать, ее сыновья не знали.

Она сидела на качающейся скамейке с нетронутым рукоделием, когда из школы вернулся Тодд.

– Я пропустил репетицию, – сказал он, но Диана вряд ли слышала его слова: рубашка на нем была разорвана, на воротнике темнела кровь, капнувшая, очевидно, с разбитой губы, левый глаз посинел и заплыл.

– О боже!

Диана вскочила, уронив шитье, и бросилась к сыну. Не найдя на нем более серьезных повреждений, она потащила его в дом – приводить в порядок.

– Брент, – сказал Тодд, хотя это и так было ясно. – Он взорвался, когда я после уроков стал обходить всех с петицией.

– С чем?

Мальчик полез в рюкзак и, поморщившись от боли, достал измятую бумажку.

– Мы решили, что если они составили петицию, то и нам можно.

Диана пробежала глазами листок. Около двадцати ребят подписались под словами: «Просим комиссию разрешить Майклу Зонненбергу не ломать горку для катания на скейтборде».

Диана была так тронута, что не смогла произнести ни слова, а только обняла Тодда и прижала к себе.

– Мама, – сказал он сдавленным голосом, – мне немножко больно.

Она тут же выпустила его.

– Извини.

В этот момент в гостиную кто-то вошел. Обернувшись, Диана увидела аккуратно подстриженного молодого человека без кольца в ухе.

– Кто вы, – удивленно спросила она, – и что сделали с моим сыном?

– Смешная шутка, мама, – сыронизировал Майкл, но при этом улыбнулся: ему все-таки было приятно.

Тодд недоуменно уставился на брата.

– Чувак, что ты сделал с волосами?

Майкл плюхнулся в кресло:

– Укоротил. Не хочу, чтобы у врага был лишний козырь.

Еще месяц назад Диана не поверила бы, что скажет:

– Зря ты постригся. Ты не должен меняться ради тех людей.

Майкл только пожал плечами:

– Это всего лишь волосы, а не я сам.

Их взгляды встретились, и Диана почувствовала, что они друг друга поняли.

* * *

С сердцем, полным печальной гордости, Диана взяла квадратик одеяла: она так долго собиралась приступить к работе над ним и вот теперь, наконец, приступила. Кремовый фон Сариной рамки показался Диане слишком легким. Она выбрала оттенок понасыщеннее. Он лучше соответствовал ее новому, пока еще не вполне осознанному душевному состоянию. Диана сама от себя такого не ожидала, но, стараясь сделать сына счастливым, она поступила именно так, как было нужно ее семье, и теперь, независимо от результатов разбирательства, она знала, что не подвела своих близких.

Четыре больших треугольника, которые Диана вырезала из одного куска материи, на первый взгляд казались очень похожими, даже одинаковыми, но она-то видела: они разные. Здесь край кривоват, здесь угол вышел острее, чем нужно, здесь один бок короче другого. Другая мастерица назвала бы это небрежностью, а Диана видела особую прелесть в этих маленьких шероховатостях, которые делали каждый кусочек ткани уникальным.

Она пришила треугольники большей стороной к внешнему краю Сариной рамки. Первый треугольник – это Тим, второй – Майкл, третий – Тодд, последний – сама Диана. Четыре геометрические фигуры, соприкасаясь друг с другом углами у основания, были членами семьи, которые, наконец-то объединившись, держались за руки.


Глава 4

С того воскресного утра, когда он увидел Сильвию по телевизору, прошло много недель, а он все не переставал о ней думать. Сначала он был потрясен, увидев коротко стриженные седые волосы вместо длинных темных кудрей, но потом понял, что душой она, очевидно, не постарела. Кто, интересно, та молодая женщина, которая всю передачу сидела с ней рядом и еще пошутила про свою мать? Они с Сильвией как будто очень близки. Может, это внучка? Значит, Сильвия все-таки вышла замуж во второй раз? Вряд ли. По крайней мере, он надеялся, что нет. Если б такое казалось ему возможным, он бы в свое время не уехал. Внезапный укол совести заставил его вслух произнести:

– Кейти, детка, я совсем не то имел в виду.

Он представил себе, как покойная жена с шутливым укором грозит ему пальцем, и улыбнулся. Нет, Кейти знала: он бы ни на что не променял те пятьдесят лет, которые они прожили вместе. Эти годы принесли ему двоих детей, дом и покой, о каком он даже не мечтал. Кейти мирилась и с его хромотой, и с его происхождением, и с тем, что время от времени ему хотелось побыть одному. Когда он просыпался среди ночи, трясясь и обливаясь потом, она обнимала его, успокаивала и гладила по голове, пока он не засыпал, а утром молчала об этом, щадя его самолюбие.

Ему ее недоставало. Иногда он жалел, что не умер первым. Кейти без него жилось бы лучше, чем ему без нее. С другой стороны, он никому не желал одиночества, а меньше всех своей жене.

Вот было бы славно, если бы она сидела сейчас рядом и они вместе колесили бы по стране! Хотя, конечно, будь она жива, он не продал бы дом и не купил бы этот фургон. Кейти любила их гнездышко. Когда они подкопили деньжат, он стал предлагать ей купить что-нибудь попросторнее, но она и слышать об этом не хотела. «К чему переезжать сейчас, когда мой садик наконец-то разросся?» Потом они не могли сняться с места из-за того, что дочка и сын привыкли к тамошней школе, потом из-за друзей, которые жили поблизости. Потом друзья один за другим перекочевали в квартиры во Флориде или в дома детей. В обществе ветеранов у него оставалось все меньше и меньше приятелей. Некоторые из них умерли, и Кейти слишком скоро последовала за ними.

Без нее дом превратился в пустую скорлупку, и оставаться в нем было невыносимо. Когда он решил его продать, дети не возражали. И сын, и дочь хотели поселить отца у себя. Кэти, жена Боба, принялась расхваливать калифорнийское солнце, а Эйми, приглашая к себе в Новую Англию, пообещала отдельную квартирку над гаражом и рыбалку с зятем. До продажи дома отец не говорил им о своих планах. Потом, когда он купил жилой фургон, они решили, что старик сошел с ума. Попытки его переубедить ни к чему не привели. Конечно, он знал, что когда-нибудь окажется не в состоянии самостоятельно о себе заботиться. Тогда он с благодарностью примет помощь детей. Однако пока это время еще не настало, и до тех пор ему многое было нужно сделать.

– Они хорошие ребята, Кейти, но им втемяшилось, будто все, кому перевалило за семьдесят, должны жить в доме престарелых, – сказал он.

Ему, конечно, не хотелось выглядеть в глазах детей дряхлым и беспомощным, но вместе с тем было приятно, что они о нем так беспокоятся. Значит, в свое время он все делал правильно. Его собственный старик не стал для него примером хорошего отца, и тем не менее воспитать своих детей у него получилось. Он руководствовался простым правилом: «Не делай ничего, что делали твои родители, и делай все, чего они не делали».

Когда Кейти сказала ему, что беременна, его бросило в холодный пот. Он столько раз видел смерть, а теперь дал начало новой жизни и должен был ее оберегать. Эта мысль, мысль об отцовстве, и радовала, и пугала. Конечно же, он беспокоился о жене. Ведь женщины иногда умирают при родах. Впрочем, в глубине души он знал: Кейти здоровая и сильная, все будет хорошо. Чего он действительно боялся, так это перемен, которые могли произойти с ним самим. Он начинал трястись, представляя себе, что станет бить сына, тиранить дочь, мучить жену, пока она не превратится в тень той женщины, какой была когда-то. Так выглядела семейная жизнь, которую он знал. Если бы не знакомство с Бергстромами, он бы вообще не подозревал, что может быть иначе.

– Ты не похож на своего отца, – страстно говорила Кейти. – Ты самый добрый, самый любящий мужчина из всех, кого я встречала. Если бы я не верила в это всем сердцем, я бы за тебя не вышла.

Ему очень хотелось с ней согласиться, и все же он боялся монстра, который мог прятаться у него внутри. Вдруг он унаследовал от отца не только телосложение и цвет волос, но и жестокость?

Впервые взяв на руки дочку, он почувствовал такой прилив нежности, что сразу понял: он никогда не навредит своему ребенку. Однако береженого бог бережет. Поэтому он не наказывал детей, как это делали другие родители. Даже если кого-нибудь не мешало отшлепать, он не позволял себе не только поднять руку, но даже повысить голос. Услав непослушное дитя в комнату, отправлялся на улицу и проветривал голову, пока гнев не утихал. Неприятные воспитательные беседы всегда выпадали на долю Кейти. «И почему ты у нас добренький, а я злая?» – ворчала она, отправляясь усмирять сына или дочь. Для них с женой это было единственным разногласием, которого они не могли устранить, и он надеялся, что, несмотря на недовольство, она его понимает, а если и не понимает, то хотя бы прощает.

Остановив фургон, он устроил себе небольшой пикник на обочине в тени деревьев: вынес раскладной столик, сделал бутерброд, взял банку содовой и начал есть, глядя, как мимо проносятся машины.

Он признавал, что между Кейти и Сильвией много общего. Именно это и понравилось ему в будущей жене, когда он в первый раз увидел ее на танцах. Его поразили красивые темные волосы девушки и то, как она, смеясь, уверенно откинула голову. А смеялась она просто оттого, что вечер был веселый. Ему сразу вспомнилось, как он впервые увидел Сильвию в поместье Бергстромов. Она скакала на лошади, нарезая круг за кругом, и не обращала ни малейшего внимания на приятеля младшего брата, который наблюдал за ней с забора.

– Она будто из книжки! – восхищенно прошептал он Ричарду.

– Кто? Сильвия?

– Она… – ему было всего семь, и он с трудом подбирал слова, – она как принцесса.

Ричард свалился с изгороди и принялся истерически хохотать, катаясь по земле. Сам он покраснел и тоже засмеялся, чтобы младший Бергстром не думал, будто он девчонка. Ричард был единственным, кто с ним дружил. Все остальные ребята в школе от него шарахались. Может, их пугали его синяки или что-то отцовское, что мелькало в его взгляде.

Он знал: Ричард ничего не понимает. Сильвия действительно принцесса, а Элм-Крик – рай. Он бы все отдал, чтобы здесь жить – подальше от воплей, отцовских побоев и материнских слез. Вот бы мистер Бергстром усыновил их с сестрой, и они жили бы у него как у Христа за пазухой! Даже став взрослыми, они никогда, никогда не уехали бы отсюда.

Впервые эта мысль посетила его, когда ему исполнилось восемь. Родители не вспомнили про день рождения сына, а он был не так глуп, чтобы напоминать. Учитель отругал его за то, что он забыл принести одноклассникам печенья. Все, кроме Ричарда, стали над ним смеяться. А на самом деле он ничего не забыл. Просто у них в доме не водилось ни печенья, ни того, из чего оно делается. Но учителю он в этом признаться не мог. По крайней мере, сейчас, когда все смотрели и смеялись.

Вечером он ужинал у Ричарда, зная, что эти несколько часов стоят той взбучки, которую потом задаст ему отец. Дом Бергстромов был наполнен светом и смехом. Сильвия иногда ссорилась со старшей сестрой Клаудией, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что ему приходилось видеть в своей семье.

После ужина он вызвался помочь Сильвии убрать со стола. Она поблагодарила его и, укоризненно глядя на брата, сказала:

– Наконец-то в доме появился джентльмен, а то от Ричарда помощи не дождешься.

Сначала он испугался, что это замечание подействует на Ричарда, и тот тоже притащится на кухню. Однако брат привык к сестриным колкостям и в ответ только высунул язык. А Сильвия усмехнулась. Не ударила нахала по лицу и даже кричать не стала. Нет, что бы там Ричард ни говорил, она была совсем как леди из книжки.

Они остались на кухне вдвоем. Сильвия мыла тарелки, а он вытирал. Она разговаривала с ним, как со взрослым. Это с лихвой возместило ему ужасный день рождения. Чтобы потянуть время, он работал медленно. Поэтому Сильвия, все перемыв, тоже взяла полотенце и стала помогать.

– Жаль, что я не мальчик, – сказала она, как будто позабыв о его присутствии. – Девочки должны все время работать, а мальчишки только играют.

Он кивнул, подумав о собственной сестре и о том, чего она натерпелась от отца. Да уж, быть девочкой ему тоже не хотелось.

– Я всегда буду тебе помогать, – уверенно произнес он.

– Нет, не будешь. Ты станешь таким же, как они все.

– Не стану! – Чувствуя, как колотится сердце, он собрался с духом и прибавил: – Если бы я мог здесь жить, я бы каждый день тебе помогал. Обещаю. Я бы даже один все делал, а ты бы играла. Пожалуйста! Если бы я мог здесь жить, я бы, честное слово…

Сильвия смотрела на него широко раскрытыми глазами. Конечно, нельзя было так говорить.

– Шутка! – выпалил он. – Мы с Ричардом поспорили, что я это скажу. На самом деле я так не думаю. На самом деле мне бы ни за что не хотелось у вас жить. Правда.

– Понятно, – сказала Сильвия, все еще не оправившись от удивления.

– Нет, я не то что бы ни за что не хотел… Я имел в виду…

Он совсем запутался. В глазах защипало. Неужели он мог расплакаться, как маленький? Здесь, перед Сильвией? От этой мысли его затошнило. Но Сильвия будто бы ничего не заметила.

– И что ты выиграл? – спросила она, снова принимаясь вытирать посуду.

– Ч-чего?

– Ну, ты же выиграл спор? Что тебе теперь причитается?

Он быстро сообразил, как выкрутиться.

– Ричард… Он отдаст мне завтра свой обед.

На Сильвию это, казалось, произвело впечатление.

– Вот как? Неплохой приз! Тогда я, если ты не возражаешь, положу ему с собой двойную порцию. Тогда ты, может быть, с ним поделишься? А то он совсем оголодает и не сможет заниматься.

– Еще бы! Конечно, поделюсь!

И он кивнул так энергично, что голова чуть не отвалилась.

– Спасибо.

Сильвия коротко улыбнулась и стала смотреть в окно, а потом снова заговорила непринужденным тоном:

– Жаль, что это только шутка. Нам нравится, когда ты у нас бываешь. Мы всегда тебе рады.

От счастья и гордости мальчик словно язык проглотил. Увидев, как он в сотый раз вытирает одну и ту же тарелку, она рассмеялась:

– Давай сюда. Если будешь продолжать в том же духе, протрешь дырку.

С того дня Сильвия каждый день готовила брату для школы такие обеды, что даже голодный мальчишка не мог управиться с ними один. Ричард все делил на две равные части и половину отдавал другу. Славный был бы парень, если бы выжил!

Старик вздохнул и бросил в корзину скомканный мусор. Через несколько минут он опять был за рулем и ехал на восток, в Коннектикут, где жила его дочь. Выехав на платную магистраль, протянувшуюся через весь штат Индиана, он спросил себя, помнит ли его Сильвия. Вряд ли. На его свадьбу она не приехала и даже открытку не прислала, хотя он ее пригласил. На приглашение ответила старшая сестра: Сильвия, мол, сейчас живет не в Элм-Крике, а у родственников мужа в Мэриленде, но она напишет ей туда и все передаст. В постскриптуме Клаудия сообщила, что вышла замуж за Гарольда и теперь носит фамилию Мидден.

Эта новость заставила его похолодеть. О том, что они с Гарольдом были помолвлены, он слышал, но думал, что помолвку расторгли. Неужели Сильвия не сказала Клаудии, что из-за этого человека погибли Ричард и Джеймс? Он никогда не забудет тот утес, и то, что творилось у воды, и самолеты, гудящие над головой, и чувство облегчения, сменившееся страхом, когда свои открыли по ним огонь, а танк внизу загорелся. Джеймс, муж Сильвии, выскочил из другого танка и бросился на помощь. Сам он скатился с крутого откоса и тоже побежал, хотя знал, что не успеет. Потом этот бег бесконечно продолжался в его ночных кошмарах: ноги утопали в мокром песке, а Ричард горел в своем танке. Бесконечно звучали в ушах последние слова Джеймса, который, пытаясь освободить брата жены, крикнул: «Чертов люк не открывается! Гарольд, помоги! Вдвоем мы…»

Но Гарольд спрятался в собственном танке. Самолеты сделали еще один круг, загрохотали взрывы, и весь мир поглотило пламя. Благодаря своей трусости Гарольд спасся, однако ради этого были принесены в жертву четыре жизни: Ричарда, Джеймса, мистера Бергстрома и ребенка, которого носила Сильвия. Ричарда и Джеймса убил следующий взрыв. От потрясения мистер Бергстром умер, а у Сильвии случился выкидыш. Под натиском стольких несчастий семья треснула. Сестры, сломленные горем, разошлись в разные стороны, хотя именно теперь они были особенно нужны друг другу. А Гарольд пробрался в дом, который сам же опустошил.

Старик помнил, что с ним творилось, когда он узнал об этой чудовищной несправедливости. Только испуганные глаза Кейти, решившей, будто он сошел с ума, заставили его обуздать гнев. Отец, сидевший внутри, словно вырвался наружу через брешь в душе. Помутнение продолжалось всего секунду. Потом дыру удалось залатать, но ярость так до конца и не утихла. Смириться с этим было невозможно. Еще мальчишкой, играя с Ричардом на берегу ручья под вязами, он мечтал стать членом семьи Бергстром. Эта честь выпала не ему, а Гарольду – тому, кто меньше всех на свете был ее достоин.

Вот почему он так долго не приезжал. Зачем возвращаться в Элм-Крик, если Ричард мертв, Джеймс мертв, мистер Бергстром мертв, а Сильвия навсегда уехала? Теперь дом, прежде наполненный светом и смехом, стал, наверное, холодным и безмолвным, как могила. Нет, он правильно делал, что не приезжал. Незачем было. Все эти долгие годы его там никто не ждал.

Взбудораженный нахлынувшими воспоминаниями, он съехал на обочину, нажал на стояночный тормоз, включил аварийную сигнализацию и замер, вцепившись в руль и неподвижно глядя в лобовое стекло. Когда мимо проносилась машина, все в фургоне дребезжало, но он даже не замечал.

Потом – может, через десять минут, а может, через час – он достал кошелек и, подумав пару секунд, вынул старую фотокарточку. Он носил ее с собой все эти годы, с того времени, когда они с Ричардом жили в Филадельфии.

Молодой Бергстром учился в колледже и снимал квартиру. Там у него висела черно-белая фотография сестры с конем – одним из последних бергстромовских скакунов, хотя тогда, разумеется, никто не мог знать, что порода исчезнет. Наездница была в облегающих брюках и одной рукой держала шлем и хлыстик, а другой обнимала лошадь за шею. Улыбка Сильвии казалась такой беззаботной, словно она никогда не знала и не узнает горя.

– Это Джеймс снимал, – сказал Ричард, заметив, что другу понравилась карточка.

Тот кивнул, и сердце у него слегка прихватило. Само собой, глупо было бы надеяться, что Сильвия захочет его ждать. Для нее он ребенок и навсегда им останется. Они не виделись уже несколько лет – с тех пор как социальные работники забрали его и сестру у родителей и отправили к филадельфийской тетке. Он утешал себя тем, что Джеймс – хороший человек (Ричард очень хвалил нового родственника) и что Сильвия счастлива.

– Ты не мог бы мне подарить эту карточку? – спросил он, и собственный голос прозвучал для него неожиданно, будто чужой.

Ричард, усмехнувшись, вынул фотографию из рамки и протянул ему. С того дня он везде ее за собой таскал. Оно и было видно. Следовало бы бережнее с ней обращаться. Он всмотрелся в счастливое лицо Сильвии и подумал: «А почему бы нет? Что мне мешает? Поеду по пенсильванской дороге, а оттуда сверну на Уотерфорд. Там, на месте, вспомню, как добраться до Элм-Крика. Сильвия, может, меня и забыла, ну да не беда. Я просто погляжу на нее, поговорю с ней о старых временах, увижу, что с ней все хорошо. Мы в таком возрасте, когда прошлое иной раз кажется живее настоящего, поэтому нам, старикам, всегда приятно поговорить с тем, кто помнит прежние дни. – Он спрятал фотографию и повернул ключ в замке зажигания. – Поеду. Только надо бы сперва переодеться во что-нибудь поприличнее. Не дело, если Сильвия после стольких лет увидит меня в этом рыбацком рванье».

Впервые в жизни он пожалел, что не поддался на уговоры Кэти, когда та пыталась затащить его в магазин.

– Пойдемте, папа, от часа шопинга еще никто не умирал, – настаивала невестка.

– Не знаю, не знаю! – отнекивался он, довольный ее шутливым тоном и тем, что она зовет его папой.

Он улыбнулся и, выехав на дорогу, взял курс на восток.


Глава 5

Сара знала, что Мэтт терпеть не может слушать ее жалобы на мать, но однажды, когда они уже приготовились ко сну, она не выдержала и принялась перечислять все то, чем Кэрол досадила ей за прошедший день. С каждым словом Сара раздражалась сильнее и сильнее, даже не замечая, как голос набирает высоту и громкость. Наконец, минут через десять, Мэтт ее прервал.

– Сара, я устал, – сказал он, забираясь в постель. – Может, хватит, а?

– То есть как – «хватит»? Мне что – сказать ей, чтобы убиралась?

– Нет, я просто прошу тебя сменить пластинку. – Он лег и укрылся одеялом. – Твоя мама все неправильно говорит и делает, не понимает тебя. Я это усвоил. Мы все усвоили.

Сара уставилась на него в недоумении.

– С каких пор мы не должны делиться друг с другом тем, что нас беспокоит?

– Если хочешь поговорить, мы поговорим. Но сейчас ты просто воздух сотрясаешь.

И Мэтт повернулся на бок в знак завершения дискуссии. Несколько секунд Сара смотрела на мужа, не зная, что ответить. Потом разделась и легла к нему спиной. Он не приблизился и не обнял ее, как делал всегда. Ей стало холодно и одиноко – до боли знакомое чувство. А ведь они с Мэттом были так близки. Что же с ними произошло?

Иногда Саре и не хотелось ни о чем говорить с мужем. Она бы лучше пошла к Сильвии, но пожилая женщина и так не раз пожалела о том, что свела вместе мать и дочь. Не хотелось расстраивать ее еще сильнее. Пожаловаться более молодым подругам из «Лоскутной мастерской» тоже было нельзя: для них Кэрол уже стала своей. Два года назад эти женщины приняли Сару безо всяких условий. Не судили ее, а просто предложили ей дружбу. Теперь Сара не могла требовать, чтобы они отказали в таком же приеме другому человеку, даже если этот человек так ее бесил, что хоть бросайся в ручей.

Когда весенние дни стали длиннее и теплее, Сара направила свои силы на обратный отсчет времени до отъезда Кэрол. Если Диана готова пережить поражение в войне за горку для скейтбординга, то и ей, Саре, конечно же, под силу вытерпеть оставшуюся часть материнского отпуска.

В четверг после обеда она вышла из своего кабинета и спустилась в бальную залу, где Бонни проводила занятие, а Диана ассистировала, быстро и решительно перемещаясь от стола к столу и помогая начинающим рукодельницам. Может, она и волновалась по поводу предстоящего заседания градостроительной комиссии, но умело это скрывала. В ее глазах Сара увидела то, чего раньше не замечала – спокойную уверенность в чем-то.

Когда мастер-класс закончился и гостьи усадьбы разошлись отдыхать, Диана достала из сумки сложенную заготовку одеяла.

– Свою рамку я закончила. Бонни, может, ты следующая?

Бонни согласилась и взяла из рук Дианы ее работу. Сара взглянула и расхохоталась.

– Ты, я смотрю, решила не усложнять: просто пришила четыре треугольника! – воскликнула она, когда Диана спросила, в чем проблема.

– А разве нельзя пришивать треугольники?

– Можно-то можно…

– Но уж слишком незамысловато, – сказала Бонни, покачав головой.

– Зато я сдала работу вовремя, – ответила Диана и, помолчав, добавила: – Почти. Опоздала только самую малость.

Все рассмеялись, но Саре в этот момент стало очень жалко Диану, на которую в последнее время навалилось столько неприятностей, что она не смогла в свое удовольствие поработать над «Каруселью». За последние два года Диана многому научилась и, наверное, хотела продемонстрировать свое мастерство, однако эта Мэри Бет опять нарушила ее планы. Примерно то же самое подумала, очевидно, и Бонни.

– Твоя рамка – как раз что надо, – сказала она, сложив одеяльце и бережно спрятав его в большую сумку. – Тут нужны именно однотонные элементы, пришитые вручную. Они хорошо оттенят центральную композицию.

Диана была так тронута, что даже ничего не ответила.

– Вы слышите? – спросила Сара, внезапно услышав странный рокот за окнами.

Все прислушались.

– Может, это гром? – предположила Бонни.

– Непохоже, – сказала Сара.

Женщины подошли к западному окну и стали смотреть на заднюю подъездную аллею, откуда и доносился шум. Из-за вязов почти ничего не было видно, но Сара все-таки разглядела облачко пыли. Оно показалось у амбара и двигалось к дому.

– Что это? – спросила Диана. – Скот гонят?

– Пока не знаю, но выясню.

Выйдя из залы, Сара направилась в западное крыло. Бонни и Диана за ней. У входа в кухню они столкнулись с Сильвией.

– Что это еще за шум?

Она бросила кухонное полотенце на стол и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, зашагала вместе с подругами к задней двери. Выйдя на улицу, женщины заслонили глаза от солнца и увидели, что к дому приближается жилой автофургон. Сейчас он как раз переезжал узкий мостик через ручей. Сильвия испуганно охнула.

– Деревья! Осторожней! – закричала она, глядя, как тарахтящий монстр протискивается между двумя рядами старых вязов.

«Слава богу, Мэтт этого не видит», – подумала Сара. Подъехав к площадке перед задней дверью, фургон замедлил ход, осторожно обогнул машины отдыхающих и, найдя в дальнем конце стоянки свободное место, припарковался. Через секунду из него вышел мужчина: по седым волосам и некоторой скованности движений Сара поняла, что ему лет семьдесят с небольшим. То есть он немного помладше Сильвии. Сейчас на нем была типичная одежда для отдыха (просторные бежевые брюки и полосатая рубашка-поло), но, судя по мускулистым рукам, долгие годы он занимался физическим трудом.

– Чей-то муж? – пробормотала Бонни.

– Может быть, – ответила Сара, не отводя взгляда от гостя.

Среди женщин, приехавших на курсы, были пожилые, и она вдруг забеспокоилась: что же у этого человека случилось, если он приехал забрать жену, даже не позвонив? Задев Сару плечом, Сильвия спустилась по ступенькам и, не дожидаясь, когда гость подойдет ближе, громко его приветствовала:

– Здравствуйте! Добро пожаловать в Элм-Крик! Чем я могу вам помочь?

На лице старика нарисовалась смущенная улыбка, и Сара вдруг заметила, что тоже улыбается. Его карие глаза показались ей добрыми и теплыми.

– Здравствуй, Сильвия! – сказал он.

Этот человек знал хозяйку усадьбы. Диана и Бонни, судя по их удивленным взглядам, с ним знакомы не были. Саре захотелось увидеть лицо Сильвии, но та, к сожалению, стояла к крыльцу спиной. Повисла довольно долгая пауза. Вдруг Сильвия поднесла руки к горлу:

– Боже мой! Не может быть! – Мужчина, кивнув, улыбнулся шире. – Эндрю Купер!

Это произошло так быстро, что Сара даже не успела заметить, кто первым шагнул вперед: расстояние между Сильвией и ее старым другом сократилось, и они обнялись. Потом хозяйка положила гостю руки на плечи и чуть отстранилась, чтобы лучше его рассмотреть.

– Как ты живешь? Зачем приехал в наши края?

– Я видел вас по телевизору, – ответил он немного хрипло. Видимо, это был один из тех мужчин, которые говорят, только когда действительно есть что сказать. – А сегодня ехал к дочери и решил по пути заглянуть в родной городишко.

– Это ты правильно сделал, только зря не предупредил о своем приезде, – пожурила его Сильвия. – Умеешь произвести эффект.

– Извини, – улыбнулся гость, и Сара поняла, что он, наверное, всю дорогу с нетерпением ждал этого выговора.

Почувствовав на себе любопытные взгляды, Эндрю посмотрел на женщин, стоявших на крыльце. Сара тоже повернула голову и, словно забыв, что они рядом, вздрогнула.

– Ах ты господи! От удивления я растеряла все манеры. Это мои подруги и коллеги: Бонни Маркем, Диана Зонненберг, Сара Макклур. А это Эндрю Купер, добрый старинный друг нашей семьи. Их с моим братом Ричардом было водой не разлить.

Эндрю! Сара вдруг поняла, что перед ней тот самый мальчуган, который давным-давно прятался от жестокого отца в красном домике для игр. Он же молодой человек, разделивший патриотический пыл юного Ричарда и ушедший вместе с ним на фронт. Ветеран, переживший ужасы войны и впоследствии рассказавший Сильвии, как погибли ее муж и брат. Сейчас этот человек из прошлого приветствовал Сару, сжимая ее руку в своей натруженной ладони. Она была так потрясена, что ей вдруг показалось, будто Ханс Бергстром, первый хозяин усадьбы, вот-вот появится на лужайке под руку с женой Аннеке.

– Нам столько нужно рассказать друг другу! – воскликнула Сильвия. – Ты ведь не один приехал? Надеюсь, жена с тобой?

Улыбка Эндрю дрогнула.

– Она умерла три года назад.

– Ах, извини! Я не знала.

Эндрю, словно оправдываясь, пожал плечами:

– Откуда тебе было знать? По части писем я не силен. С тех пор как пригласил тебя на свадьбу, никому не писал.

– Жаль, что я не смогла приехать, – сказала Сильвия. Сара давно не слышала в ее голосе таких болезненных нот. – Жаль, что не познакомилась с твоей женой.

– Она бы тебе понравилась.

– Не сомневаюсь, – ответила Сильвия, беря Эндрю за локоть. – Заходи, расскажешь мне о ней.

И она ввела гостя в дом. Вечером, когда отдыхающие разошлись по своим комнатам, Сара, Мэтт и Кэрол спустились в гостиную к Сильвии и Эндрю, чтобы послушать продолжение его истории. Последний раз он был в Уотерфорде в тот день, когда сообщил Сильвии трагическое известие. Потом уехал в Детройт и устроился конвейерным рабочим на завод, который снова начал выпускать машины, после того как отпала необходимость производить танки. Через несколько лет Эндрю стал начальником смены, а когда дослужился до мастера, женился на красивой вдове, чей муж погиб в Нормандии. Это была молодая учительница с темными волосами, живым смехом и взрывным, хотя и отходчивым характером. Они прожили вместе почти пятьдесят лет. У них родились дочь и сын, а потом и самые замечательные на свете внуки. Умерла Кейти после долгой болезни, но какой именно, Сара не поняла: Эндрю говорил об этом очень уклончиво. Выйдя на пенсию, Эндрю купил дом на колесах и теперь большую часть времени проводил в дороге, между западным побережьем, где жил сын, и Новой Англией, где жила дочь. Многолетним тяжелым трудом Эндрю заслужил право ездить туда, куда он хочет и когда он хочет. Этим он и собирался заниматься, пока кто-нибудь из них двоих (он сам или фургончик) не развалится.

– Я рада, что ты наконец-то заглянул в родной Уотерфорд.

Эндрю улыбнулся:

– Я тоже.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Сара готова была поклясться, что, прежде чем Сильвия отвела взгляд, ее щеки порозовели.

– В здешнем ручье по-прежнему водится форель? – спросил Эндрю у Мэтта.

– У нас одно из лучших мест в штате. Мальков запускают сюда каждый год.

Эндрю покачал головой.

– А раньше не нужно было этого делать. Что за интерес ловить ручную рыбу, которую научили плыть прямо к тебе на крючок?

– Посмотрите на ситуацию с другой стороны, – улыбнулся Мэтт. – Молодь выпускают в верховье, где в основном все и рыбачат. Те особи, которые доходят до нас, должны быть достаточно ловкими, чтобы обойти ловушки. Поймать такую рыбу сложнее, чем может показаться.

– Да, с этой стороны смотреть и правда лучше.

– Можем порыбачить завтра же утром, если хотите.

– С удовольствием, – обрадовался Эндрю. – Наловим форели для тебя, Сильвия, и всех твоих гостей к обеду.

– Спасибо, но я на всякий случай приготовлю и то, что запланировала.

– А вы, – Эндрю с улыбкой повернулся к Саре, – любите рыбачить?

– Не очень, – призналась Сара, содрогнувшись при мысли о насаживании червяка на крючок.

– Я научу вас делать это так, что вам понравится, – пообещал Эндрю. – Однажды я уже учил молодую леди рыбачить. Она поймала свою первую рыбу голыми руками, точнее, ногами. У нее, правда, не совсем специально это получилось, но все равно для начала вышло очень даже неплохо.

– Это что еще за история? – спросила Сильвия.

Эндрю пожал плечами и отмахнулся.

– История долгая. Вряд ли вы захотите слушать.

– Хотим, хотим! – сказала Сара. – А вы держите нас в напряжении, чтобы мы вас подольше поуговаривали.

По искорке, вспыхнувшей в глазах старика, она поняла, что не ошиблась.

– У нас с женой, – начал он, – был крошечный домик в Шарлевуа. Мы собирались перебраться туда, когда состаримся. Но Кейти заболела, мы стали приезжать все реже и реже. Потом я продал домик: зачем держать то, чем не пользуешься? Ну а когда сын учился, мы еще ездили туда всей семьей и рыбачили там. На третьем курсе колледжа в Энн-Арборе Боб встретил очень хорошую девушку и захотел познакомить ее с нами. Барышня оказалась действительно милая, умная и красивая, но совершенно городская. Не привыкшая бывать на природе. Не то что эта. – Эндрю кивком указал на Сильвию. – Отродясь не видал зверя, которого она не смогла бы приручить.

– Ой, глупости! – сказала хозяйка поместья, но было видно, что ей приятно.

– Как-то раз мы с Бобом и Кэти решили покататься на лодке. Рыбачить Кэти не хотела. Сказала, что только посмотрит. Вскоре ей стало не то скучно, не то жарко – уж не знаю. В общем, она разулась, свесила ножки и принялась болтать ими в воде.

– Кажется, я догадываюсь, к чему идет дело, – усмехнулся Мэтт.

– А она вот не догадалась, хотя мы пытались ее предостеречь. «Лучше не делай так, – сказал Боб, – в озере водится маски». «А кто это?» – спросила Кэти. Я объяснил, что маски, щука-маскинонг, – это большущая зубастая рыбина, злая и притом очень любопытная. «Если увидит твою ножку, – предупреждаю я, – примет ее за угощение к обеду». Но Кэти не послушала. Подумала, мы ее просто дразним. – Тут Эндрю немного смутился. – Мы действительно частенько над ней подшучивали.

– Ну и что случилось? – спросила Сильвия.

– Кэти свесила ноги, и где-то с полчаса все было спокойно. «Ну вот, – говорит она, – вы опять хотели меня надуть!» А потом как закричит! От такого крика у кого угодно уши бы в трубочку свернулись! Выдергивает она из воды ногу, а на ноге – четырнадцатидюймовая[3] рыба.

Кэрол ахнула.

– Вы шутите!

– Какие уж тут шутки! Это маленькое чудище вцепилось девчонке в пятку и, как она ни дрыгала ногой, не хотело отпускать. Боб еле разжал ему пасть. Было нелегко, притом что Кэти держалась за парня мертвой хваткой и ревела в три ручья.

– Я бы на ее месте тоже заревела, – сказала Сильвия.

Эндрю улыбнулся:

– Ты – нет. Я видел, как ты укрощала лошадей. Маленькая рыбка тебя бы не испугала.

Сильвия ответила на его улыбку.

– Я укрощала их не силой, а лаской.

– Четырнадцать дюймов – по-моему, это совсем немало для рыбы. С Кэти все обошлось? – спросила Сара.

– Да. Пришлось наложить шов, и некоторое время она попрыгала с забинтованной ногой. Ничего страшного. Девочка держалась молодцом.

– А что стало с рыбой? – спросил Мэтт.

Все засмеялись, однако Эндрю этот вопрос показался вполне логичным:

– Своим я сказал, что бросил ее обратно в озеро, потому что она была еще слишком маленькая. Таких в самом деле полагалось отпускать. Но я поехал в рыбнадзор, рассказал, как было дело, заплатил пошлину и оставил рыбеху у себя. Сделал из нее чучело, а через два года подарил это чучело Кэти и Бобу на свадьбу.

Слушатели дружно расхохотались.

– Ох уж эти мне россказни рыболовов! – сказала Сильвия. – Не вздумайте завтра принести с рыбалки новую историю! Ясно вам?

– Да, мэм, – кротко ответил Мэтт, а Эндрю только улыбнулся.

– Теперь я по-другому буду смотреть на филе морского языка, – рассмеялась Кэрол. – Желание рыбачить вы мне навсегда отбили!

– Если передумаете, присоединяйтесь.

Кэрол содрогнулась.

– Нет уж, спасибо.

Эндрю повернулся к Сильвии.

– Так, значит, ты проводишь здесь занятия по шитью лоскутных одеял. А лагерь для рыболовов почему не устроишь?

Сильвия приподняла брови.

– Лагерь для рыболовов?

– Ну да. Семейные пары могли бы приезжать сюда на выходные. Дамы рукодельничают, а их мужья рыбачат. Вечерами можно устраивать в зале танцы под магнитофон.

Сильвия с Сарой переглянулись.

– Отличная идея! – сказала хозяйка.

Подруга с ней согласилась, сама удивившись тому, что эта мысль до сих пор не приходила им в голову. Действительно: мужчин можно развлекать рыбалкой или гольфом. Вариантов множество, а они с Сильвией их даже не рассматривали.

– Эндрю, за интересный рассказ и деловое предложение мы должны выделить тебе хорошую комнату, – сказала Сильвия. – Сара, приготовь, пожалуйста, спальню для нашего гостя.

Сара, кивнув, встала, но Эндрю покачал головой.

– Свою спальню я всегда вожу с собой.

– Перестань, пожалуйста! Неужели ты будешь спать на парковке, вместо того чтобы переночевать в комфортной комнате?

– В моем фургончике мне вполне комфортно.

Сильвия сначала не сдавалась, но он решительно, хотя и мягко, отклонял все ее доводы. К Сариному удивлению, в итоге она перестала настаивать, хотя раньше никогда не отступала от того, что однажды задумала.

Следующим утром Сильвия позвонила Агнесс и попросила ее прийти в Элм-Крик пораньше: перед мастер-классом по аппликации она хотела показать ей кое-что – вернее, кое-кого. Когда Агнесс пришла, Сильвия, Сара и Кэрол готовили обед, а Эндрю развлекал их рассказами о своих путешествиях. Как только он назвал себя, Агнесс взвизгнула и со слезами на глазах бросилась ему на шею. В этот момент хозяйка Элм-Крика снова увидела ту девушку, какой когда-то была ее золовка, – порывистую молодую особу, которую она, Сильвия, прозвала Загадкой. Если ее саму появление старого друга удивило, то Агнесс просто потеряла голову. В те несколько предвоенных лет, когда они жили в Филадельфии, Эндрю был очень близок с Ричардом и его женой. Саре оставалось только догадываться, что Агнесс почувствовала, увидев человека из прошлого непринужденно сидящим за столом на кухне. Она потребовала, чтобы он рассказал ей о своей жизни все с момента их последней встречи. Эндрю, смеясь, согласился. Пока он говорил, Агнесс обеими руками держала его руку и не сводила с него глаз.

– Это к ней он на самом деле приехал, – вполголоса сказала Сильвия Саре и Кэрол. – Неудивительно. В юности они много времени проводили вместе, она была женой его лучшего друга. Теперь оба овдовели.

Поглядев на них, Сара не смогла согласиться: да, Эндрю смотрел на Агнесс с неподдельной теплотой. И все же это была теплота дружеского или родственного чувства. Нечто другое мелькало в его лице, когда он разговаривал с самой хозяйкой Элм-Крика.

В субботу, после отъезда группы отдыхающих, Сильвия и Эндрю устроили пикник в северном саду. Они приглашали и Сару с Мэтью, но Сара отговорилась занятостью. На самом деле ей просто хотелось, чтобы старые друзья на некоторое время остались вдвоем. Им было о чем поговорить, а присутствие молодой пары, вероятно, стесняло бы их.

Когда Сильвия с Эндрю вышли, дом впервые за целую неделю стих. В воскресенье утром начиналась подготовка к приему следующей группы, но субботним вечером обитатели Элм-Крика, по настоянию хозяйки, отдыхали, набираясь сил для нового недельного марафона. Сара планировала провести это время с матерью, но, увидев, как Сильвия прогуливается под ручку с Эндрю, вспомнила пикники, которые они с Мэттом устраивали, когда еще не были женаты. Купив в закусочной на Колледж-авеню бутерброды из бубликов и чай со льдом, они брались за руки и шли через весь кампус в уютный садик за ректоратом. Там была деревянная беседка, где Сара с Мэттом ели и разговаривали о чем угодно: о планах на будущее, о своих тревогах и надеждах. Иногда Саре хотелось, чтобы здание ректората было их домом, а этот садик – их собственным садиком. Но эту мечту она держала при себе. Она даже вообразить не могла, что однажды они поселятся в гораздо более просторном особняке с обширными и живописными угодьями.

Поднявшись в их квартиру и не найдя там Мэтта, Сара принялась его искать. Бродя по всему дому, она обдумывала меню для пикника. Муж оказался на веранде: он сидел в кресле и читал газету.

– Ты уже проголодался? – спросила Сара. – Я тут подумала, не устроить ли нам пикничок?

Это было бы как в студенческие времена. Они бы гуляли, смеялись, целовались… И Мэтт стал бы прежним. Но он даже не взглянул на жену, а только сказал, перевернув страницу:

– Я сейчас немного занят.

Сарино хорошее настроение несколько омрачилось.

– Газета подождать не может? – спросила она и, шутя, схватив одну из страниц, вдруг увидела, какую рубрику Мэтью читал. – Объявления? Ты что – ищешь новую работу?

– Нет. – Он опустил газету. – Мне незачем. Тони сказал, я всегда могу вернуться к ним в фирму. Когда захочу.

– А с чего тебе этого хотеть? – начала Сара, и тут до нее дошел смысл его слов: – Постой-ка. Тони тебе сказал… Значит, ты с ним об этом уже говорил? Не посоветовавшись со мной?

Мэтт нахмурился.

– Я знал, что ты так отреагируешь.

– Как? Как я отреагировала?

Он встал.

– Как зануда, которая вечно все и вся контролирует.

– Да что ты такое говоришь?! – В глазах Сары блеснули слезы обиды. – Разве это справедливо? Я всего лишь задала простой вопрос, а ты кидаешься на меня, будто я тебе злейший враг, а не лучший друг!

Встретившись взглядом с Мэттом, она сделала над собой усилие, чтобы не расплакаться. Видимо, заметив это и поняв, что обидел жену, он обнял ее и поцеловал в макушку:

– Ты права. Извини, на самом деле я о тебе так не думаю.

Этих слов не хватило, чтобы успокоить Сару.

– Я не понимаю, что происходит. В последнее время ты стал со мной совсем не таким, как раньше.

– Извини. Дело не в тебе.

Сара отстранилась и посмотрела мужу в лицо:

– Тогда в чем? Ты можешь мне сказать, что тебя беспокоит? Моя мама? Я что-то не так сделала? Или, наоборот, чего-то не сделала?

– Нет, конечно. – Мэтт снова привлек Сару к себе и крепко обнял: пуговицы его рубашки даже отпечатались у нее на щеке. – Просто я веду себя как идиот. Я перестану, обещаю.

Впервые за долгое время голос мужа опять стал нежным, но у Сары все равно щемило сердце. Она не могла понять, что его мучит, зато знала: если он и дальше, боясь огорчить ее, будет маскировать свои чувства, вместо того чтобы поделиться ими с ней, ситуация станет только хуже.

Мэтт еще раз поцеловал и отпустил Сару. В этот момент она вновь ощутила болезненную тревогу, которую испытывала в те месяцы, когда он не мог найти работу. Он опять стал таким, как тогда: нервным, нетерпеливым. Его обидные слова ударяли ее в душу, словно молнии. В ту пору тление подавляемых эмоций тоже часто приводило их к ссорам и они ругались до хрипоты, изводя друг друга одними и теми же надуманными упреками. Мэтт списывал это на огорчение из-за безрезультатных поисков работы, и Сара с ним соглашалась: другой очевидной причины как будто не было. И все же, когда они ссорились особенно сильно и после этого их отношения, как рана, затягивались новой кожей, Сара спрашивала:

– Может, проблема не только в безработице? Может, что-то не то с нами самими, с нашей совместной жизнью?

– Не говори так, – отвечал Мэтью. – У меня никогда не было ничего и никого дороже тебя. Клянусь, это из-за работы. Как только я получу место, все изменится, все будет хорошо.

Сара поверила мужу, потому что очень хотела верить ему, а о том, чтобы с ним расстаться, даже думать не могла. Когда он нашел работу, их отношения, казалось, действительно наладились. После переезда в Уотерфорд Сара и Мэтт были дружны и счастливы, как никогда. Мэтью вроде бы все устраивало: вряд ли он смог бы так долго притворяться довольным. Почему же несколько месяцев назад все изменилось? Сара уже было обрадовалась, что тяжелые времена навсегда ушли в прошлое, ведь Мэтт нашел работу по душе, да еще и у такого прекрасного начальника, как Сильвия…

Они все-таки отправились на пикник. Получился приятный тихий вечер. Но Сара никак не могла избавиться от своих тревог. Ей нужно было с кем-то поговорить, только однозначно не с матерью. И не с Сильвией: хозяйка Элм-Крика так радовалась приезду старого друга! Саре не хотелось портить ей настроение. «Саммер, – подумала она, – отзывчивая девушка, но у нее нет опыта супружеской жизни. У Гвен его немногим больше, ведь они с мужем разошлись сто лет назад. Диана, наверное, отпустит несколько шуточек, а потом посвятит в мои проблемы всех, кому не лень будет слушать. Джуди так счастлива с мужем, что не поймет моих жалоб. Бонни. Она замужем давно. Может, обратиться за помощью к ней?»

В воскресенье днем, после регистрации новых гостей, Сара отвела Бонни в сторонку и со слезами на глазах рассказала о том, как стал вести себя Мэтт, о своей беспомощности, об их нарастающем недовольстве жизнью и друг другом. Когда она кончила, женщины некоторое время молчали. Лицо Бонни выражало обеспокоенность и сочувствие. Сара ждала. Ей очень хотелось получить решение или просто дельный совет, и она боялась, что подруга подтвердит ее опасения, сказав: «Да, судя по всему, ваша семья разваливается».

– Для начала, – наконец заговорила Бонни, – перестань так убиваться. Мэтт тебя любит. В этом можешь быть уверена. Значит, если сейчас у вас тяжелая полоса, вы ее преодолеете.

Сара с облегчением вздохнула: она сама говорила себе то же самое. Однако со стороны, в устах более объективного человека, эти слова звучали убедительнее. Бонни положила руку ей на плечо и ободряюще улыбнулась:

– Только в сказках мужья и жены живут счастливо, пока не умрут в один день. На самом деле у всех семейных пар бывают взлеты и падения. Сегодня вы друг на друга не нарадуетесь и ты уверена, что ваша любовь будет длиться вечно. А завтра вы уже не можете спокойно разговаривать. Но не надо отчаиваться: счастливые дни вернутся. Все образуется – вот увидишь.

– Я предпочла бы взлеты без падений.

– Чтобы вы оба постоянно были счастливы, вас нужно чем-нибудь накачать, а иначе никак, – сухо ответила Бонни. – Жизнь идет, и отношения неизбежно меняются. Иногда перемены создают напряжение, вызывают боль. Это не значит, что вы друг друга больше не любите. Болезней роста не бывает только у тех, кто находится в застое, а застой хуже всего.

Сара кивнула. Конечно, зря она надеялась получить от подруги какой-нибудь волшебный ключик. Но Бонни хотя бы приободрила ее.

– Как ты думаешь, могу я что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тяжелой полосы поскорее?

– Предложи Мэтту поговорить. Может, ты и не дашь ему ответов на все вопросы, но иногда не мешает просто излить душу.

Сара улыбнулась.

– Верно. – У нее самой немного отлегло от сердца после этого разговора. Рассказав о своих чувствах, она стала лучше их понимать. Получив словесную форму, проблема как бы обрела границы и уже не казалась такой необъятной. – Спасибо, Бонни.

– Всегда рада помочь. Правда. В любое время, когда тебе захочется поговорить…

– Поговорить о чем?

Сара и Бонни, вздрогнув от неожиданности, подняли глаза: это была Кэрол. Они так увлеклись разговором, что не заметили, как она подошла. Теперь она стояла перед ними и, ожидая приглашения присоединиться, поглядывала то на дочь, то на ее подругу.

– Ни о чем, – автоматически выпалила Сара.

Улыбка Кэрол испарилась.

– Но я же вижу! Вы уже двадцать минут шепчетесь.

– Да ничего особенного, – непринужденно ответила Бонни. – Обычные размолвки между влюбленными. Ей просто нужно было выговориться.

Кэрол пристально посмотрела на Сару.

– У тебя проблемы с Мэттом? Почему ты мне не сказала?

«Потому что ты бы злорадно заявила, что этого и следовало ожидать, что ты меня предупреждала и, как всегда, оказалась права», – подумала Сара, перед тем как ответить:

– Нет у нас никаких проблем. Все в порядке.

Возле губ Кэрол появились знакомые тревожные морщинки.

– А я полагала, дочери в трудную минуту обращаются за советом к матерям.

И она посмотрела на Бонни, словно говоря, что ее бестактное вмешательство в семейные дела не менее оскорбительно, чем черствость Сары. Бонни либо не поняла этого взгляда, либо не подала виду.

– Вы так думаете? – Она покачала головой и закатила глаза. – Увы, на самом деле бывает по-другому. Со мной захотела поговорить Сара, а мои собственные дети с воплями разбегутся, если я попытаюсь высказать им свое мнение.

Кэрол кисло улыбнулась.

– У нас, я вижу, много общего.

Прежде чем уйти к остальным, она на долю секунды посмотрела дочери в глаза, и та сразу же поняла, как глубоко ее уязвила.

– Мама, постой! – крикнула Сара ей вслед.

Она не остановилась. Бонни положила руку Саре на плечо, и они обе проводили Кэрол взглядом.

– Не переживай. Скоро она перестанет сердиться, и тогда ты с ней поговоришь.

Сара кивнула, но при этом почувствовала себя так, словно на нее свалилась целая гора забот. Ей казалось, что швы, соединяющие лоскутки ее жизни, расходятся, а она не успевает их заделывать. Нужно спешить, не то ветер подхватит несшитые кусочки и закружит высоко-высоко – там, где их уже не поймаешь.


Глава 6

Когда Бонни проснулась, Крейг уже встал. Она прислушалась: вода в ванной не бежала, зато из гостиной доносилось постукивание компьютерной клавиатуры. Муж опять поднялся ни свет ни заря, чтобы проверить электронную почту. Бонни больше нравилась его старая привычка – лежать по утрам с ней в обнимку и строить планы на день, – но, как она сама сказала Саре, отношения меняются.

Отбросив одеяло, Бонни накинула халат, сунула ноги в тапочки и прошлепала в гостиную. Крейг сидел к ней спиной, уже одетый для работы. На столе возле компьютера стояла чашка кофе и тарелочка с пончиком.

– Доброе утро, – сказала Бонни.

Крейг выпрямился так резко, будто его ударило током.

– Ты меня напугала.

– Извини. – Она спрятала улыбку и подошла к компьютеру. Крейг тут же закрыл окошко. – Прислали что-нибудь интересное?

– Да нет, обычные уведомления, напоминания о встречах и тому подобное.

Выключив компьютер, он взял кофе с пончиком и пошел с ними на кухню. Бонни за ним.

– Тогда зачем же ты так рано встал?

– Просто хотел навести порядок в почтовом ящике. – Крейг вылил недопитый кофе и поставил пустую кружку на столешницу. – Я пойду.

– Так рано?

Было только семь утра. Крейг кивнул, заворачивая пончик в салфетку.

– Боб созывает экстренное совещание по поводу выпускного.

– О боже! Сейчас? – Бонни ополоснула раковину от остатков кофе и убрала кружку в посудомоечную машину. – Неужели опять пол?

Три года назад, за несколько дней до церемонии вручения дипломов, прошел сильнейший ливень, и зал затопило. Деревянный паркет полностью оказался под водой. Пострадали сиденья, сцена, колонки и микрофоны, которых хватило бы для проведения небольшого рок-концерта. Сотрудникам хозяйственной службы пришлось не покладая рук работать несколько дней и ночей, но они успели восстановить все к выпускному.

– К счастью, нет, – ответил Крейг, – ничего такого. Просто логисты любят поразглагольствовать. Ты же знаешь, как это бывает.

– Тебе не придется менять планы на выходные?

Муж бросил на Бонни быстрый взгляд.

– Что?

– Ты собирался ехать в Пенсильванский университет. Неужели забыл?

– Ах да. – С его лица исчезло напряженное выражение. – Я помню. С этим проблем не будет. К тому времени мы уже все уладим. – Он достал из холодильника пакет с обедом и, на ходу поцеловав жену в щеку, направился в коридор. – До вечера.

Бонни пошла за ним.

– Крейг?

– Что?

Он уже взял портфель и теперь выжидающе на нее смотрел, держа руку на дверном набалдашнике. Она внезапно почувствовала себя очень усталой, как будто день уже заканчивался, а не только начался.

– Ничего. Забудь. Удачного дня.

– Тебе тоже, дорогая.

Крейг торопливо вышел. Захлопнулась входная дверь, зашуршали шаги по ступенькам. Потом Бонни скорее угадала, чем услышала, что закрылись ворота задней парковки. Наступила тишина, нарушаемая только тихим тарахтением холодильника и странными звуками, которые издавала остывающая кофеварка. Бонни, вздохнув, очистила ее, насыпала новых зерен, налила воды и, пока кофе готовился, пошла принимать душ.

В ванной Бонни думала о том, что сказала вчера Саре. Был ли ее совет хорошим и имела ли она право его давать? С одной стороны, она никогда не считала себя специалистом по семейным отношениям. С другой, они с Крейгом прожили вместе двадцать восемь лет, а это кое-что значило.

У них, пожалуй, все складывалось стандартно: сначала радости медового месяца, потом заботы и хлопоты, связанные с воспитанием детей. Дети, к их с Крейгом облегчению, подросли и уехали в колледж, а еще через несколько лет нашли работу, создали собственные семьи и зажили собственной жизнью. Когда это произошло, Бонни ощутила гордость, смешанную с чувством одиночества. Ее младший сын еще учился на первом курсе Локхейвенского университета, и она надеялась, что хотя бы он осядет где-нибудь поближе к родному гнезду. Его брат теперь жил в Питтсбурге, а сестра в Чикаго.

Дом стал казаться очень тихим, хотя внизу был магазин, а через дорогу начиналась территория колледжа. Бонни боялась, что после отъезда детей им с Крейгом до конца жизни не о чем будет разговаривать. Но беспокойство оказалось напрасным: он говорил о своей работе и о футболе, она – о «Бабушкином чердаке» и «Лоскутной мастерской». Оба гадали, когда же у них появится внук или внучка. Может, романтика и ушла из их отношений, но разве это не естественно? Они ведь уже не подростки, а зрелые и очень занятые люди. Крейг никогда не принадлежал к числу тех мужчин, которые читают женщинам стихи и осыпают их розами. Бонни полюбила его таким, какой он есть, и не хотела, чтобы он менялся. Главное, им хорошо вместе. За долгие годы муж и жена стали друзьями, но иногда (реже и реже) вспышки страсти все-таки напоминали им о том, почему они в свое время сошлись и почему до сих пор не расстались.

После завтрака Бонни надела удобные брюки и стеганый жилет, который закончила в выходные. «Если кто-нибудь из покупательниц его похвалит, – подумала она, – скажу, что такой можно сшить самостоятельно, и предложу журнал с выкройкой». Пролистав газету и прибравшись на кухне, Бонни отправилась на работу. Путь занимал две минуты.

Шагая по лестнице, она вспомнила излюбленную шутку детей и улыбнулась. «У нас единственный в городе дом, где на чердак надо спускаться», – говорила Тэмми. «Надо переименовать магазин в «Бабушкин подвал!» – неизменно прибавлял Крейг-младший, и все хохотали. Шутка не слишком остроумная, зато они придумали ее сами, и потому она их очень забавляла.

Раньше в доме было так шумно и суматошно, а теперь он стал образцом тишины и порядка. Крейг, похоже, не возражал, но Бонни не хватало прежней суеты. Хорошо, что хотя бы в «Бабушкином чердаке» ничего не изменилось. Он казался все таким же уютным и дружелюбным. Это был единственный в городке магазин товаров для рукоделия, и за многие годы некоторые постоянные покупательницы стали подругами хозяйки. Большой прибыли такой бизнес не приносил (иногда доходы едва превышали расходы), но Бонни им чрезвычайно дорожила: здесь она была сама себе начальницей, и успех зависел исключительно от нее. К тому же в «Бабушкином чердаке» местные рукодельницы могли не только купить ткани, фурнитуру и выкройки, но и пообщаться друг с другом. Не у многих людей есть основание так гордиться своей работой.

Только одно огорчало Бонни: дети не захотели ей помогать. Даже перспектива когда-нибудь стать владельцем магазина никого не соблазнила. Пришлось пригласить Саммер Салливан. Ей очень нравилось подрабатывать в магазине, и Бонни даже подумала, что после окончания местного колледжа она устроится в «Бабушкин чердак» на постоянную работу, а со временем возьмет бизнес в свои руки. Но Саммер решила поступать в Пенсильванский университет, и Бонни не стала ее отговаривать. Девушка способная, у нее большое будущее: что ей делать в провинциальном магазинчике? Она сама, Бонни, вложила в это дело душу, но, когда настанет пора уходить на пенсию, придется его закрыть или продать посторонним людям. Оба варианта казались малопривлекательными, но пока, к счастью, о старости можно было не думать. Вдохновлял пример Сильвии: если хозяйка Элм-Крика в столь зрелом возрасте смогла начать бизнес с нуля, то она, Бонни, тем более сможет вести уже отлаженное дело еще лет двадцать-тридцать.

Так, по крайней мере, она думала полгода назад, до открытия нового сетевого магазина на окраине Уотерфорда. В отличие от «Бабушкиного чердака», он не специализировался на товарах для квилтинга, зато хлопчатобумажные ткани, в том числе набивные, продавались там почти по оптовым ценам. Владельцы сети, которая раскинулась на всю страну, могли себе такое позволить: они заказывали у производителей огромные партии и получали соответствующие скидки. Если бы Бонни стала продавать свой товар так дешево, она ушла бы в минус. Но и без снижения цен дела от месяца к месяцу шли все хуже.

Поначалу хозяйка «Бабушкиного чердака» утешала себя тем, что магазин конкурентов только открылся и покупатели идут туда из любопытства. Когда эффект новизны пройдет, все вернутся к ней. Увы, этого не произошло.

– Может, пора закрываться? – сказал Крейг однажды утром, когда жена пожаловалась ему на свои неудачи в торговле. – Ты запросто найдешь другую работу.

Мысль о том, чтобы закрыть «Бабушкин чердак», привела Бонни в ужас. Магазинчик был не просто ее работой, он был ее страстью, призванием, вдохновением. После обеда она подсчитала недельную выручку и расплакалась. К счастью, рядом оказалась Саммер. Девушка не только утешила и приободрила Бонни, но и предложила помочь. Та согласилась – не столько надеясь на успех, сколько просто боясь обидеть дочку подруги. К ее удивлению, через неделю Саммер пришла с целым перечнем предложений.

– Я как начала «мозговой штурм», меня прямо засосало. Еле затормозила! – Девушка так волновалась, что не могла стоять на месте. – Еще не все потеряно! Я изо всех сил постараюсь помочь!

План Саммер был таков: во-первых, они создадут интернет-сайт, при помощи которого люди со всего мира будут покупать ткани, фурнитуру и журналы в «Бабушкином чердаке». Во-вторых, нужно открыть клуб друзей магазина и предоставлять постоянным покупателям скидки. Бонни последовала этим советам, и дела пошли лучше. Тогда она решила внедрить и другие идеи своей юной подруги. Правда, как она ни ценила помощь Саммер, ей было неловко, что ради временной работы девушка так отвлекается от учебы.

– Ой, перестаньте! – воскликнула Саммер, когда Бонни осторожно об этом заговорила. – Помогать вам мне нравится гораздо больше, чем учиться. К тому же через несколько недель занятия закончатся.

– Но ведь начнутся экзамены? Тебе разве не нужно готовиться к поступлению?

– Не беспокойтесь, – рассмеялась Саммер.

Не беспокоиться было трудно. «Гвен мне не простит, – думала хозяйка «Чердака», – если из-за меня ее дочка не сдаст все экзамены на «отлично».

Бонни, улыбаясь, вошла в магазин, закрыла за собой заднюю дверь и, включив свет, стала выбирать, какой диск поставить. Ее сегодняшнему настроению соответствовала музыка лемонтской фолк-группы «Симпл Гифтс». «Бабушкин чердак» наполнился звуками цимбал, гитары, скрипки и флейты. Тихонько напевая, Бонни принялась наводить порядок на полках. В туалете было чисто, но она все равно его освежила, прежде чем начать пылесосить ковры в торговом зале, своем кабинете и маленькой комнате для занятий. До того как в Элм-Крике открылась «Лоскутная мастерская», здесь проходили уроки рукоделия, а теперь комнатка, по сути, превратилась в игровую для детей покупательниц. Бонни наклонилась над коробкой с игрушками: некоторые из них были специально сшиты по журнальным выкройкам и служили своеобразной рекламой, а некоторыми в свое время играли ее собственные дети. Ей было приятно, что нашелся повод оставить эти вещицы в доме.

Достав из потайного отделения письменного стола мешочек с наличными и наполнив ими кассу, Бонни стерла пыль с товаров на витрине, отперла переднюю дверь и повесила табличку «Открыто». Было ровно полдевятого. Начался новый рабочий день – такой же, как множество дней до и, дай бог, множество дней после него.

Поскольку утром покупателей всегда бывало мало, Бонни ушла в свой кабинет, чтобы разобраться со счетами. Если бы кто-нибудь пришел, она бы услышала звон колокольчика над дверью. Кроме того, через большое окно над столом было видно весь торговый зал.

Даже прервавшись пару раз для того, чтобы обслужить покупателя, Бонни обычно управлялась со всеми бумажными делами в течение часа. Потом брала список, включала компьютер и входила в интернет. Некоторые поставщики принимали заказы по электронной почте, что позволяло на день или два сократить срок доставки товара. Саммер доказала хозяйке «Бабушкиного чердака»: даже если твой бизнес связан с таким старинным ремеслом, как квилтинг, новые технологии тебе только помогут.

Правда, сегодня толку от них не было: во второй раз за неделю произошел сбой на сервере. «С меня хватит! – раздраженно произнесла Бонни. – Ищу нового провайдера! Я не могу заказать ткань – это еще полбеды. А скольких покупателей я потеряла из-за того, что у них не получилось зайти на мою страницу!» Вторая и третья попытки тоже ни к чему не привели. Поняв, что продолжать бессмысленно, Бонни закусила губу и задумалась: «Что же делать? Отправить заказ по факсу? Это затормозит отправку. Обычная почта работает еще медленнее. Воспользуюсь-ка я учетной записью Крейга. Его ящик прикреплен к серверу колледжа». Пароль Бонни знала: это было прозвище футбольного тренера Пенсильванского университета. Крейг однажды сам похвастался своей изобретательностью перед домашними.

– Теперь я смогу взломать твою почту, – сказал сын.

– Только попробуй! Лишу наследства! – ответил отец и улыбнулся, довольный своей шуткой.

«А вдруг он против того, чтобы я лазила в его ящик? – подумала Бонни. – Вряд ли. Тогда зачем бы ему было говорить нам пароль? Я на его месте не раздумывая разрешила бы воспользоваться моей почтой. Да он, может, и не заметит, если я только отправлю одно письмо и не буду ничего загружать».

Смена установочных параметров позволила быстро войти в интернет. С облегчением вздохнув, Бонни написала и отправила письмо поставщику, а потом машинально кликнула на папку «Входящие». «Ой, нет-нет!» – воскликнула она и принялась нажимать на клавиши, чтобы отменить команду. Но было поздно. «Теперь придется распечатать это письмо и отдать Крейгу вечером или переслать обратно, чтобы он сам его получил, когда будет в следующий раз проверять почту, – раздосадованно подумала Бонни, глядя на полоску, отражающую процесс загрузки. – В любом случае теперь муж поймет, что я пользовалась его ящиком. Надеюсь, он не будет возражать. А вдруг все-таки будет? Надо было просто отправить факс, и черт с ней – с задержкой!» В этот момент раздался бодрый гудок, и на экране появилась надпись: «У вас новое сообщение!» «Без тебя вижу! – пробормотала Бонни. – Скажи лучше, что с ним делать. Удалить? Даже если отправитель спросит Крейга, почему он не ответил, можно будет все списать на технические неполадки. А вдруг письмо важное? Нет, лучше прочту. Окажется, что это по работе, – сознаюсь. Ну а если спам – удалю, облегченно выдохну и больше не буду лазить в почтовый ящик мужа без разрешения».

Бонни два раза щелкнула на письмо, и первые же слова так ее потрясли, что прежнее чувство боязливой неловкости тут же исчезло. Не веря собственным глазам, она прочла: «Мой дорогой Крейг!» За приветствием следовало нагромождение фраз – невнятных и вместе с тем слишком недвусмысленных. У Бонни странно зашумело в ушах. Она перечитывала письмо снова и снова: слова постепенно доходили до сознания, а тело то холодело, то начинало пылать. Дрожащей рукой Бонни дважды нажала кнопку мыши: один раз – чтобы переслать сообщение себе, второй раз – чтобы его распечатать. Потом она удалила письмо из ящика Крейга и, трясясь, выключила компьютер.

Итак, Крейг завел по интернету какие-то отношения… нет (она заставила себя назвать все своими именами), не какие-то отношения, а именно роман с женщиной, которую зовут Терри. Бонни, одеревенев, с трудом поднялась со стула. Руки словно бы самовольно заперли наружную дверь, повесили табличку «Закрыто» и передвинули стрелки пластикового циферблата, чтобы покупатели знали: она ушла на десять минут. «Этого времени должно хватить», – подумала Бонни, поднимаясь в комнаты, где столько лет прожила вместе с Крейгом. За десять минут она собиралась выяснить, насколько далеко все зашло, если только Крейг не удалил предыдущие сообщения, которые, конечно, были: в первом письме никто не пишет: «Жду не дождусь, когда мы увидимся!» Бонни молилась о том, чтобы не найти других доказательств неверности мужа, но она их нашла.

Войдя в почтовый ящик Крейга с домашнего компьютера, она обнаружила папку с письмами, полученными от Терри начиная с прошлого ноября. Во второй папке хранились письма, которые Крейг сам отправлял любовнице. Бонни чуть не разрыдалась, увидев, что муж переписывался с этой женщиной в годовщину их свадьбы. А тридцать первого декабря он написал: «Скоро полночь, радость моя! Я рядом с тобой: хочу стать первым, кто поцелует тебя в наступившем году». Ровно в двенадцать Терри ответила: «С новым счастьем, мой сладкий! Обнимаю, целую!» Бонни в это время лежала в постели. Она поцеловала Крейга в десять вечера и ушла спать. Последние несколько недель предпраздничной торговли очень утомили ее, но скоро должны были приехать дети, и это согревало сердце.

Бонни прочитала каждое сообщение. Ситуация вырисовывалась вполне ясно: Крейг и Терри познакомились, оказавшись в рассылочном списке фан-клуба команды Пенсильванского университета. Сначала обсуждали только футбол, потом перешли на личные темы. Выяснилось, что жена Крейга разрывается между двумя работами и многочисленными друзьями. Ни о чем другом говорить не способна. Ну а Терри разведена и имеет двух дочерей-школьниц. Бонни попыталась прикинуть, насколько соперница моложе ее: «Это, конечно, не важно… Черт! Она намного моложе!»

В следующем письме Крейг жаловался, что жена не разделяет его интересов: футболист Картер и президент Картер для нее одно лицо. Такое невежество ужасно позабавило Терри. Ее бывший, кстати, окончил Огайский университет. Несколько писем было посвящено возможному включению Нотр-Дейма в «Большую десятку». Крейг и Терри так и не сошлись во мнениях относительно того, будет ли это хорошо для их команды.

Потом переписка стала более серьезной и более страстной. Крейг упомянул о том, что у него неспокойна совесть. Терри ответила: «То, о чем твоя жена не знает, не может причинить ей боль». Тема была закрыта. Влюбленные писали, как ждут друг от друга новых посланий и как страдают, когда вестей нет. Судя по общему числу писем, страдать им приходилось нечасто.

Выключив, наконец, компьютер, Бонни долго просидела неподвижно. Словно оглушенная, она смотрела на темный экран. На протяжении нескольких месяцев ее жизнь рушилась, а она об этом даже не знала. Пока она заботилась о муже, он обменивался со своей любовницей шуточками о ней. Они называли ее просто «жена», и это звучало как «собака» или «стул» – словно она была домашним животным или мебелью. К горлу подкатила тошнота. Бонни бросилась в ванную и, склонившись над раковиной, принялась шумно выдыхать. Сначала ничего не было, но потом началась такая рвота, что Бонни схватилась за фаянсовый бортик, чтобы не упасть. Открыв воду на полную мощность, она стала плескать себе в лицо из горсти, до тех пор, пока ладони не покраснели от холода, а желудок не успокоился.

Выключив кран, Бонни посмотрела в зеркало и застыла: запавшие глаза расширены от страха, с бледной кожи стекает вода. На нее будто глядело привидение. То есть, конечно, она сама выглядела как привидение – дух утопленницы-самоубийцы. Бонни наклонилась к зеркалу, чтобы разглядеть тонкие линии рта, «гусиные лапки» в углах глаз, более глубокие морщины на лбу и шее. До сих пор она и не замечала, что в волосах снова проступила седина, которую она закрасила, увидев себя в «Проселочных дорогах Америки». Бонни никогда не была толстой, как, впрочем, и худышкой. Может, это лишний вес так деформировал ее лицо? Или оно просто исказилось от шока, когда она узнала, что ее предали?

«Как выглядит эта Терри? Сам-то Крейг знает? Ты должна прямо потребовать от него объяснений», – сказала Бонни женщине, смотревшей на нее из зеркала. Она решила, как только муж придет с работы, объявить ему, что ей известно, с каким таким «приятелем» он встречается в эти выходные в Пенсильванском университете. Этот «старина Терри» – одинокая мать, потенциальная разрушительница их семьи. Бонни будет говорить спокойно и сурово. Не покажет Крейгу, как он ее ранил. И тогда Крейг…

А что он сделает? Упадет ей в ноги, умоляя о прощении? Будет изображать оскорбленную невинность, пока она, Бонни, не притащит его к компьютеру и не предъявит ему бесспорные улики? Молча удалится в спальню и выйдет оттуда с чемоданом в руках? В любом случае открытый конфликт разрушит семью. Как только совершенное Крейгом предательство станет признанным фактом, отношения будет не спасти. Мужа и жену навсегда разделят его стыд и ее гордость. Если Бонни хочет, чтобы они остались вместе, она должна найти другой выход.

А хочет ли Бонни, чтобы они остались вместе после того, что он сделал? Да, да. Крейг – ее муж, она его любит и не желает рушить их брак. Он ее предал, но того, чего она не смогла бы простить – супружеской измены как таковой, – еще не было. Оставалось только надеяться, что это удастся предотвратить. Что Крейг сам поймет: никакая другая женщина ему не нужна. Пусть придет к этому сам, без слез, угроз и уговоров с ее стороны. Иного пути быть не могло.

«Иного пути нет», – сказала Бонни привидению в зеркале и, выйдя из ванной, побрела, как в тумане, вниз по лестнице. Каждое движение давалось ей так тяжело, будто она несколько лет сидела на месте и суставы заржавели или тело вообще было чужое и связи между мозгом, нервами и мускулами еще не заработали.

Войдя в магазин с заднего хода, Бонни услышала стук: Джуди яростно колотила в переднюю дверь, всматриваясь за стекло.

– Куда ты подевалась? – возбужденно спросила она, когда хозяйка ей отперла. – В это время ты всегда здесь, а если верить твоей табличке, ты должна была вернуться пятнадцать минут назад. Стучу, стучу – не отвечаешь. Я уж забеспокоилась.

– Извини, была наверху, – произнесла Бонни каким-то далеким искусственным голосом и придержала дверь, впуская подругу в магазин. – Эмили сегодня не с тобой?

– У меня пауза между двумя занятиями. Когда работаю, с дочкой сидит Стив – ты же знаешь. – Джуди встревожилась: – Что случилось? Выглядишь ужасно.

Это было не совсем то, чего Бонни хотелось бы услышать в данный момент.

– В тебя как будто Диана вселилась.

– Я не хочу сказать, что ты выглядишь плохо, но… – Джуди замялась. – Черт подери, именно это я и хочу сказать! Вид у тебя просто жуткий! Ты нездорова?

– Не знаю. Возможно, и правда заболеваю, – ответила Бонни, приложив ладонь ко лбу, и мысленно прибавила: «Точнее, у меня режутся рога».

Захотелось истерически рассмеяться, но она сдержалась.

– Саммер сегодня работает? Если покупателей немного, может, она управится одна, а ты отдохнешь?

– Она придет только после обеда. – Бонни заставила себя улыбнуться: – У тебя есть время? Давай приготовлю кофе или чаю…

А пока кофе или чай готовится, она успела бы рассказать подруге, что случилось.

– Нет, спасибо. Я довольно долго ждала, а теперь мне пора идти, не то опоздаю на занятие. Ты все-таки побереги себя, расслабься.

И Джуди ушла. Следующие несколько часов Бонни провела так, как ей меньше всего хотелось, – наедине со своими мыслями, от которых ее лишь изредка отвлекали покупатели. До обеда она с грехом пополам продержалась, а когда пришла Саммер, спросила, не согласится ли та некоторое время поработать самостоятельно.

– К закрытию я вернусь.

– Можете смело лоботрясничать до вечера, – рассмеялась Саммер.

Хозяйка с благодарностью согласилась. В Элм-Крике Гвен с Дианой только что закончили вести занятие. Помогая им прибираться, Бонни соображала, как рассказать о случившемся и попросить помощи, но притом не слишком очернить мужа. Едва ли это было возможно. В итоге она сделала глубокий вдох и выложила все начистоту.

Гвен и Диана смотрели на нее так, будто не верили собственным ушам. Брак Маркемов казался женщинам из «Лоскутной мастерской» чем-то совершенно незыблемым, а теперь Бонни говорила им, что он в опасности. Когда она закончила, они попытались успокоить ее:

– Не переживай, все наладится.

Но Бонни знала: ничто не наладится, если сидеть сложа руки.

– Диана, – сказала она, – ты не поможешь мне слегка подновить фасад: одежду, прическу, макияж?

– Конечно. – Диана оглядела подругу с ног до головы и дотронулась до ее волос. – По-моему, тебе нужно постричься покороче, посовременнее. Я отведу тебя к Анри. Он просто чудеса творит.

– А еще я хочу начать бегать, – заявила Бонни, обращаясь к Гвен. – Мне нужна для этого специальная обувь?

Гвен посмотрела на нее с сомнением, но помочь не отказалась.

– Раз ты так серьезно настроена, можем пойти в магазин, как только здесь все доделаем.

– А после магазина – к Анри, – добавила Диана.

– Да, да, – согласилась Гвен. – Тренировки надо начинать с ходьбы. На бег перейдешь потом, если захочешь. Для сердечно-сосудистой системы ходьба не менее полезна, зато не так нагружает суставы. – Она помолчала. – И не рассчитывай, что к субботе будешь выглядеть как кинозвезда. Такие вещи быстро не делаются. Я бегаю много лет, а вешу больше тебя.

– Потому что ешь все, что не приклеено к столу, – вмешалась Диана.

– Но Гвен в хорошей форме, а я как желе.

Диана пожала плечами.

– Из-за этого не переживай. Некоторым мужчинам нравится, когда у женщины есть жирок.

Бонни уныло на нее посмотрела.

– Тебе легко говорить.

Диана, насколько Бонни было известно, никогда не занималась фитнесом, и тем не менее за годы их знакомства она не набрала ни унции. По ее плоскому животу никто бы не сказал, что она родила двоих детей.

Гвен смущенно заерзала.

– Бонни, надеюсь, ты не обидишься, но кто-то должен тебе это сказать. – Она задумалась. – Ты уверена, что он этого заслуживает? Что он по-прежнему нужен тебе?

– Так вот в чем дело? – воскликнула Диана. – А я-то думала, ты готовишься отправиться в свободное плавание!

– Нет, – мягко ответила Бонни. – Я хочу вернуть Крейга.

Гвен покачала головой.

– Я, конечно, меньше, чем кто бы то ни было, гожусь на роль консультанта по проблемам супружеских отношений, и все-таки ты хорошо подумала? Если ты делаешь это ради детей, то они ведь уже взрослые и смогут пережить развод.

– Даже когда дети маленькие, они ко всему приспосабливаются, – добавила Диана. – Им гораздо лучше жить в мире и любви с одной мамой, чем каждый день наблюдать ее тупиковые отношения с отцом.

Бонни поморщилась. Раньше ей никогда не казалось, что их с Крейгом отношения в тупике, но, видимо, так и было.

– Перестань, Диана, – сердито отрезала Гвен.

– А что? Ты бы разве осталась с мужчиной, который обошелся с тобой, как Крейг с Бонни? Если бы Тим такое отмочил, я бы вышвырнула его из дома, а компьютер кинула бы вдогонку, причем постаралась бы попасть по башке. И пускай достается своей вертихвостке, раз он ей нужен. По-моему, за того, кто позволяет себе подобные закидоны, бороться ни к чему. На месте Бонни…

– Ты не на моем месте.

Диана и Гвен удивленно посмотрели на подругу, будто только теперь вспомнили, что она рядом. «Вы не можете наверняка знать, как бы вы поступили, – подумала Бонни. – Ни одна женщина этого не знает, пока сама не окажется в такой ситуации. Ты, Гвен, советуешь вычеркнуть Крейга из жизни, потому что всегда любила независимость. Ты не трудилась годами, строя отношения с мужчиной. Так откуда тебе знать, каково бывает, когда эти отношения рушатся? А Диана говорит, будто вышвырнула бы Тима, если бы он такое сделал, потому что знает: он такого не сделает никогда. Шесть часов назад я тоже была уверена в муже на все сто процентов».

– Ты права, – сказала Гвен. – Мы не на твоем месте. Если ты приняла решение, мы тебе поможем.

– Конечно, – подхватила Гвен. – Можешь на нас рассчитывать.

– Спасибо.

– Только… – Гвен задумалась, – твое преображение вряд ли помешает Крейгу уйти, если он хочет.

– Возможно, ты права, – согласилась Диана и, сосредоточенно нахмурившись, еще раз потрогала волосы Бонни. – Но попробовать-то можно. Вреда не будет.

Подруги направились в город, в магазин спортивной обуви.

– Ты сначала выбери себе самую удобную пару, а на ценник посмотришь потом, – посоветовала Гвен.

Бонни так и сделала. Когда взглянуть на ярлычок все-таки пришлось, она чуть не упала.

– Цена за одни кроссовки или за весь магазин?!

Проходившая мимо продавщица проигнорировала этот вопль. Диана села рядом с подругой и принялась мерить пару за парой.

– Я составлю тебе компанию: тоже что-нибудь куплю.

– Их дороговизна создаст тебе мотивацию, – сказала Гвен. – Будешь бегать каждый день, чтобы трата оказалась не напрасной.

– Я тоже займусь ходьбой. – Диана встала, немного прошлась и застыла перед зеркалом. – Вам не кажется, что эти кроссовки меня полнят?

Гвен расхохоталась. Бонни тоже заставила себя усмехнуться. Подруги старались ее подбодрить, и ей хотелось, чтобы они думали, будто у них получается.

Из магазина Гвен пришлось вернуться в кампус. Вечером она обещала позвонить. Диана взяла Бонни под руку и повела в парикмахерский салон, где их приветствовал сам Анри. Когда Диана сказала ему, что подруге нужны «экстренные реанимационные мероприятия», он покачал головой и пощелкал языком.

– Мужчина?

– Нет… то есть да, – пробормотала Бонни. – Откуда вы знаете?

Приподняв брови, он значительно произнес:

– Знаю, – и повел ее мыть голову.

Диана оказалась права: Анри сотворил чудо. Выходя из салона, Бонни выглядела на добрых пять лет моложе.

– Вы бы и десять лет скинули, если бы были не такая грустная, – сказал мастер.

При помощи удивительной прически и грамотного макияжа он выгодно подчеркнул ее черты. Наблюдая за собственным преображением, Бонни пыталась отрезвить себя мыслью о том, во что ей все это обойдется. «Ничего. За Крейга никакие деньги не жалко отдать», – твердо сказала она себе и перестала подсчитывать, сколько стоят все те многочисленные средства, без которых, по мнению Анри, не мог сложиться ее новый образ. Оказалось, Бонни переживала зря:

– Запиши на мой счет, Анри, – пропела Диана, уводя подругу из салона.

– Ну конечно, ma cherie! – прокричал парикмахер им вслед и весело помахал рукой.

Диана пояснила:

– Я очень хорошая клиентка.

В соседнем доме был бутик. Бонни часто любовалась платьями, выставленными в его витрине, но в сам магазин сегодня вошла впервые – по настоянию Дианы. Если она, Бонни, в окружении дорогих вещей почувствовала себя неловко, то ее подруга сразу же принялась перебирать вешалки с таким видом, будто наводила порядок в собственной гардеробной. Диана нашла голубое платье, которое было так удачно скроено, что визуально убирало пять фунтов. С новой стрижкой и профессиональным макияжем Бонни выглядела в нем потрясающе, но цена категорически не укладывалась в ее бюджет.

– Ты должна его купить, – настаивала Диана.

– Не могу. – Бонни повертела ценник, посмотрела в зеркало и вздохнула. – Даже говорить не о чем.

– Ты преступление совершишь, если допустишь, чтобы это платье надела другая женщина, – проворчала подруга, однако больше уговаривать не стала.

Когда они вернулись в примерочную, Диана потянулась за платьем, и Бонни скрепя сердце его отдала: ей хотелось полюбоваться собой еще минутку. Когда она переоделась, Диана стояла у кассы с пакетом в руках и хитрой улыбкой на лице.

– Только не говори, что ты… – пробормотала Бонни.

– Да!

– Спасибо тебе большое, но куда, черт возьми, я надену такую красоту?

– В «Арк дю сьель». В субботу вечером ты поведешь туда Крейга на романтический ужин. Будете танцевать. Он ведь любит танцевать?

– Да, но «Арк дю сьель»?! – протестующе воскликнула Бонни, выходя из магазина. – Там одно блюдо стоит столько, что на эти деньги можно всю семью накормить. Мы в таких местах никогда не ели.

– Видимо, пора начать.

– В субботу Крейг будет в Пенсильванском университете, – сказала Бонни и, подумав, покачала головой: – Ты права. Лучше «Арк дю сьель».

На углу подруги разошлись. Бонни надо было быстро занести покупки домой и вернуться в «Бабушкин чердак» до закрытия. Своим восторгом по поводу прически и макияжа Саммер вогнала ее в краску. Пересчитав дневную выручку, заперев входную дверь и повесив табличку «Закрыто», Бонни стала думать о том, что лучше сказать мужу. Неся деньги в банк, она спросила себя: «А вдруг Крейг вообще не заметит перемен? Таких комплиментов, как от Саммер, я от него, конечно, не жду, но все-таки неплохо было бы, если бы он оценил мои старания. Может, надеть кружевное белье и лечь на компьютерный стол? Тогда-то он меня точно заметит».

Когда Крейг пришел, она стояла у плиты. Он заскочил на кухню, чтобы чмокнуть жену, и тут же направился к компьютеру.

– Ужин вот-вот будет готов, – сказала Бонни. – Ты бы сейчас не садился…

– Я быстро, – ответил он, даже не взглянув на нее. – Мне нужно уладить одно важное дело.

– Догадываюсь! – пробормотала она так, чтобы муж не слышал.

Когда Крейг наконец пришел ужинать, Бонни уже сидела на своем обычном месте за накрытым столом.

– Извини. Не думал, что провожусь так долго.

– Ничего, – бодро отозвалась она. – Я знаю, как работа иногда засасывает.

Сколько раз за последнее время ей приходилось ждать его в столовой или в постели! И ведь она, дура, жалела – жалела! – своего бедного труженика мужа! Какая наивность!

Садясь за стол, Крейг с улыбкой бросил на жену беглый взгляд. Через несколько секунд до него дошло.

– Ты выглядишь как-то по-новому.

– Правда? – Бонни поднялась, чтобы его обслужить.

Он кивнул.

– Ты постриглась?

– Да, постриглась, – с трудом выговорила она. Бонни почувствовала радостное облегчение оттого, что муж заметил перемену, и вместе с тем страшно злилась на себя за эту свою радость. – Нравится? – спросила она с вымученной улыбкой.

– Тебе очень идет.

– Спасибо, дорогой.

Бонни улыбнулась мужу, подумав: «Интересно, он не чувствует, как я на самом деле злюсь?»

– Ты сегодня так мало ешь? – Крейг посмотрел на ее тарелку, в которой лежала меньшая порция еды, чем обычно.

– Да, решила сбросить несколько фунтов, – произнесла Бонни беззаботно. Нельзя было, чтобы муж подумал, будто похудение теперь станет для нее навязчивой идеей или что она, того хуже, собирается посадить на диету и его. Женщины, постоянно критикующие свою фигуру, раздражали Крейга. Он считал их самовлюбленными пустышками, которым всегда нужно быть в центре внимания. Чтобы показать, что ее здоровый аппетит никуда не делся, Бонни энергично отправила в рот кусочек курицы. – Еще я каждый день буду заниматься ходьбой.

Крейг посмотрел на нее с легким удивлением.

– Правда?

Она кивнула.

– Да. Скоро ты увидишь новую Бонни. – «Не к субботе, – подумалось ей, – но скоро». – Ты не беспокойся. Я буду менять только свой внешний вид, а не то, что действительно важно. Я ведь знаю, как тебе дорога прежняя Бонни.

Она слушала себя и удивлялась тому, что может говорить так бодро, уверенно и нежно, когда сердце рвется на мелкие кусочки.

– Да, ты мне дорога, – сказал Крейг и, на секунду встретившись с женой взглядом, переключился на еду.

Бонни решила воспользоваться удобным моментом.

– Я не сомневалась, но мне приятно слышать это от тебя. Если ты сегодня такой милый… Я тут подумала… Почему бы нам не устроить себе особенный вечер? Мы так давно этого не делали. Особенно вдвоем.

– Но ведь мы все время вдвоем, с тех пор как Бэрри уехал в колледж.

– Ты понимаешь, о чем я. – Бонни взяла его руку. – Давай выйдем куда-нибудь, развлечемся.

Крейг посмотрел на жену с сомнением.

– Что ты задумала?

– Почему бы нам не сходить в «Арк дю сьель» – поужинать и потанцевать? – Она собралась с силами и договорила: – Я, собственно, уже заказала для нас столик на субботу.

Крейг положил вилку.

– На субботу? На эту субботу?

Бонни кивнула. Сердце у нее упало при виде хмурого лица мужа.

– Но ты же знаешь: я уже распланировал эти выходные.

– Я подумала, что ты, может быть, изменишь свои планы.

Крейг покачал головой, подложив себе в тарелку картофельного пюре.

– В ресторан мы можем пойти в любой другой вечер, а такая игра бывает раз в году.

– Одна половина команды играет против другой? Это не то же самое, что присутствовать на тренировке?

– Нет, и ты это знаешь. На поле впервые за год выйдет новый состав.

– Записать матч ты не сможешь?

– Не смогу. – Крейг начинал терять терпение. – Даже если его будут транслировать по университетскому телевидению, я не увижу. Это не игра «Большой десятки».

– Пожалуйста, – сказала Бонни, и собственный голос показался ей каким-то чужим, очень далеким, – не уезжай на эти выходные. Останься со мной, и давай сходим потанцевать.

В лице Крейга не дрогнул ни один мускул.

– Я запланировал эту поездку заранее и уже купил билет. Сходим в ресторан через неделю, хорошо?

Как только Бонни поняла, что уступать он не намерен, силы, мобилизованные нервным возбуждением, покинули ее.

– Хорошо, – сказала она.

Крейг продолжил прерванный ужин. Глядя, как муж вонзает нож в нежное куриное мясо и яростно жует хлеб с маслом, Бонни вдруг захотела надеть ему на голову миску с кукурузным салатом.

– Кажется, я не выключила духовку, – пробормотала она и бросилась на кухню, чтобы переждать, когда пройдет этот порыв, а потом вернуться в столовую.

После беспокойной ночи Бонни проснулась под стук клавиатуры и сразу же ощутила свое бессилие. Гвен оказалась права. Крейга ничто не могло удержать: ни новая прическа, ни безупречный макияж, ни стремление жены похорошеть и поздороветь ради него, ни романтический ужин, ни голубое платье, в котором бедра выглядят более стройными. Если Бонни хотелось вернуть мужа, следовало рассчитывать прежде всего на собственный мозг. Ей перевалило за пятьдесят, и хотя она всегда заботилась о своем теле, годы не могли на нем не сказаться. Она была уже не так красива, как когда они с Крейгом познакомились, зато ее интеллект стал только сильнее. Ведение хозяйства, управление магазином, общение с прекрасными умными и творческими людьми – все это обогатило ум и душу Бонни. Она многого добилась в жизни и была достойна любого мужчины. Оставалось сделать так, чтобы Крейг об этом вспомнил.

Вновь настроившись на борьбу, Бонни отбросила одеяло. Пока она принимала душ и причесывала подстриженные волосы, у нее созрел план. Из шкафа были извлечены любимые голубые брюки и стеганый жилет – результат многомесячной работы в «Лоскутной мастерской». В нем Бонни чувствовала себя так, будто с ней ее подруги: их молчаливая поддержка подбадривает, придает силу. Одевшись, Бонни сделала глубокий вдох и вышла в гостиную, чтобы объявить о своем решении.

Крейг, разумеется, еще торчал у компьютера, потягивая кофе и жуя тост, намазанный маслом. Несколько дней назад она бы мягко напомнила ему, что нужно следить за холестерином. Сегодня ей захотелось вывалить на хлеб целую пачку масла, а сверху кинуть пару кусков бекона и все это насильно скормить мужу. Да еще вдогонку вылить чашку расплавленного сала.

– У меня прекрасная идея! – объявила Бонни.

Крейг подпрыгнул на стуле.

– А? Что такое?

Одно быстрое движение мыши – и на экране вместо письма появилась заставка (стая рыб).

– Если ты не можешь изменить своих планов на выходные, это сделаю я. – Крейг развернулся в кресле. Бонни радостно ему улыбнулась. – Я поеду с тобой.

Лицо мужа сначала побагровело от ярости, затем побелело. Бонни и не подозревала, что одно состояние может так быстро сменяться другим.

– Что? Что ты имеешь в виду? Нет, тебе нельзя.

Она притворилась ничего не понимающей.

– Можно, дорогой. Я совсем не занята.

– Но ты… – он глотнул воздуха. – Как же твой магазин? Ведь по субботам самая бойкая торговля! Ты не можешь позволить себе закрыться на выходные, особенно сейчас, когда у тебя такой непростой период.

– Саммер поработает за меня, да и Диана обещала помочь.

Бонни еще не говорила с подругами, но знала, что они ее выручат.

– А как же курсы в Элм-Крике? Я возвращаюсь только в воскресенье после обеда. Ты пропустишь регистрацию гостей.

– Ничего. Там без меня обойдутся.

Пару секунд Крейг молча шевелил губами, а потом облегченно выдохнул:

– Билет. У тебя нет билета на матч. Ты не сможешь поехать.

– Пустяки! – Бонни махнула рукой. – Вы с другом посмотрите игру на стадионе, как и планировали, а я найду в городе какой-нибудь симпатичный спортбар. Ты ведь говорил, что матч будут показывать по тамошнему телевидению?

Крейг уныло кивнул.

– Тогда решено. Сама не знаю, почему раньше до этого не додумалась. Я так давно не была в родном кампусе!

– Мы могли бы съездить вместе в другой раз…

– Чтобы ты пропустил свою игру? Ни в коем случае! – Бонни подошла к мужу, который сидел перед компьютером, как ошарашенный, и, положив руки ему на плечи, поцеловала его. – Думаешь, мы встретим кого-нибудь из старых друзей? Наверняка почти всех! Если бы ты поехал без меня, они бы стали спрашивать, где я, а потом, когда разъедутся по домам, позвонили бы мне. – Крейг слегка расширил глаза: эта мысль до сих пор не приходила ему в голову. Бонни еще раз его поцеловала: – До вечера. Я пошла работать.

– Так рано? – вяло спросил он.

– Диана придет. Будем готовиться к разбирательству, – соврала она и, пожав плечами, заспешила к двери.

На лестнице у нее так ослабели ноги, что пришлось ухватиться за перила и прислониться к стене. Бонни добилась своего. Она нервничала как никогда, но все получилось. Она не уступила ему, и он ничего не заподозрил. Успокоившись, Бонни спустилась в магазин.

Всю неделю она готовилась к поездке, не пренебрегая помощью подруг. Диана зашла однажды после обеда, чтобы помочь выбрать одежду для матча. Бонни думала, что в джинсах будет выглядеть моложе, но Диана убедила ее надеть свободные брюки, в которых ноги казались стройнее. Поверх белого вязаного топа Бонни решила накинуть кардиган с эмблемой Пенсильванского университета – подарок Крейга ко дню рождения. Она примерила наряд, и Диана, к ее облегчению, осталась довольна:

– Выглядишь классно! Будет хорошо, если маленькая мисс Терри спросит у тебя, где ты купила такую кофту.

Бонни улыбнулась, представив себе зависть на лице этой особы, которой, как она надеялась, Крейг еще не успел ничего подарить.

Джуди попросила своего мужа Стива сделать подборку статей об университетской футбольной команде. Еще он порасспросил знакомых спортивных журналистов и собрал занятные факты, пока не упоминавшиеся в газетах.

Каждый вечер Бонни порхала вокруг Крейга, как будто они только поженились. Судя по его неизменно озадаченному виду, он не знал, что и думать. В пятницу вечером он спросил жену, не раздумала ли она ехать с ним, и, услышав отрицательный ответ, уныло поплелся к компьютеру. У Бонни тревожно екнуло сердце: сейчас Крейг скажет своей Терри не приезжать, и весь план рухнет. Они договорятся встретиться в другом месте в другое время, чтобы им никто не помешал.

Ночью Бонни долго лежала с открытыми глазами. Когда муж, наконец, улегся рядом и уснул, она вылезла из постели, прокралась на цыпочках в гостиную и включила компьютер. При запуске программы раздался звуковой сигнал. Бонни затаила дыхание и прислушалась: к счастью, Крейг не проснулся. Она осторожно выдохнула.

Действовать надо было быстро. Убавив громкость до минимума и открыв почту, она увидела, что всполошилась не зря: Крейг действительно написал любовнице не приезжать.

– Не понимаю, – ответила Терри. – Ты передумал или как?

– Просто не приезжай, и все.

Буквально через минуту от нее пришло новое сообщение.

– Я не твоя жена, и ты не можешь диктовать мне, что делать. Я уже купила билет, вызвала к детям няню и приду на эту игру с тобой или без тебя.

Больше писем не было. Бонни закусила нижнюю губу и уставилась на экран, не зная, как быть. Решившись, она ввела пароль Крейга и дважды щелкнула мышкой. Сердце забилось, когда в ответ на запрос компьютер начал загружать два новых сообщения. Оба от Терри. Первое:

– Ты еще здесь?

Второе (было отправлено через десять минут):

– Извини, что я разозлилась. Просто не понимаю, почему ты передумал. Если объяснишь причину, я приму все как есть. Что случилось? Пожалуйста, ответь.

Бонни набрала в легкие воздуха и медленно протянула руки к клавиатуре.

– Прости, – написала она. – Я просто разнервничался. Забудем это. Давай встретимся, как договаривались, «На углу» в десять. До скорого.

Подписавшись именем мужа, Бонни отправила письмо, удалила его из папки исходящих и выключила компьютер, предварительно деактивировав внутренний модем. Затем вернулась в постель.

Будильник прозвенел рано. Бонни быстро нажала на кнопку. Крейг пошевелился, но глаз не открыл. Выскочив из постели, она побежала в ванную, где провозилась дольше, чем рассчитывала. К тому времени, когда она, одетая и причесанная, вышла в гостиную, Крейг уже сидел за компьютером. Вид у него был недовольный.

– Какие-то проблемы? – спросила Бонни.

– Да! Ничего, черт возьми, не понимаю! Не могу подключиться к интернету!

– Может, попробуешь войти с того компьютера, который внизу? – предложила она, всей душой надеясь, что он откажется.

Крейг взглянул на часы на мониторе:

– Нет, я уже не успеваю.

Он выключил компьютер и потопал в ванную. Бонни скрыла удовлетворение, которое почувствовала при виде его хмурой физиономии. Если Терри и написала, как она рада, что все остается в силе, он уже не мог прочитать этого письма.

Бонни поставила кофе и принялась готовить мужу его любимые вафли с яблоком и корицей. Войдя на кухню, он стал похожим на себя прежнего. Его злоба как будто выветрилась.

– Чем это пахнет? Корицей?

– Именно! Садись, пока не остыло.

Бонни, ласково улыбнувшись, поставила на стол тарелки. После завтрака супруги заперли дом и, взяв сумки, сели в машину. Сначала Крейг отвечал Бонни пожатием плеч или односложными фразами, затем расслабился и разговорился. Они поболтали о наборе игроков в команды Национальной футбольной лиги. От Стива Бонни знала, что у пенсильванских «Львов» был очень удачный год. Потом разговор перешел на детей, потом стали вспоминать студенческие годы. К концу двухчасовой поездки, когда машина свернула с трассы 322 и покатила по Атертон-стрит к университету, муж и жена весело смеялись.

Без четверти десять они зарегистрировались в гостинице на углу Аллен-стрит и Колледж-авеню, прямо напротив центральных ворот кампуса. Им дали уютную комнату с двуспальной кроватью и большим окном. Пока Крейг распаковывал вещи, Бонни зашла в ванную, чтобы привести себя в порядок после дороги. Она пристально посмотрела в зеркало: глаза горели, новая прическа освежала лицо. Бонни была готова к встрече с врагом. Собрав волю в кулак, она приступила к выполнению следующей части своего плана.

Крейг сидел на краю кровати, листая местную газету.

– Так где и когда мы увидимся с твоим другом? – спросила Бонни.

– Кое-что поменялось. Он не придет.

– Почему? – Бонни изо всех сил постаралась изобразить разочарование.

– Не знаю. Какие-то непредвиденные обстоятельства, – Крейг встал. – Не хочешь выпить чашечку кофе перед игрой?

– С удовольствием, – улыбнулась Бонни. – Давай посидим в «На углу».

Крейг согласился: а почему бы и нет? В студенческие годы это был их любимый ресторанчик. Они спустились в вестибюль, и Бонни взяла мужа за руку, с трудом скрывая волнение. Поскольку ресторан находился при отеле, им не нужно было выходить на улицу, чтобы туда попасть. А где ждала Крейга Терри? Внутри или снаружи? Она предполагала, что поселится в его номере, и могла не заходить в гостиницу для регистрации. «Какая же я дура! – подумала Бонни. – Надо было указать место встречи точнее. Если любовница ждет его на улице, мы с ней или не столкнемся вообще, или столкнемся, но я ее не узнаю». Кроме словесного автопортрета, который Терри прислала Крейгу несколько месяцев назад, Бонни ничем не располагала. А то описание могло оказаться не слишком точным.

Как выяснилось, волноваться не стоило. Зал ресторана был битком набит фанатами университетской футбольной команды. На входе образовалась очередь. Приветливая администраторша с блокнотом в руках извинялась за отсутствие свободных столиков и записывала имена ожидающих. Когда она дошла до Бонни и Крейга, он сказал:

– Маркем, два места для некурящих, пожалуйста.

Девушка улыбнулась:

– Крейг Маркем?

– Да. А что?

– Для вас уже заняли столик. – Администраторша протянула супругам два меню и повела их вглубь зала. – Я, видимо, неправильно поняла вашу знакомую. Дала ей столик для двоих, а она ждала еще двоих. Но, полагаю, вы и втроем вполне разместитесь.

Они остановились перед диванчиком, на котором, вытаращив глаза, сидела женщина со светлыми волосами средней длины, собранными заколкой.

– Крейг? – произнесла она, растерянно глядя то на своего друга, то на Бонни.

– Приятного аппетита! – чирикнула администраторша, прежде чем уйти.

– Ну, здравствуйте, – сказала Бонни, опускаясь на сиденье с высокой спинкой. – Вы, наверное, Терри. Крейг сказал, у вас поменялись планы, но вы, я вижу, все-таки смогли приехать. Прекрасно! – Терри разинула рот и тут же его захлопнула. – Я, как вы догадались, Бонни. – Бонни протянула руку, и Терри вяло ее пожала. Крейг застыл, как вкопанный. – Ну что же ты, дорогой? Садись. – Бонни потянула его вниз, снова улыбнувшись Терри: – Ужасно рада наконец-то с вами познакомиться.

– Мне… мне тоже очень приятно.

Терри подала руку Крейгу. Бони притворилась, будто не замечает болезненного недоумения, отобразившегося на ее лице.

– Мне казалось, Крейг встречается со старым другом из мужского студенческого общества, но я, наверное, что-то перепутала. – Бонни сложила руки, переплетя пальцы. – Так расскажите скорее, как вы познакомились.

Терри сглотнула.

– Э… Ну… – Она посмотрела на Крейга, ожидая помощи. – Может, лучше ты?

– Нет-нет, давай ты, – произнес он сдавленным голосом. – Из меня плохой рассказчик.

Глаза блондинки гневно вспыхнули. В отличие от мужа, который сидел, спрятав голову за раскрытым меню, Бонни это заметила.

– Мы познакомились по интернету, – сказала Терри.

– Тогда ясно! Не удивительно, что я запуталась. Разве уследишь за всеми компьютерными друзьями Крейга! У него их тьма!

Терри поджала губы:

– В самом деле?

– О да! Переписывается с людьми со всего света: с мужчинами, женщинами…

– Женщин не так уж много… – вставил Крейг.

Терри молча на него посмотрела. Пока они ждали, когда принесут кофе, Бонни постаралась мобилизовать все самое доброе, что в ней было, чтобы перестать ненавидеть эту женщину, которая хотела украсть ее мужа и разрушить ее жизнь. Она представила себе, как Терри приезжает в Уотерфорд и заходит в «Бабушкин чердак», привлеченная ярким лоскутным одеялом в витрине. Бедолага смущенно переминается в сторонке, с грустью слушая смех мастериц из Элм-Крика. В ней, в этой блондинке, сидящей напротив, должно быть что-то, заслуживающее жалости и даже любви. Овалом лица она похожа на Сару, а цветом волос на Диану. Муж ушел от нее к другой женщине, и теперь она одна растит двух девочек.

Вот оно! Ненависть испарилась.

– Расскажите о себе, – сказала Бонни, на этот раз сумев улыбнуться Терри с искренней благожелательностью.

Та взглянула на Крейга, но он до сих пор не пришел в себя, и толку от него по-прежнему не было. Пришлось говорить самой. Когда речь зашла о детях, Бонни спросила, нет ли фотографий. Терри, поколебавшись, вынула из сумочки маленький альбом. Бонни принялась его листать, расхваливая снимки и спрашивая, где и когда они были сделаны. Через некоторое время Терри уже говорила с ней почти как с подругой и застенчиво улыбалась. Крейг наконец-то поднял глаза. К тому моменту, когда официантка подошла подлить им кофе, он успокоился настолько, чтобы участвовать в беседе.

Заговорили о работе. Терри сказала, что пока она офис-менеджер в одной харрисбергской фирме, но мечтает открыть собственное дело. Бонни знала это из электронного письма.

– Понимаю вас. У меня уже есть свой бизнес.

Терри опять бросила взгляд на Крейга.

– Я думала, вы работаете в магазине тканей.

Бонни расхохоталась.

– Мне и самой иногда хочется, чтобы все было так просто. Нет, у меня собственный магазин товаров для рукоделия. Я продаю материалы, фурнитуру, книги – все, что нужно для квилтинга. Еще я даю мастер-классы, но в последнее время делаю это не у себя, а в «Лоскутной мастерской Элм-Крика».

– Знакомое название… Это вас несколько месяцев назад показывали в передаче «Проселочные дороги Америки»?

– Да, верно.

– Я помню. – Взгляд Терри затуманился, она вздохнула. – Вы правда работаете в том поместье? Завидую вам. Там очень красиво. И люди кажутся такими приятными…

– Они действительно замечательные, – сказала Бонни, нисколько не покривив душой. – Вы должны как-нибудь к нам приехать.

– Что вы! – Терри сверкнула быстрой улыбкой и покачала головой. – Я шить не умею.

– Вот именно поэтому вам и нужно приехать. Мы вас научим.

– Это, наверное, очень сложно…

– Если не хочет, пусть не приезжает, – вмешался Крейг.

Обе женщины на него посмотрели: Терри нахмурилась, а Бонни спрятала усмешку и со вздохом закатила глаза, повернув лицо к новой знакомой. Та хихикнула.

– Какое же дело вы хотите открыть? Я с удовольствием поделюсь с вами опытом.

Терри охотно призналась, что подумывает о магазине компьютерных программ и сопутствующих товаров, предназначенных для женщин и детей.

– Прекрасная идея! Перед вами откроется множество возможностей.

Бонни ответила на вопросы Терри о стартовом капитале, о выборе места для магазина и о маркетинге. Они устроили настоящий мозговой штурм и никак не могли остановиться. Когда официантка в очередной раз наполнила их чашки, Крейг, прокашлявшись, напомнил об игре.

– Он прав, – сказала Бонни, – вам пора, не то опоздаете на стадион.

– А как же вы? – спросила Терри, вставая с диванчика.

– Я посмотрю матч в ближайшем клубе, по телевизору. У меня нет билета, – надумала ехать в последний момент.

Несостоявшиеся любовники обменялись долгими взглядами. Терри сообразила, по какой причине Крейг хотел отменить встречу. Но Крейг до сих пор не понимал, почему Терри все-таки пришла, а Терри не понимала, почему он передумал и чего ради притащился на свидание с женой. Этим двоим было о чем поговорить во время матча.

Они проводили Бонни до клуба, который находился в нескольких кварталах от гостиницы. Встретиться договорились после игры у ворот стадиона. Дождавшись, когда муж и его подруга сядут на автобус, описывающий круги вокруг кампуса, Бонни зашла в клуб. Она устала. Пока все шло нормально, но силы ее истощились.

Обстановка заведения не поменялась с тех пор, когда Бонни была здесь в последний раз. Все посетители собрались в баре, где висело несколько больших телевизоров, настроенных на один и тот же канал. Бонни села за последний свободный столик и заказала напиток.

Ее глаза смотрели на экран, однако думала она не о матче. Теперь, когда Крейг и Терри наконец-то отделались от «жены», им незачем было идти на стадион. «Может, как раз сейчас они в гостинице, – сказала себе Бонни. – Когда устанут от любовных утех, включат телевизор, посмотрят игру, лежа в обнимочку, а потом в подробностях опишут мне каждый гол». Она представляла себе, как муж и его любовница, дотянув до последнего, прибегают, взявшись за руки, к воротам стадиона. Их лица разрумянились от полученного удовольствия и от того, что им удалось ловко ее обмануть.

Бонни тряхнула головой, отгоняя от себя эти мысли. «Нет, не буду так думать. Им сейчас не до секса: они измотаны, пристыжены и слишком перенервничали. К тому же знают, что у меня есть ключ от номера. Побоятся рисковать», – твердила Бонни сама себе, пока ей не удалось более или менее успокоиться.

Первую четверть матча она потягивала алкогольный коктейль, потом перешла на безалкогольные. Когда игра закончилась, у Бонни забилось сердце, но она не поспешила к воротам стадиона, а осталась смотреть интервью с Джо Патерно и завязала беседу с кем-то из посетителей.

Вдруг появились Крейг и Терри: они с серьезными лицами шли к ней через зал, держась на расстоянии друг от друга. Бонни делала вид, что не замечает их, пока они не приблизились к ее столику и Крейг ее не окликнул.

– Ах, уже пора? – притворно удивилась она.

– Мы ждали тебя двадцать минут, – мрачно произнес Крейг.

– А я потеряла счет времени! – Бонни поднялась и заставила себя бодро улыбнуться. – Вам, наверное, было еще интереснее, чем мне, ведь вы смотрели с трибуны!

– Конечно, – сказал Крейг, но, судя по их с Терри лицам, они не очень-то повеселились.

Настало время ужина, и все трое пошли в итальянский ресторан. Крейг и Терри явно чувствовали себя не в своей тарелке и были благодарны Бонни за то, что она поддерживает разговор, который, по сути, сводился к ее монологу – так редко подавали голос остальные. Скоро они против собственной воли стали посмеиваться над анекдотами, добытыми Стивом у знакомых спортивных журналистов. Бонни так увлеклась, что чуть не забыла о настоящей цели своей поездки. Из ресторана они вышли в сумерках.

– Где вы остановились, Терри?

Жена, муж и потенциальная любовница бок о бок шагали по Колледж-авеню, жена – в середине.

– Нигде. Я еду домой.

– Как жаль! А я думала, за завтраком мы еще поболтаем о вашем компьютерном магазине.

Терри принялась нервно теребить лямки сумочки.

– Мне лучше вернуться. До дома всего час езды. Зачем зря платить няне за ночь? – Она пожала Бонни руку. – Большое вам спасибо за советы.

– Всегда рада помочь! Мой номер у вас есть: пожалуйста, звоните.

Терри кивнула и, сжав губы, повернулась к Крейгу.

– До свидания, – сказала она так, будто на самом деле не думала, что они свидятся еще раз.

Крейг молча пожал протянутую ему руку. Торопливо улыбнувшись, Терри зашагала прочь. Пока она не скрылась за поворотом, муж и жена смотрели ей вслед, а потом пошли к гостинице.

– Она милая, – сказала Бонни.

– Ты ей тоже показалась милой. – Крейг помолчал. – Вернее, она думает, что ты чудесная. Говорит, ты ее вдохновила.

– Серьезно? Пожалуй, обо мне еще никто так не отзывался, – ответила Бонни непринужденным тоном. – В следующий раз, когда будешь ей писать, пригласи ее к нам в Уотерфорд.

– Я не буду больше писать ей.

– Не будешь?

Пару секунд они шагали молча. Наконец Крейг сказал:

– Бонни… Я должен тебе кое в чем признаться…

– Не нужно.

– Я…

– Крейг, я знаю.

Тишина.

– Вот как, – произнес он свинцовым голосом. – Я так и думал.

Бонни взглянула на мужа. К ее удивлению, его лицо исказилось от напряжения: вероятно, это была попытка сдержать слезы. Замедлив шаги, Крейг остановился посреди тротуара.

– Бонни… – его голос дрогнул. – Прости меня.

В первый момент ей захотелось успокоить его, сказать, что все будет в порядке, что они снова, как понакатанному, заживут комфортной супружеской жизнью – словно он и не собирался ее обманывать. Она победила и как победительница могла позволить себе проявить великодушие. Однако слова утешения застряли у нее в горле. Да, она отвоевала мужа, но глядя, как он сдерживает слезы, не представляла себе, что снова начнет по-прежнему ему доверять. Слыша собственный голос, будто со стороны, Бонни ответила:

– Думаю, второй раз я такого не выдержу.

– Тебе и не придется. Обещаю.

Она постаралась поверить, но не смогла. Если появится новая Терри, она даже не узнает об этом. Ей придется каждую секунду подозревать мужа в измене, следить за ним, ждать, что почва опять уйдет у нее из-под ног. Это невыносимо. Жизнь не должна состоять из подозрений. Она, Бонни, заслуживает лучшего.

– Бонни? – умоляюще произнес Крейг. – Пожалуйста, скажи, что прощаешь меня.

– Конечно, прощаю, – сказала она, подумав: «Не знаю, смогу ли».

Они зашагали дальше.

* * *

В воскресенье супруги вернулись домой. Бонни, едва перекинувшись с мужем парой слов, разобрала свою дорожную сумку и, взяв «Карусель», пошла в комнату, где обычно занималась рукодельем.

Там она выбрала голубую и зеленую ткань. Эти цвета обозначали не только небо над Уотерфордом и сады Элм-Крика. Они также символизировали торжество правды и начало новой жизни. Для фона Бонни взяла тот же бежевый цвет, что и Диана: подруга дала ей в последние дни столько хороших советов, что и теперь она захотела последовать ее примеру.

Свою рамку хозяйка «Бабушкиного чердака» украсила сложенными из лоскутков вертушками. Вертушка подвластна ветру, как и жизнь Бонни, которую она терпеливо пыталась собрать по кусочкам и привести в порядок. Каждый элемент орнамента состоял из четырех квадратиков, разделенных по диагонали на две части: темную и светлую. Во тьме Бонни прожила минувшую неделю, а будущее виделось ей в свете надежды. Она хотела надеяться и верить.

Каждый лоскуток узора представлял собой треугольник: одна сторона – сама Бонни, другая – Крейг, третья – Терри. Из темных и светлых треугольничков, сшитых вместе, складывались вертушки. В воображении Бонни они непрерывно вращались, но куда это вращение приведет, она не знала.


Глава 7

Медленно и четко обведя трафарет, Сильвия начертила на изнаночной стороне темно-синей узорчатой ткани звезду из ромбов. Чтобы углы получились острыми и точно совпали друг с другом, она решила сшить лоскутки вручную. Она и раньше шила одеяла с подобным орнаментом, но это было особенное: в дни приезда гостей оно должно было украшать холл.

Внезапно Сильвия выронила ножницы: руку прострелила сильнейшая боль. Она помассировала правую кисть левой – стало полегче. В последнее время такое происходило все чаще и чаще. Сара настойчиво советовала пойти к врачу, но она, Сильвия, терпеть не могла врачей. Там вечные очереди, а у нее есть дела и получше, чем сидеть в приемной, листая старые журналы. Наконец соблаговолив принять Сильвию, доктора первым делом вели ее на весы и принимались уверять, что надо немного поправиться. Потом брали кровь и призывали следить за холестерином. Как можно толстеть и следить за холестерином одновременно? И вообще. Сильвии семьдесят семь лет: в таком возрасте люди сами знают, чем себя кормить, и не нуждаются в том, чтобы всякие молокососы их учили.

В конце концов, она вполне здорова. Ну, испугалась несколько месяцев назад – подумаешь! Тревога оказалась напрасной. Сильвии удалось обойтись без помощи Сары, которая, конечно же, немедленно потащила бы ее в больницу. В тот раз голова разболелась внезапно и так сильно, как еще не болела никогда. Поднявшись, чтобы выпить аспирина, Сильвия не смогла удержать равновесие. Она попыталась позвать на помощь, но, услышав, как путаются слова, испуганно замолчала. Еще чуть-чуть, и она попросила бы Сару вызвать врача, однако через несколько минут боль притихла: так зачем же было кому-то жаловаться? В один из следующих дней Гвен заговорила о своей мигрени, и Сильвия решила, что у нее то же самое. Она испытала облегчение, смешанное с досадой: надо же дожить до такого возраста и вдруг начать страдать мигренью!

Когда рука перестала болеть, Сильвия принялась раскладывать те ромбики, которые уже вырезала: синие, зеленые, фиолетовые. Они играли, как грани бриллианта. Клаудия любит… любила пастельные тона, но ей, Сильвии, нравятся более темные, насыщенные. Если бы сестра сейчас вошла, она бы наверняка сказала, надув губы:

– Неужели хоть раз нельзя сделать что-нибудь повеселее?

– Веселая у нас ты, маленькая мисс Солнце. Нравятся светленькие одеяльца – сама их и делай.

Клаудия нахмурилась бы, недовольная тем, что ее так назвали, но все равно спросила бы:

– И что это будет? Очередная «Одинокая звезда»?

– Нет.

– А похоже.

– Нет. – Спрятав улыбку, Сильвия выдержала бы небольшую паузу. – Будет «Разбитая звезда».

– Велика разница! – фыркнула бы Клаудия.

Сильвия действительно сшила много одеял с «Одинокой звездой» и всевозможными вариациями на эту тему. Ну и что? Да, это ее любимый узор: он позволяет выстраивать бесчисленные комбинации цветов и тонов, создавая ощущение объема и движения. К тому же где-то в глубине души этот рисунок нравился Сильвии еще и потому, что ее сестре он не удавался. Даже у самой простой звездочки «Лемуан» Клаудия срезала уголки ромбов и плохо сшивала лоскутки, отчего ткань пузырилась. Ну а Сильвия легкими и точными движениями выкладывала «Одинокую звезду», беззаботно напевая и будто бы не замечая завистливых взглядов сестры.

На самом деле Сильвия только притворялась, что это дается ей без труда. Идеально состыковывать друг с другом многочисленные ромбики – дело, конечно, не простое. Будь она одна, она бы, пожалуй, расслабилась и простила бы себе чуть кривоватый шов или едва заметную волну на ткани. Но сестра вертелась рядом, наблюдала за ней и с нетерпением ждала, когда она ошибется.

Так было раньше. Теперь Клаудия уже не докучала ей своим присутствием. Сильвии стало стыдно. Да, все эти годы сестра ей завидовала. Но ведь она, Сильвия, сама разжигала эту зависть. Всем старалась продемонстрировать, что лучше шьет. С тех пор как впервые взяла в руки иголку, задирала нос, вместо того чтобы вести себя скромно и помогать сестре. Одеяла Клаудии, кстати, были хотя и менее аккуратными, чем ее собственные, зато не менее мягкими и теплыми. Зачем она тыкала пальцем в крошечные дефекты, которых никто, кроме нее, не увидел бы?

Сейчас Сильвия это понимала, а тогда в упор не видела своих ошибок и во всем винила сестру. Она на секунду прикрыла глаза, отгоняя тяжелые мысли. Рука потянулась за ножницами и задрожала. Боль вернулась, как электрический разряд, прострелив кость до локтя. Сильвия, охнув, попыталась отпустить ножницы, но кисть застыла. Пришлось левой рукой разжать скрюченные пальцы правой. Только тогда ножницы упали на стол.

– С тобой все в порядке?

В дверях гостиной стоял Эндрю. У него было встревоженное лицо. «Интересно, как давно он подошел?» – подумала Сильвия.

– Да, просто кости побаливают, а так все нормально. – Сильвия проследила за взглядом Эндрю: он изучал ее руки. Все это время она, сама того не замечая, массировала запястье и только теперь заставила себя прекратить. – Ничего страшного.

– Дай-ка посмотрю, – сказал Эндрю, кивнув.

– Нет, не нужно… – запротестовала Сильвия, но он уже взял обеими руками ее руку и принялся осторожно растирать.

Подушечки его больших пальцев загрубели от работы, однако их уверенные прикосновения были приятными. «Мужчине и не пристало иметь мягкие лапки», – одобрительно подумала Сильвия. Она смотрела на него, а он на ее руку. Вдруг он поднял глаза и улыбнулся.

– Ну как? Полегчало?

Как ни удивительно, ей действительно стало лучше. Кисть совсем не болела.

– Да! Как тебе это удалось?

– Я просто показал боли, кто главнее.

Эндрю с улыбкой посмотрел Сильвии в глаза, и она, почувствовав какое-то странное волнение, вдруг поняла, что он уже не массирует ей руку, но по-прежнему держит ее в своей.

– Спасибо, – сказала она, высвобождаясь.

– Обращайся в любое время.

Он снова улыбнулся, причем так искренне и просто, что непонятное, едва уловимое ощущение (чем бы оно ни было) вернулось. Какого черта с ней происходит? Может, Сара права: действительно пора показаться врачу?

Сильвия посмотрела на часы, постаравшись сделать это не слишком нарочито.

– Пойду разыщу Сару. Пора ехать на заседание градостроительной комиссии по поводу горки. Кэрол согласилась поухаживать за гостями в наше отсутствие, – энергично произнесла она и, так же энергично развернувшись, зашагала на кухню.

Эндрю пошел за ней.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо, ты и так уже очень помог. Теперь тебе лучше отдохнуть.

– Ты прямо как мои дети. Они все время норовят усадить меня в кресло-качалку. А я говорю им, что еще наотдыхаюсь, когда стану стариком.

Сильвия не смогла сдержать улыбку: Сара с Мэттом тоже без конца уговаривали ее поберечь себя, пока она не сказала им, чтобы не приставали.

– Мы с тобой родственные души, Эндрю.

Он улыбнулся, поймав взгляд Сильвии, но ничего не сказал. Она смущенно отвела глаза. Ее слова прозвучали почти кокетливо – совсем не так, как ей хотелось. Она позволила себе такое сказать только потому, что присутствие Эндрю стало для нее совсем привычным. Несколько недель назад он приехал в Элм-Крик и сразу занял свою нишу, легко и естественно влившись в жизнь поместья. Стал помогать то тут, то там, ухаживать вместе с Мэтью за садом. Даже не верилось, что целых пятьдесят лет его нога здесь не ступала.

Кэрол тоже прижилась в Элм-Крике. Правда, не так удачно и не так быстро, как Эндрю. После первой недели Сильвия заявила ей, что считает ее своей личной гостьей и платы за постой не возьмет (от денег хозяйка усадьбы отказалась так же решительно, как Эндрю от комнаты в доме). Тогда Кэрол не менее настойчиво потребовала, чтобы ей позволили отработать проживание. Взяла на себя приготовление обедов и ужинов, а потом еще и принялась прибираться на чердаке, который тянулся по всей длине южного крыла. В нем скопилось столько старья – чемоданов, коробок и мебели, – что Сильвия давно махнула на него рукой. Даже вдвоем с Сарой навести там порядок было невозможно. Но Кэрол трудных задач не боялась. Каждые несколько дней она притаскивала с чердака какое-нибудь сокровище: лампу, старинный наряд или кресло-качалку. Они с Эндрю все это чистили и поновляли, а потом для вещи подыскивалось подходящее место.

Когда Сильвия сказала Саре, что ее мама очень им помогает, та ответила: «Пускай занимается чем хочет. Лишь бы не мешала». Эти слова не были похожи на пылкое изъявление благодарности, но Сильвия все равно предпочла истолковать их оптимистически.

Мать и дочь сидели на веранде, глядя в сад, и разговаривали. Обрадовавшись, что они не ругаются и не делают вид, будто не замечают друг друга, Сильвия остановилась в дверном проеме. Не хотелось их прерывать.

– Почти все бабушкины одеяла забрали твои дяди, – сказала Кэрол, – но у меня тоже кое-что осталось. Одно лежит у меня на кровати, все в разноцветных звездах. Надо было привезти фотографию. Если пришлю тебе карточку, скажешь, как называется узор?

– Конечно, – ответила Сара, глядя на рукоделие, которое лежало у нее на коленях. – Если не буду знать, спрошу у Сильвии.

– Спасибо.

Повисла пауза. Женщины молчали довольно долго, и хозяйка уже хотела выйти на веранду, когда Сара вдруг вновь заговорила:

– Может, там такой же рисунок, как на одеяле, которое для меня сшила бабушка.

– Бабушка сшила для тебя одеяло?

– Да. Не помнишь? Бело-розовое, с зубчатой звездой. Подарила мне его на восьмилетие.

– Правда? Не помню, чтобы оно лежало у тебя на кровати.

– Вероятно, потому, – холодно произнесла Сара, – что ты сразу же его забрала. Оно хранилось в коробке в твоем шкафу.

– Ты уверена? – Не дождавшись от дочери ответа, Кэрол прибавила: – И зачем бы мне было отбирать у тебя бабушкин подарок?

– Ты сказала, что одеяло слишком красивое для каждодневного использования и что я его испорчу.

Кэрол озадаченно покачала головой:

– Я бы так не поступила.

– Именно так ты и поступила. Я прекрасно помню.

Сильвия замерла, когда Кэрол резко повернулась к дочери. Она осторожно протянула руку, однако тут же убрала ее. Сара сосредоточенно продолжала шить.

– Я такого не помню, – тихо сказала Кэрол, – но раз ты говоришь, что так было, я тебе верю. Извини. – Она сцепила руки и принялась их рассматривать. – Хотя из меня не получилось безупречной матери, я старалась. Я всегда хотела только одного: чтобы ты была счастлива.

Сара отложила шитье.

– Нет, чтобы я была счастлива, хотел папа. А ты хотела, чтобы я была идеальной.

Кэрол отпрянула, как будто эти слова ее обожгли.

– Я хотела, чтобы ты использовала собственные возможности и чтобы твоя жизнь была лучше моей. Я до сих пор этого хочу.

– У меня хорошая жизнь, мама. И у тебя тоже. У тебя есть работа, ребенок, друзья. Ты была замужем за прекрасным человеком…

– Сара, – прервала ее мать, – ты многого не знаешь. Мы с тобой очень похожи, и я боюсь…

– Мы не похожи! Трудно найти двух более разных людей, чем ты и я. Тебе кажется, что мы одинаковые. Но это не так. Не так!

Сильвия пожалела, что сразу не прервала их разговор. Когда он начал выходить из мирного русла, следовало вмешаться, но ее будто парализовало. Только теперь она заставила себя сделать шаг вперед и бодро сказать:

– Ах вот вы где! – Мать и дочь вздрогнули от неожиданности. – Время бежит: нам уже пора собираться в город.

Голос Сильвии дрожал, и она спросила себя, заметно ли это Саре и Кэрол. Догадываются ли они, как ей плохо, какое глубокое и болезненное разочарование она испытывает. Ей очень хотелось помирить их, но чем дальше, тем более бесплодными казались эти надежды.

Сара встала.

– Я быстро.

Не сказав больше ни слова и даже не посмотрев на мать, она ушла в дом. Сильвия с болью в сердце проводила ее взглядом, а потом повернулась к Кэрол. Та продолжала неподвижно смотреть на дверь, за которой скрылась дочь.

– Спасибо, что согласились поухаживать за гостями в мое отсутствие.

– Она всегда от меня убегает, – отрешенно произнесла Кэрол. – Мне страшно за нее. Она не хочет этого признавать, но у нас много общего, и я боюсь, что Мэтт окажется таким же, как ее отец.

– Разве это плохо? Сара вспоминает вашего покойного мужа с такой любовью!

Кэрол смутилась, будто ее внезапно застигли в тот момент, когда она вслух размышляла о чем-то сокровенном.

– Вы не понимаете. Она не знала его таким, каким знала его я.

Пораженная таким ответом, Сильвия молча смотрела на Кэрол, пока та не поднялась и не ушла в дом. Оставшись одна, хозяйка поместья бессильно упала в одно из кресел. Сейчас, под тяжелым гнетом сожалений, она казалась себе очень старой. С Кэрол все с самого начала пошло не по плану. Обычно это была такая радость – встречать в усадьбе гостей, слышать, как по дому разносится их звонкий смех, видеть, как горят их глаза в предвкушении недельного отдыха. Сильвия нередко задумывалась о том, что бы сказала в той или иной ситуации ее сестра. Вот и теперь она спросила себя, одобрила ли бы Клаудия перемены, произошедшие с поместьем. Конечно, это были перемены к лучшему. Ведь когда она, Сильвия, вернулась в Элм-Крик после долгого отсутствия, дом стоял пустой. Только эхо гуляло по залам. Вдохнув в поместье новую жизнь, Сара показала, что способна очень на многое. Если бы только ей удалось так же преобразить собственное сердце!

Вскоре она, переодевшись в голубой костюм, спустилась к Сильвии. Та не стала заговаривать с ней о Кэрол. Две женщины сели в машину и направились в центр города. В здании администрации, у дверей зала заседаний, они встретились с Дианой и остальными подругами. Дианиных сыновей Сильвия с трудом узнала. На них были пиджаки и аккуратно отглаженные брюки. Мальчики разговаривали с отцом, а их маму окружили женщины из «Лоскутной мастерской». Чтобы она поменьше нервничала, они развлекали ее болтовней о посторонних вещах. Когда разговор зашел о скором окончании учебного года, выяснилось, что каникулам рады все, кроме Дианы.

– Вы бы сами попробовали три месяца подряд целыми днями следить за двумя мальчишками-подростками! – воскликнула она, когда подруги стали посмеиваться над ее жалобами.

– Я пробовала. Кстати, кроме двух мальчиков у меня еще и девочка есть, – сказала Бонни.

– Это другое дело. С моими бы никто не совладал. А ты, – Диана перевела взгляд на Гвен, – вообще молчи. Все знают, что Саммер – идеальный ребенок.

– Совсем нет, – торопливо пробормотала Саммер, явно смутившись.

Гвен обняла дочь за плечи.

– Иногда Диана права. И поверьте мне, – ее голос задрожал, – я знаю, как мне повезло.

– Мама, не надо…

– Ничего не могу с собой поделать. – Выудив из кармана платок, Гвен промокнула глаза и рассмеялась. – Моя деточка уезжает от меня. Разве я могу оставаться спокойной?

– Твоей деточке двадцать два года, – объявила Саммер. – Она уже взрослая и вполне способна сама о себе позаботиться.

– Не говори маме таких вещей, – сказала Бонни, но было поздно: Гвен уже шмыгала носом.

– Да уж! – согласилась Диана. – Для мамы ты всегда маленькая, и не вздумай еще раз ей сказать, будто тебе не нужна ее помощь.

– Нет-нет, Саммер права. – Гвен улыбнулась сквозь слезы, обнимая дочь. – Я горжусь тем, что она такая самостоятельная и независимая. Всегда хотела, чтобы она стала такой. Я буду самой счастливой мамой на свете, когда привезу ее в кампус.

Диана тронула Саммер за руку.

– Если мать будет продолжать в том же духе, за руль лучше сесть тебе.

Девушка высвободилась из материнских объятий.

– Мама, что касается…

– Не переживай, я пошутила. Конечно, поведешь машину сама. – Гвен убрала с ее лица прядь длинных рыжеватых волос и улыбнулась. – Я не стану позорить тебя перед остальными студентами.

– Дело не в этом. Я…

– Гляди! Она приведет тебя в университет за ручку, как в детский садик! – предостерегающе произнесла Диана.

Гвен засмеялась. Саммер, поколебавшись, последовала ее примеру. Сильвия украдкой взглянула на Сару: та грустно смотрела на мать и дочь.

Секретарь открыл двери и пригласил всех в зал. Первыми вошли Диана, Тим и мальчики, за ними «Лоскутная мастерская». Члены комиссии сидели за длинным столом на возвышении. Усаживаясь во втором ряду, за Зонненбергами, Сильвия увидела по другую сторону от прохода Дианину соседку Мэри Бет, которая и заварила всю эту кашу. Хмурого взгляда пожилой женщины грубиянка не заметила.

Разбирательство длилось меньше часа. Диана и Тим изложили свою просьбу, сославшись на решение по аналогичному делу, принятое в Суикли. Однако петиция Мэри Бет и действующие ограничения на строительство рекреационных объектов в исторической части города оказались весомее. За удовлетворение прошения Зонненбергов проголосовали только двое из членов комиссии, один воздержался. Пятеро проголосовали против.

Сильвии было больно видеть, как мальчики потрясены своей утратой. Диану обступили подруги. Она выслушала от них слова утешения, стараясь не замечать самодовольной ухмылки Мэри Бет, а когда Тим пробормотал, что пора ехать, кивнула. Она вышла из здания администрации с поднятой головой, держа сыновей за руки. Сильвия посмотрела на нее с гордостью. Зонненберги не победили, но и не сдались.

По дороге в усадьбу Сильвия и Сара говорили о том, как теперь быть Диане. Сильвия не знала, что посоветовать. Может, ей вообще следовало держать свое мнение при себе. В последнее время ее вмешательство в чужие дела ни к чему хорошему не приводило.

Когда день, принесший Сильвии столько огорчений, подошел к концу, она одна вышла на заднее крыльцо и, сев на ступеньки, стала смотреть сквозь деревья на заходящее солнце. Ветви, густо покрытые листвой, почти полностью скрыли от глаз сарай, а зимой, из окна кухни, он был виден как на ладони. Сильвия вспомнила тот день, когда она позвонила Сариной матери, начав ошибочно спланированную операцию примирения. До чего это было самонадеянно – думать, будто ей под силу устранить пропасть между двумя упрямыми, глубоко уязвленными женщинами!

Через некоторое время поместье погрузилось во тьму, подул прохладный ветер. Сильвия обхватила себя руками, пытаясь согреться. Увидев, что свет в фургончике Эндрю не горит, она подумала: «Спит ли он или сидит, как я, и размышляет о жене и детях?» Днем звонила дочь, спрашивала, когда его ждать. Может, утром он соберет вещи и сразу же после завтрака уедет. Эта мысль больно кольнула Сильвию, но она понимала: у ее друга есть обязательства перед семьей. Он и так уже прогостил в поместье дольше, чем планировал, и ему все труднее было находить для себя занятия. Не мог же он до бесконечности рыбачить с Мэттом и устраивать с ней, Сильвией, пикники в северном саду. Наверняка все это ему уже надоело. Хозяйка Элм-Крика знала, что она не фея. У нее слишком много острых углов. Ей далеко до Клаудии или Агнесс: обе они, каждая по-своему, так милы и красивы! Были. Агнесс прежняя слилась в сознании Сильвии с Агнесс нынешней, но Клаудия навсегда осталась женщиной, которой нет еще и тридцати, – живой, цветущей, деловитой. Именно такой сестра увидела ее в последний раз.

Вдруг тишину ночи нарушил негромкий скрип. Сильвия повернула голову туда, откуда донесся звук, и увидела, что Эндрю вышел из своего фургона. Когда он приблизился, она невольно выпрямила спину. Он что-то нес в правой руке. Оказалось, это был свитер.

– Ты, я вижу, замерзла, – сказал Эндрю и, накрыв ей плечи, сел рядом.

– Спасибо. – Кутаясь в шерстяную ткань, Сильвия стала думать, о чем бы заговорить. – Красивая ночь, правда?

Он кивнул. С минуту они молчали, слушая сверчков и глядя, как танцуют светлячки, то загораясь, то исчезая в траве.

– Ты сегодня очень тихая, – сказал наконец Эндрю. – Это на тебя непохоже.

– Похоже. Я не считаю, что нужно болтать, не закрывая рта, даже когда сказать нечего. Ты меня, видно, с Агнесс путаешь.

– Нет, – усмехнулся он, – я бы вас ни за что не перепутал.

Сильвия не знала, как истолковать эти слова, но голос, каким они были сказаны, согрел ее не хуже свитера. Опять наступило умиротворяющее дружеское молчание. Потом Эндрю оперся локтями о колени и спросил:

– Тебя что-то тревожит?

– Почему ты спрашиваешь?

– Не зря же ты не спишь. Что-то случилось.

– Нет-нет, все в порядке, – отрывисто сказала Сильвия и заставила себя улыбнуться. – Просто дышу свежим воздухом.

Эндрю искоса на нее посмотрел.

– Мне кажется, я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы видеть, все ли у тебя в порядке или не все. Но ты не беспокойся, Сильвия: выманивать твои секреты я не собираюсь.

Она перестала улыбаться. Кое-какие секреты у нее действительно были, как и у каждого, кто дожил до семидесяти семи лет. Однако некоторые из этих тайн казались слишком тяжелыми для ее сердца, и чем дольше она их хранила, тем сильнее сгибалась под их гнетом.

Словно помимо своей воли Сильвия начала рассказывать Эндрю о Саре и Кэрол, которых она так хотела, но не смогла соединить. О том, что ей больно видеть их отчужденность друг от друга, о том, что Сара ей самой вместо дочери: она радуется ее счастью и горюет о ее бедах, как о своих собственных.

Эндрю слушал не прерывая. В подобных ситуациях многие мужчины невыносимо покровительственным тоном говорят: «Ты преувеличиваешь. Все не настолько страшно». Он такого не сказал и не попытался взять решение проблемы на себя. Он просто обнял Сильвию и, выслушав ее, разделил с ней ее бремя. Именно это ей сейчас и было нужно.


Глава 8

Во вторник днем Джуди вышла из здания факультета информатики, думая об одеяле для Сильвии. Оно уже смотрелось красиво, хоть в центре пока оставался пустой квадрат. Что там будет, Агнесс держала в строжайшем секрете. Стоило хозяйке Элм-Крика отлучиться, все другие женщины «Лоскутной мастерской» принимались упрашивать подругу показать им центральный блок, но она неизменно отказывалась. Даже намекнуть не желала. Только говорила с улыбкой:

– Вы ведь хотите сюрприз?

– Нет! – фыркала Диана.

В ответ Агнесс смеялась, продолжая отмахиваться от расспросов. Как бы женщины ни настаивали, она лишь сообщала им, что использует аппликацию, о чем все и так могли догадаться: во владении этой техникой с ней не могла сравниться даже Бонни.

«Может, и мне попробовать апплике? – подумала Джуди, идя через кампус Уотерфордского колледжа по направлению к дому. – Определиться было бы проще, если бы знать, что делает Агнесс». Изначально ей, Джуди, досталась последняя, пятая, рамка, но потом пришлось взять четвертую: Гвен уговорила поменяться.

– У меня сейчас в жизни такая сумятица! – пожаловалась она. – Сначала экзамены, потом выпускной Саммер. Я буду твоей должницей.

– В таком случае я согласна, – рассмеялась Джуди.

Ей самой тоже предстояло принимать экзамены, но она не возражала против того, чтобы выручить Гвен, даже если ради этого приходилось менять задумку. Раньше она планировала пустить по краю волнистые зубцы, теперь это было невозможно. Накануне Джуди внимательно рассмотрела одеяло, а сегодня весь день о нем думала, но так и не смогла решить, чем украсить рамку. Уже на подходе к дому она сказала себе: «Раз вдохновение меня покинуло, сделаю, как Диана: пущу по периметру треугольники, и все».

Когда Джуди вошла в гостиную, Стив, стоя на коленях, пихал в мусорный мешок скомканные газеты и гранулы упаковочного наполнителя. Услышав скрип двери, он поднял голову и, прежде чем Джуди успела поздороваться, поднес палец к губам. Она кивнула, поняв, что Эмили спит.

Стив подошел, обнял жену и прошептал: «Добро пожаловать домой», – будто они расставались на месяцы, а не на полдня. От его поцелуя у нее чуть не подогнулись колени. Муж встречал ее так каждый день на протяжении нескольких лет, но она не представляла себе, чтобы от этого можно было устать.

– Давно Эмили уснула?

– Минут пятнадцать назад.

Поцеловав Джуди еще раз, Стив вернулся к своему занятию.

– Что это? – спросила она, глядя на мусор.

– Моя мама прислала внучке подарок.

Тон Стива заставил Джуди насторожиться:

– Какой?

– Ну… – он задумался. – У меня две новости: хорошая и плохая.

Он встал, взял жену за руку и потащил по коридору к спальне.

– Это, видимо, хорошая? – задорно спросила она.

Однако Стив провел ее мимо их комнаты и остановился перед комнатой Эмили.

– До моей матери дошло, что ты не китаянка, – вот в чем хорошая новость.

Джуди рассмеялась.

– Ну наконец-то! А плохая?

Стив бесшумно открыл дверь. Эмили спала, укутанная в сшитое мамой одеяльце. Почувствовав прилив невыразимой нежности к своему единственному ребенку, Джуди даже забыла про свекровь. Когда-то она боялась, что ее любовь к Стиву слишком сильна и в душе не осталось места для любви к кому-то еще. Но первый же взгляд на новорожденную Эмили раз и навсегда развеял эти опасения.

Спящая девочка держала в руках новую куклу, одетую в кимоно. Джуди посмотрела на Стива и вздохнула. Он, улыбнувшись, закрыл дверь.

– Я знаю, что подарить твоей маме на следующий день рождения. Географический атлас.

– Или билет на мюзикл «Мисс Сайгон».

– Ах ты юморист! – ответила Джуди, подтолкнув мужа бедром.

Он рассмеялся, снова обнял ее и поцеловал. После следующего поцелуя они ненадолго забыли про беспорядок в гостиной. Потом, лежа в постели, Стив сказал:

– Да! Звонила твоя мама.

– Как всегда, давала советы по поводу трудоустройства?

Мать Джуди считала, что журналистика – дело несерьезное, и все норовила найти Стиву занятие посолиднее. Ведь он муж ее дочери, профессора информатики, и отец ее внучки – самого замечательного и одаренного ребенка на свете. На протяжении нескольких лет она отправляла ему объявления о приеме на работу, а он терпеливо благодарил, посылая ей вырезки своих статей.

– На этот раз нет, – ответил Стив, погладив плечо Джуди. – Она сказала, тебе пришло письмо.

– Его доставили к ней домой?

– Так она говорит.

– Странно. Я с окончания школы там не живу. А от кого, она не сказала?

Стив покачал головой и хотел что-то ответить, но в этот момент из детской донесся голос Эмили.

– За работу, – вздохнул он и откинул одеяло.

Быстро одевшись, Джуди пошла к дочке, а Стив начал готовить ужин. Распорядок, которого они придерживались уже три года, он шутя называл «посменным». Это было достаточно удобно: пока Джуди работала, с Эмили сидел Стив, а после ужина он уходил в свободную комнату писать или в библиотеку подыскивать материал, а ребенком занималась она. Выходные они проводили всей семьей, убрав подальше компьютеры и книги. Времени, чтобы побыть вдвоем, у Джуди и Стива оставалось мало – тем больше они радовались, если в круговороте дел вдруг удавалось найти свободную минутку.

Только искупав Эмили и уложив ее в постель, Джуди вспомнила про телефонный звонок. Мать жила одна в доме на окраине Филадельфии, где Джуди и выросла. Набрав номер и услышав знакомый голос, она закрыла глаза и представила себе, что сидит, как в детстве, на кухне за чашкой чая и завороженно слушает мамины рассказы о стране, где они обе родились. Этой страны Джуди не помнила, зато материнский дом, весь, до последней мелочи, отпечатался у нее на сердце. Она слышала, как зимний ветер треплет ветки за окном, чувствовала запах маминой еды, видела папу: молодой, высокий и сильный (она всегда вспоминала отца таким), он стрижет газон или качает ее на качелях. Джуди знала: однажды матери станет неудобно жить одной в большом старом доме, и тогда они вынуждены будут с ним распрощаться. «Продавать его придется еще не скоро», – утешала она себя, зная, что с каждым годом этот день становится все ближе и ближе.

– Как твой муж-журналист? – спросила мама.

– Хорошо. В следующем номере «Ньюсуик» печатается его очерк.

– Неплохо, – нехотя согласилась Тует. – Может быть, пока он не подыщет что-нибудь поприличнее, и такая работа сгодится. – Джуди подавила смешок. – А как моя внучка?

– Она чудо. – Джуди бросила взгляд на дверь детской. – Правда, сегодня заявила мне, что не будет больше есть зеленую еду.

– Как это – «зеленую»? Заплесневелую, что ли?

– Нет, конечно, – рассмеялась Джуди. – Плесенью я ее не кормлю. Она не желает есть горошек, салат, брокколи.

– Вот как? – Тует помолчала. – Скажи ей: «Бабушка велит кушать все, что мама приготовила».

– Ладно, скажу, – улыбнулась Джуди. – Ма, Стив говорит, ты сегодня получила для меня письмо? – Тует не ответила. – Ма?

– Да-да, я здесь, – вздохнула она и шумно придвинула себе стул. – Не знаю, как сказать тебе это помягче. Скажу как есть. Письмо от твоего отца.

У Джуди замерло сердце. Настал момент, которого она всегда боялась: ее замечательная энергичная мать, так мужественно перенесшая столько невзгод, начала сдавать, причем быстрее и серьезнее, чем Джуди предполагала.

– Ма, – сказала она осторожно, – папа умер.

– Да нет же, – нетерпеливо ответила Тует. – Я не про настоящего отца, а про другого.

Другой отец… Несколько секунд Джуди отчаянно пыталась понять смысл материнских слов. Наконец поняла.

– Ты имеешь в виду моего биологического отца?

Других вариантов быть не могло, и тем не менее Джуди это казалось невероятным. За многие годы тот человек ни разу не вышел с ней на связь. Тридцать лет назад он подписал документ об отказе от родительских прав. После этого Джуди удочерил тот, кто стал мужем ее матери. Именно его, мужчину, который ее вырастил, она и считала своим отцом. Почти всю ее сознательную жизнь он заменял ей отца во всем, что было действительно важно.

– Да, биологического.

Джуди с глубоким вздохом упала в кресло.

– Чего ему нужно?

– Не знаю, не распечатывала. Письмо адресовано тебе, а не мне.

– Пожалуйста… – Джуди сглотнула. Ей вдруг стало нехорошо, закружилась голова. – Пожалуйста, открой и прочти его мне.

– Нет.

– Почему?

– Ели бы он хотел, чтобы я это прочла, он бы надписал на конверте и мое имя тоже. Завтра перешлю письмо в Уотерфорд. Прочтешь сама.

Джуди раздраженно вздохнула: эти упрямые нотки в материнском голосе она слышала не впервые. Делать было нечего: оставалось ждать почтальона. Повесив трубку, она сразу же рассказала о разговоре Стиву, но подруг посвящать не стала. Они знали историю Джуди только в самых общих чертах: она дочь американского военнослужащего, привезенная матерью из Вьетнама в США в раннем детстве. Она не рассказывала им, с какими опасностями было сопряжено это бегство и как чувствуешь себя, когда тебя преследуют. Страх – вот то, что сама Джуди запомнила лучше всего.

Поскольку у Тует не было денег на взятки и оформление виз, она заключила сделку с одной пожилой женщиной и ее семьей. Для этих людей маленькая Джуди стала выездным билетом из Вьетнама. В обмен на золото Тует объявила их своими родственниками (матерью, братом и племянницей), чтобы они могли сопровождать ее и девочку. Ребенок был нужен им потому, что иначе они, даже имея деньги, не смогли бы попасть в лагерь для перемещенных лиц, не говоря уж о въезде в Соединенные Штаты.

Видимость семейных отношений поддерживалась до тех пор, пока все благополучно не устроились в Нью-Йорке. Тогда Тует и Джуди оказались лишними. Они нашли убежище в квартирке дальних родственников. Ютясь в трех комнатках, битком набитых запуганными, ослабленными, без конца ссорящимися взрослыми людьми, они ждали мужчину, которого Джуди никогда не видела. Вместо того чтобы забрать их к себе, он спустя месяцы прислал письменный отказ от опеки над дочерью, названной в честь его собственной матери. Джуди запомнила, как Тует скомкала письмо и сказала: «Он нам не нужен. Запомни. Не нужен». Это было сказано так твердо, что девочка поверила.

Когда человек, обещавший на ней жениться, передумал, Тует нашла работу: сначала мыла посуду в ресторане, а там познакомилась с женщиной, которая устроила ее на место получше – в филадельфийскую больницу. Через некоторое время у матери и дочери появилась собственная квартира: кухонька и комната, где они вдвоем спали на диване. Позднее Джуди поняла, как убого выглядело, наверное, это жилище по сравнению с сайгонским домом родителей Тует, откуда та сбежала, когда последствие связи с лихим военным врачом стало слишком очевидным. Но тогда филадельфийская квартирка казалась маленькой Джуди очень светлой и просторной. Впервые в жизни она почувствовала себя счастливой и почти забыла о страхе, который возвращался только ночью. Тени, выходившие из темноты, плевали в нее, норовили ее ударить и выкрикивали на родном языке непонятные ей слова: «кон лай», «ми лай»[4].

Потом Тует встретила Джона Динардо. Как и мужчина, который их бросил, он был рослым американцем, врачом. Однако этим сходство и ограничивалось. Добрый и мягкий Джон сразу понравился Джуди, а когда он женился на маме, а ее саму принял как собственную дочь, она стала его обожать. Благодаря ему прежние страхи навсегда ушли.

Что теперь могло понадобиться от Джуди человеку, столько лет не желавшему ее знать?.. Прошел вторник, затем прошла среда. Джуди продолжала вести занятия в колледже и мастер-классы по квилтингу, но мысли ее витали далеко. Если студенты были озабочены предстоящими экзаменами и не обратили на это внимания, то гостьи Элм-Крика заметили, что думает она не о рукоделии. Джуди понимала, какой сухой и скучной она сейчас, наверное, кажется в сравнении с энергичной Сильвией и веселой Гвен, однако ничего не могла с собой поделать. Стив уговаривал ее не волноваться, но его слова не помогали, потому что она и не чувствовала волнения. Она чувствовала только онемение, как будто ее сердце и мозг превратились в камень.

Вернувшись домой в четверг после обеда, Джуди сразу же поняла по лицу Стива: письмо пришло. Она взяла его с тумбочки у двери и пошла с ним на кухню. Внутри толстого конверта с материнским адресом оказался еще один конверт. Джуди сделала глубокий вдох и села за стол. В графе «Адресат» было написано: «Джуди Лин Ньюен Динардо». «Перестраховался», – подумала она и впервые после телефонного разговора с матерью заволновалась. В графе «Отправитель» значилось: «Роберт Шарпельсен, г. Мэдисон, шт. Висконсин».

Висконсин… Джуди представила себе зеленые холмы, красные домики, пасущихся коров. Так вот где он был все эти годы! Если бы он приехал в Нью-Йорк, как обещал, и женился на маме, она, Джуди, выросла бы в Висконсине, а не в Пенсильвании. Стала бы совсем другим человеком. Никогда не встретила бы Стива и не родила бы Эмили.

Слава богу, что Роберт Шарпельсен не приехал за Джуди тридцать лет назад! Слава богу, что он от нее отказался! Мать была права: этот человек им не нужен. Не был нужен тогда и не нужен теперь.

Джуди так долго сидела и смотрела на конверт, что Стив не выдержал.

– Ну так ты откроешь?

– Потом. – Она встала, сунув конверт в сумочку. – Может быть.

Джуди направилась в детскую, чтобы почитать Эмили сказку или поиграть с ней – только бы отвлечься.

В тот вечер Стив больше ни разу не заговорил о письме, а у Джуди не возникало соблазна достать его из сумочки и прочесть. Только ночью, когда муж давно уже спал, обняв ее, она задумалась. Мама говорила ей, что у Роберта Шарпельсена светлые волосы и голубые глаза. Джуди не видела в себе сходства с этим человеком, и все же он был такой же частью ее самой, как и мать. Она представила его себе: вот он, постаревший, похудевший. Золотистые волосы поседели. Он склонился над столом с ручкой и пишет письмо дочери, которую давным-давно бросил. Что творится в его голове, пока он одно за другим записывает на бумагу слова? Почему он вдруг решил объявиться после стольких лет молчания? Хочет извиниться? Что-то объяснить? Он умирает, и ему нужно снять грех с души? Если так, надо было писать матери. Это ее он обманул.

Отец у Джуди был, а этот человек ей не нужен. Ей не нужно это письмо. Она уничтожит конверт, не читая. Порвет и сожжет. Пусть теперь он, Роберт Шарпельсен, будет брошен. Пускай его слова останутся неуслышанными. Как бы он ни хотел сейчас связаться с Джуди, ему все равно не испытать сотой доли того отчаяния, которое испытала Тует, пока ждала, что он сдержит свое слово. Пусть молчание Джуди станет для него наказанием – слабым возмездием за страдания женщины, столько раз поплатившейся за любовь к нему.

Джуди выбралась из постели – тихо и осторожно, чтобы не разбудить Стива. Ей не хотелось, чтобы он спросил ее, что она делает, и помешал ей. В кухне она вытащила письмо из сумочки и взвесила на ладони. Похоже, Роберту Шарпельсену было что ей сказать. И неудивительно – после стольких-то лет молчания.

А может, он специально написал так много, чтобы Джуди не смогла порвать толстое письмо, не вскрыв конверта. А когда она вскроет конверт, ей понадобится сверхчеловеческая сила, чтобы не прочесть хотя бы строчку.

Хорошо, она прочтет одну строчку, первую. Чтобы узнать, как к ней обращаются. Это может говорить о многом, ведь между «Уважаемая мисс Динардо…» и «Моя дорогая дочь…» – целая пропасть.

Джуди достала верхний листок бумаги, а конверт с остальными листками положила на столешницу. Ее руки задрожали. «Дорогая Джуди», – прочла она, и слова будто застряли у нее в горле. Позабыв о данном себе обещании, она стала читать дальше:


Дорогая Джуди!

Я написала на конверте имя своего отца, чтобы дать тебе возможность выбора: открыть письмо или выбросить, не распечатывая. По имени отца ты должна понять, о чем пойдет речь, и, если ты не хочешь ничего слышать ни о нем, ни обо мне, ты кинешь конверт в мусор, даже не прочитав обратного адреса. Притом, конечно, что тебе известно, кто мой отец и кем он приходится тебе.

Я написала «мой отец», а должна была написать «наш». Я твоя сестра с отцовской стороны. Он говорит, что о моем существовании ты не знаешь, но о нем самом тебе рассказывали. Надеюсь, память его не подводит и ты действительно в курсе. Если нет – пожалуйста, извини. Я понимаю: не дело узнавать о таких вещах из писем незнакомых людей.

Я много раз пыталась тебе написать. Пыталась представить себя в твоем положении и понять, захочешь ли ты со мной общаться. У тебя своя жизнь, и, может, тебе не нужно, чтобы в нее после стольких лет вторгалась какая-то сестра – до сих пор чужой тебе человек. Этого я знать не могу, но одно я знаю: если бы на твоем месте была я, я бы захотела поддерживать с тобой связь. Захотела бы иметь сестру.

Пишу тебе только сейчас, потому что узнала о твоем существовании всего два месяца назад, после смерти матери. Раньше отец о тебе не говорил – видимо, из уважения к ней. Я пытаюсь смотреть на эту ситуацию с его точки зрения, но все равно на него трудно не держать обиды. Все эти годы у меня была сестра, а я даже не знала.

Об отношениях с твоей мамой отец рассказывал мало. Тем не менее я смогла заключить, что расстались они не по-хорошему. Если ты его ненавидишь и не желаешь с ним встречаться, я пойму. Но я надеюсь, что ты захочешь встретиться со мной. Лично я ужасно хочу, чтобы мы повидались.

Отец болен, поэтому я не могу оставить его и приехать к тебе сама. Буду рада, если ты купишь себе билет в Висконсин, воспользовавшись подарочным сертификатом, который я прилагаю. Надеюсь, ты на меня не обидишься. Я долго думала, уместно ли это, и в итоге все-таки решилась тебе его послать, чтобы не обременять тебя расходами и чтобы показать, что я действительно жду нашей встречи.

Если не сможешь приехать, пожалуйста, хотя бы напиши. Не могу передать, как для меня это важно.

Кирстен Шарпельсен,

твоя сестра

P.S. Здесь, в Висконсине, у тебя есть и другие родственники: еще одна сестра и брат.


Пока Джуди читала, вошел Стив. Сейчас он стоял у нее за спиной и, потирая ей плечи, ждал, когда она закончит. Джуди прочла письмо еще раз – вслух. Она и сама точно не знала, от чего дрожит ее голос: от волнения, злобы или чего-то совершенно другого.

– У меня есть сестра, – сказала она безучастным тоном, расправив листок на столе.

– Две сестры и брат, – ответил Стив, просматривая остальное содержимое конверта.

Почувствовав прилив ярости, Джуди выхватила его у мужа и бросила на столешницу.

– Она высылает мне дорожный ваучер, как будто я… как будто я какая-нибудь беженка!

– Ты действительно была беженкой.

– Тридцать лет назад. Гуманитарная помощь мне давно не нужна.

– Твоей сестре неизвестно, какое у тебя материальное положение.

– Это не повод меня оскорблять.

– Не сердись на нее. Думаю, она не хотела тебя обидеть, – сказал Стив. – Ее отец бросил тебя во Вьетнаме – больше она ничего не знает. Наверное, ей стыдно за то, что он сделал и чего не сделал. Мне кажется, она пытается исправить его ошибки.

У Джуди внутри по-прежнему бушевала злоба.

– «Если бы я была на твоем месте»! Ей не понять, что я пережила! «Расстались не по-хорошему» – остроумная формулировка. Да он нас бросил! Мы могли умереть, а ему было плевать! Даже не представляю себе, что бы с нами стало, если бы мы не унесли ноги из Сайгона до того, как его взяли повстанцы. Они не очень-то жаловали детей врага и женщин, которые таких детей рожали.

Джуди вся тряслась. Горячие злые слезы затуманили ей глаза, и она не могла больше читать. Стив обнял ее, принялся утешать. Она прижалась к нему и, подпитавшись его силой, постепенно успокоилась. Никогда в жизни она так не злилась, не чувствовала себя такой уязвленной. Это удивляло и настораживало ее. В глубине души Джуди понимала, что в письме нет ничего особенно обидного, что нужно скорее радоваться: после стольких лет у нее появилась сестра, которая хочет с ней общаться.

– Он даже не счел нужным самому мне написать, – прошептала Джуди, пораженная тем, насколько это ее обидело.

– Может, он не в состоянии. Если он болеет… – Стив на секунду замолчал. – Вероятно, у тебя осталось мало времени, чтобы его увидеть.

– Думаешь, мне надо его видеть?

– Думаю, тебе надо это хорошо обдумать и поступить так, как ты посчитаешь правильным.

Лицо Стива выражало такое сочувствие, что у Джуди защемило сердце. Муж любил ее так сильно, а Роберт Шарпельсен не нашел в себе ни капли любви к ней. Но у нее есть две сестры и брат.

– Жаль, что она почти ничего о себе не сообщила, – сказала Джуди, просматривая письмо в поисках каких-нибудь подробностей. – Не написала, сколько ей лет, как зовут брата и сестру…

– Думаю, она помладше тебя.

– Ну естественно. Он два года жил с мамой до того, как вернулся в Штаты и женился во второй раз. Точнее, в первый, – поправилась Джуди.

Тует считала Роберта Шарпельсена своим мужем, хотя официально они женаты не были.

– Дело не только в этом. Я по стилю понял, что она молодая. А еще, видимо, у нее есть образование. Она грамотно пишет, пользуется лазерным принтером. Значит, принадлежит к среднему классу или даже к верхам среднего класса. Ну, или стремится туда попасть. Мне кажется, ей лет двадцать пять – тридцать. Ты заметила, что она то использует книжные обороты, то говорит, как взволнованный подросток? Смотри, – Стив указал на один из параграфов, – сначала пишет: «Тем не менее я смогла заключить», – а следом: «Лично я ужасно хочу…». Она старается произвести на тебя впечатление серьезного человека, но молодость все равно дает о себе знать. Похоже, она очень злится на отца за то, что он ей о тебе не говорил.

– И ты все это понял по двум предложениям? – удивилась Джуди.

Стив пожал плечами:

– Ну да, я же журналист. После тебя и Эмили главное в моей жизни – это слова.

Джуди вдруг улыбнулась. Она обняла мужа, показав, что ей уже гораздо легче, и повела его обратно в спальню. Узнав, наконец, о чем говорится в письме, она успокоилась и быстро заснула.

Следующим утром Джуди отправилась в Элм-Крик. Эмили она в этот раз с собой не взяла, поскольку рассчитывала вернуться из поместья поздно, когда девочка уже будет спать. Джуди было неловко, что Стив из-за нее не сможет вечером нормально поработать, но он успокоил ее:

– Ничего страшного. Я многое успел сделать днем. А скоро уложу Эмили и опять смогу писать. К тому же, – улыбнулся он, – мне будет спокойнее оттого, что ты развлекаешься с подругами, а не сидишь и переживаешь из-за письма.

По пути в усадьбу Джуди ради Стива старалась выбросить из головы неприятные мысли. Вечер в дружеском кругу действительно должен был ее приободрить. Сильвия и Сара пригласили в Элм-Крик студентов театрального отделения Уотерфордского колледжа, чтобы те показали гостям три одноактные пьесы. Присоединившись к подругам, Джуди помогла им закончить последние приготовления к спектаклю, а потом уселась в импровизированном зрительном зале рядом с теми отдыхающими, с которыми успела довольно близко познакомиться. Представление помогло ей отвлечься, но закончилось слишком быстро. Как только довольные зрители принялись аплодировать, прежнее беспокойство вернулось. Письмо, отец, сестры и брат, дорожный ваучер – все это вытеснило мысли о спектакле и друзьях. Джуди снова утратила способность думать о чем-то, кроме решения, которое должна была принять.

Когда студенты уехали, а гости разошлись по своим комнатам, хозяйка и ее друзья принялись расставлять все в зале по своим местам. Работая на возвышении для оркестра, Джуди видела, как Сильвия и Эндрю растаскивают стулья. Несколько обособившись от остальных, они тихо разговаривали и смеялись. Им было хорошо вдвоем, и Джуди это тронуло. Может, ей казалось, но их как будто связывала не только дружба. Она никогда не говорила Сильвии таких слов, однако вообще-то она восхищалась ею и от души желала ей, пусть даже в преклонном возрасте, встретить новую любовь. Сильвия – женщина, которая многое пережила, но никогда не отчаивалась, – заслужила счастье. Джуди считала свою старшую подругу во многом похожей на Тует.

Вдруг у нее перед глазами вспыхнула картинка: мать и Роберт Шарпельсен, оба овдовевшие, вновь сходятся. Джуди затошнило.

– С тобой все в порядке? – спросил Мэтт, подхватив ее под руку, чтобы она не упала.

Джуди кивнула, не в состоянии говорить. Нет, у Кирстен не могло быть такого плана: миссис Шарпельсен только что умерла, отец болен. Да и мать Джуди слышать о таком не захочет. Она даже письмо Роберта прочитать отказалась: в ее представлении, это было бы изменой покойному мужу.

– Джуди? Ты заболела? – всполошилась Гвен, чей встревоженный голос привлек всеобщее внимание.

– Все в порядке, – испуганно сказала Джуди друзьям, которые уже обступили ее.

Кэрол придвинулась вместе со стулом, потрогала лоб Джуди и, пристально посмотрев ей в глаза, обратилась к окружающим:

– Кто-нибудь, принесите, пожалуйста, стакан воды.

Саммер, кивнув, побежала на кухню.

– Да честное слово, все в порядке, – повторила Джуди. Когда Кэрол взяла ее запястье, чтобы сосчитать пульс, она хотела усмехнуться, но получилось больше похоже на всхлип. – Уже поздно, я устала, вот и все. Я не больна.

– Это Кэрол виднее, – сказала Диана.

– Может быть, в последнее время ты испытала стресс? – спросила Кэрол.

«Еще какой!» – подумала Джуди.

– Да, я, пожалуй, слегка понервничала.

– Что случилось? – спросила Бонни.

– Вчера я…

Джуди замолчала. Обведя взглядом лица друзей, она увидела, как они за нее беспокоятся. Момент казался ей не самым подходящим, но все взволнованно ждали объяснений. Выбора не было.

Сделав глубокий вдох, Джуди заговорила. Рассказывая о своих тревогах, она чувствовала, как становится спокойнее. Когда она уже почти закончила, прибежала Саммер со стаканом воды. Джуди поблагодарила и стала пить, радуясь не только самой воде, но и возможности сделать паузу, чтобы собраться с мыслями. Наконец она сказала, что не знает, как быть. В мыслях была страшная сумятица, и Джуди боялась уже никогда не привести их в порядок.

– Не торопись, – посоветовала Гвен. – Спешить некуда.

– Есть куда, – сказала Джуди. – Кирстен намекнула, что отец нездоров, и если я не увижу его в ближайшее время, я могу не увидеть его вообще.

– Это будет его потеря, а не твоя, – вспыхнула Саммер. – У него тридцать лет было, чтобы тебя увидеть. Ты ему ничего не должна.

Все посмотрели на девушку, пораженные резкостью ее тона. Саммер, обыкновенно такая же веселая и солнечная, как ее имя[5], кипела гневом. Когда Гвен, вздохнув, обняла дочь, Джуди вспомнила, что она тоже никогда не знала своего отца.

– Саммер права, – сказала Диана, – много лет назад у него был шанс. Чего это он заинтересовался тобой именно сейчас? Может, почка нужна? Я бы на твоем месте свою не отдала.

– Диана! – укоризненно произнесла Сильвия.

– Война творит с людьми странные вещи, – сказал Эндрю. – В свое время он сделал неправильный выбор – спору нет. Но, может быть, пора его простить?

– Он этого не заслуживает.

Эндрю пожал плечами.

– Не знаю, нам ли решать, кто чего заслуживает.

– Простить и приехать – не одно и то же, – сказала Сара. – Джуди могла бы просто написать ему письмо. А если они встретятся лично, это может ни к чему хорошему не привести.

Кэрол издала горлом сдавленный звук и села на край возвышения для оркестра, ко всем спиной. Сара как будто не заметила этого.

– Мне кажется, я отчасти понимаю, что ты чувствуешь, – сказал Мэтт, придвигаясь к Джуди. – Я не знаю и, наверное, никогда уже не узнаю, почему моя мама ушла, когда я был маленьким. Но, повзрослев, я понял: это точно не из-за нелюбви ко мне. Не из-за того, что я для нее недостаточно хорош. Просто она почему-то решила, что не готова стать матерью, иметь семью. – Он оперся локтями о колени и задумался. – Если бы она мне сейчас написала… думаю, я бы к ней поехал. Дал бы ей возможность примириться со мной и с собой.

Джуди кивнула. Кое в чем она могла согласиться с мужем подруги, однако в остальном их истории не совпадали. В отличие от мамы Мэтта, Роберт Шарпельсен был, очевидно, готов к семейной жизни. Иначе зачем бы он, едва закончилась его служба, рванул в Висконсин и женился там? А у Мэтта, в отличие от самой Джуди, не было оснований бояться, что его бросили из-за того, кто он есть. Джуди была «кон лай» – полукровка. На родине ее не хотели знать как дочь американца, а белые родственники могли точно так же отнестись к ней из-за азиатского происхождения. Не исключено, что Роберт Шарпельсен воспринимал ее как гнилую ветвь родословного древа, которую следовало отпилить. Сама Джуди гордилась своими корнями, но гордость не застила ей глаза. Она знала: из-за вьетнамской крови некоторые люди смотрят на нее свысока. Вдруг Роберт Шарпельсен из таких? Тогда зачем к нему ехать? Чтобы он плеснул ей в лицо кислотой своих предрассудков?

– Дай ему шанс, – сказала Кэрол, будто услышав мысли Джуди. – Может быть, он тебя удивит. Может, он до сих пор не связывался с тобой не потому, что забыл о тебе, а потому что ему было стыдно? Он, вероятно, не меньше нервничает, чем ты, и не меньше рискует.

– Мы кое о чем забываем, – вмешалась Агнесс, – речь идет не об отце Джуди и его чувствах, не о том, чего он заслуживает, а чего нет. Речь о том человеке, который написал письмо. – Она повернулась к Джуди: – О твоей сестре. Она хочет тебя увидеть. Не наказывай ее за то, что совершил ваш отец.

Во взгляде Агнесс читалась такая мольба, такое сожаление о собственных упущенных возможностях, что гнев Джуди улегся, а мысли впервые за целую неделю прояснились. Теперь она знала, как поступить. С самого начала это был единственный возможный выход. Джуди примет приглашение Кирстен, но, прежде чем ей об этом сообщить, поговорит со своей мамой.

Поздно вечером она сказала о своем решении Стиву, и он как будто не удивился.

– Хочешь, чтобы мы с Эмили тоже поехали? – спросил он, когда они лежали, обнявшись, в постели.

Джуди очень гордилась своей семьей и подумала о том, как хорошо было бы похвастаться замечательным мужем и прелестной дочерью. Роберту, конечно же, хотелось бы увидеть внучку. А вдруг он отвернется от них обеих? В письме Кирстен ни слова не говорилось о том, что он хочет видеть Джуди. Возможно, он и не обрадовался бы их приезду. Сама она привыкла чувствовать себя отвергнутой, но Эмили ни для кого не должна была стать предметом презрения.

– Думаю, мне лучше поехать одной, – сказала Джуди Стиву.

– Ладно. Может, в следующий раз съездим вместе, – ответил он и, устроившись поудобнее, прижал жену к себе. – Или пригласим их сюда.

– Конечно, – сказала Джуди.

На самом деле думать о следующем разе ей пока не хотелось. Ей вполне хватало одной поездки, одного уикенда. Нужно было сначала пережить первую встречу, а уж потом говорить о поддержании постоянных отношений. Возможно, после ее приезда этого не захочет ни она сама, ни противоположная сторона.

В субботу утром, пока Эмили «помогала» Стиву во дворике, Джуди позвонила матери. Та спросила про зятя и внучку, но о письме не обмолвилась ни словом. В ее голосе не было слышно даже намека на любопытство. Она либо умело притворялась, либо действительно навсегда распрощалась с мыслями о Роберте Шарпельсене и не хотела знать, что он написал. Однако когда Джуди сказала, кто автор письма, Тует очень воодушевилась.

– До него мне дела нет, – объявила она, – но это… это совсем другое. Это отличная новость. Я всегда жалела, что не родила тебе сестренку или братика, а теперь у тебя есть сестра.

– Даже не одна, – сказала Джуди и прочла письмо вслух.

Когда она закончила, Тует долго молчала, а потом тяжело вздохнула:

– Ну и что ты собираешься делать?

Джуди уже сама приняла решение, но из почтительности к матери все-таки спросила:

– А ты что посоветуешь?

– Посоветую обналичить подарочный сертификат и приехать ко мне.

Джуди расхохоталась.

– Ох, мама! – Она почувствовала себя так, будто не смеялась целую вечность, а теперь железные обручи, стягивавшие ее грудь, наконец-то лопнули. – Ты же знаешь: я так не сделаю. Ваучер я верну Кирстен, а летом мы к тебе все равно приедем.

– То есть в Висконсин ты не собираешься. Хорошо. Это правильное решение.

Джуди замялась.

– Вообще-то… наверное, собираюсь.

– Чего ради?

– Хочу увидеть сестру. Ты ведь сама сказала: прекрасно, что она у меня есть. А какой от этого будет толк, если я откажусь с ней встречаться?

– Напиши ей или позвони.

– Это я тоже сделаю.

Джуди только теперь поняла, что позвонить действительно придется. Хотя бы затем, чтобы сообщить о своем приезде. Желудок подвело от волнения: она еще не была готова разговаривать с сестрой.

– Понятно, – сухо сказала Тует. – Так-то ты чтишь память отца. Решила подыскать ему замену.

– Как ты можешь такое говорить?! – воскликнула Джуди, потрясенная словами матери. Даже пять лет спустя скорбь по отцу была как свежий синяк на ее сердце. – Я не ищу замену папе! Никто мне его не заменит! Я еще никогда не слышала от тебя таких жестоких слов!

– Извини, – вдруг ответила Тует с несвойственной ей кротостью.

– Я не к тому человеку еду, а к Кирстен. Это она меня пригласила. – Джуди вспомнились слова Агнесс: – Было бы неправильно наказывать ее за то, что сделал Роберт.

– Боб.

– А?

– Он называл себя Бобом, а не Робертом.

Джуди сделала глубокий вдох:

– Ладно. Боб так Боб.

– Ты его так собираешься звать, когда вы увидитесь?

– Не знаю.

Называть этого человека отцом у Джуди не повернулся бы язык. «Мистер Шарпельсен» звучало бы слишком официально. А если действительно «Боб»? Нет, тоже плохо. Наверное, проявив осторожность и изобретательность, Джуди смогла бы вообще избежать обращения.

– Может, он сам скажет, как тебе его называть.

– Может быть.

– Если решила поехать, почему не хочешь использовать ваучер? Пускай заплатят за удовольствие тебя видеть.

– Я должна заплатить сама, – сказала Джуди, понимая, что иначе Шарпельсены не будут смотреть на нее как на равную.

В итоге Тует, видимо, поняла это решение и даже одобрила. Перед тем как повесить трубку, она пожелала Джуди удачной поездки.

– Надеюсь, все пройдет хорошо. Если это будет уместно, передай семье привет от меня. Но только если будет уместно. Суди сама.

– Хорошо, – пообещала Джуди.

Мать все-таки дала ей благословение на поездку. До того момента она и не понимала, что оно ей нужно, но теперь, получив его, испытала облегчение.

Положив трубку, Джуди вышла во двор к мужу с ребенком, а мысли о Роберте и Кирстен отогнала от себя до вечера следующего дня. Вернувшись из Элм-Крика после встречи новой группы гостей, она зашла в интернет с рабочего компьютера Стива, чтобы забронировать авиабилет и номер в гостинице. После этого настал черед более сложного задания: нужно было написать письмо. Джуди билась несколько часов, пытаясь подыскать правильные слова, правильный тон. Первый вариант у нее получился слишком сухим, а во втором она, наоборот, перестаралась с изъявлениями радости и благодарности. Много раз измерив шагами комнату, Джуди решила ответить просто и коротко:


Дорогая Кирстен!

Спасибо за письмо и за приглашение. Мне приятно было узнать, что у меня есть две сестры и брат. Буду рада нашей встрече. Если это не нарушит ваших планов, я хотела бы приехать вечером в пятницу, 8 мая, и пробыть у вас до середины воскресенья, 10 мая. Извини, что сообщаю о приезде незадолго. Надеюсь, это не создаст неудобств. Из-за большой нагрузки в колледже, где я преподаю, следующие свободные выходные у меня будут не раньше июля. Если вам удобнее отложить дату встречи, пожалуйста, сообщи.

Очень любезно с твоей стороны, что ты прислала мне подарочный сертификат. Но я хотела бы организовать поездку сама, а он, возможно, пригодится тебе, если ты когда-нибудь решишь погостить у нас в Пенсильвании. Моя дочка Эмили наверняка будет рада познакомиться с новой тетей.

С наилучшими пожеланиями,

Джуди Динардо


Джуди думала прибавить к подписи «твоя сестра», как сделала Кирстен, но не смогла. Ответ пришел со следующей же почтой. «Я так рада, что ты приезжаешь! – писала Кирстен. – С нетерпением жду, когда мы увидимся!» Джуди было приятно увидеть такой энтузиазм, однако она, к сожалению, не могла его разделить. Она тоже ждала встречи с нетерпением, но только потому, что хотела поскорее покончить с неприятным делом.

Женщины из «Лоскутной мастерской Элм-Крика» неизменно поддерживали подругу. Правда, когда она сказала, что поедет в Висконсин, не все одинаково одобрили такое решение. Диана с Сарой не стали отговаривать ее, и все же, судя по их лицам, они огорчились. Гвен, Саммер и Бонни выразили уверенность в том, что поездка пройдет хорошо. Но именно Сильвия и Агнесс помогли Джуди отбросить последние сомнения. Обе пожилые женщины поодиночке подошли к ней и сказали, что, даже если она никогда больше не увидит Шарпельсенов, на душе у нее будет спокойнее, ведь она попыталась наладить отношения.

– Правильно. Поезжай сейчас, пока не поздно.

Слова Сильвии вызвали у Джуди горячее сочувствие; наверное, старшая подруга будет чуть меньше горевать о собственных ошибках, если они кому-то послужат уроком.

На неделе Джуди приняла у своих студентов экзамены и выставила оценки за курс, решила, какую одежду возьмет в поездку, и купила пленку для фотоаппарата. В четверг после обеда, откапывая в кладовке сумку-чехол, она вдруг поняла, что делать с одеялом для Сильвии. Закрыв глаза, Джуди увидела свою рамку совершенно четко, и ей даже стало непонятно, как она могла думать о других вариантах. Бросив чехол в холле, она торопливо спустилась в свою подвальную мастерскую и отыскала среди тканевых запасов подходящие оттенки зеленого, голубого и золотого. Намечая контуры и вырезая лоскутки, Джуди работала лихорадочно быстро – слишком быстро, чтобы думать и чтобы волноваться. Время пролетело незаметно. Опомнилась она, только когда Стив с другого конца лестницы крикнул, что ужин готов.

Почувствовав себя виноватой, она спрятала шитье в сумочку. Муж освободил ее от домашних хлопот, взяв Эмили на себя. А ведь ему тоже нужно было работать, у него тоже были определенные сроки. Но он не жаловался. Когда Джуди вошла на кухню, оставалось только поставить на стол тарелки.

– Стив, извини. Клянусь: на следующей неделе…

Улыбнувшись, он прервал ее поцелуем, пощекотал под подбородком и, сажая Эмили на стульчик, сказал:

– Не извиняйся, я все понимаю.

Джуди прослезилась: никогда в жизни она не встречала никого добрее Стива. За него она была благодарна судьбе, как ни за что другое.

После ужина, уложив дочку и почитав ей перед сном, Джуди опустилась на колени возле кроватки.

– Солнышко, мне надо тебе кое-что сказать, – прошептала она, убирая темные волосы со лба девочки.

– Я знаю.

– Правда? – удивилась Джуди.

Эмили кивнула. Ее карие глазки смотрели серьезно:

– Мне папа сказал.

– Папа?

Вообще-то Стив и Джуди договаривались, что она сама сообщит дочке о своем отъезде. Эмили опять кивнула.

– У тебя очень много работы. Поэтому ты не можешь со мной играть.

У Джуди внутри что-то екнуло.

– Ах, моя дорогая! – Она погладила девочку по голове. – Да, я действительно очень занята. На этой неделе мы мало времени проводили вместе, и тебе было скучно?

Эмили молча пожала плечами, обнимая куклу, одетую в кимоно.

– Но ты была хорошей девочкой и не жаловалась.

– Так мне папа сказал.

– Вот оно что! – рассмеялась Джуди и замолчала, не зная, как преподнести девочке новость.

Много ли она сможет понять? Дедушкой был для нее отец Стива, который жил в Огайо. Еще она знала, что другой дедушка, отец Джуди, уже отправился на небеса. Не запутается ли малышка, если сказать ей про третьего дедушку? Потом, может быть, встреча пройдет плохо и новых контактов с теми родственниками не будет? В итоге Джуди решила все объяснить дочке позже, не теперь. Эмили была еще слишком мала.

– Я еду навестить старого друга бабушки Тует, – произнеся эти слова, Джуди представила себе, как мать осуждающе качает головой. – Когда вернусь, будем играть, сколько захочешь.

– Хорошо.

– Теперь засыпай.

Поцеловав девочку, Джуди встала, погасила свет и вышла. Дверь она оставила приоткрытой – так Эмили было комфортнее.

На следующий день муж и дочка проводили Джуди в аэропорт. Когда она, отправляясь на посадку, махала им рукой, у нее защемило сердце. Внезапно захотелось отменить поездку. «Это ошибка! Я слишком тороплюсь!» – подумала она, но все же взошла по трапу.

Восемнадцатиместный винтовой самолет был похож на заводную игрушку. Через полтора часа тряски он приземлился в Питтсбурге, и Джуди, облегченно вздохнув, пересела на реактивный лайнер, который летел настолько плавно, что она могла вынуть из сумочки рукоделие и пришить к одеялу несколько лоскутков. Привычные движения собственной руки, продевающей иглу сквозь мягкую ткань, успокоили ее.

В Чикаго пришлось долго ждать третьего, последнего, самолета. Он должен был привезти Джуди в аэропорт округа Дейн – к месту встречи, которой она так боялась. Во время этого рейса ей уже было не до рукоделия. Она смотрела в окно и думала.

Как только самолет прорвал облака над Висконсином, Джуди увидела большое сверкающее озеро. Даже два озера, разделенных перешейком. Вскоре стало видно, что узкая полоска суши плотно застроена. В центре стояло большое крестообразное здание с куполообразной крышей. Когда оно скрылось, внимание Джуди привлекла яркая синева воды, исполосованной белыми следами лодок.

Лайнер пошел на снижение так резко, что Джуди пришлось отвернуться от иллюминатора и крепко схватить ручки кресла, но затошнило ее не из-за турбулентности. Ей захотелось остаться здесь, в чистом небе над синей водой, и, покружив, повернуть на восток, к дому.

Самолет сел. Собрав вещи, Джуди вышла из салона с сумкой на плече и одежным чехлом. Люди в аэропорту громко приветствовали друг друга, обменивались рукопожатиями, обнимались. Джуди почувствовала себя такой одинокой, будто на ней была шапка-невидимка.

– Джуди? – окликнул ее кто-то.

Обернувшись на голос, она увидела, что ей навстречу пробирается сквозь толпу высокая худощавая женщина с прямыми светлыми волосами, которые мягко задевали щеки при ходьбе. С виду женщина была моложе Джуди как минимум на пять лет.

– Джуди? – еще раз спросила блондинка, неуверенно остановившись перед ней.

Джуди кивнула. Женщина приветливо улыбнулась и обняла ее.

– Я Кирстен. Добро пожаловать в Мэдисон.

– Спасибо.

Неловко приобняв Кирстен в ответ, Джуди спросила себя, как та ее узнала. Все оказалось просто: других людей с азиатской внешностью поблизости не было. Джуди прилетела в страну высоких блондинов. Не дав ей опомниться, Кирстен взяла у нее из рук одежный чехол.

– У тебя есть еще багаж?

– Нет, только это.

– Отлично. Тогда пошли. Я так рада, что ты приехала! Как перелет?

– Хорошо, – с трудом выговорила Джуди.

Ее сестра улыбалась до ушей и чуть не прыгала от радости, а она сама еле передвигала свинцовые ноги.

– Моя машина стоит прямо у входа, – сказала Кирстен. – Сейчас устрою тебе обзорную экскурсию. Я живу в центре, возле университета. Приготовила для тебя свободную комнату.

– Я… э-э… Вообще-то я уже забронировала себе номер, – пробормотала Джуди, ища в кармане бумажку. – Отель «Резиденс», Д’Онофрио.

Кирстен резко остановилась.

– Ты решила ночевать в гостинице?

– Да…

– Но ведь Д’Онофрио – это в западном конце города. Может, все-таки поселишься у меня?

Джуди заставила себя улыбнуться.

– Думаю, будет удобнее, если я остановлюсь в отеле. Тогда я тебя не стесню, и нам не придется драться за ванную.

Она произнесла это так забавно, что Кирстен улыбнулась, и напряжение исчезло. Один за другим задавая Джуди вопросы о том, как прошел перелет, сестра вывела ее из здания аэропорта. Машина действительно стояла прямо у дверей, мигая «аварийкой». Положив сумку Джуди в багажник, Кирстен села за руль. По дороге она рассказывала о местах, которые они проезжали: о большом здании с куполом (это оказался Капитолий), об университете, о протянувшейся между ними Стейт-стрит – улице магазинов и ресторанов.

– Мы придем сюда завтра, после того как я покажу тебе фермерский рынок на площади перед Капитолием, – сказала Кирстен и, бросив на Джуди быстрый взгляд, добавила: – Ты, наверное, голодная? Сразу отвезти тебя в гостиницу, чтобы ты отдохнула, или сначала заскочим куда-нибудь поесть?

В самолете Джуди не пообедала и теперь умирала с голоду. Они припарковались на крытой стоянке (когда Кирстен назвала ее «рампой», Джуди представила себе многоуровневое сооружение, взмывающее в небо), а потом зашли в восточный ресторанчик, распространявший по улице зазывные ароматы. Принесли закуски (салат табуле, треугольнички питы, хумус), и сестры наконец-то смогли спокойно поговорить.

К концу обеда Джуди впервые с того момента, как мать рассказала ей о письме, более или менее расслабилась. Кирстен держалась дружелюбно, легко поддерживала беседу и не обижалась на новоявленную родственницу, верно истолковав ее сдержанность как проявление врожденной застенчивости, а не неприязни. Теперь Джуди была рада, что приехала и что они с сестрой вроде бы ладят. Кирстен стажировалась в университетской клинике, где до ухода на пенсию работал ее отец. Она упоминала о нем лишь вскользь, но у Джуди каждый раз что-то вздрагивало внутри.

– А как твои брат и сестра? Они еще учатся?

– Нет, – Кирстен торопливо отхлебнула из бокала с холодным чаем. – Дэниел и Шэрон уже не студенты.

Джуди кивнула: действительно, если старшей сестре двадцать восемь лет и разница в возрасте с младшими у них небольшая, то они вполне могли закончить колледж. Джуди хотела многое узнать о Шарпельсенах, но не узнала почти ничего: Кирстен так активно расспрашивала о ней самой и ее матери, о жизни в Уотерфорде, о Стиве и Эмили, что повернуть беседу в другое русло не получалось. На вопросы о себе сестра отвечала охотно, однако об отце и других членах семьи старалась не говорить, причем обходила эту тему так ловко и держалась так дружелюбно, что лишь садясь в машину, Джуди поняла, насколько мало информации получила. Заподозрив неладное, она пристально посмотрела на Кирстен, но та, ведя машину к отелю в западной части города, продолжала улыбаться и весело болтать. Джуди вдруг стало стыдно: только параноик мог подумать, будто эта девушка скрывает что-то, кроме волнения. Кстати, в эмоциональном отношении ей как инициатору встречи наверняка было не легче, чем Джуди, а может, и тяжелее.

Наконец оставшись одна в гостиничном номере, Джуди скинула туфли, в изнеможении упала на кровать и закрыла глаза. Кирстен оправдала ее лучшие ожидания: была весела и гостеприимна, – но после нескольких часов общения Джуди чувствовала себя как выжатый лимон. Завтрашний день, день встречи с остальными родственниками в доме Роберта Шарпельсена, обещал стать еще тяжелее. Растянувшись на кровати и наслаждаясь умиротворяющей тишиной темного номера, Джуди порадовалась тому, что не остановилась у Кирстен.

Прежде чем начать готовиться ко сну, она позвонила домой: рассказала Стиву, как прошел день, поговорила с Эмили. Точнее, попыталась. Девочка то ли внезапно застеснялась, то ли не поняла, что телефон не телевизор и предназначен для двустороннего общения. Мама все равно была рада услышать дочку – хотя бы ее дыхание в трубке.

За ночь Джуди восстановила силы, однако волнение никуда не ушло. Кирстен заехала за ней в половине девятого, и они отправились завтракать в центр города. Площадь вокруг Капитолия была закрыта для транспорта. На ней рядами расположились будки и столики с разнообразными товарами от свежих овощей и фруктов, выпечки и сыров до комнатных растений. Купив на углу кофе и булочки, Джуди и Кирстен пошли по улице, которая спускалась к современному зданию на берегу озера. Усевшись на каменную скамейку, они стали есть и разговаривать. Кирстен объяснила, что здание называется «Монона-Террас»: в нем проводятся различные съезды и конференции. Спроектировал его Фрэнк Ллойд Райт. Джуди кивала, слушая рассказ Кирстен о городских достопримечательностях, и радовалась, что надела кроме блузки и длинной юбки еще и кофту. Небо было ясное, солнце светило, но с озера дул холодный ветерок.

Допив кофе, сестры вернулись на рынок и, влившись в ровный поток покупателей, стали двигаться против часовой стрелки от лотка к лотку. Кирстен то и дело останавливалась, чтобы взять что-нибудь для ужина, а Джуди неожиданно решила купить отцу цветов. Сгрузив покупки в машину, они пошли осматривать Капитолий. Глядя на озеро со смотровой площадки и вдыхая свежие запахи весны, Джуди пожалела, что не взяла с собой Стива и Эмили. Пока все шло так хорошо, что прежние опасения стали казаться ей глупыми.

Потом они с Кирстен отправились на Стейт-стрит посмотреть на витрины магазинов и на людей, а около полудня зашли в кафе. За сэндвичами разговор зашел о том, как Джуди попала из Вьетнама в Америку. Она рассказала то, что знала от матери, прибавив к этому крупицы собственных воспоминаний. Чтобы не задеть Кирстен, она умолчала о самом тяжелом: о том, как они с Тует ждали от Роберта Шарпельсена помощи, а получили только холодное письмо.

Когда Джуди дошла до переезда в Филадельфию, Кирстен восхищенно покачала головой:

– Твоя мама, наверное, удивительная женщина! Как ей удалось получить работу в больнице?

Джуди пожала плечами:

– Видимо, помог опыт, который она получила на военной базе. К тому же она всех поразила знанием языков. Вообще-то искали человека, владеющего испанским, но она убедила начальство, что тот, кто уже говорит на вьетнамском, английском и французском, испанский тоже выучит. И она его действительно выучила. Самостоятельно.

Джуди вспомнила, как вечерами они сидели рядышком за кухонным столом: сама она листала книжку с картинками, а мама штудировала учебник.

– По-английски, наверное, говорили солдаты в баре. А французский откуда?

– Вьетнам раньше был французской колонией… – начала Джуди и вдруг осеклась. – Постой. В каком еще баре?

– В том, где твоя мама работала.

У Джуди по спине пробежали мурашки.

– Что?

– Они же там встретились. В Сайгоне, в баре.

– Он сказал тебе, что они встретились в баре?

Кирстен, смутившись, кивнула.

– Моя мама была официанткой?

Кирстен кивнула еще раз. Ее щеки залились краской.

– Моя мать работала на военной базе в одной больнице с твоим отцом, – заговорила Джуди. Каждое ее слово звенело, как осколок льда. – Она была переводчиком. Помогала врачам, медсестрам и всем остальным. В бары она заходила только как посетительница, да и то крайне редко.

– Но он сказал… – замялась Кирстен, – он сказал мне…

– А даже если бы она действительно работала официанткой, какая разница? Кем бы она ни была, он полюбил ее настолько, что стал с нею жить.

– Жить? О чем ты говоришь?

Чувствуя, как кровь стучит в висках, Джуди остановила на Кирстен тяжелый взгляд и вдруг поняла.

– Он сказал тебе, что моя мать была для него девушкой на одну ночь? – На этот раз Кирстен даже кивнуть не смогла, но по ее лицу Джуди определила: так и есть. – Он солгал тебе, как солгал моей маме. Они прожили вместе больше двух лет. Он обещал жениться на ней и увезти ее в Америку. Когда однажды вечером он не вернулся домой с работы, мама позвонила в больницу, и знаешь, что ей там сказали? Роберт Шарпельсен еще утром отбыл в Штаты. Хотя отъезд был запланирован за несколько месяцев, маме он ни словом не обмолвился. Но она продолжала доверять ему и решила ехать за ним. Думала, он позаботится о ней. Точнее, о нас. Я родилась через месяц после его бегства. Мама надеялась, что, увидев ребенка, то есть меня, он все-таки на ней женится.

– Он не мог, – проговорила Кирстен сдавленным голосом. – Ты не понимаешь. Он не мог жениться на ней.

– Почему? Потому что она была официанткой? – резко произнесла Джуди. – Нет, это ты не понимаешь. Он воспользовался моей мамой, а потом бросил нас обеих и рванул сюда, чтобы найти себе новую жену. Белую. С которой не стыдно показаться на коктейльной вечеринке или пойти к соседям на барбекю. Вот такой человек твой отец.

– Нет. Нет, ты… Ты не понимаешь…

– Я прекрасно понимаю.

Джуди вдруг стало невыносимо смотреть на Кирстен. Видеть, как она, потеряв от услышанного дар речи, пытается переварить новую информацию. Джуди захотелось выскочить из кафе и помчаться в гостиницу, а оттуда в аэропорт. Однако улететь домой первым же самолетом было бы слишком просто. Какая-то сила удерживала ее на месте, заставляла смотреть и слушать. Ждать, что Кирстен сделает дальше.

Внезапно Джуди озарило. Она поняла: ей это нравится. Она получала мрачное удовлетворение, видя, как Роберт Шарпельсен падает в глазах собственной дочери. Его считали порядочным человеком, любящим отцом. Пускай же теперь все узнают, кто он на самом деле. А прежде всех об этом должна узнать девушка, которая заняла место, по праву принадлежавшее ей, Джуди.

Кирстен, вся красная, молчала, опустив блестящие от слез глаза. На Джуди нахлынуло раскаяние.

– Извини. Я не то хотела сказать.

– Ты хотела сказать именно то, – произнесла Кирстен, глубоко вздохнув. – Но тебе не все известно.

– Ты права, не все.

Вспомнив слова Эндрю, Джуди подумала о том, что Роберт был молодым человеком, которого в бурное время занесло в чужую страну. Его истории она действительно не знала. Вряд ли, конечно, он мог сказать что-то такое, что вызвало бы у нее сочувствие. В любом случае срывать злобу на сестре было неправильно.

– Извини.

– Все нормально, – ответила Кирстен, по-прежнему не глядя на нее, и, издав еще один долгий прерывистый вздох, затихла.

Они молча сидели, пока официант не начал убирать с их стола. Тогда они расплатились и вышли.

Джуди пожалела о том, что причинила Кирстен боль. Они ведь так хорошо общались, а теперь все рухнуло. По пути к машине она трижды пыталась завязать новый разговор, но Кирстен, видимо, была не в состоянии отвечать, и только когда они уже выезжали из гаража, спросила:

– Хочешь, чтобы я отвезла тебя обратно в отель?

Джуди бросила на нее быстрый взгляд.

– Мы разве не к тебе едем?

– Я подумала… может быть, ты уже не хочешь ехать ко мне, – сказала Кирстен, глядя прямо перед собой на улицу, запруженную машинами, среди которых сновали велосипедисты и пешеходы.

Сейчас она выглядела очень молодо, и Джуди вспомнила: «Я ведь старшая сестра. Я все это заварила, вывела Кирстен из равновесия, а теперь должна ее успокоить».

– Нет, давай не будем менять планы. Я прилетела сюда не затем, чтобы вернуться, не повидав твою семью. К тому, что не все пройдет гладко, нужно быть готовыми. Нельзя сдаваться, как только возникли первые трудности.

– Правильно, – ответила Кирстен, помолчав. Наконец-то оторвав взгляд от дороги, она умоляюще посмотрела на Джуди. – Поверь, я не хотела тебя обидеть. Если бы я могла взять те слова обратно…

Она покачала головой и повела машину дальше. Ее двухкомнатная квартирка располагалась на третьем этаже здания, построенного лет семьдесят назад на берегу одного из озер. Раньше здесь была насосная станция, поэтому в холле по-прежнему стояли три больших стальных насоса. Рассказав сестре об истории дома, Кирстен нарушила затянувшееся молчание. Входя в квартиру, она уже говорила почти так же оживленно, как прежде.

Они расположились на удобном диване в гостиной – уютной комнате с кирпичными стенами и скошенным потолком. За чаем Джуди наконец-то кое-что узнала о семье Шарпельсенов: об их доме на озере Мендота, о том, как трудно родителям было растить троих детей, о долгой и мучительной смерти жены Роберта от рака. По прошествии нескольких часов Джуди почувствовала, что новые родственники уже кажутся ей чуть менее чужими. Иногда Кирстен вдруг останавливалась, как будто собираясь с мыслями. О некоторых вещах она говорила туманно, видимо, боясь сказать лишнее. Джуди это не обижало: естественно, после случившегося девушка осторожничала. Им обеим не хотелось снова разжечь друг в друге злобу.

Когда наступил вечер, они пошли на кухню и приготовили большую миску салата из овощей, купленных утром на фермерском рынке. Пришла пора ехать к отцу.

В дороге Джуди чувствовала себя так, будто ее горло кто-то сжал в кулаке и сдавливал все сильнее. Они поехали сначала на запад, потом на север через лесистый район, застроенный большими коттеджами с маленькими участками. За деревьями сверкала на солнце вода: значит, они ехали вдоль озера. Кирстен остановилась у одного из современных домов на берегу.

– Приехали, – сказала она, выключая двигатель.

С грехом пополам отстегнув ремень, Джуди вылезла из машины и пошла за сестрой через гараж, который примыкал к дому. Кирстен открыла дверь. В кухне, куда они вошли, играла классическая музыка, пахло хлебом, соусом для барбекю, жареной кукурузой. Джуди застыла на пороге с букетом цветов в руках. Кирстен махнула ей, приглашая пройти. У буфета, спиной к ним, стояла женщина с такими же светлыми волосами, как у Кирстен, только вьющимися и слегка тронутыми сединой. Она доставала бокалы.

– Шэрон? – окликнула ее Кирстен, опустив миску с салатом на столешницу. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Шэрон обернулась. Как только она увидела гостью, радость на ее лице сменилась шоком. В ту же секунду Джуди поняла, что эта женщина старше не только Кирстен, но и ее самой. «Не может быть! – подумала она. – Если только не…»

– О боже! – воскликнула Шэрон. – Как ты могла?

– Имела полное право, – ответила Кирстен. – Она наша сестра.

– Как ты могла после того, что я тебе сказала? Ты совсем не думаешь о папе?

– Неужели ты не понимаешь? Именно о нем я и думаю. Потому и сделала это.

Джуди, остолбенев, переводила взгляд с одной сестры на другую.

– Вы не знали о моем приезде? – спросила она Шэрон.

Та сжала губы в жесткую линию и покачала головой. Джуди развернулась и зашагала к двери. Кирстен схватила ее за руку:

– Нет, подожди! Не уезжай!

– При таких обстоятельствах я остаться не могу.

Теперь стало понятно, почему младшая сестра так уклончиво отвечала на вопросы об остальных родственниках.

– Пожалуйста, Джуди! Я знаю, что поступила неправильно, но у меня просто не было выбора. Не уходи!

– Действительно, раз уж вы здесь, почему бы не остаться? – Шэрон резко открыла выдвижной ящик и выгребла из него столовое серебро. – Почему бы все не разрушить? Не доконать нашего отца?

– Прекрати, – прервала ее Кирстен.

– Как ты смеешь говорить мне «прекрати», после того, что ты натворила?! – Шмякнув вилки и ножи на стол, Шэрон направила взгляд на Джуди. – Как вы посмели явиться в такой момент? Вы не понимаете, каково ему будет?

– Я пришла, потому что меня пригласили.

Шэрон засмеялась, как будто залаяла, и опять принялась выдвигать и захлопывать ящики. В кухню вприпрыжку вбежали два мальчика. Увидев Джуди, они резко затормозили и стали с любопытством ее разглядывать.

– Здрасте, – сказал старший (на вид лет двенадцати), – вы кто?

– Ваша тетя Джуди, – ответила Кирстен, прежде чем Джуди успела опомниться.

– Правда? – спросил мальчик помладше.

Кирстен кивнула, однако Шэрон, подскочив к детям и сунув им в руки столовые приборы, отрезала:

– Нет, не правда. Идите, накрывайте на стол.

– Мама… – запротестовал старший, бросив взгляд на Джуди.

– Быстро!

Шэрон схватила мальчишек за плечи и, развернув, вывела из кузни. Когда она ушла, Джуди повернулась к Кирстен.

– Я не останусь. Не могу.

– Хотя бы только повидай Дэниела и папу, – умоляюще проговорила Кирстен. – Пожалуйста, ты же за этим сюда ехала!

Действительно, зачем она сюда ехала? Видимо, затем, чтобы узнать, что одна сестра ее обманула, а другая даже видеть не хочет. Более того, теперь она поняла, почему Роберт не женился на Тует. Кирстен правильно сказала: не мог. Шэрон старше Джуди, Дэниел, вероятно, тоже. В одно мгновение дочь обманутой первой жены превратилась в дочь любовницы. Это многое изменило.

– Пожалуйста, – повторила Кирстен.

Джуди сделала судорожный вдох. Она была в полном оцепенении, но все-таки кивнула. Кирстен взяла ее за руку и повела по коридору туда, откуда доносилась музыка. Они вошли в гостиную. Мужчина примерно того же возраста, что и Джуди, разговаривал с другим мужчиной, на несколько лет старше. Стереосистема заглушала их голоса. В другом конце комнаты сидел старик, седой и дряхлый. Он неподвижно смотрел в окно, как будто никого вокруг себя не замечая.

Когда Кирстен ввела в комнату Джуди, молодые мужчины замолчали.

– Дэниел, – твердо сказала она тому, кто был помладше, – это наша сестра Джуди.

От его лица отхлынула кровь.

– Э-э… Привет… Здравствуйте, – пробормотал он, запинаясь, и встал, чтобы пожать Джуди руку.

Видимо, захотев что-нибудь сказать и не придумав что, он открыл и закрыл рот. Не дав ему прийти в себя, Кирстен потащила Джуди к старику.

– Кирстен, не надо! – сказал Дэниел, только теперь обретя дар речи. – Отец сегодня плохо себя чувствует.

Младшая сестра развернулась.

– А когда он в последний раз чувствовал себя хорошо? Мы оба прекрасно знаем, что лучше ему уже не будет.

Подводя Джуди к отцу, она замедлила шаги. Старик не пошевелился.

– Папа? – мягко произнесла Кирстен и положила руку ему на колено, опустившись на пол.

На щеке старика напряглась и расслабилась мышца, но он продолжал смотреть в окно. Кирстен подалась в сторону, чтобы войти в поле его зрения.

– Папа? К тебе кое-кто пришел.

Он моргнул. Младшая дочь улыбнулась и указала на Джуди, которая инстинктивно опустилась рядом с ней и попыталась вручить отцу цветы. Он не взял. Тогда она положила их ему на колени. Старик медленно перевел взгляд с Кирстен на букет, а потом на Джуди и недоумевающе нахмурил лоб. На лице отразилось напряжение: он старался сфокусироваться на отдаленно знакомых чертах, старался вспомнить их.

– Тует? – наконец произнес он, ощупью пытаясь найти руку Джуди.

Ее мгновенно захлестнула волна боли и тоски.

– Нет, папа, – мягко сказала Кирстен. – Это Джуди, дочь Тует. Твоя дочь.

Было ясно, что старик не понял слов, если вообще слышал их. Джуди протянула ему обе руки. Его кожа, под которой торчали кости, была сухой, как тонкая бумага.

– Тует, – повторил он.

Джуди захотелось заплакать в голос. Не в силах что-нибудь сказать, она сжала руку старика и поднялась. В глазах стало мутно от слез. Она выскочила из комнаты и поспешила обратно в кухню, не оборачиваясь на зов Кирстен. Вылетев из дома, Джуди побежала по узкой дороге, петлявшей среди деревьев, и сбавила темп, только когда очутилась на широкой улице. Она продолжала идти, пока ей не удалось поймать такси до гостиницы.

В памяти телефона было два сообщения: одно от Стива, другое от Кирстен. Стиву Джуди перезвонила, но у него включился автоответчик. Она сказала: «Это кошмар. Зря я приехала. Прилечу домой уже завтра. Не перезванивай: я отключаю телефон, чтобы Кирстен меня не доставала».

Спать было еще рано, но Джуди плотно задернула тяжелые шторы, выключила свет, надела пижаму и легла. В постели она думала о том, как перевернулся ее мир. Сейчас было бы естественно заплакать, а ей почему-то уже не плакалось. Заснуть удалось только через несколько часов.

Утром Джуди не помнила своих снов, но поднялась она с тяжелым болезненным чувством и такая усталая, будто целую ночь не смыкала глаз. О том, чтобы провести день с Шарпельсенами, как планировалось, теперь не могло быть и речи. Поэтому Джуди позвонила в авиакомпанию и договорилась о замене рейса на более ранний. Собрав вещи, она сдала ключ от номера, вызвала из холла такси и вышла, решив подождать на улице.

Прямо у входа в гостиницу была припаркована машина Кирстен. Сама Кирстен стояла, прислонившись к дверце. Увидев Джуди, она выпрямилась.

– Привет.

Джуди заставила себя успокоиться и ответила:

– Привет.

– Я так и подумала, что ты захочешь уехать раньше.

– Не вижу смысла оставаться.

Кирстен кивнула и открыла дверцу.

– Я отвезу тебя в аэропорт.

– За мной приедет такси.

Будто не услышав ее слов, Кирстен обошла машину, открыла багажник и, не глядя на Джуди, взяла у нее из рук одежный чехол. Джуди со вздохом села в салон.

Они молча проехали лесистый район, где стоял дом их отца, потом центр города и перешеек. Только остановившись возле терминала аэропорта, Кирстен заговорила:

– Мне очень жаль. Я не хотела, чтобы так получилось.

– Знаю.

Джуди отстегнулась и вышла из машины.

– Мы еще когда-нибудь встретимся? – спросила Кирстен, открывая багажник.

– Не знаю.

Джуди взяла одежный чехол и поставила его на асфальт.

– Можно я буду тебе писать?

Джуди пожала плечами.

– Если напишу, ответишь?

Девушка произнесла это с таким отчаянием в голосе, что ее старшая сестра смягчилась.

– Конечно, отвечу.

Увидев, с каким облегчением Кирстен вздохнула, Джуди внезапно поняла: они видятся не в последний раз. Они сестры. Даже если другие Шарпельсены предпочитают, чтобы побочная родственница навсегда исчезла, Кирстен может стать ее подругой.

Они обнялись, условившись скоро созвониться. Джуди взяла багаж и одна направилась к зданию аэропорта. При входе ждала Шэрон. Джуди подошла, поставила сумки на пол и выжидающе на нее посмотрела. Она неуверенно улыбнулась.

– Я знала, что встречу вас здесь. Это самый ранний рейс, а вам, наверное, не терпится поскорей унести от нас ноги.

Джуди не была уверена, как лучше ответить, и потому промолчала.

– Извините за вчерашнее. Это была не ваша вина. Мы вас вообще ни в чем не виним.

– Я бы не приехала, если бы могла предположить, что Кирстен вам не сказала.

– Понимаю. – Шэрон на секунду отвернулась и заговорила снова: – Поверьте, когда вы вошли, я просто растерялась. О вашем существовании я знала давно. Моя мама тоже. Отец хотел забрать вас с вашей мамой в Америку, но моя мать ему запретила. Она считала, будто поддерживать с вами отношения – это то же самое, что фланировать с любовницей на глазах у жены. Она не понимала, она не могла знать…

Джуди дотронулась до руки Шэрон.

– Все в порядке.

– Может, останетесь? Я была бы рада с вами поговорить.

– Не могу, – Джуди неловко махнула в сторону выхода на посадку, – я уже поменяла рейс и…

– Конечно. Понимаю.

– Но… – Джуди задумалась, – может быть, когда-нибудь попробуем еще раз.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Я на это надеюсь, – ответила Шэрон и, пожав сестре руку, зашагала прочь.

Джуди смотрела ей вслед, пока она не исчезла за поворотом. Потом нашла место, села и стала ждать начала посадки.

* * *

Джуди выбрала зеленый цвет – цвет покинутой родины, которую она не помнила. Еще голубой – цвет неба над домом, который она обрела. Сначала с матерью и отчимом в Филадельфии, потом с мужем и ребенком в Уотерфорде, а также с друзьями в поместье Элм-Крик. Золотистая ткань символизировала свет солнца и свет истины.

Зная, что неожиданные повороты могут не только пугать, но и делать человека мудрее, Джуди решила поставить свою рамку на угол. Но в отличие от Дианы она не могла использовать большие монолитные треугольники – по крайней мере, теперь, когда в ее жизни творилась такая сумятица. Когда-нибудь порядок восстановится, и ощущение целостности вернется, но пока вместо сплошных треугольников Джуди использовала половинки звездообразных морских компасов. Она выбрала эту фигуру, думая обо всех путешествиях, которые уже совершила и которые еще совершит. Она знала: о странствии нельзя судить по первому шагу: иногда дорога, казавшаяся верной, уводит в ложном направлении, но не реже бывает и так, что, упорно следуя по трудной тропе, человек достигает важной цели. Вероятно, награда, ожидающая странника, окупит тяготы пути.


Глава 9

Кэрол с восхищением наблюдала за тем, как идет работа над «Каруселью». Ей самой тоже хотелось пришить к нему рамку. Каждый раз, когда лоскутный квадрат переходил из рук в руки, она успокаивала себя: «Правильно, что мне не предложили поучаствовать. Я шью еще недостаточно хорошо и, поскольку не хочу все испортить, в любом случае не согласилась бы». Тем не менее ей было жаль, что это решение приняли без нее. Она, как всегда, оказалась лишней. Стоя за пределами дружеского круга, мечтала о том, чтобы ее пригласили войти.

Правда, все вели себя приветливо: Сильвия проявляла доброту и радушие, да и остальные женщины были дружелюбны. Кроме Сары. Та держалась так враждебно, так явно тяготилась присутствием матери, что место, которое она считала своим домом, не могло стать домом и для Кэрол. Все получилось совсем не так, как Сильвия обещала несколько месяцев назад, зимним утром, во время их телефонного разговора. Сильвию Кэрол не винила: пожилая женщина сделала все, что могла. И гораздо больше, чем можно было бы попросить. Видимо, пришло время оставить эту затею. Кэрол уедет туда, где ее ждет работа и пустой дом, Сара тоже вернется к привычной жизни. Со своей матерью Кэрол ладила плохо. С чего ждать, что ее отношения с собственной дочерью будут лучше?

Сара в ней не нуждается ни как в советчице, ни как в утешительнице, на чьем плече можно поплакать, ни тем более как в друге. Кэрол уедет из Уотерфорда с чистой совестью, зная, что дочь в надежных руках. Даже если ее опасения оправдаются и замужество Сары окажется неудачным, мастерицы Элм-Крика обязательно поддержат подругу, а она, Кэрол, будет дочери только в тягость. Если с Мэттом выйдет так, как она в свое время предупреждала, Сара возненавидит ее. Не поверит, что она была бы искренне рада ошибиться. Кэрол очень хотела пробудить в себе симпатию к Мэтту, несмотря на скромность его целей и сходство с ее собственным мужем, которое, похоже, замечала она одна. В нем она увидела еще одного мужчину, лишенного шарма, зато трудолюбивого, надежного и твердо знающего, что хорошо, а что плохо. Он и от других будет любой ценой добиваться, чтобы они соблюдали правила. Долго ли такой мужчина, как Мэтт, может быть интересен такой женщине, как Сара? Какой расплаты он от нее потребует, если она изменит ему? А если по прошествии лет Сара овдовеет, научится ли она видеть в своем вдовстве некоторое облегчение, примирится ли с ним, как примирилась ее мать?

Друзья, наверное, помогли бы Кэрол легче пережить тяжелый период после смерти Кевина. Но, за исключением пары лет перед замужеством, у нее никогда не было ни большой дружеской компании, такой, как у Сары, ни даже единственной близкой подруги. Слишком замкнутая, слишком уязвимая, она превратилась в книжного червя. Она слишком отчетливо видела, что жизнь не такая, какой должна быть, но исправить это не могла и потому чувствовала себя беспомощной. Жить в мире вымышленных историй казалось ей проще и безопасней, чем менять собственный мир.

Кэрол была поздним ребенком, нежданным и нежеланным. Мать встретила ее появление стоически, а отец дал понять, что ему не улыбается кормить еще одно существо, которое к тому же не удосужилось родиться мальчиком. Он хотел двоих парней, и они у него уже были. Он бы еще смирился с третьим сыном, но не с дочерью. Она будет высасывать из него все соки, ничего не давая взамен. До тех пор, по крайней мере, пока не подрастет настолько, чтобы помогать матери по хозяйству.

Поскольку к тому времени, когда Кэрол пошла в детский сад, братья уже уехали в колледж, она росла как единственный ребенок в семье, но не пользовалась соответствующими привилегиями и не чувствовала себя центром вселенной. Ее лучшими подругами были Лора Инглз[6], Нэнси Дрю[7] и другие героини, которые сталкивались с невероятными трудностями и неизменно их преодолевали. Кэрол хотелось стать такой же умной и смелой, хотелось войти в книжный мир и жить там, помогая крестьянам убирать хлеб или расследуя загадочные преступления вместе с Бесс и Джорджем. Засыпая, она выдумывала истории о местах и людях из прочитанных книг, вплетая в эти истории себя. Она была младшей сестрой Нэнси: ее взяли в заложники, но отец-адвокат вовремя пришел на помощь. Еще она была кузиной Лоры: приехала из Миннесоты и скручивала сено в тугие пучки, чтобы растопить ими камин в зимнюю стужу. В собственном воображении Кэрол могла быть кем угодно и потому рано полюбила темноту.

Немного повзрослев, она поняла, что если забраться в книжку нельзя, то выбраться из холодного родительского дома можно. Она могла, она должна была это сделать. Братья после колледжа нашли работу в других городах и теперь лишь изредка приезжали в гости. Кэрол поняла, что нужно хорошо учиться, и тогда она повторит их успех. Учителя хвалили ее за старательность, но советовали почаще улыбаться и играть на переменах с другими детьми, а не сидеть, уткнувшись носом в книжку.

В старших классах преподаватель английского языка обратил внимание на тихую бледную девушку с темными волосами и большими глазами, которая писала такие умные сочинения. Он стал рекомендовать ей книги: классическую литературу и произведения современных авторов, – и ее мир расширился. Она стала доверять этому учителю, как никому другому, а он ободрял ее. Он даже сказал, что она, если будет так же стараться, сможет получить стипендию на частичную оплату обучения в колледже. Эти слова вызвали у Кэрол смешанные чувства: стипендия ничем ей не поможет, если родители откажутся вносить остальные деньги. Они отправили в колледж сыновей, но будущее Кэрол никогда не обсуждалось. Она стала заниматься еще усерднее, чтобы ее приняли вообще бесплатно. Поскольку родители могли попытаться ее остановить, она не говорила им о своих планах.

Летом перед последним школьным учебным годом Кэрол откладывала деньги, которые получала как няня, и то немногое, что мать давала ей на одежду. Удалось скопить сумму, необходимую для подачи заявления в колледж. Пламенно молясь, она отправила документы.

Ответ, полученный несколько месяцев спустя, одновременно обрадовал и испугал Кэрол. Ее приняли в Мичиганский университет, но стипендия, которую ей предложили, не оправдывала даже самых скромных ожиданий. Конечно, работа в кампусе и крошечные сбережения немного меняли дело, но без помощи родителей было однозначно не обойтись.

В течение недели Кэрол собиралась с духом. Учитель английского помог ей продумать, что она скажет. Сразу после ужина, прежде чем мать кивком подозвала бы ее мыть посуду, а отец ушел бы в гостиную читать газету, Кэрол достала письмо и объявила, что ее приняли в колледж. Мама была, по-видимому, приятно удивлена, но отец нахмурился.

– Это зачем же тебе ехать в колледж?

Кэрол выдала заученный ответ:

– Продолжать учиться, совершенствовать себя. С высшим образованием я смогу хорошо зарабатывать.

– То есть ты хочешь работать?

Кэрол кивнула.

– Твоя мать не работает и в колледже не училась. А ты, по-твоему, лучше нее?

Кэрол подумала о том, как жила ее мама. Несколько десятков лет эта женщина только и делала, что обслуживала мужа: готовила, убирала, стирала, шила. Родители были одного возраста, но мать выглядела на десять лет старше.

– Нет. Конечно нет. Но я хочу жить по-другому.

Отец покачал головой.

– Ты не представляешь, каково тебе там будет. В колледже учатся умные ребята, такие как твои братья. Ты не сможешь с ними тягаться.

Эти слова уязвили Кэрол, но она не подала виду.

– В классе я вторая по количеству набранных баллов. Думаю, я справлюсь. Не говорю, что будет легко, но мои учителя в меня верят.

– Обучение стоит денег.

– Не таких больших, как ты думаешь.

И она стала рассказывать отцу про стипендию, при этом слишком нервничая, чтобы на него смотреть. Он прервал ее:

– Отправить девчонку в колледж – все равно что выбросить деньги на ветер. Если я заплачу за эту твою прихоть, ты станешь красивее? Или это отучит тебя сидеть сложа руки? Или тебе легче будет найти мужа? Да ни один мужчина не захочет жениться на женщине, которую считает умнее себя!

У Кэрол стало кисло во рту. Мать тронула отца за руку и мягко сказала:

– А вдруг она не выйдет замуж?

Они оба посмотрели на нее, и Кэрол сжалась под их взглядами. Она догадывалась, о чем родители думают: не было никакой уверенности в том, что кто-нибудь возьмет у них эту невзрачную мышку, а содержать ее вечно они не смогут. Значит, ей придется самой зарабатывать себе на хлеб.

Кэрол разрывалась между стыдом и надеждой. Она знала, что внешность у нее самая заурядная и вряд ли ее кто-нибудь полюбит. Но не это ее волновало, и не из-за этого она стремилась в колледж. Ей просто очень хотелось получить образование. Зачем и как было уже не столь важно.

Отец тяжело вздохнул:

– Ну и сколько это будет стоить?

Кэрол молча подала ему письмо. Он угрюмо пробежал листок глазами.

– В колледже много хороших молодых людей, – сказала мать.

Отец положил письмо.

– Ладно. Думаю, мы потянем. Поезжай.

От облегчения и благодарности Кэрол чуть не заплакала.

– Спасибо! – прочувствованно сказала она.

– И кем же ты будешь? Секретаршей? Медсестрой? – Он ухмыльнулся, посмотрев на жену. – На какие вообще факультеты берут девушек?

– Я собираюсь изучать литературу, – сказала Кэрол.

Она мечтала, что однажды станет профессором и будет жить той жизнью, о которой рассказывал учитель английского: часами просиживать в старых библиотеках, обсуждать великие произведения с увлеченными студентами, иметь собственный кабинет в университетском здании, увитом плющом, писать там и читать сколько душе угодно.

Отец сдвинул густые брови.

– Не на мои деньги! Ты будешь учиться чему-нибудь дельному: печатать на машинке или ухаживать за больными.

– Разве литература – это не дельно? – проговорила Кэрол, с волнением глядя то на отца, то на мать. – Я буду учиться, пока не получу докторскую степень. Я стану профессором.

– И сколько лет на это уйдет?

– Я… я не знаю.

– Она не знает! – повторил отец, обращаясь к матери, а потом, резко повернувшись к Кэрол, отрезал: – Ты получишь на обучение столько же, сколько получили твои братья. Не больше.

– Тебе не придется платить. Я получу стипендию…

– Как в этот раз? – Отодвинув свой стул с такой силой, что солонка опрокинулась, отец поднялся и направил на Кэрол указательный палец. – Ты будешь медсестрой или секретаршей. Точка.

Она вспыхнула.

– Чтобы быть секретаршей, не надо учиться в университете!

Отец с силой ударил ее по лицу. Мать охнула. Кэрол сжала зубы, подавляя крик боли, и, медленно повернув голову, посмотрела отцу в глаза. Он ударил опять, еще сильнее. Она едва не упала со стула.

– Значит, будешь медсестрой. Или никем.

У Кэрол поплыло в глазах. Она даже не увидела, как отец вышел из комнаты. Пытаясь прийти в себя, она услышала шум включенной воды. Через секунду мать подошла и, приложив к ее щеке холодное влажное полотенце, пробормотала:

– Не надо было тебе его сердить. Знаешь ведь, как он устает на работе. Он же сказал: «Поезжай». Если бы ты просто поблагодарила и оставила…

Взяв полотенце, Кэрол отмахнулась от матери. Она злилась, что та не защитила ее, а теперь еще и упрекает. Мечты об академической карьере убегали сквозь пальцы, как крупинки соли, которую отец просыпал на желтую клетчатую скатерть. «Хорошо, – с горечью подумала Кэрол. – Медсестрой так медсестрой. Я готова стать кем угодно, лишь бы отсюда выбраться».

Если бы ее мечта не была разрушена, вероятно, сейчас она жила бы как Гвен Салливан – преподаватель американской истории и культуры в Уотерфордском колледже, член «Лоскутной мастерской Элм-Крика», мать любящей дочери, женщина, имеющая много друзей. Возможно, если бы все сложилось так, как Кэрол хотела, она тоже сегодня вела бы мастер-класс перед заинтересованной аудиторией и ждала бы, когда настанет ее очередь украшать «Карусель».

Кэрол не столько завидовала Гвен, сколько восхищалась ею. Умом и уверенностью в себе она напоминала ей героинь любимых детских книг. Кэрол посещала все занятия, которые Гвен проводила, даже если программа повторялась. Когда ее попросили помогать новичкам, она так обрадовалась, что чуть не забыла сказать «да». Наблюдая, как Диана ходит от стола к столу и дает женщинам советы, Кэрол стала делать то же самое. К счастью, рядом не было Сары, которая закатила бы глаза и фыркнула бы: мол, еще вчера не умела держать в руках иголку, а уже учишь других!

К концу занятия пришла Джуди. Она помогла коллегам подготовить зал к следующему утреннему занятию.

– Как съездила? – спросила Диана, и Кэрол пожалела, что до сих пор не задала этот вопрос сама.

Джуди попыталась улыбнуться.

– Я думала, там кругом коровы, а не увидела ни одной.

Гвен обняла ее за плечи.

– А если серьезно?

Джуди рассказала. Кэрол слушала с большим сочувствием. Враждебность старшей сестры, заторможенность отца… И как только Джуди смогла пережить такое разочарование после надежд, которые вселило в нее письмо Кирстен?

– Что же ты собираешься делать? – спросила Гвен.

– Не знаю. – Джуди села на край возвышения для оркестра и подперла подбородок руками. – С одной стороны, я понимаю, что надо подождать, когда Кирстен сделает следующий шаг, с другой – мне хочется просто стереть эту поездку из памяти.

– Я тебя понимаю, – сказала Диана.

Джуди улыбнулась уголком рта. Кэрол захотела сказать ей что-нибудь утешительное, но не нашла нужных слов и решила просто приобнять ее. Джуди так прижалась к Кэрол, что та поняла: слова и не нужны.

– Выходные все-таки не пропали даром, – сказала Джуди, вздохнув, и полезла в свою сумку с рукоделием. – Рамку я закончила.

– Дай-ка посмотреть, – сказала Гвен, разворачивая одеяло.

Джуди сделала зубчатый рисунок, но использовала не цельные треугольники, как Диана, а нечто напоминающее компасы или солнышки. Они веерообразно располагались на каждой стороне, и самые длинные лучи, центральные, почти доставали до углов. Каждый луч был разделен вдоль на две половины: темную и светлую. Это создавало иллюзию объема, трехмерности. Кончики были идеально острыми, а швы ровными и гладкими.

– Потрясающе! – воскликнула Диана, высказав то, что подумала и Кэрол. – Может быть, увидев это, любители швейных машинок все-таки поймут, насколько лучше ручная работа!

Гвен хотела возразить, когда в другом конце зала открылась дверь. На пороге стояла Сильвия в голубом платье, белой шляпке и с сумочкой в руках.

– Скорее! – прошептала Диана, но Джуди уже сворачивала одеяло.

Убрать его в мешок она не успела. Пришлось спрятать за спину. Приняв невозмутимый вид, женщины поприветствовали Сильвию.

– Вы тут, я смотрю, что-то затеваете, – сказала она, с прищуром глядя на них. – Сами скажете или мне угадать?

– Ничего мы не затеваем! – ответила Диана. – Просто прибираемся после мастер-класса Гвен.

– Гм… – Сильвия оглядела чистые столы и тщательно подметенный пол. – По-моему, тут уже достаточно прибрано.

Заерзав под направленным на нее пристальным взглядом, Кэрол пробормотала:

– Если честно… мы готовим сюрприз…

– Для выпускного Саммер, – прервала ее Гвен.

– Ясно. Дело хорошее. А что это?

Джуди посмотрела на Сильвию, словно извиняясь, и ответила:

– Если мы скажем…

– Будет уже не сюрприз. Понимаю. – Сильвия поправила шляпку. – Кстати, о выпускном Саммер. Мы с Эндрю едем в город, чтобы купить украшения для интерьера. К ужину вернемся.

Диана подняла брови.

– Вы с Эндрю? У вас официальное первое свидание?

– Никакое это не свидание. Мы едем по делам.

– А по-моему, очень похоже на свидание, – сказала Диана.

– Ну и бог с тобой! Мне-то что? Я вообще не вас искала, четырех хулиганок, а Сару. Чтобы нам с Эндрю не ездить по городу в его доме на колесах, я хотела позаимствовать ее машину.

– Возьмите мою, – предложила Кэрол, подходя к столу, на котором оставила сумочку.

– А это точно для вас не проблема?

– Я буду только рада.

И она передала Сильвии ключи. Женщины из «Лоскутной мастерской» всегда выручали друг друга. Одолжив свою машину хозяйке Элм-Крика, Кэрол сильнее почувствовала свою причастность к их кружку. Да и сама Сильвия ей в этом помогла, сказав именно «четыре хулиганки», а не «три хулиганки и Кэрол». Ласковое ругательство вовсе не обидело мать Сары, а скорее наоборот, поскольку оно уравняло ее с другими членами группы.

– Приятного вечера, – сказала Джуди, когда Сильвия собралась уходить.

– Не теряйте голову! – добавила Диана.

Сильвия смерила их сердитым взглядом.

– Это не свидание.

Не дав им возможности возразить, она вышла еще энергичнее, чем вошла. Женщины с облегчением вздохнули, и Джуди убрала из-за спины руки, в которых до сих пор прятала «Карусель».

– Готова поспорить: у нашей Сильвии есть встроенный лоскутный радар, – пошутила Диана. – За сто шагов чует, если где-то шьют одеяло, и идет туда.

Гвен взяла сверток у Джуди.

– Нам недолго осталось секретничать. Я доделаю последнюю рамку, Агнесс – центр, и можем стегать.

Кэрол понадеялась, что хотя бы в этом мастерицы позволят ей поучаствовать. Когда все разошлись, она направилась в свою комнату, которая находилась на втором этаже рядом с библиотекой. Поднимаясь по лестнице, Кэрол подумала о предстоящем празднике Саммер и попыталась вспомнить, когда в последний раз устраивала вечеринку для своей дочери. Свадьбу они с Мэттом организовали и оплатили самостоятельно. Получение университетского диплома Сара, наверное, отметила с друзьями. Мать она, во всяком случае, не пригласила. Поняв, что не отпраздновала вместе с дочерью главных событий ее жизни, Кэрол почувствовала легкий укол совести, но успокоилась, вспомнив Сарин выпуск из школы. По этому случаю она устроила грандиозное торжество, хотя по числу набранных баллов Сара была не первой, не второй и даже не десятой в классе, чем разочаровала мать. Ведь при своих способностях девочка стала бы лучшей в школе, если бы тратила на учебу столько же времени, сколько на общение. Будь она потрудолюбивее, ее могли бы бесплатно принять куда угодно: в Гарвард, Йель или в одну из «Семи сестер»[8]. Но Сара вполне удовольствовалась поступлением в государственный университет, как всегда довольствовалась получением хороших оценок, хотя могла бы получать отличные. Она пренебрегала возможностями, которым мать в ее возрасте могла бы только позавидовать.

Для Кэрол вечеринки в честь выпуска никто не устроил: ни родители, по-прежнему огорченные тем, что она решила уехать учиться, ни друзья – их у нее просто не было. Это событие прошло бы вовсе не замеченным, если бы не официальное мероприятие в самой школе (туда отец с матерью все-таки пришли) и не доброта преподавателя английского. В последний день занятий он подарил любимой ученице три книги: алфавитный словарь, словарь-тезаурус[9] и полное собрание сочинений Шекспира в одном большом томе с кожаным переплетом и золотым обрезом. Сердце Кэрол восторженно забилось, когда она прочла дарственную надпись: «Это поможет вам в достижении любой цели. Поздравляю с успехом, и пусть он станет для вас первым из множества!» Девушка растрогалась до слез. Только он, ее учитель английского, знал, как тяжело ей было пожертвовать одной половиной своей мечты, чтобы спасти вторую. Если бы только она осмелилась противостоять родителям… Но она не осмелилась и решила, что стать медсестрой все-таки лучше, чем сидеть дома и ждать маловероятного – предложения руки и сердца от подходящего молодого человека. Пускай отец увидит: она далеко не так глупа и не так бесполезна, как он о ней думал. Она станет лучшей студенткой курса, чего бы ей это ни стоило.

Кэрол стала ею, но насладиться своим триумфом не смогла. Во время последнего семестра отец умер от сердечного приступа. Однако даже если бы он дожил до церемонии вручения дипломов, он не прочел бы на лице дочери ни радости, ни сожалений. Жизнь в его доме научила ее скрывать свои чувства. Но в глубине, под ровной поверхностью, эмоции бушевали. Нет, Кэрол никогда не желала отцу смерти. Даже когда он ее бил. Но раз уж он умер, то почему теперь, а не на несколько лет раньше? Тогда она выбрала бы для себя тот путь, какой хотела. От этих мыслей ей было стыдно, но заглушить их она не могла.

После колледжа Кэрол устроилась в больницу в Лансинге, где почти случайно впервые в жизни нашла друзей. Она и еще две медсестры сообща пытались приспособиться к непомерным требованиям, которые к ним предъявлялись, и на почве общих проблем выросла дружба. Как минимум раз в неделю девушки вместе ходили в кино или по магазинам. А однажды пошли в боулинг, где три молодых человека пригласили их выпить. Шепотом посовещавшись, они согласились. Кэрол расхрабрилась настолько, что пила не меньше подруг и громко смеялась – почти как они. Еще никогда она так не веселилась. А на следующий день девушки заявили, будто один из парней весь вечер не сводил с нее глаз. Ей было приятно, но она не поверила. Она даже не запомнила фамилию Кевина. Гораздо больше ей понравился его темноволосый друг, который приобнял ее, когда парни провожали девушек до автобусной остановки. Этот молодой человек, юрист, был обаятелен и начитан. Кэрол больше бы обрадовалась, если бы он, а не Кевин Мэллори зашел на неделе к ней в больницу, чтобы пригласить ее на обед.

Она приняла приглашение и в тот раз, и в следующий. Поняв, что за ней ухаживают, она почувствовала приятное удивление – только и всего. Через год он сделал ей предложение. Если бы не его серьезное лицо, она бы рассмеялась.

– Я буду хорошим мужем, – сказал Кевин. – Обеспечу тебя. Тебе не придется больше работать. Я тебя люблю и хочу, чтобы мы были вместе.

Кэрол посмотрела на него в недоумении. Он ее любит? Да они едва знакомы! Она принялась копаться в себе, думая, что, может быть, влюбилась в него, сама того не заметив. Но нет. Она почти в этом не сомневалась. Кевин был хорошим, добрым человеком, и Кэрол испытывала к нему симпатию, однако страсть не захлестывала ее, когда она на него смотрела. Когда он неуклюже целовал ее на прощание, она чувствовала только прикосновение его рта – никакого особого тепла, никаких электрических искр, о которых рассказывали подруги. И все-таки Кевин нравился Кэрол, и она знала, что он ее не обидит. А идти по жизни одной женщине тяжело.

– Мне нужно подумать, – ответила она.

Он нехотя кивнул.

– Думай сколько пожелаешь. Если придется, я готов ждать всю жизнь.

Кэрол поняла, что это гипербола, и на всякий случай решила обнадежить Кевина поцелуем. Он с радостью ответил на него, почувствовав облегчение, оттого что сразу же не получил решительный отказ.

По мнению подруг, Кевин был скучноват для бойфренда, но для мужа, пожалуй, в самый раз: не уродливый, с хорошим заработком. Самой горячей сторонницей Кевина оказалась мать Кэрол, никогда его не видевшая: «Соглашайся, – сказала она дочери, когда та позвонила домой, в городок на севере штата Мичиган, откуда благополучно сбежала. – Более подходящего мужа ты можешь и не найти». Кэрол вынуждена была признать правдивость этих слов и при следующей же встрече с Кевином сказала ему, что выйдет за него.

Когда страховая компания, где он работал, перевела его в Пенсильванию, Кэрол пришлось оставить работу и подруг, которые в кои-то веки у нее появились. Молодые супруги стали жить в Питтсбурге, в четырехкомнатном доме. Через несколько месяцев после переезда родилась Сара. Мать приехала к Кэрол еще до родов (та тяжело переносила беременность и должна была соблюдать постельный режим), а потом осталась помогать в уходе за ребенком. В ту пору молодая мама чувствовала себя так, будто ее окутывает густое облако необъяснимого отчаяния. Рождение малышки почему-то принесло ей мало радости. Иногда она просыпалась среди ночи в слезах, а иногда вообще не могла заснуть: мерила шагами темную гостиную и курила сигарету за сигаретой. Кэрол не понимала, что ее мучит, и ненавидела себя за это. Казалось бы, у нее было все, о чем она мечтала: образование, уютный дом, любящий муж, очаровательный ребенок, у которого будет все, все, чего ей самой недоставало. Почему Кэрол не радовалась? Свои любимые книги она забросила. Если бы не мать, забросила бы и все другое: готовку, стирку, уборку, даже Сару. Когда ей приносили девочку, она ее кормила, но в остальное время просто лежала в кровати или сидела в саду наедине со своими мыслями. Через несколько недель после родов новоиспеченная бабушка научила Кэрол купать и пеленать младенца. Постепенно, благодаря ее мягкой настойчивости, у молодой матери возник интерес к ребенку. Сквозь туман пробился тонкий лучик света. Кэрол не нашла подходящих слов для выражения благодарности, но именно в ту пору она поняла, как сильно любит свою маму.

Ну а Кевин вскоре после завтрака уходил в офис, и до вечера Кэрол его не видела. По возвращении он спрашивал ее, как прошел день, слушал, кивая (правда, рассказать ей обычно было нечего), нежно целовал, а потом, тихонько перекинувшись парой слов с тещей, шел к Саре и играл с малышкой до ужина. Кэрол хотелось сказать матери и мужу, что ей неприятно, когда о ней шепчутся у нее за спиной, но сил для жалоб не было.

Однажды, когда Саре уже исполнилось три месяца, Кэрол приснился сон. Она сидела на кухне в доме своих родителей, не в состоянии прикоснуться к тарелке, которую поставила перед ней мать. За окном лил дождь, гром грохотал так, что тряслись стены. Отец нахмурился и сказал: «Ты не заслуживаешь этого младенца, раз не можешь о нем позаботиться». Вдруг Кэрол услышала тихий плач, доносящийся с улицы: Сара, напуганная и беспомощная, одна лежала под дождем. Кэрол выбежала, стала искать ребенка, но струи воды били ей в лицо, и она ничего не видела. Она пыталась идти на звук, однако каждый раз, когда ей казалось, что малышка уже близко, плач удалялся от нее. Обезумев, Кэрол бежала все быстрее и быстрее, но кричащий младенец, брошенный ночью в грозу, по-прежнему был где-то далеко.

Молодая мать проснулась, вся дрожа, выбралась из постели, где спокойно спал муж, и, спотыкаясь, пошла через холл в детскую. Послушав дыхание Сары и потрогав ее крошечное тельце, укутанное в одеяло, Кэрол убедилась в том, что не бросала своего ребенка под дождем. Она сползла на пол, прижала колени к груди и, раскачиваясь взад-вперед, тихо заплакала.

Утром Кэрол сказала матери: «Думаю, дальше я смогу справляться сама». Мать просияла: ей давно не терпелось вернуться домой, где ее ждали подруги и любимый садик. Зять с тещей переглянулись, обрадованные возвращением прежней Кэрол. И только Кэрол знала, что они ошибаются: прежней она, вероятно, уже никогда не будет. Но будет лучше, чем была. Она станет хорошей мамой – хотя бы затем, чтобы отец оказался неправ. Она не пропащая, пускай ей это и внушали так настойчиво, что она сама почти поверила.

После отъезда матери Кэрол составила себе расписание, как в колледже. Если за день ей удавалось переделать все намеченное, она воспринимала это как маленькую победу. Поборов апатию, она полностью посвятила себя воспитанию ребенка и ведению хозяйства. Она решила, что жена и мама – это ее новая должность, на которой можно преуспеть, как и на любой другой.

В хорошую погоду они с Сарой подолгу гуляли. С того момента, когда молодая семья поселилась в Питтсбурге, прошел почти год, но до сих пор Кэрол была в таком душевном состоянии, что даже не освоилась в собственном районе. Теперь, наслаждаясь приятным обществом дочери, она исследовала соседние улицы и однажды набрела на букинистическую лавку. Увидев витрину, пестреющую обложками всех сортов и размеров, Кэрол почувствовала, как внутри что-то заныло. Войдя в магазинчик вместе с коляской, она принялась лавировать в узких проходах между рядами, жадно заглядывая то в одну, то в другую книгу. Роскошное словесное море, пахнущее старой бумагой, поглотило молодую мать, и она даже не заметила, как прошло несколько часов. Наконец Сара заскучала и начала хныкать. Кэрол нашла для девочки несколько книжек с картинками, но та лишь обслюнявила их и бросила на пол. Поймав на себе осуждающие взгляды других покупателей, Кэрол заплатила за детские книжки и, вся красная, выбежала из магазина. Только возле дома она вспомнила, что ничего не взяла для себя.

Прийти в магазин на следующий же день она постеснялась, но через день пришла и с тех пор стала заходить туда несколько раз в неделю. Иногда покупала что-нибудь себе или Саре, а иногда просто наслаждалась атмосферой этого спокойного места, этого царства слов, где люди разговаривали благоговейным шепотом, как в храме. Вскоре Кэрол стало неудержимо туда тянуть. Пожилая женщина, хозяйка магазина, запомнила ее по имени, а сама она стала узнавать других постоянных покупателей. Они вежливо кивали друг другу, но знакомств не завязывали, считая, что отвлечь человека от общения с книгой – все равно что прервать молитву.

Это неписаное правило нарушил только Джек – племянник хозяйки, темноволосый молодой человек с быстрой сверкающей улыбкой. Он бывал в магазине не каждый день, но когда бывал, приветствовал Кэрол легким поклоном, как какую-нибудь важную особу. Его слегка насмешливая манера поведения поначалу смущала ее, затем она привыкла и стала отвечать на поклоны шутливыми реверансами. Иногда он отыскивал на полках детские книги и откладывал их для Сары, а изучив вкус Кэрол, стал подбирать для нее то, что должно было ей понравиться – издания классической литературы в хорошем состоянии. Она иногда благодарила его за помощь маленькими гостинцами: то куском пирога, испеченного накануне, то свежими булочками. Видя, как Джек радуется этим мелочам, Кэрол чувствовала прилив теплой крови к щекам и, энергично толкая коляску, спешила исчезнуть в глубине магазина.

Однажды он вышел из-за прилавка, догнал ее и тихо, чтобы не беспокоить других покупателей, сказал:

– Спасибо за печенье.

– Не стоит благодарности, – ответила Клара.

Его темные волосы были такими густыми, что всегда казались взъерошенными. Кэрол невольно потянулась к голове, чтобы поправить свои, но молодой человек понял ее жест как приглашение к рукопожатию.

– Меня зовут Джек.

– А меня Кэрол. – Она быстро тряхнула его руку и высвободилась. – Кэрол Мэллори. Миссис Кэрол Мэллори.

Он улыбнулся ей, а потом наклонился и заглянул в коляску.

– А кто эта юная леди?

Девочка радостно взвизгнула, и Кэрол не смогла сдержать улыбку.

– Моя дочка Сара.

– Очень приятно, Сара.

Джек протянул малышке палец, за который она тут же ухватилась. Он рассмеялся и, пару секунд подождав, выпростал палец из ее кулачка.

– Рад, что мы наконец-то познакомились, – сказал он Кэрол и вернулся на свое рабочее место.

Кэрол проводила его взглядом. Странно было, что она не знала имени этого мужчины до сих пор. А вообще в уютном мирке книжного магазина все прекрасно обходились без имен. Она вдруг порадовалась, что ничего не сказала о Джеке Кевину.

Встречи в букинистической лавке переросли в долгие беседы за чашкой кофе в ближайшей закусочной. Кэрол и ее новый друг говорили о литературе, о политике и о себе. Джек сказал, что много путешествует, закупая книги для магазина, и она поняла, почему он часто отсутствует. Женат он не был, хотя несколько лет назад подошел к этому очень близко. «Я вовремя одумался», – рассмеялся Джек. Взять ли на себя заботу о магазине, когда тетушка уйдет на пенсию, он еще не знал.

– А почему бы нет? – спросила Кэрол.

Он пожал плечами.

– Не уверен, что хочу сидеть на одном месте.

Она понимала его. Ему нравилось неожиданно раскапывать на распродажах в старых поместьях первые издания Марка Твена, зато не очень нравилось переставлять книги с полки на полку и отсчитывать сдачу. Он был не против того, чтобы обслуживать покупателей, но только изредка, не изо дня в день. Жизнь предсказуемая и монотонная была не для таких, как Джек, а скорее для таких, как… как Кевин.

Иногда за кофе следовала долгая прогулка, и Кэрол приходилось бежать с коляской домой, чтобы успеть приготовить ужин к приходу мужа. Она стала замечать, что думает о Джеке, даже когда они не вместе. Не раз, когда Кевин занимался с ней любовью, она закрывала глаза и представляла себе Джека: его губы на ее губах, его волосы в ее пальцах. Потом Кэрол мучилась угрызениями совести, пытаясь себя успокоить. Она ведь не делала ничего плохого. Она изменяла мужу только в воображении, а за это никто не имел права ее осуждать.

Ей было известно, что у Джека есть подруга, с которой он время от времени встречался почти три года. Шли недели, и он упоминал о ней все реже. Как-то раз в парке, когда они сидели на траве под деревом и смотрели, как Сара играет, Кэрол поинтересовалась:

– Как поживает ваша девушка?

– Я уже несколько недель ее не видел, – ответил Джек.

У Кэрол забилось сердце, но она постаралась это скрыть и ровным голосом спросила:

– Почему?

Джек посмотрел ей в глаза.

– Думаю, вы знаете почему.

У Кэрол внутри все затрепетало. Ответить она не смогла и не смогла отвести взгляд от его глаз. У нее возникло такое чувство, будто он смотрит ей прямо в сердце, знает, о чем она думает и что воображает себе, когда спит с Кевином. Джек взял ее за руку.

– Кэрол, я хочу быть с тобой.

– Нельзя, – на глаза навернулись слезы, – я замужем.

– Мужу не обязательно знать. – Джек погладил руку Кэрол, и по ее телу пробежала дрожь. От возбуждения закружилась голова. – Пожалуйста, Кэрол.

Она хотела сказать «да». Хотела открыться ему, ощутить вкус любви и насытиться ею. Но…

– Не могу.

Эти два слова прозвучали как всхлип. Сара перестала играть и испуганно посмотрела на маму. Кэрол быстро усадила ее в коляску. Джек однажды сказал ей, что терпеть не может, когда женщина пытается манипулировать мужчиной при помощи слез. Нет, она не будет плакать при нем.

– Второй раз я не попрошу! – крикнул он ей вслед.

Кэрол задумалась: «Что это – обещание или угроза? Впрочем, все равно», – и, не оборачиваясь, зашагала дальше.

Дома, уложив Сару спать, она бросилась на кровать, которую делила с Кевином, и зарыдала, оплакивая то, чего никогда не чувствовала и уже не имела права почувствовать. Она лила слезы, пока не истощила себя настолько, что могла только смотреть в потолок. Лежа в тишине, Кэрол спрашивала себя, чем она будет заполнять свои дни, когда перестанет ждать встреч в магазине и долгих разговоров за кофе. В букинистическую лавку ей больше ходить нельзя – в этом Кэрол не сомневалась.

Следующим утром, вскоре после того как Кевин ушел на работу, зазвонил телефон.

– Я уезжаю, – сказал Джек.

– Почему? Куда?

– Не знаю. Просто… здесь я оставаться не могу. – Он помолчал. – Я говорил, что второй раз не попрошу…

– Да, – быстро сказала Кэрол. – Да. Я приду. Не уезжай.

Положив трубку, она быстро одела Сару и, сказав, что срочно убегает к доктору, вручила девочку соседке – вдове, чьи дети уже выросли.

Джек ждал Кэрол у входа в магазин. Через окно она увидела, как его тетя обслуживает покупательницу.

– Уверена? – спросил он, когда Кэрол, запыхавшаяся, поравнялась с ним.

Она, кивнув, протянула ему руку. Они поехали к нему, и он, еще не закрыв дверь, бросился ее целовать. В его объятиях она сама казалась себе какой-то новой, свежей, живой. Потом они лежали, прижавшись друг к другу, он гладил ее волосы. Наверное, это было достаточно долго, но, когда он потянулся за одеждой, Кэрол стало болезненно жаль, что все так быстро закончилось.

Джек подвез ее до дома. Почти. Он остановился в нескольких кварталах от улицы, где она жила. После быстрого и жаркого поцелуя Кэрол вышла из машины и побежала к соседке забирать ребенка.

Вечером, подав Кевину жаркое с картошкой в горшочке, она удивилась тому, как он может не замечать произошедшей с ней перемены. Испытав то, чего раньше никогда не испытывала, она оттаяла и уже никогда не будет прежней.

Джек, конечно, никуда не уехал, раз Кэрол дала ему повод остаться. На протяжении следующих двух месяцев они встречались каждый раз, когда ей удавалось улизнуть из дома, уговорив соседку посидеть с Сарой. «Если будешь продолжать бегать к врачу так часто, женщина подумает, что ты при смерти», – задиристо сказал Джек. Кэрол шутя ударила его подушкой. Они занимались любовью весело. С Кевином было совсем не так: она безучастно лежала и ждала, когда он закончит, чтобы сразу заснуть.

Кэрол понимала, что производить такие сравнения непорядочно. Однажды ей стало стыдно, и с той поры она старалась, лежа в постели с любовником, не думать о муже и наоборот. В ней как будто жили две женщины: одна благонравная и благоразумная, другая – страстная и безрассудная.

Связующим звеном между ними была Сара. Совсем еще крошечная, она не понимала, что происходит, и не могла разболтать материнскую тайну, но служила постоянным живым напоминанием о Кевине. Поэтому, приближаясь к Джеку, Кэрол отдалялась от Сары.

В день, когда девочку не с кем было оставить, ее взяли с собой в городской парк. Влюбленные выбрали укромный тенистый уголок и расстелили одеяло для пикника. Кэрол мучительно захотелось поцеловать Джека, но при ребенке она этого сделать не могла. Увидев, как они вполголоса переговариваются, глядя на играющую малышку, пожилой мужчина, который шел мимо со своей собакой, извинился за беспокойство и сказал:

– Приятно видеть такую счастливую и дружную молодую семью!

Кэрол покраснела, а Джек только улыбнулся и поблагодарил старика за комплимент.

Вечером муж принес домой хорошую новость: его упорный труд не пропал даром, он получил повышение. Взасос поцеловав жену, Кевин подхватил на руки Сару: «Слышала, что сказал папа? А? Маленькая моя сладкая горошинка!» Он потерся носом о ее личико, и она заверещала от восторга.

Глядя на них, Кэрол остро ощутила свою вину. Кевин так много работал, чтобы их обеспечить, и даже не подозревал, что его семейное счастье – фальшивка. Как он отреагирует, если узнает правду?

С каждым днем тревожное чувство нарастало, и это сказывалось на отношениях с Джеком. Кэрол думала о том, что они совершили и к чему могут прийти.

– Ну и как нам быть? – спросила она, когда он вез ее домой.

– С чем? – искренне удивился он.

Кэрол бросила на него взгляд.

– С нами, разумеется.

– Ты о чем? – спросил Джек и, торопливо посмотрев на нее, остановил машину у обочины.

Они приехали туда, где Кэрол обычно высаживалась, однако мотор он оставил включенным. Она чуть не сказала: «Я люблю тебя», но что-то мелькнувшее в его глазах остановило ее.

– Ни о чем.

Быстро поцеловав Джека, она вышла из машины. До конца недели он ни разу не позвонил. Придя в книжный, она его там не нашла. Минула еще неделя, а от него по-прежнему ни слова. Тогда Кэрол, поборов смущение, снова пришла в магазин и будто бы невзначай спросила хозяйку, почему ее племянника в последнее время не видно.

– У него очередной приступ закупочной лихорадки, – сказала та. – Ездит туда-сюда по восточному побережью. Когда он вернется с новой партией, для вас что-нибудь отложить?

– Нет, спасибо, – ответила Кэрол и вышла, как в тумане.

Через несколько дней Джек все-таки объявился, и первым делом она спросила его:

– Почему ты не сказал мне, что уезжаешь из города?

– Эй, полегче! – рассмеялся он и выставил вперед ладони, как будто заслоняясь от нее, а потом подумал и добавил: – Ты это серьезно?

Кэрол была слишком рассержена и слишком уязвлена, чтобы говорить, и потому только кивнула.

– Время от времени я езжу по делам, и тебе это известно, – произнес Джек умиротворяющим тоном, но в его голосе прозвучали скрытые нотки предостережения. – Ты ведь не собираешься всерьез предъявлять мне претензии? Я думал, мы ничего друг от друга не требуем.

Кэрол похолодела, вдруг почувствовав всю опасность своего положения.

– Но уехать так надолго, даже не предупредив…

– Я не спрашиваю тебя, чем вы с мужем занимаетесь, когда меня нет.

Она, словно оглушенная, покачала головой, и собственный голос показался ей очень далеким.

– Конечно, нет.

Ей стало ясно, что Джек ее не любил. Во всяком случае, не так, как она думала. Они не сбегут вместе, чтобы жить бедно, но счастливо в комнатке над книжной лавкой где-нибудь в другом городе. Он не заменит Саре заботливого отца, а она, Кэрол, не станет ему любящей женой. Он не собирается жениться на ней и никогда не собирался. С кем он делил постель всю прошедшую неделю? Сколько было других женщин, которые стояли перед ним с опущенными глазами и, притворяясь, будто тоже хотели просто поразвлечься, прятали испуг и боль? Он никогда и ничего ей не обещал, но она почему-то все равно чувствовала себя обманутой.

Когда Кэрол сказала Джеку, что сегодня не может поехать к нему, он равнодушно пожал плечами. В оцепенении опираясь на коляску, она вернулась домой.

Над ее головой снова сгустились тучи, еще чернее прежнего, только на этот раз рядом не было матери, которая помогла бы их разогнать. В книжный магазин Кэрол больше не ходила. Днем, пока Кевин работал, она не отвечала на телефонные звонки, зная, что это Джек. Через какое-то время он звонить перестал. Кэрол часто забывала поесть и делала над собой усилия, чтобы не забросить Сару. Жизнь текла как будто в замедленном темпе, и все внутри безмолвно кричало, тоскуя по Джеку. «Конечно, – подумала Кэрол, – это мне наказание за то, что я солгала перед лицом Господа, согласившись стать женой того, кого не люблю».

Ей становилось все хуже и хуже. Муж забеспокоился, потом испугался. Позвонил теще. Та сказала, что нужно срочно показать Кэрол врачу. Кевин решил сначала поговорить с женой. Когда она сидела на диване, глядя в пол, он встал перед ней на колени, взял ее руки в свои и со слезами на глазах попросил:

– Пожалуйста, давай вызовем доктора. – Его голос дрогнул. – У меня нет сил видеть тебя такой.

Кэрол поняла, как он ее любит, и подумала, что умрет от раскаяния.

– Доктор мне не нужен, – ответила она и заплакала.

Тяжелые горячие слезы стали беззвучно капать на их сцепленные руки.

Кевин заглянул жене в лицо и тихо спросил:

– Это очень серьезно?

Она кивнула и все ему рассказала. Он пришел в ярость, но проявил это не так, как проявил бы отец Кэрол. Побледнев, Кевин отшатнулся. В воздухе между ним и его женой все еще висело ее монотонно произнесенное признание. Сейчас она молчала, не находя в себе сил поднять глаза.

– Ты не… – произнес он с видимым усилием и осекся, тяжело дыша. Его горящий взгляд был неподвижно устремлен на жену. – Дочь ты с собой не заберешь.

Кэрол невольно восхитилась его выдержкой. Отец бы уже избил ее до потери сознания.

– Без Сары я уйти не могу, – ответила она, с трудом узнав собственный голос.

– Я не допущу, чтобы мою дочь воспитывала шлюха, – сказал Кевин. – Уходи одна.

– Мне некуда идти.

Он бросился в спальню. Сара проснулась и заплакала, но Кэрол застыла на месте, слишком обессиленная, чтобы подойти к ребенку. Через минуту Кевин вернулся с плохо закрытым чемоданом, из которого свисала одежда. Схватив Кэрол за руку, он рывком поднял ее с дивана. Она вскрикнула и попыталась вырваться. Кевин сунул ей чемодан.

– Убирайся! – проревел он, подтащив жену к двери и силой выпихнув наружу.

Не слушая никаких просьб и увещеваний, он упорно толкал Кэрол к ее машине.

– Кевин, пожалуйста!

– Убирайся!

– Пожалуйста, не прогоняй меня, не разлучай меня с ребенком!

Его лицо было искажено горем и гневом. Кэрол увидела, что теперь он тоже плачет. В следующую секунду Кевин, словно обмякнув, отпустил ее, выронил чемодан и, прислонившись спиной к машине, съехал вниз. Закрыв лицо руками, он зарыдал так громко и так надрывно, словно Кэрол выцарапала у него из груди сердце. Она обняла его, стала целовать и успокаивать, обещая, что теперь все будет хорошо. Он прижал ее к себе с такой силой, что чуть не раздавил. Но она не попыталась высвободиться: ей нужна была эта боль.

Вопреки опасениям Кэрол, Кевин не подал на развод. Она восприняла это с благодарностью и первое время считала его самым великодушным из мужей. Однако годы шли, и становилось ясно: он позволил ей остаться, чтобы постоянно наказывать ее, чтобы она постоянно чувствовала, каково жить без любви. Он позволил ей по-прежнему быть его женой, но больше не любил ее. Он позволил ей воспитывать дочь, но не позволил забыть, что она, обманщица, недостойная играть роль матери семейства. Ту любовь, которую Кевин прежде испытывал к Кэрол, он стал отдавать Саре, и девочка обожала его, считая мать придирчивой и бесчувственной. Сара не знала, что до конца жизни Кевин каждый день наказывал Кэрол. Он не простил ее: в этом и заключалось наказание.

Она пыталась снова завоевать доверие мужа и с тех пор ничем больше себя не запятнала, но его сердце так и не смягчилось. Кэрол как будто бы опять превратилась в девочку, которая отчаянно старалась стать лучше, чтобы отец ее полюбил. Ни в детстве, ни теперь ей не удалось достичь цели.

Сара оказалась последней надеждой своей матери: Кэрол без устали толкала дочь вперед, надеясь вырастить идеального ребенка – мечту любого отца. Может быть, увидев, как его жена старается искупить свою вину, Кевин позволит ей снова стать частью семьи? Но и этот план провалился. Муж и так считал дочь идеальной, души в ней не чаял при всех ее недостатках. Кэрол удалось только одно: настроить девочку против себя, внушить ей, будто в глазах собственной матери она никогда не бывает достаточно хороша. А мать хотела совсем не этого. Ничто не складывалось так, как хотела Кэрол.

Только с одним человеком может быть тяжелее, чем с мужчиной, который тебя не простил, – с дочерью, которая тебя презирает.


Глава 10

Обычно Гвен воспринимала окончание весеннего семестра как большое облегчение: очередной учебный год позади, очередная группа голодных молодых умов накормлена знаниями (хотя вернее было бы сказать: «Очередная группа упрямых молодых умов напичкана знаниями через силу»). Но в этот раз приближение каникул не радовало Гвен. Меньше недели оставалось до того дня, которого она всегда так ждала, а теперь так боялась: ее дочь оканчивала колледж. Потом, после короткого лета в Уотерфорде, Саммер должна была отправиться в Пенсильванский университет. Исходя из собственного опыта, Гвен догадывалась, что она вряд ли будет часто оттуда приезжать. Скоро Уотерфорд станет для нее домом матери, а Филадельфия – собственным домом. Скорее всего, они будут видеться только несколько раз в год. Ей, Гвен, придется очень нелегко, ведь с рождения и до сих пор Саммер была у нее на глазах каждый день. Поступив в школу, девушка переехала в квартирку в центре Уотерфорда, но по нескольку раз в неделю заходила к матери, чтобы постирать белье, позаниматься квилтингом, взять что-нибудь из вещей. Заскакивая «на минутку», она оставалась попить чаю и поговорить по душам. Больше этого не будет. Дом превратится в покинутое гнездо, пустую скорлупку, заброшенную цитадель одинокого материнства.

«Ты становишься слишком сентиментальной», – пробормотала Гвен, зашнуровав кроссовки и начиная разминаться. Каждое утро при любых обстоятельствах она выходила на пробежку. Правда, это было больше похоже на быструю ходьбу, чем на бег, и все-таки движение есть движение. Ее любимый двухмильный маршрут пролегал через дендрариум Уотерфордского колледжа. Этот путь Гвен проходила за сорок минут. Многие обгоняли ее, но она не смущалась: каждый должен идти в своем темпе – как по беговой дорожке, так и по дороге жизни.

В то утро кроны деревьев были окутаны туманом, и, выдыхая, Гвен пускала едва заметные клубы прозрачного пара. Тишину нарушал лишь шорох ее собственных шагов. Из всех времен года в Пенсильвании ей больше нравилась весна. Многие любили осень, когда холмы переливались яркими красками желтеющей и алеющей листвы. Но Гвен, как ничто другое, была по душе пора обновления: зима уже отступила, душное лето еще не настало, учеба уже закончилась, экзамены еще не начались. В эти несколько недель Гвен отдыхала, заботилась о себе.

Пожалуй, сегодня ей вообще ни к чему было появляться в кампусе. Она вполне могла поработать дома. Или даже вообще отложить работу и целый день заниматься квилтингом. Ее нынешнее ностальгическое настроение не располагало к написанию доклада для конференции. Дойдя до параграфа о довоенном текстиле, она непременно сделает слезливое лирическое отступление о нарядах, которые матери шили дочерям, прежде чем с ними расстаться. На комиссию это произведет сильное впечатление.

Вернувшись домой и приняв душ, Гвен надела удобную одежду: свободные хлопчатобумажные штаны и фланелевую рубашку с длинным рукавом. Это был один из немногих ее костюмов, которые пока не стали ей тесноваты в талии. Видимо, стоило выходить на пробежки еще и вечерами, с Бонни и Дианой. Это лучше, чем отказываться от орехового печенья к завтраку и других любимых лакомств.

Перекусив, Гвен налила себе вторую чашку чаю и пошла с ней в свободную комнату, где они с дочкой занимались рукоделием. «Наверное, осенью Саммер заберет свои швейные принадлежности с собой», – грустно подумала Гвен. Ей давно хотелось устроить для себя более просторное рабочее место, но только не так.

Вздохнув, Гвен отыскала в сумке одеяло «Карусель», лежавшее там с тех пор, как она взяла его у Джуди. Выходило, без сомнения, очень красиво: гармоничные сочетания оттенков кремового, голубого, зеленого и золотистого цветов, дополняющие друг друга узоры. Морские компасы Джуди – это просто находка. Когда Агнесс наконец пришьет свой центральный блок, получится просто шедевр.

Гвен подперла щеку рукой и задумалась над тем, как будет выглядеть ее рамка – последняя. Нужно было придумать что-то выигрышное, объединяющее в себе элементы всех предыдущих рамок. Такая непростая задача не пугала Гвен. Наоборот, она радовалась возможности немного отвлечься от мыслей об отъезде Саммер.

Перерыв свои тканевые запасы, Гвен подобрала кусочки, которые хорошо перекликались с тем, что сделали ее подруги. Следующий, гораздо более сложный вопрос состоял в том, как объединить все эти цвета. Гвен уселась на пол перед книжным шкафом и принялась листать книги с образцами узоров. Через некоторое время она услышала, как открылась и захлопнулась входная дверь.

– Мама?

– Я здесь, – откликнулась Гвен, неловко вставая: она сидела, подогнув ноги под себя, и правая ступня у нее занемела.

Войдя, Саммер увидела, что мать энергично топает.

– Вызываешь музу?

– Пока нет, – рассмеялась Гвен и, прихрамывая, приблизилась к дочери, чтобы ее обнять.

С каждым днем Саммер как будто бы становилась все выше и стройнее. Может быть, Гвен так казалось, потому что она подсознательно сравнивала дочь с собой, а ее собственное тело росло только вширь.

– Пол из твердой древесины. Если я кого и смогу вызвать, то только парочку дриад – не больше.

Хотя Саммер улыбнулась, Гвен заметила в ее лице какую-то напряженность:

– Что случилось, детка?

Рухнув в кресло, Саммер задала глупый вопрос:

– Как ты поняла?

– Я же твоя мама! – Это, по крайней мере, измениться уже не могло, как бы далеко дочь ни уехала. – Мой локатор уловил тревожный сигнал. Рассказывай.

Саммер подобрала с пола подушку в виде медвежьей лапки и прижала ее к груди.

– Я хотела поговорить насчет выпуска.

Вот оно! С тех пор как Джуди получила письмо от сестры, Гвен ждала этого момента. Может, стоило первой заговорить с дочерью о ее отце, но она все надеялась, что дело как-нибудь обойдется без него. Уже больше двадцати лет все в их жизни без него обходилось.

– Кажется, я догадываюсь.

Саммер расширила глаза.

– Ты знаешь, о чем я хочу поговорить?

– Думаю, да. – Гвен задумалась. – Детка, если хочешь пригласить на выпускной отца, я не против.

Сначала его еще нужно было найти. В последний раз Гвен слышала о нем десять лет назад: тогда он содержал интернет-кафе в Санта-Крузе.

– Пригласить его?! – воскликнула Саммер. – Да чего ради? Зачем это надо, чтобы он примазывался к твоей славе, если мои успехи – только твоя заслуга?

Гвен было ужасно приятно это слышать, но она скромно ответила:

– Заслуга принадлежит тебе. Ты упорно работала, и я очень тобой горжусь.

Саммер продолжала кипятиться:

– Кому он вообще нужен? Может, он и имени-то моего не знает!

– Я почти уверена, что знает, – ответила Гвен, подумав.

– «Почти уверена»! – фыркнула Саммер. – Прекрасно! Если он когда-нибудь объявится, пообещай мне, что сделаешь вид, будто вы не знакомы.

Гвен кивнула, удивленная тем, в какое негодование пришла ее дочь.

– Не объявится. Скорее всего, он понятия не имеет, где мы живем.

Вряд ли Деннис принадлежал к числу постоянных зрителей передачи «Проселочные дороги Америки».

– Ну и хорошо. – Саммер резко встала и криво улыбнулась. – Извини, что я так завелась.

Гвен обняла ее.

– Все в порядке.

После этого, похвалив одеяло и обсудив с матерью идею ее рамки, Саммер пошла куда-то обедать с друзьями. Только проводив дочь, Гвен поняла, что она так и не сказала о том, ради чего приходила. Но дело было не в Денисе. Уже хорошо. Девочка, слава богу, и раньше не особенно из-за него переживала. Она не смущалась, ни когда в школе задавали сочинения типа «Профессия моего папы», ни когда приходилось вместе с одноклассниками готовиться ко дню отца. Гвен с Денисом разошлись еще до рождения дочки, и она совсем его не знала.

Когда Саммер спросила мать, почему они развелись, та честно ответила, что ей труднее было бы сказать, почему они поженились. То время, когда она причисляла себя к «детям цветов», виделось ей как в тумане, и все же такие немаловажные моменты, как собственное замужество, она, по идее, должна была помнить. Вероятно, их просто с головой накрыла волна любви ко всему миру. Оставалось только догадываться, как вытянется лицо Саммер, если она услышит такое.

Гвен часто шутила, что они с Денисом были женаты пять минут. На самом деле они прожили вместе почти год. Она решила прервать учебу в колледже, чтобы накопить жизненного опыта: попутешествовать автостопом, поучаствовать во всяких экстравагантных затеях, в которых, как она теперь надеялась, никогда не захочет участвовать Саммер. Дениса Гвен встретила на антивоенном митинге в Беркли: выкрикивая лозунги, он жег чучело Линдона Джонсона[10] и показался ей очень привлекательным. Потом Гвен поняла, что приняла восхищение его гражданской позицией за восхищение им самим, а страстное стремление к справедливости – за страсть к нему. Но тогда ей казалось, будто она нашла настоящую любовь.

После церемонии, на которую они явились босиком (в феврале выдержать такое было достаточно трудно, но Денис настоял), молодожены отправились колесить по стране с двумя другими парами в микроавтобусе, увешанном знаками мира. Сейчас Гвен не совсем понимала, как они тогда умудрились не умереть с голоду, ведь самосохранение заботило их меньше всего на свете. Они позволяли себе ехать куда захотят. Их ничто не удерживало и ничто не поддерживало.

Беззаботное время кончилось, когда Гвен поняла, что беременна. В ней всегда была прагматическая жилка; та долго бездействовала и вот теперь начала заявлять о себе. Внезапно Гвен забеспокоилась, чем они с Денисом будут питаться, где и как жить, какого будущего она хочет для ребенка, какая мать из нее получится. То, что муж употребляет наркотики, раньше только слегка ее раздражало, а теперь не на шутку тревожило. Когда она попросила его бросить, он сказал: «Ты мне просто завидуешь: самой хочется курнуть травки, но у тебя от этого мигрень. Расслабься, детка». Он выдохнул беременной жене в лицо облако дыма и наклонился к ее животу: «Малыш, это тебе». Довольный своей шуткой, Денис запрокинул голову и самозабвенно рассмеялся. Гвен пришла в такую ярость, что, как только они остановились на заправке, запихнула свои вещи в рюкзак и исчезла, ничего не говоря ни Денису, ни друзьям. Интересно, долго ли они ждали ее, прежде чем поняли, что она не вернется?

Она поехала к родителям. При виде блудной дочери они расплакались, тем самым внушив ей чувство вины. На самом деле она их не забывала: просто с дороги писать письма было не очень удобно. Когда Саммер исполнился год, Гвен вернулась в колледж, а к одиннадцатому дню рождения дочки получила докторскую степень и место преподавателя в Уотерфорде. Изредка в городок заезжали старые друзья Гвен. Она засиживалась с ними до глубокой ночи, вспоминая те дни, когда они пытались изменить мир и кое в чем действительно его изменили. Кто-то из них продолжал борьбу за мир и справедливость, а кто-то променял бусы из бисера на «БМВ» и завел себе индивидуальный пенсионный счет. Иногда Гвен привозили новости о бывшем муже: он снова женился и снова развелся, открыл магазин аксессуаров для курения марихуаны, приковал себя к гигантской секвойе в штате Орегон, чтобы ту не спилили. Денис никогда не пытался связаться с Гвен, чтобы справиться о ребенке, а она никого не просила передавать ему известия. Может, зря? Может, нужно было добиться от него участия в жизни дочери?

Эти мысли порой мучили Гвен, но одного взгляда на Саммер ей обычно хватало, чтобы убедиться: она все сделала правильно. Любая мать мечтает о такой дочке: умной, сильной, чуткой. Гвен восхищалась своим ребенком. Ее семейная жизнь началась довольно безалаберно, зато потом она сумела свернуть в нужное русло.

Саммер сказала, что не хочет видеть Дениса на выпускном, и Гвен ей поверила. Но если девушка была обеспокоена не этим, тогда чем? Поскольку неделя подходила к концу, а Саммер не возобновляла тот разговор, Гвен списала все на предвыпускной мандраж, который дочка, по-видимому, благополучно преодолела. В субботу, на вечеринке, устроенной в Элм-Крике в ее честь, она была сама веселость. Женщины пришли на праздник с мужьями, Диана и Джуди привели детей. Пока Крейг и Мэтт присматривали за грилем, остальные разговаривали, сидя на веранде, или играли в «летающую тарелку» на лужайке перед домом. Майкл с Тоддом по очереди катались на скейтборде по кольцеобразной подъездной дороге. Гвен тоже захотела попробовать, но после неудачной попытки сделать поворот предпочла роль зрительницы.

– Что вы сделали с горкой? – спросила она.

– Разобрали и унесли в гараж, – ответил Майкл.

– Нашли новое место для катания?

Парень пожал плечами.

– Катаемся только у себя перед домом и здесь. Больше негде.

– Вы, наверное, расстроились.

– А вы бы не расстроились? – Он остановился прямо перед ней, и вид у него был такой удрученный, что Гвен захотелось его обнять, но она не знала, как он воспримет такое проявление участия.

– Конечно, расстроилась бы. Что собираетесь делать?

Майкл опять пожал плечами:

– Не знаю. Вряд ли мы можем чего-нибудь сделать. Против нас как бы местные власти.

– Они не «как бы», они действительно местные власти, – сказала Гвен и тут же заметила, что Майкл неправильно понял ее замечание. Она вовсе не собиралась читать ему лекцию о культуре речи. – То есть они не боги, а всего лишь чиновники, занимающие выборные должности. Законы создает само общество, по крайней мере, в этой стране. Они являются отражением воли народа.

Майкл сел рядом с Гвен и нахмурился.

– Вы имеете в виду выборы и все такое?

– Да.

– Но я еще не могу голосовать.

– Жаль. Если бы ты мог, дурацких законов было бы меньше. Вы с друзьями навели бы здесь порядок, верно?

Он улыбнулся.

– Может быть.

– Когда я была чуть постарше тебя, мои ровесники не только голосовали. Мы устраивали демонстрации, сидячие забастовки – что угодно, лишь бы достучаться до правительства и остановить войну во Вьетнаме.

– Знаю. Мы по истории проходили.

– Хорошо, – сказала Гвен, почувствовав себя ископаемым.

Майкл внимательно на нее посмотрел.

– Вы были хиппи?

– Пожалуй, да.

Гвен уже собралась произнести длинную пламенную речь о высоких идеалах ее поколения и наивном эгоизме нынешней молодежи, но в этот момент Мэтт объявил, что ужин готов.

Компания расселась на веранде и на каменных ступеньках. Когда с едой было покончено, мастерицы Элм-Крика преподнесли виновнице торжества подарок, над которым работали всю зиму, – одеяло с подписями и пожеланиями. Открыв коробку, Саммер разинула рот от восторга. Гвен сделала большую аппликацию в виде компаса, символизирующего путешествие по жизни, а вокруг нашила светлые рамки, куда все вписали свои поздравления. Она прослезилась, когда Саммер зачитывала их вслух. Выпускница принялась всех обнимать, не обойдя даже Эндрю, Мэтта и других мужчин. Майкл вежливо позволил ей такую фамильярность, однако Тодд обниматься не захотел.

Почувствовав, что женщины настроены поболтать о рукоделье, мужья отошли в сторонку и заговорили о своем.

– И как вам удалось так долго держать это от меня в секрете? – спросила Саммер, бережно складывая одеяло обратно в коробку.

Сильвия рассмеялась.

– У нас в «Лоскутной мастерской» любят сюрпризы.

– Она ни о чем не догадывается, – шепнула Джуди на ухо Гвен.

– Обещай, что повесишь наш подарок в своей квартире в Филадельфии, – сказала Бонни. – Так ты нас не забудешь.

– Я бы и без одеяла всегда помнила вас, – прочувствованно ответила Саммер, и Гвен опять полезла в карман за носовым платком.

– Нет, ты все-таки пообещай! – с шутливой настойчивостью произнесла Агнесс.

– Давай, Саммер, – подхватила Диана, – подними правую руку и повторяй за мной: «Я, Саммер Салливан, оканчивая прославленное высшее учебное заведение, известное как Уотерфордский колледж, торжественно клянусь повесить это одеяло в моей новой квартире далеко-далеко, в Филадельфии…»

– Не преувеличивай! – запротестовала Гвен. – Не так уж это и далеко!

– Ну вот! Ты меня сбила. В общем, смысл ты поняла, Саммер. Давай клятву.

Девушка растерянно огляделась. Ее друзья захлопали в ладоши:

– Кля-тву! Кля-тву! Кля-тву!

– Ладно, – рассмеялась она, с трудом их перекричав. – Обещаю повесить это одеяло в… в своей квартире и никогда не забывать людей, которые над ним работали. Годится?

Женщины засмеялись, но всем им было немножко грустно. Саммер оказалась первой, кто покидал «Лоскутную мастерскую». До конца лета они еще могли собираться полным составом и веселиться, как сейчас, однако наступление нового учебного года разрывало их круг.

Гвен осталась очень довольна вечеринкой и вместе с тем радовалась, что следующий день Саммер проведет только с ней. В воскресенье, пока другие члены «Лоскутной мастерской» принимали очередную группу гостей, мать и дочь готовились к церемонии вручения дипломов. Гвен хотелось, чтобы Саммер надела мантию и четырехугольную шапочку еще дома и шла в таком наряде по городу, но девушка воспротивилась:

– Мне и так придется несколько часов в них ходить. Давай я лучше у тебя в кабинете переоденусь.

Мать неохотно согласилась, ведь это был дочкин праздник. Гвен как преподавательнице, тоже полагалось участвовать в шествии, будучи при параде. Сначала она помогла Саммер, а потом стала облачаться сама.

– Когда-нибудь и у тебя будет такая, – сказала она, застегивая сзади на шее маленькую пуговку докторской мантии, и, расправив складки, улыбнулась дочери.

Саммер быстро улыбнулась в ответ и, вспыхнув, отвела взгляд.

На церемонии вручения дипломов Гвен присутствовала много раз, но так, как в тот день, волновалась, только когда ей самой присваивали докторскую степень. После торжественной части она отыскала в толпе Джуди и попросила ее сфотографировать их с дочкой вдвоем. Потом Джуди передала фотоаппарат профессору физики, чтобы он сфотографировал их троих. Джуди и Саммер улыбались, а Гвен одновременно смеялась и плакала.

К ее радости, вечером дочь пошла вместе с ней домой, а не в квартиру, которую снимала вместе с двумя подружками. По этому случаю нужно было что-нибудь приготовить. Гвен умела печь только один десерт, немецкий трехслойный шоколадный торт, зато он ей удавался. Когда стемнело, они с Саммер уселись на заднем крылечке и стали наслаждаться чаепитием, а еще больше – обществом друг друга.

– Буду скучать по тебе, когда ты уедешь, – сказала Гвен. – Это произойдет так быстро – не успеешь оглянуться.

– Вообще-то, мам, я как раз об этом хотела поговорить.

Гвен протянула руку и погладила длинные каштановые волосы Саммер.

– А в чем дело, детка? Боишься, что тебе будет тяжело в университете?

– Нет, как раз этого я и не боюсь. – Она помолчала. – Пообещай, что не рассердишься.

– Из-за чего?

– Просто пообещай.

– Нет, я не могу ничего обещать, не зная, о чем речь. – Вдруг у Гвен подвело живот. – Только не говори, что ты беременна!

– Я не беременна! – воскликнула Саммер. – У меня и парня-то нет.

Гвен на секунду задумалась.

– Тебе нравятся девушки?

– Нет, конечно! – Саммер закатила глаза.

– Тогда что такое? Ты заболела? – Гвен выпрямилась, вцепившись в ручки кресла. – Звонил отец?

– Ни то ни другое. Я просто не еду в Пенсильванский университет.

Повисла пауза. Потом Гвен осторожно спросила:

– Ты решила учиться в другом месте?

– Нет, я вообще не буду продолжать учебу. И никуда не еду. Извини.

Гвен почувствовала себя так, будто ее оглушили.

– Но… почему?

– Я поняла, что мне это не нужно. – Саммер потянулась к матери и взяла ее за руку. – Мне жаль огорчать тебя, я знала, как ты будешь разочарована…

– Ты должна поехать в университет! – прервала ее Гвен. – Мы много лет это планировали. Что, что, что тебе еще делать?

– Это планировали не мы. В том-то и дело. Это был твой план, мама. – Саммер глубоко вдохнула. – А я решила остаться в Уотерфорде. Попрошу Сильвию поактивнее задействовать меня в Элм-Крике, буду продолжать работать у Бонни. Я рассчитываю, что когда-нибудь бизнес перейдет ко мне.

– «Лоскутная мастерская»?

– Не «Лоскутная мастерская», а «Бабушкин чердак». Учеба никогда не приносила мне такого удовлетворения, как работа у Бонни. Мне нравится общаться с женщинами, которые занимаются квилтингом, и придумывать новые способы повышения продаж. Удержать магазин на плаву – интересная задача. Там мне никогда не бывало скучно, – объяснила Саммер и вполголоса прибавила: – Чего не скажешь о колледже.

Сознание Гвен постепенно переваривало смысл этих слов: ее дочь хочет быть хозяйкой «Бабушкиного чердака». Она решила стать не доктором наук, а содержательницей магазина. Нет, это просто невероятно! Гвен, наверное, ослышалась. У нее засосало под ложечкой, когда она поняла, что все расслышала правильно.

– Мама, не молчи.

– Почему же? Решение ты, я вижу, уже приняла. Когда ты строила свои секретные планы, мое мнение тебя не интересовало. Зачем же оно тебе сейчас?

– Пожалуйста, не говори так, – произнесла Саммер умоляюще. – Никаких секретных планов я не строила. О моем решении знаем только мы с тобой. – Помолчав, она прибавила: – И секретариат Пенсильванского университета.

– Ты уже написала в университет, что отказываешься?

Саммер кивнула.

Гвен обессиленно откинулась на спинку кресла.

– И перед этим ты даже не поговорила с Сильвией и Бонни.

По лицу дочери она поняла, что ее догадка верна.

– Извини.

Смотреть в большие встревоженные глаза Саммер было невыносимо. Гвен встала и начала собирать посуду.

– Прямо сейчас мы ничего сделать не можем, – отрывисто произнесла она. – Ну а завтра, в понедельник, ты просто позвонишь в университет и скажешь, что ошиблась. Я там многих знаю. Если будет нужно, сделаю несколько звонков сама. Мы это как-нибудь уладим.

Саммер дотронулась до ее руки.

– Улаживать нечего. Я не еду.

Не в силах продолжать разговор, Гвен отстранилась, схватила посуду и побежала на кухню. Саммер за ней.

– Ты всегда говорила, что каждый должен сам выбирать для себя путь.

Гвен, громко брякнув, поставила тарелки в раковину.

– Да, но не такой.

– Ушам своим не верю! Какое ханжество!

– Нет ничего ханжеского в том, чтобы желать своей дочери лучшего.

– Почему ты решила, будто университетское образование – это для меня лучше всего?

– Потому…

Потому что наш мир – очень ненадежное место. Потому что женщина должна быть готова противостоять всевозможным угрозам. Потому что Гвен и мысли не допускала о том, чтобы ее дочь растратила понапрасну хотя бы крупицу своих способностей, своего потенциала. Потому что Саммер могла достичь большего, чем достигла ее мать.

– Посмотри на это с другой стороны: ты не хотела со мной расставаться, и я никуда не уезжаю.

Тут Гвен не выдержала и расплакалась. Саммер обняла ее и стала ласково похлопывать по спине, но она не успокаивалась. Неужели дело было в этом? Девочка передумала уезжать, потому что она, мать, внушила ей чувство вины?

– Со мной все будет в порядке, – сказала Гвен. – Ты не должна оставаться в Уотерфорде из-за меня. У меня есть работа, есть друзья. Да, я буду скучать, но все будет хорошо. Не надо собой жертвовать. Я никогда этого не хотела.

– Я собой и не жертвую. Просто для моих целей в жизни докторская степень не нужна. – Саммер отстранилась, чтобы посмотреть матери в глаза. – Пожалуйста, постарайся это понять.

– Хотя бы не отказывайся от мысли об университете навсегда, – сказала Гвен. – Допустим, ты хочешь сначала побыть в свободном плавании. Это я понять могу. У меня самой был в учебе перерыв. Но, может, потом, пусть даже не этой осенью, ты все-таки поедешь в университет? – Она схватила Саммер за рукав. – Обещай, что не будешь этого исключать.

– Мам…

– Пожалуйста!

Саммер закатила глаза.

– О’кей. Я не буду этого исключать. Может, лет в семьдесят, на пенсии, я снова захочу стать студенткой.

Гвен попыталась улыбнуться.

– Спасибо и на этом.

– Все нормально?

– Лучше некуда, – соврала Гвен.

Саммер посмотрела на нее с сомнением, затем они молча ополоснули тарелки с чашками и убрали их в посудомоечную машину. Когда дочь ушла, Гвен села в комнате, где они вдвоем столько лет занимались рукоделием. Ни нарядные расцветки тканей, ни приятная монотонность работы сейчас ее не успокаивали.

Следующим утром Гвен пришла в Элм-Крик вести мастер-класс. Диана и Кэрол, увидев ее, сразу встревожились: она протерла глаза отваром гамамелиса, однако краснота и отечность все равно до конца не спали.

– Видимо, церемония была еще та, – протянула Диана, разглядывая Гвен.

– Церемония как церемония, – ответила она и рассказала подругам, какой сюрприз преподнесла ей дочь.

– Ужас! – отозвалась Кэрол, изменившись в лице. – Представляю себе, как ты переживаешь.

Гвен кивнула. Кэрол, похоже, действительно ее поняла.

– Просто скажи Саммер, что она должна поехать в университет, и точка, – посоветовала Диана.

– Она взрослый человек. Я не могу ей диктовать. – Гвен попыталась успокоиться. Сейчас, перед началом занятия, совершенно ни к чему было себя накручивать. – Больше всего меня огорчает то, что она не захотела обсудить со мной свое решение. Боже мой! Чего только дети не скрывают от родителей! Сколько недоговаривают нам о своей жизни, о себе самих…

– А сколько мы им недоговариваем? – мягко произнесла Кэрол.

Подруги удивленно на нее посмотрели, но она как будто не заметила их пристальных взглядов.

Придя домой, Гвен задумалась о том, что предложила Диана. Нет, отправлять Саммер в университет против ее воли нельзя. Зато можно сделать так, чтобы она все-таки смогла поехать, если передумает. Гвен решила снова открыть для дочери тот путь, который та сама для себя закрыла.

Она позвонила в секретариат Пенсильванского университета, но, чтобы восстановить Саммер, им требовалось разрешение декана философского факультета. Он, к счастью, был старым другом Гвен. Она позвонила ему домой, объяснила, что дочь случайно отправила не тот документ, и попросила уладить дело в секретариате. Декан пообещал заняться этим во второй половине дня. Гвен повесила трубку и облегченно вздохнула. До осени еще оставалось немало времени, чтобы переубедить дочь.

В тот день Саммер не пришла навестить маму. Во вторник позвонила. Они говорили о мелочах, не касаясь больного вопроса. Гвен показалось, что дочка проверяет, успокоилась ли она, – так сказать, прощупывает почву.

В среду, когда Гвен готовила себе ланч, входная дверь открылась и захлопнулась. Увидев на пороге кухни дочь, она пропела:

– Привет, детка! Ты вовремя. Сэндвич будешь?

Заметив, какое у Саммер лицо – бледное, челюсти стиснуты, – Гвен замолчала.

– У меня только что был очень интересный телефонный разговор, – сказала девушка сдавленным голосом.

У Гвен внутри все перевернулось от страха, но она постаралась сохранить непринужденный тон.

– Да? И с кем?

– С Пенсильванским университетом. Они хотят знать, буду ли я жить в кампусе. – Саммер скрестила руки на груди и гневно посмотрела на мать. – Как ты думаешь, с чего бы им задавать такие вопросы, если я отказалась от поступления месяц назад?

– Месяц назад?! – воскликнула Гвен. Оказывается, Саммер так долго скрывала от нее свое решение! – Н-не знаю, детка. Наверное, кто-то что-то перепутал.

– И этот кто-то – ты. Поверить не могу! О чем ты только думала?!

– Я? – Гвен попыталась изобразить оскорбленную невинность, однако голос сорвался, и вышло фальшиво. – Что я сделала?

– Это ты мне скажи. Позвонила в секретариат сама или попросила кого-нибудь из своих друзей-профессоров?

– О чем ты говоришь? – попыталась возразить Гвен, но тут же поняла, что притворяться бессмысленно. – Саммер, дорогая, а разве у меня был выбор? Я же не могу просто сидеть и смотреть, как ты рушишь собственную жизнь!

– Ты с ума сошла?! – негодующе воскликнула Саммер. – Я не собираюсь рушить собственную жизнь! Можно подумать, я бросила школу и ушла с бродячим цирком!

– То, что ты сделала, немногим лучше. Какую работу ты рассчитываешь найти, имея степень бакалавра по философии?

– Я тебе уже говорила о своих планах.

– Ты сожгла за собой мосты, даже не поговорив с Сильвией и Бонни.

– Тебе не приходит в голову, что я обо всем подумала? По-твоему, это просто каприз? Я уверена, что нужна Сильвии и Бонни, а в университет не поеду в любом случае. – Голос Саммер стал ломким от злости. – Послушай меня очень внимательно. Я не хочу быть профессором философии. Вообще никаким профессором быть не хочу. Это твое. Не мое.

– Но должно быть твоим! Лучшие, самые одаренные всегда стремились сделать академическую карьеру. Ты как раз такая и не должна зарывать в землю свои таланты.

– Я этого и не делаю! – закричала Саммер. – С тобой… с тобой просто невыносимо разговаривать! Ты никогда не могла взглянуть на вещи с точки зрения другого человека. Послушай, ты можешь остаться при своем мнении, переубеждать тебя я не буду. Но не забывай: это моя жизнь – не твоя. И таланты тоже мои. Хочу рушить – рушу. Хочу зарывать в землю – зарываю. Понятно? Даже если я делаю ошибку, я имею на это право. А ты не вмешивайся!

С этими словами Саммер развернулась и, не дождавшись ответа, вышла вон. Гвен тяжело опустилась на стул перед кухонным столиком. Дочь накричала на нее, запретила вмешиваться в свою жизнь… Гвен не смогла припомнить, когда они в последний раз так ссорились, если ссорились вообще. Ей захотелось догнать Саммер, но сил не было. Что она могла сделать? Что?

Могла извиниться, и поскорее. Лишь бы девочка перестала обижаться. Сама Гвен тоже скоро забудет о своем разочаровании, и все станет как раньше. Она уже потянулась к телефонной трубке, но вдруг подумала, что не имеет права сдаваться, только чтобы вернуть себе расположение дочери. Нужно было поступить так, как лучше для Саммер. То есть все-таки отправить ее в университет. Сейчас девушка не понимает, где ее счастье; когда получит докторскую степень и престижную работу, все поймет и будет благодарна матери. А пока Гвен должна поставить интересы Саммер выше собственной потребности в хороших отношениях с ней. Гвен что угодно стерпит, но не даст дочери отказаться от блестящего будущего.

Как ее остановить? Уговоры не помогут, особенно после сегодняшнего. Саммер должна сама принять правильное решение.

После обеда Гвен отправилась в Элм-Крик для разговора с Бонни. Спокойно поговорить с ней в магазине она не могла, ведь Саммер, вероятно, сейчас там работала. Кроме того, с Сильвией тоже не мешало бы побеседовать.

Перед мастер-классом Бонни Гвен отвела в сторонку их обеих. Благодаря Диане все уже знали, что блестящая научная карьера Саммер закончилась, едва успев начаться. Когда Гвен призналась подругам, как это ее огорчило, они стали ее утешать: мол, в конечном счете все будет хорошо.

– Надеюсь, – кивнула она. – С вашей помощью. – Сильвия с Бонни быстро переглянулись, и Гвен это заметила. – Вам же не трудно будет сказать Саммер, что дополнительной работы для нее нет?

– Так нельзя! – негодующе воскликнула Бонни.

Гвен не смутилась.

– Может быть, Бонни, тебе не по средствам платить Саммер за полный рабочий день? А вы с Сарой прекрасно руководите «Лоскутной мастерской» вдвоем, и помощь вам, вероятно, не нужна?

– Очень даже нужна, – заявила Сильвия.

– Может быть, Саммер не обязательно об этом знать?

Хозяйка Элм-Крика нахмурилась.

– Гвен Салливан, ты меня удивляешь.

Бонни посмотрела умоляюще.

– Пожалуйста, не проси нас обманывать Саммер.

– Так для ее же пользы! Сами знаете, иногда мы говорим детям не все, чтобы их не травмировать. Саммер не понимает, как трудно потом будет исправить эту ошибку. А я не могу просто так позволить ей перечеркнуть свое будущее. Она достойна гораздо большего, чем…

– …чем быть хозяйкой магазина, – закончила Бонни.

Гвен почувствовала, что заливается краской.

– Я не то хотела сказать. Вы же знаете: я уважаю ваш труд.

– Видимо, тебе это только казалось, – произнесла Сильвия мягким голосом, но даже крик не мог бы так сильно подействовать на Гвен.

Она обхватила себя руками. В мыслях царила полная сумятица. Она оскорбила подруг, попросив их солгать и усомнившись в ценности их работы. Она действовала за спиной у дочери, пытаясь преградить путь, который та для себя выбрала. Саммер была права, когда просила ее не вмешиваться. Она все только испортила.

Куда делись ее возвышенные идеалы, ее благородные принципы? Когда она успела превратиться в сноба, в гордячку, которая считает простой честный труд недостойным своей дочери и не хочет довольствоваться тем, чему обрадовались бы матери других детей? Как с ней такое произошло? Разве не она сама в свое время внушала Саммер, что успех не определяется размером зарплаты? Можно только порадоваться, если дочь усвоила урок и теперь ищет счастья и самоудовлетворения, а не строит карьеру ради карьеры.

Гвен охватило глубокое чувство стыда. Сильвия и Бонни все это время наблюдали за ней. Ждали, что она скажет.

– Извините, – произнесла она. – Пожалуйста, не обижайтесь на меня и забудьте этот разговор.

Они сразу же обняли ее.

– Уже забыли, – ответила Сильвия.

Гвен и сама хотела бы все это забыть, но не могла. Для нее никогда не было ничего важнее счастья дочери, и вот теперь она пыталась увешать ее степенями и званиями, как будто они могли оградить человека от бед. Саммер ведь не оружием и не наркотиками собралась торговать. Работать в «Лоскутной мастерской Элм-Крика» и со временем стать хозяйкой «Бабушкиного чердака» – далеко не худший вариант.

Саммер права: она, Гвен, ханжа. И ее ханжество привело к отчуждению между ними. Они пока не так отдалились друг от друга, как Кэрол с Сарой и десятки других мам и дочерей, которых Гвен знала, но раньше они никогда так надолго не ссорились, поэтому теперешнее состояние казалось нестерпимым. Гвен не могла мириться с тем, что Саммер на нее обижена. Девочке жаль было разочаровывать мать – так она сама сказала, – между тем именно мать разочаровала ее: не поддержала принятого ею решения, попыталась на нее надавить. Гвен всегда придерживалась таких узких взглядов на образование, что Саммер посчитала бессмысленным обсуждать с ней какие-то альтернативы университету.

Между ними наметился разрыв, и виновата в этом она, Гвен. Значит, ей и латать его, пока он не разошелся дальше. Слов недостаточно. Мать должна показать дочери, что всем сердцем принимает ее выбор. В субботу, когда Саммер будет работать в «Бабушкином чердаке», Гвен туда зайдет и прилюдно выразит одобрение. Это для начала.

Со дня вручения дипломов минула неделя, но казалось, что прошло гораздо больше: слишком многое успело измениться. В «Бабушкином чердаке» было не слишком оживленно. Только войдя, Гвен вспомнила: промежуток между выпускным и летней сессией – не лучшая пора для уотерфордских магазинов. «Зрителей немного, – подумала она. – Хорошо, хоть Бонни и Диана здесь: то, что услышит эта болтушка, через час будет знать целая толпа народу».

Увидев мать, Саммер как будто обрадовалась. Поздоровавшись с подругами, Гвен достала одеяло и попросила дочь подобрать голубую и зеленую узорчатую ткань, желательно с золотом. Пока та искала, она прошлась по магазину и похвалила образцы, вывешенные в конце каждого ряда. Бонни сказала, что их сшила Саммер, но Гвен и так узнала бы работу дочери по своеобразным рисункам и смелым сочетаниям цветов.

Она старалась держаться как обычно, однако очень нервничала, и Саммер наверняка это заметила. «Если бы я сюда не пришла, – с сожалением сказала себе Гвен, – я бы не узнала, что в присутствии собственной дочки мне, оказывается, может быть так неловко. И зачем я только поехала в Элм-Крик разговаривать с Сильвией и Бонни? Как я могла просить их отказать девочке в том, чего она заслуживает? Я худшая мать в Уотерфорде! Нет, в целом мире!»

Пока Саммер отрезала для Гвен ткань, зазвонил телефон. Бонни сняла трубку.

– Добрый день. Магазин «Бабушкин чердак», – сказала она и улыбнулась. – Ах, это ты, Джуди! Привет! – Три другие женщины, стоявшие рядом с ней у раскроечного стола, с интересом на нее посмотрели. – Нет, здесь только я, Диана, Саммер и Гвен. Ну и Крейг на складе. – Пауза. Потом улыбка. – Ну конечно, я ее отпущу! Я же не эксплуататор. А что такое? – Бонни нахмурилась. – Господи! Ты думаешь… Погоди, Джуди, я включу громкую связь. – Посмотрев на подруг, она нажала кнопку и положила трубку. – Вот. Говори.

– Диана, ты здесь?

Голос Джуди прозвучал как-то резко.

– Да! – крикнула Диана.

Гвен поморщилась.

– Она не на Марсе. Не обязательно так вопить.

– Стиву только что позвонил главный редактор, – сказала Джуди. – Попросил осветить митинг в парке. Я подумала, тебе не мешало бы знать.

Гвен, заинтересовавшись, наклонилась к телефону. Парк располагался в самой оживленной части центрального района. Удачное место для акции протеста. Студенты Уотерфордского колледжа часто собирались там, чтобы выразить местной власти свое недовольство новыми постановлениями по части жилья или общественного порядка. Но после выпускного студенты разъехались. Кому же тогда протестовать?

Диана задала другой вопрос:

– А зачем мне это знать?

– Затем, что протестуют против ограничений для скейтбордистов.

– Ой-ой-ой! – сказала Гвен.

– Что?! – вскричала Диана. – Там мои мальчики?

– Пока не знаю. Стив как раз туда направляется.

– Я тоже.

Не дождавшись, когда Бонни положит трубку, Диана зашагала к двери. Подруги стали ее окликать, но она их словно не слышала.

– Я с ней! – одновременно воскликнули Гвен и Саммер.

– Даже не думайте уйти без меня, – сказала Бонни и, повернувшись в сторону кладовой, прокричала: – Крейг! Иди сюда на секунду! Скорее!

– В чем дело? – взволнованно спросил ее муж, появившись на пороге.

– В парке митинг. Мы туда сходим: там может оказаться сын Дианы. Ты присмотришь за магазином, пока нас нет?

– Шутишь? – Он подошел к женщинам и вместе с ними направился к выходу. – Я такое не пропущу!

Заперев магазин, вся компания устремилась сначала вниз по улице, потом вверх по склону холма. В парке, вокруг эстрады для оркестра, собрались люди. Гремела музыка, кто-то что-то кричал. Увидев впереди себя Диану, ее друзья нырнули вслед за ней в толпу и стали медленно пробираться к эпицентру событий.

На асфальтированном пятачке перед эстрадой катались скейтбордисты: девочка и пятеро мальчиков, в том числе и Майкл с Тоддом. Зрители неподвижно стояли на траве, словно площадка была окружена какой-то невидимой оградой. Даже Диана не приближалась к детям, а только смотрела на них квадратными глазами.

– Майкл и Тодд, сейчас же прекратите! – крикнула она так, что перекрыла хип-хоп из магнитофона, включенного на максимальную громкость.

– Мы не можем, мама! – ответил Майкл, приостановившись. – Мы должны отстаивать наши гражданские права. – Увидев Гвен, он просиял. – Здрасте, доктор Салливан! Клево, да? Мы тоже устроили забастовку, только не сидячую, а наоборот!

И он, оттолкнувшись, объехал эстраду. Диана перевела сердитый взгляд на подругу.

– Я не знаю, как и зачем ты это сделала, но знаю, что спрос с тебя!

Гвен попыталась изобразить невинность.

– Да я тут вообще ни при чем!

Саммер оглушительно свистнула в два пальца.

– Давай, Майкл! – крикнула она.

Майкл радостно помахал ей рукой.

Толпа росла, но Стив все-таки углядел друзей жены и, пробравшись к ним, с улыбкой спросил:

– Диана, ты не выскажешься для завтрашней газеты?

– Еще как выскажусь! – рявкнула она. – Эти клоуны из городской администрации сами во всем виноваты. Если бы они разрешили нам оставить горку, которую мы построили на принадлежащей нам земле, дети сейчас катались бы у нас за домом, а не устраивали бы публичное зрелище!

– Замечательно, – сказал Стив, записывая.

Тодд выключил музыку. Толпа затихла. Майкл забрался по ступенькам на эстраду и громко произнес:

– Меня зовут Майкл, я скейтбордист. – Его друзья одобрительно загудели и захлопали в ладоши. – Я не преступник и не наркоман. Я просто хочу кататься на своем скейте. Но фашисты из городской администрации запрещают мне это делать даже на моем собственном заднем дворе.

– Откуда он знает слово «фашисты»? – удивилась Бонни.

– Чего только дети не понахватаются в государственных школах! – презрительно произнес мужчина, стоявший рядом с ними.

Они сердито на него посмотрели.

– Мои родители подали апелляцию в градостроительную комиссию, но бесполезно, – продолжал Майкл. – Люди в администрации забыли, что они не боги, а только чиновники, занимающие выборные должности, и должны подчиняться воле граждан.

– Подозрительно знакомые слова, – пробормотала Саммер, искоса поглядев на мать.

– Мы с моими друзьями пока не можем голосовать, однако можем выразить свою волю по-другому. Законы, которые касаются катания на скейте, затрагивают интересы детей, а дети не выбирают тех, кто делает законы. Это дискриминация!

Крейг сложил ладони рупором и крикнул:

– Это не по-американски!

– Точно! – согласился Майкл.

В толпе кто-то зааплодировал. Диана покачала головой.

– Поверить не могу!

Гвен тоже все это казалось невероятным.

– Раз кататься в нашем собственном дворе нам не разрешили, мы будем кататься здесь. На табличке написано, что это общественный парк, а мы члены общества. Значит, будем кататься.

Гвен издала возглас одобрения, Крейг захлопал в ладоши. Кое-кто из зрителей его поддержал. На этот раз аплодисменты получились более внушительными. Но Майкл еще не закончил:

– У нас есть запасные скейты. Кто хочет, может к нам присоединиться.

С этими словами он сошел с эстрады, включил музыку и запрыгнул на свой скейтборд. Ребята снова принялись кружить по асфальтированной площадке, подбадривая друг друга криками.

– Я и не знала, что Майкл такой оратор, – сказала Бонни.

– Я тоже, – ответила Диана, не сводя с сыновей взгляда.

– Он прав, – заметила Саммер. – Если во что-то веришь, нужно это отстаивать. Ему, наверное, нелегко было на такое решиться, зная, как ты отреагируешь. Но он уверен в своей правоте и рискнул, не побоявшись тебя разозлить. Смелый парень.

– Смелый или сумасшедший. Он еще получит, причем не только от меня.

– Даже если так, он имеет право на ошибку. Ты его правильно воспитала. Объяснила ему, что хорошо, а что плохо. Его уже можно отпускать в мир, чтобы он шел своей дорогой.

Диана посмотрела на молодую подругу с сомнением.

– Ему только пятнадцать.

– Я не имела в виду «отпустить совсем», – рассмеялась Саммер и встретилась взглядом с матерью. – Понимаешь, о чем я?

Диана помотала головой, но Гвен кивнула. Ее сердце воспрянуло, когда дочь ей улыбнулась.

Вдруг Саммер шагнула с травы на асфальтированную площадку и, жестом попросив Майкла остановиться, прокричала:

– Чего мы хотим? Свободы скейтбординга! Когда? Сейчас!

Ребята, подхватив ее слова, принялись скандировать. Майкл подал ей скейтборд, и она тоже стала кружить по площадке. Длинные каштановые волосы развевались у нее за спиной. Гвен вдруг осенило.

– Ты в своем уме? – вскрикнула Диана, хватая ее за локоть.

Гвен только покачала головой и, высвободившись, встала на скейтборд, который дал ей Майкл. Видя, что мать вот-вот потеряет равновесие, Саммер взяла ее за руку, и они принялись вместе нарезать круги, до хрипоты крича:

– Чего мы хотим? Свободы скейтбординга!

Крейг поцеловал жену в щеку и тоже встал на скейт. Догоняя Гвен и ее чудесную, сильную, волевую дочь, он галантно сказал:

– Бонни хотела к вам присоединиться, но я решил ее заменить. Если кому-то предстоит попасть в кутузку, пускай это буду я.

– Значит, не перевелись еще рыцари! – сказала Гвен.

Они с Саммер переглянулись и засмеялись. Проезжая мимо Дианы, они каждый раз звали ее к себе, и каждый раз толпа становилась чуть более многолюдной и гораздо более шумной. Наконец Диана поддалась на уговоры. Произошло это за пять минут до приезда полиции. Всех арестовали за нарушение общественного порядка.

– Ты действительно хотела, чтобы я уехала и пропустила такое? – крикнула Саммер матери, когда их разводили по разным машинам.

– Я никогда не хотела, чтобы ты уезжала! – прокричала Гвен в ответ. – Никогда!

Больше она ничего сказать не смогла: полицейский, пригнув ей голову, усадил ее на заднее сиденье патрульного автомобиля. Она была в таком приподнятом настроении, что даже если бы ударилась о притолоку, вряд ли заметила бы это. Они с Саммер помирились. Все остальное не имело значения.

* * *

Из-за происшествия в парке Гвен в тот вечер не закончила свою рамку, как планировала. Только на следующий день она отрезала несколько кусочков ткани, которую подобрала для нее дочь, и добавила их к уже пришитым лоскуткам. Ей казалось, будто она все идеально рассчитала и работа почти готова, но Саммер вдруг предложила ей нечто новое, и теперь нужно было увязать его со старым. «Рисунок придется менять, но, пожалуй, это не так уж плохо», – подумала Гвен.

Она выбрала голубые, зеленые, золотистые и кремовые оттенки – как и ее подруги. Следуя за ними, Гвен никогда не сбивалась с пути. Можно было не сомневаться: если она ошибется, они мягко помогут ей это понять и исправить. Как бы много ни давали мастер-классы и книги по квилтингу, лучшими учителями оставались друзья.

Отображая пеструю сумятицу собственной жизни, Гвен располагала кусочки ткани произвольно – так и сяк, не придерживаясь никакого очевидного плана. Только очень внимательный взгляд мог увидеть в этом кажущемся хаосе порядок: лоскутки разных размеров и форм Гвен пришивала на идеально ровные муслиновые квадратики, которые располагались вплотную друг к другу, но не были монолитным целым, перекликались друг с другом, но не были одинаковыми – Гвен об этом помнила.

Ералаш лоскутков обнял «Карусель» веселым пестрым хороводом, мозаикой из треугольничков, квадратиков и других фигур, не имеющих названия. Из голубых, зеленых и золотистых красок сложилось единое прочное кольцо.


Глава 11

Сильвия и Сара, посмеявшись, собрались ехать в отделение полиции вызволять друзей.

– Не вижу в этом ничего смешного, – укоризненно сказала Кэрол. – Теперь вся компания на учете в полиции.

Сара была раздражена и не захотела объяснять, что смеялись они скорее от удивления и растерянности, чем от избытка веселья.

– Расслабься, мама, – ответила она, помогая Сильвии забраться в машину. – Речь идет не об ограблении винного магазина.

Кэрол кисло на нее посмотрела и вернулась в дом. Сара надеялась, что мать хоть раз сможет забыть свои невероятно высокие стандарты и перестанет думать о приличиях и мнении соседей. Не беда, если треть «Лоскутной мастерской» арестовали. Подруги поступили так, как считали правильным. Сара ими гордилась и жалела, что не оказалась рядом.

– Не могу дождаться, когда нам расскажут всю историю, – сказала она Сильвии, ведя грузовичок по лесной дороге, к шоссе. – Странно, что Крейг тоже арестован. Гвен и Саммер – известные любительницы приключений, да и от Дианы никогда не знаешь чего ждать, но Крейг? – Сара покачала головой: муж Бонни казался ей слишком правильным и консервативным, чтобы ввязываться в истории.

Крейг на скейте – это такое же чудо, как если бы Кэрол сделала ей, Саре, комплимент.

– Может быть, он захотел реабилитироваться после недавнего прокола? – предположила Сильвия. – Думаю, ему это удалось. И Гвен тоже.

– Гвен? – Сара на секунду оторвала взгляд от дороги и посмотрела на подругу. – Ей-то зачем реабилитироваться? Она разве провинилась?

– Ну ты же знаешь, какой вы, дочери, народ, – непринужденно сказала Сильвия. – Матери у вас всегда в чем-нибудь да виноваты.

Эти слова, возможно, были справедливы, но на Сарин вопрос не отвечали. Что Сильвия имела в виду? Не совсем восторженную реакцию Гвен на решение, которое приняла Саммер? Это ни в какое сравнение не шло с проступком Крейга. Нет, видимо, дело было в чем-то другом, однако рассказывать Сильвия, конечно, не собиралась. Хозяйка Элм-Крика не любила сплетничать и всегда сокрушалась, если кто-нибудь разглашал чужую тайну. «Мне слишком хорошо известно, как злые языки рушат человеческие жизни», – сказала она однажды.

Сара знала: больше пятидесяти лет назад, во время войны, какие-то клеветники выжили сестер Бергстром из Уотерфордской гильдии квилтинга, распустив ни на чем не основанную сплетню, будто их семья сочувствует нацистам. Клаудия пожаловалась брату Ричарду, а он воспринял это настолько серьезно, что решил опровергнуть слух, записавшись добровольцем на фронт. Говоря: «Злословие убивает», Сильвия не преувеличивала.

Сара уважала принципы, которых придерживалась подруга, и потому не стала донимать ее расспросами, а только слегка улыбнулась и подумала: «Если она не хочет говорить о Гвен, то, может, расскажет о себе?»

– Что вы с Эндрю делали в саду, когда я вас нашла?

Краем глаза Сара увидела, как Сильвия выпрямилась.

– В каком смысле – «что»?

Сара пожала плечами.

– Когда я увидела вас в беседке, мне показалось, вы сидели очень близко друг к другу. Как будто Эндрю плохо слышит или кому-то из вас попала в глаз соринка.

– Вовсе мы не сидели «близко друг к дружке». Расстояние между нами было не меньше, чем сейчас между тобой и мной.

– Значит, обман зрения. Брызги от фонтана преломили свет, или что-то в этом роде.

– Хватит, юная леди. Я вижу, куда ты клонишь, и твои намеки мне не нравятся.

– А куда я клоню?

– Сама знаешь.

– Не знаю, – упрямо ответила Сара и рассмеялась. – Вы с Эндрю шалили?

– Честное слово, Сара: понятия не имею, откуда у тебя такие мысли.

– А что? Он к вам явно неравнодушен, вы всегда вместе…

– Правда? – Сильвия посмотрела вправо, влево, вверх и вниз. – Почему же я его сейчас не вижу?

– Ну, почти всегда. С тех пор как Эндрю приехал, вы по-другому причесываетесь и носите свои лучшие наряды. Не говорите мне, что дело не в нем.

– Разумеется, не в нем! Я ношу не лучшие наряды, а просто весеннюю одежду. За зиму ты про нее забыла. А прическу, – Сильвия дотронулась до волос, – я сменила по совету Агнесс. Если я и сделала это для кого-то, то для нее.

– Помада тоже для Агнесс?

– Не испытывай мое терпение! Эндрю существенно моложе меня – почти на семь лет. Он ровесник Ричарда.

Сара скептически посмотрела на подругу.

– Вы действительно думаете, что семь лет – непреодолимое препятствие?

– Не думаю, – ответила Сильвия, помолчав. – Точнее, не думала бы, если бы мое отношение к Эндрю действительно было таким, как ты намекаешь – без всяких на то оснований. Теперь я вынуждена настоять на том, чтобы мы раз и навсегда прекратили этот разговор.

– Но…

– Я настаиваю, – повторила Сильвия тоном, не терпящим возражений.

Саре пришлось унять свое любопытство. «Может, – подумала она, – между ними и правда ничего такого нет. А может, Сильвия просто пока не понимает того, что видим мы, ее друзья. В любом случае было бы хорошо, если бы Эндрю погостил в Элм-Крике еще. По-моему, Сильвии его присутствие идет на пользу, и она с радостью разрешила бы ему остаться хоть бы и насовсем. Но мне так везет, что вместо него у нас скорее поселится моя мать».

Сильвия и Сара подъехали к отделению полиции, вошли в здание и, ориентируясь по указателям, отыскали приемную, где увидели знакомые лица: Бонни разговаривала со Стивом, мужем Джуди (вернее, она, возбужденно жестикулируя, говорила, а он кивал и что-то чиркал в блокнотике). Майкл и Тодд, которых не арестовали, стояли поблизости, перешептываясь и глядя по сторонам расширенными глазами. Завидев подруг, Бонни облегченно вздохнула, и Сара пожалела, что не гнала машину быстрее.

– Слава богу! Вы тут! Пойдемте скорей, а то Диана там так развыступалась! Как бы ее не заперли тут пожизненно!

– Они ведь не имеют права? – испугался Майкл.

– Конечно нет, – успокоила его Сара, хотя и сама была уже не совсем спокойна.

– Мы выехали к вам, как только узнали, – сказала Сильвия. – Всегда готовы внести залог за друзей, которые угодили за решетку.

Бонни попыталась улыбнуться.

– Это, собственно говоря, не залог, а просто штраф. Когда он будет оплачен, их отпустят по подписке. Я в таком ужасе! Хотела заплатить за всех сама, но…

– Но вспомнила, что мы с Сарой уже пропустили много интересного, и позвала нас, чтобы мы не остались совсем в стороне. Правильно сделала. Спасибо тебе.

Бонни кивнула. По выражению лица подруги Сара поняла: она сама благодарна Сильвии. Если бы та не прервала ее, ей бы пришлось признаться, что у нее нет денег на оплату всех штрафов. У Маркемов каждая монетка была на счету; женщины из «Лоскутной мастерской» делали вид, будто этого не замечают. А Бонни, в свою очередь, предпочитала не замечать, что они берут у нее по два ярда дорогой ткани, хотя им вполне хватило бы одного, и не спорила, когда ей как опытной преподавательнице платили за мастер-классы больше, чем остальным.

Сильвия выписала чек. Пока арестантов освобождали, Бонни подробно рассказала о случившемся: через полчаса после того, как Майкл произнес свою речь, приехали полицейские. Сначала они попросили скейтбордистов выключить музыку и прекратить кататься, а когда те отказались, стали перечислять: вы, мол, нарушаете тишину – раз, занимаетесь спортом в неположенном месте – два, устроили несанкционированный митинг – три. Гвен процитировала Билль о правах и сказала: «Если власти Уотерфорда хотят помешать нам кататься, пускай сажают нас в тюрьму». Полиция воспользовалась ее советом: взрослых увезли в отделение, а детей, как они ни просились, чтобы их тоже арестовали, отправили по домам. Заботу о сыновьях Дианы взяла на себя Бонни.

– Будет суд? – спросила Сара.

– Будет устное разбирательство, если наши герои заявят протест против того, что их оштрафовали.

– А они, я подозреваю, заявят, – сказала Сильвия.

В этот момент по коридору разнеслось:

– Чего мы хотим? Свободы скейтбординга! Когда? Сейчас!

Голоса звучали все громче. Как только освобожденные узники появились в поле зрения, Стив бурно зааплодировал. Сара к нему присоединилась. Захлопали и другие люди, сидевшие в приемной, хотя многие из них понятия не имели, в чем дело. Мальчики бросились к Диане.

– Я знал, что они тебя здесь долго не продержат, – сказал Майкл.

– Ты сидела вместе со всеми или одна? – спросил Тодд. – Одиночную камеру называют «ямой»?

Диана обняла сыновей.

– Мы были в конференц-зале. Здесь не Аттика[11]. А где ваши скейтборды, ребята?

– В машине Бонни.

– Хорошо, – сказала Гвен. – Они нам понадобятся. Все обратно в парк!

Саммер, Диана и Бонни издали возгласы одобрения, однако Сара не разделила их энтузиазма.

– Ты серьезно?!

– Конечно! Сдаваться нельзя!

Сильвия дотронулась до ее руки.

– Без осторожности нет доблести[12]. Может, не стоит действовать сгоряча?

– Шутите? Мы ведь только начали бороться!

– Выбери хотя бы на время какой-нибудь другой способ борьбы, – сказала Сара.

Гвен пару секунд молча на нее смотрела, а потом благодушно рассмеялась:

– Так и быть, на сегодня с демонстрациями завязываем.

Мальчики разочарованно застонали.

– Не расстраивайтесь, – сказала она им. – Я не предлагаю сдаться. Просто теперь наше оружие – письма.

Диана закатила глаза.

– Удачи вам!

– Письма? – переспросил Майкл с сомнением в голосе.

– Как в школе… – пробормотал Тодд.

– Да нет же, будет интересно! – сказала Гвен и, положив руки мальчикам на плечи, стала объяснять.

Все вместе они вышли из отделения. За ужином Сильвия и Сара рассказали о случившемся остальным обитателям Элм-Крика. Подруги перебивали друг друга и смеялись до слез. Но слушателей эта история не так развеселила: Эндрю только усмехнулся, Мэтт сидел, не отрывая взгляда от тарелки, а Кэрол осуждающе произнесла:

– Не понимаю, чего они хотят добиться, выставляя себя на посмешище!

– Они надеются привлечь всеобщее внимание к своей проблеме, – ответила Сара.

Она терпеть не могла, когда мать вот так вот чопорно поджимала губы. Эта недовольная мина была ей слишком знакома.

– К сожалению, прежде всего они привлекают внимание к самим себе, что вредит репутации «Лоскутной мастерской Элм-Крика».

– Думаю, все не настолько страшно, – сказала Сильвия, заставив себя улыбнуться.

– Я бы тоже хотела так думать. – Кэрол покачала головой и состроила такое лицо, будто учуяла какую-то мерзость. – Вы, конечно, можете оправдывать поведение ваших друзей, но мне за них стыдно. Особенно за Гвен. Ей как профессору колледжа следовало бы быть разумнее. Какой пример она подает студентам?

– Ума у Гвен не меньше, чем кое у кого, – отрезала Сара. Она едва заметила, что после этих ее слов Мэтт резко встал, отнес свою посуду в раковину и молча вышел из комнаты. – А еще у нее есть смелость. Нелегко отстаивать свои убеждения, когда все на тебя смотрят и ты понимаешь, что за свои поступки тебе придется отвечать. Но некоторым людям хватает на это храбрости. А кто-то может только гадкие письма о человеке писать у него за спиной.

Кэрол положила вилку.

– Ты о чем?

– Прекрасно знаешь о чем. Я о письмах, в которых ты уговаривала меня не выходить замуж. – Сара оглядела комнату, проверяя, ушел ли Мэтт, и вдруг поняла, что хотела бы, чтобы он остался: ему не мешало, наконец, узнать, как относится к нему теща.

– Да, я была обеспокоена, – ответила Кэрол твердым ровным голосом. – И сказала об этом своей дочери в частном письме. А должна была объявить на всю страну по телевидению?

– Ты должна была держать свое беспокойство при себе.

– Я твоя мать. Я хотела помочь.

– Может, тебе не стоило так много мне помогать? Ты постоянно пыталась меня усовершенствовать, вечно тыкала меня носом в мои ошибки и недостатки, а я всю жизнь из кожи вон лезла, чтобы соответствовать твоим требованиям. Но знаешь, что я в итоге поняла? Что это невозможно. Стоило мне исправить одно, ты тут же находила другое. – Она шумно отодвинула стул и встала. – О’кей, ты победила! Поздравляю! Я ничтожество, мой брак разваливается, мои друзья – преступники. Ты во всем была права!

Сара стремительно вышла из комнаты и бросилась в библиотеку, надеясь успокоиться за работой, но внутри все кипело, и сосредоточиться было невозможно. Тихо, чтобы никто не заметил, она выскользнула из дома через заднюю дверь. Раньше в подобных случаях ее умиротворяли прогулки в северном саду; теперь там часто бродили Сильвия и Эндрю, поэтому она нашла другое место – тихий уголок леса возле маленького глубокого пруда, образованного изгибом ручья. Большая ива, словно занавесом, закрывала часть заводи и валун на берегу. Сара случайно его обнаружила, когда ветер приподнял ветки. С тех пор она любила сидеть на этом гладком прохладном камне, слушая бормотание ручья: мысли прояснялись, душа успокаивалась.

В последнее время ей приходилось наведываться сюда слишком часто. До недавнего времени за сочувствием и поддержкой она всегда могла обратиться к подругам из «Лоскутной мастерской», но Кэрол, войдя в их круг, все изменила: Сара не могла говорить о том, что ее беспокоит, в присутствии основной причины своего беспокойства. Говорить об отношениях с Мэттом она не могла тоже. Стоило ей коснуться этой темы, мать начинала многозначительно поглядывать на нее, как бы говоря: «Я так и знала! Я же предупреждала тебя!»

Сара отдалилась от подруг, а Кэрол очень хотела занять освобожденное ею место. Это желание было объяснимо. В детстве вокруг Сары, где бы она ни жила, всегда собиралась группка девочек, а ее мать никогда не отличалась умением заводить друзей. Все женщины с кем-то обедали, с кем-то играли по вечерам в бридж, и только Кэрол была одна. Очень долго Сара не могла понять почему.

Однажды, в шестом классе, она вернулась домой после ночевки у подруги. Мать терла раковину на кухне и даже не отвлеклась, чтобы спросить, как прошла вечеринка. В том возрасте Сара еще не утратила доверия к ней и потому, не дожидаясь расспросов, начала выплескивать впечатления. После целых суток болтовни, смеха и почти безостановочного поедания сладкого ей не терпелось как бы заново все проиграть – не столько для мамы, сколько для себя самой.

За все время, пока Сара говорила, Кэрол не сказала ни слова. Внезапно заметив это, девочка подумала: «Может, ей грустно, оттого что она слишком старая, чтобы ночевать у подружек? Но даже если бы она была младше, кто бы ее пригласил? И кто бы пришел к ней?»

– Мама, почему ты никогда не ходишь гулять с друзьями?

– С какими друзьями? – Кэрол включила кран на полную мощность, чтобы ополоснуть раковину. – С чего ты взяла, что у меня есть друзья?

– Ну… – Сара замялась, – а разве нет?

– У меня нет на них времени, – отрезала мать. – У некоторых людей есть друзья. А у меня муж, работа… и ты.

Потрясенная таким ответом, Сара несколько секунд помолчала, потом пробормотала слова извинения и тихонько ушла к себе. До сих пор ей не приходило в голову, что она мешает маме иметь друзей. Может, поэтому та разговаривает так строго и так редко улыбается? Видимо, она, Сара, отнимает у матери столько сил и времени, что у той не осталось в жизни ничего своего.

Но если тогда причина была в этом, то почему их отношения не улучшились в последующие годы? Теперь, когда муж умер, а дочь уехала и завела собственную семью, у Кэрол наверняка достаточно свободного времени. Возможно, она не хотела проводить это время сама с собой, но ведь у нее была работа, были подруги из «Лоскутной мастерской». Правда, с ними она познакомилась только в Элм-Крике, а дома ее, наверное, по-прежнему ждало одиночество. Видимо, потому она и продолжает здесь торчать, хотя им обеим ясно, что примирение не состоялось. Или мать, в отличие от дочери, все еще надеется наладить отношения?

Сара легла на камень и положила руки под голову. Ветки ивы мягко колыхались на ветру. Она лежала и смотрела на них, пока не начались сумерки. Тогда ей пришлось подняться, покинуть свое убежище и идти по темнеющему лесу вдоль берега ручья. Пройдя мимо амбара, Сара остановилась на мостике, с которого был хорошо виден задний фасад дома. В некоторых комнатах горел свет. В том числе на кухне, в гостиной, где Сильвия любила шить, и в их с Мэттом квартире. Значит, муж на месте. Сара попробует с ним поговорить. Она ускорила шаги, молясь, чтобы он ее выслушал, ведь это было ей сейчас так нужно!

Однако, поднявшись по лестнице, она увидела не Мэтта, а свою мать: та вышла из ее комнаты, погасив свет.

– Мама? Что ты здесь делаешь? – спросила Сара, резко остановившись.

Кэрол вздрогнула от неожиданности, но ничего не сказала, а только закрыла дверь и пошла по коридору к себе. Сара задумалась: «Догнать? Нет, пожалуй, не стоит». Войдя к себе, она внимательно огляделась, пытаясь понять, зачем приходила мать. Мэтта не было, зато на покрывале лежал конверт с ее именем. Внутри было письмо:


Дорогая Сара!

Завтра я уезжаю домой. Ты мне явно не рада, а у меня нет больше сил здесь находиться, если мы продолжаем ссориться. Поверь: я искренне сожалею о том, что не стала для тебя такой матерью, какую тебе хотелось бы иметь. У меня были благие намерения, но мы обе знаем, куда они ведут.

Еще я сожалею о тех письмах. Ты права: следовало держать свое мнение при себе. Если бы я так активно не возражала против вашей с Мэттом свадьбы, вы бы, может, и не поженились. Ты ведь всегда поступала мне наперекор. Зря я этого не учла.

У тебя чудесная жизнь и чудесные друзья. Жаль, что ты не захотела поделиться со мной хотя бы крупицей того великодушия, какое они проявляют к тебе. Я бы хотела, чтобы наши с тобой отношения были другими. Но, думаю, мне лучше уехать, пока они не стали еще хуже. По крайней мере, мы сделали попытку.

С любовью,

мама


Сара перечитала письмо, проверяя, правильно ли она его поняла. Да, утром ее мать покидает Элм-Крик. Почему же она не рада? Вместо облегчения она почувствовала обиду и злость. Кэрол была в своем репертуаре: вроде бы извинилась, но при этом запустила в Мэтта еще один камень. Собралась уезжать – и оставила на прощание щедрую порцию критики.

Сара упала в кресло у окна. Как быть? Бежать к матери и умолять ее остаться? Или помочь ей собрать вещи? Саре вдруг стало стыдно за то, что, лежа у ручья, она мечтала поскорее проводить Кэрол. Ей по-прежнему хотелось, чтобы все стало как раньше, но вовсе не хотелось, чтобы мать отправилась домой обиженная. Она понимала: после такого расставания их шансы на примирение станут еще призрачнее, чем до сих пор.

Выглянув в окно, Сара увидела фары машины, которая проехала мимо амбара, пересекла по мостику ручей и теперь приближалась к дому. Это был их грузовичок: она узнала его, когда он обогнул два больших вяза, стоявших посреди парковки, и затормозил. Куда же Мэтт на нем ездил?

Когда Сара сбежала по лестнице и подошла к задней двери, муж поднимался по ступеням крыльца, держа в руках пакет с продуктами.

– Был в магазине? – спросила она. – Я даже не знала, что ты едешь в город.

– Я хотел спросить, не нужно ли тебе чего-нибудь, но не нашел тебя.

Саре не хотелось показаться обиженной, поэтому она улыбнулась и, заглядывая в мешок, весело спросила:

– Ну и что ты мне купил?

– Мороженого. Настоящего, как говорит Сильвия. Она попробовала твое обезжиренное и сказала, что оно как пластик. Я предложил привезти ей чего-нибудь повкуснее.

В другой день Сара напомнила бы Мэтту: «Вообще-то Сильвии нужно следить за холестерином», но сегодня она решила не раздражать мужа.

– Мэтт, мне надо с тобой поговорить.

– Сначала мороженое в морозилку положу, а то растает.

– Я тебя надолго не отвлеку, – сказала Сара, подумав: «Если он сейчас войдет в дом, то сразу же придумает себе еще десяток неотложных дел – лишь бы со мной не разговаривать». – Завтра мама уезжает.

Мэтт вытаращил глаза:

– Зачем? Почему сейчас? Это ты ее попросила?

– Конечно нет, – сказала Сара, уязвленная таким предположением.

Она быстро зачитала записку, опустив только тот абзац, где говорилось о предсвадебных письмах.

Мэтт поставил пакет на пол.

– С чего это вдруг? Да, вы много ссоритесь, ты ревнуешь к ней своих подруг, но так было и вчера, и позавчера. Она это видела и уезжать не собиралась. Почему сегодня собралась?

Мэтт говорил о том же, на что жаловалась мать, и это кольнуло Сару.

– Если бы ты не убежал с ужина, ты бы знал, в чем дело.

– А мне не хотелось больше выслушивать ваши препирательства. Это преступление?

Сара попыталась успокоиться: нужно было вернуть разговор в нормальное русло.

– Думаю, она расстроилась из-за истории со скейтбордами. Все твердила, что это повредит репутации «Лоскутной мастерской», – никак остановиться не могла. Ты же ее знаешь.

– Она права.

– Что? – Сара в недоумении посмотрела на мужа. – Мэтт, она критиковала наших друзей!

– Друзья они нам или нет, они поступили неправильно. Ты просто недостаточно хорошо обо всем этом подумала. Половина «Лоскутной мастерской» угодила в полицию за нарушение общественного порядка. Что скажут наши будущие гости, когда узнают?

– Мои друзья не преступники, – процедила Сара.

– Преступники. Они нарушили закон. Он остается законом, даже если кто-то с ним не согласен.

– Ушам своим не верю! Ты рассуждаешь, как моя мать!

– Вероятно, она знает, что говорит! – выпалил Мэтт, повысив голос почти до крика.

– Успокойся!

– Да не могу я успокоиться! Неужели ты не понимаешь? Мы полностью зависим от этого бизнеса. С потрохами. Что будет, если эта дерьмовая история с полицией распугает нам клиентов? А если что-нибудь случится с Сильвией? Кому достанется поместье? Точно не нам! Мы здесь живем, но мы ей не родственники. У нее, может, и завещания-то нет. Откуда ни возьмись, повылазят наследники и первым же делом закроют мастерскую, а нас отсюда выпрут.

– Что за бред ты несешь? Наверняка Сильвия обо всем подумала.

– Наверняка? – зло хохотнул Мэтт. – Откуда тебе знать? У нас ведь не как у людей: в любой компании у меня были бы гарантии, была бы страховочная сетка, а здесь? Нет, я не могу больше так рисковать!

– А какая у нас альтернатива?

– Я уже несколько месяцев думаю. Но что я могу придумать, когда не я нас во все это впутал? Если бы не твоя «Лоскутная мастерская», мы были бы обеспечены гораздо лучше. Ума не приложу, зачем я повелся на твои уговоры и ушел с прежней работы! Теперь у нас все яйца в одной корзине и вот-вот разобьются, а ты не желаешь этого видеть!

– Уходить с прежней работы тебя никто не заставлял! – крикнула Сара в ответ. – Сам принимал решение!

– Худшее в жизни! – Он метнул в нее свирепый взгляд. – Правда, скоро я, похоже, буду жалеть о чем-то еще больше!

И Мэтт, оставив жену на крыльце, протопал в дом. Его слова обожгли ее. Она стояла, как оглушенная, и едва могла дышать – так ей было больно. Вдруг за спиной послышался шорох. Подняв глаза, она успела заметить, что кто-то быстро отошел от кухонного окна.

О нет! Кто же подслушал их с Мэттом – Кэрол или Сильвия? У Сары упало сердце. Она вошла в дом, молясь, чтобы это оказался Эндрю.

Посреди кухни стояла Сильвия. Одна.

– Прости, что подслушивала, – тихо сказала она. – Когда я заметила, что вы разговариваете, надо было отойти от окна…

– Он не имел всего этого в виду.

– Имел, я уверена, – вздохнула Сильвия. – Вопрос в том, как нам теперь быть.

– Я не знаю, не знаю!

Сара почувствовала, что вот-вот заплачет. Она даже не помнила, когда ей в последний раз было так плохо и так страшно. Чтобы руки не дрожали, она сжала их в кулаки. Сильвия положила ладони ей на плечи.

– Не теряй ни секунды. Иди к ним, к обоим, и извинись. Прямо сейчас, пока не поздно.

Сара обомлела.

– Извиниться?

– Конечно. Это единственное, что ты можешь сделать.

– Я не понимаю.

Сара стряхнула с плеч руки Сильвии. Извиняться перед Кэрол, которая отказалась от мысли о примирении и убегает? Перед Мэттом, который, выйдя из себя, оскорбил Сильвию и их общих друзей?

– Что тут понимать? Ступай наверх и скажи мужу, что не сдержалась и жалеешь об этом. Потом сядьте и спокойно все обсудите. А после поговори с матерью, – невозмутимо произнесла Сильвия.

Ее слова разожгли в Саре злобу.

– Постойте. Это Мэтт не сдержался. За что же мне просить прощения? Почему вы ему не говорите, чтобы он передо мной извинился?

– Потому что не он попросил у меня совета. Если бы он сейчас стоял здесь, я бы сказала ему то же самое. Кто-то должен проявить гибкость. Упрямством ты ничего не добьешься.

Сара от негодования раскрыла рот.

– Упрямство? Это я упрямая? Вы из-за какой-то ссоры пятьдесят лет игнорируете собственную семью, а меня называете упрямой?

На щеке Сильвии дрогнула мышца, но голос ее оставался спокойным.

– По-моему, ты несколько упрощаешь. И сейчас, насколько я помню, речь идет о твоих ошибках – не о моих.

Сквозь стук в висках Сара слушала наставления своей старшей подруги, которая снова принялась говорить ей о том, как подступиться к Мэтту, что сказать Кэрол… До ее слуха долетали слова «ответственность», «зрелость», «самопожертвование». Они вертелись у Сары в голове, пока ей не стало казаться, будто мозг вот-вот взорвется. В какой-то момент она почувствовала, что больше не может терпеть поучения и упреки.

– Хватит! Какое право вы имеете обо всем этом рассуждать? Ваша мама умерла, когда вам было пять лет, но вы знаете, как мне вести себя с Кэрол! А сколько вы прожили с мужем? Мы с Мэттом женаты в три раза дольше, однако это не мешает вам меня учить! Вы мне не мать! И, судя по тому, как вы иногда себя ведете, даже не друг!

Сильвия побелела. В ту же секунду самой Саре стало нехорошо от собственных жестоких слов. Она попыталась извиниться, но Сильвия ее оборвала:

– Нет-нет, ты совершенно права. Кто я такая, чтобы давать тебе советы? Как ты верно подметила, у меня слишком мало опыта.

Все это хозяйка Элм-Крика произнесла, не поднимая глаз. Сейчас она не хотела или не могла посмотреть на Сару.

– Сильвия, пожалуйста! Я просто очень расстроилась из-за Мэтта и мамы. Я не хотела сказать…

– Ты сказала именно то, что хотела. Как и Мэтт, когда разговаривал с тобой. – Хозяйка поместья вздохнула, и у Сары защемило сердце. – Довольно. Сколько можно мучиться! – произнесла Сильвия тусклым голосом. – Спокойной ночи. Хватит мне уже совать мой старый нос в чужие дела. И спасибо, что показала свои истинные чувства.

– На самом деле я чувствую себя совсем не так… – начала Сара, но было поздно: Сильвия, уронив плечи, медленно пошла прочь из кухни.

Подруга звала ее, но вместо слов получались только всхлипывания. Ощутив тошнотворный прилив стыда и раскаяния, Сара ухватилась за столешницу, чтобы не упасть.

В дверном проеме что-то мелькнуло: на пороге западной гостиной появился Эндрю. Он пошел за Сильвией и, проходя мимо кухни, искоса посмотрел на Сару. Хоть он ни слова не сказал, она почувствовала, как сильно разочаровала его. Никогда в жизни она так остро не чувствовала, что действительно достойна осуждения. Никогда в жизни так отчетливо не видела своего эгоизма, своей способности быть жестокой. Никогда в жизни не была такой одинокой.


Глава 12

Ночью Сильвия плохо спала. Эндрю говорил ей добрые слова, но они ее не утешили.

– Сара еще молодая. Она очень любит тебя. Не придавай слишком большого значения тому, что она сказала в минуту раздражения.

Сильвия кивнула, но разве она могла забыть, как подруга набросилась на нее? Разве после такого все могло продолжаться, как раньше? Это был конец всему, не только надеждам на примирение Сары с Кэрол, но и всей «Лоскутной мастерской», новой жизни и радости, которой дом наполнился два года назад.

Всю ночь Сильвию мучили кошмары. Когда она, вздрогнув, проснулась, до рассвета было еще далеко. Лежа в постели, она стала ждать, когда после сна прояснится голова. Нарастающее беспокойство постепенно превратилось в страх, наполнивший все ее существо. Она медленно сообразила, что хотела срочно что-то сделать. Что-то, касающееся Сары и Кэрол. Только вот что? С Сильвией иногда случалось подобное: она входила в комнату и не могла вспомнить, зачем пришла. В таких ситуациях бывало полезно отмотать нить событий в обратную сторону. Да. Она разбудит Сару и, увидев ее, сразу сообразит, что должна сделать.

Сильвия села и принялась ощупывать прикроватную тумбочку, ища в полутьме очки. Как только пальцы коснулись тонкой серебряной цепочки, голову пронзила обжигающая боль. Сильвия судорожно глотнула воздух. Левой руки и левой стороны лица она не чувствовала, зато мозг словно горел. Как ни тяжело двигалась ее мысль, она все-таки поняла: с ней что-то происходит, что-то очень нехорошее. Нужно лечь и переждать. Нет, нет, не выйдет.

С трудом заставив себя сесть прямо, Сильвия попыталась обуться, но ноги не слушались. Она видела тапочки на полу возле кровати и в то же время не могла точно определить, где они. У нее не получалось сфокусироваться. Ни само тело, ни восприятие не подчинялось ей.

Испуганная этим, она кое-как встала и, босая, пошла. Два раза упав, дотянулась наконец до дверной ручки и сильно ушиблась плечом о косяк, когда после нескольких секунд борьбы дверь поддалась. Удар Сильвия заметила, однако боли не почувствовала. Она попыталась крикнуть: «Сара, помоги!» – но голос исчез.

Прислонившись к стене, она стала пробираться по коридору к комнате своей помощницы: правая нога, левая. Сил совсем не осталось, и между каждыми двумя шагами проходила целая вечность. Но Сильвия продолжала идти: правая, левая…

– Сара! – крикнула она, почти ослепнув от боли.

Рот одеревенел. Сильвия вздохнула так глубоко, как только смогла. Нужно было сделать еще одну попытку. Одну, последнюю.

– Сара!

Собственный голос прозвучал как вопль чуждого существа. Нет, все бесполезно. Идти дальше она не могла. Вдруг, будто при замедленном воспроизведении, открылись две двери: на одной и на другой стороне коридора. Сара и Кэрол вышли из своих комнат и повернули головы. Их глаза расширились от ужаса. Мать и дочь бросились к Сильвии. Это было последнее, что она увидела, перед тем как провалилась в темноту.


Глава 13

В шесть часов утра, когда Сара позвонила из больницы, Агнесс уже не спала. Бедная девочка была так огорчена, что едва могла говорить, и все-таки вполне ясно передала пугающую суть произошедшего: у Сильвии случился удар. Насколько тяжелый, врачи пока не определили.

– Я приеду, – сказала Агнесс. – Я должна быть рядом.

Сара, очевидно, предвидела такой ответ.

– Мэтт уже выехал за вами.

Агнесс, оцепенев, повесила трубку. Помочь она ничем не может. Скорее будет только мешать врачам. Если бы все было относительно неплохо, ее попросили бы раньше второй половины дня не приезжать. Сейчас ее могут звать только для одного: попрощаться. Агнесс аккуратно сложила центральный блок одеяла «Карусели», собрала лоскутки для аппликации и положила все это в коробку. В больницах приходится подолгу ждать. Рукоделье поможет ей отвлечься от мыслей о случившемся несчастье.

Вся жизнь – сплошная череда расставаний. Агнесс не могла больше их терпеть. Да и недолго, наверное, осталось: уже почти все, кто был ей дорог, ее покинули. Надев свитер, она села в гостиной у окна и стала смотреть на дорогу. Позвонила ли Сара женщинам из «Лоскутной мастерской»? Может, это взял на себя кто-то другой: Мэтт или Кэрол. Когда умер Джо, муж Агнесс, всех обзванивала Диана. Сама Агнесс была тогда гораздо спокойнее, чем теперь Сара. Не потому что не любила Джо. Она любила его, но он столько месяцев страдал от рака, что смерть стала в каком-то смысле облегчением (только дочерям Агнесс этого, конечно, сказать не могла). И как бы она ни дорожила теми, с кем расставалась, ни одну утрату она уже не воспринимала так остро, как гибель Ричарда. С той невыносимой, всепоглощающей болью ничто не могло сравниться. Разве что смерть Сильвии будет не многим легче.

Внезапно подумав об Эндрю, Агнесс всем сердцем посочувствовала ему. Как он это перенесет? Он с детства восхищался Сильвией, с юности был в нее влюблен. Агнесс вспомнила, как давным-давно они с Ричардом вернулись в Филадельфию после выходных в Элм-Крике. Ричард, подтолкнув друга локтем, сказал ей:

– Этот парень неравнодушен к моей сестре.

– Правда? – спросила Агнесс. Сама она тогда еще не была знакома с семьей своего жениха и немножко завидовала Эндрю: ей бы тоже хотелось съездить к Ричарду домой. – Твои чувства взаимны?

– Какая разница? – печально ответил он, пожав плечами. – Она ведь замужем.

– Так тебе нравится Сильвия?

Агнесс думала, что речь идет о старшей сестре – красавице Клаудии.

Ричард усмехнулся.

– Сильвия ему хотя бы по возрасту ближе.

– Ты влюбился в замужнюю женщину?! – возмутилась Агнесс.

– Я ей не говорил! За кого ты меня принимаешь?!

Ричард рассмеялся и похлопал друга по спине.

– Мы найдем ему какую-нибудь симпатичную девчонку, чтобы он отвлекся от моей сестры.

– У меня есть на примете подходящие подружки, – задорно произнесла Агнесс, и Эндрю покраснел еще гуще прежнего.

В те годы они были так дружны между собой, так молоды и так беззаботны! Казалось, вся жизнь впереди. Не удивительно, что она влюбилась в Ричарда – красивого, доброго, уверенного в себе. Прежде она нигде таких не встречала: ни на дурацких балах, куда ходила по настоянию родителей, ни в школе танцев, ни на званых вечерах. Молодые люди, с которыми ее упорно знакомила мать, были очень похожи друг на друга: одно и то же социальное положение, одинаковое образование, одинаковые интересы. Даже их жесты казались заученными, отполированными. В Ричарде Агнесс почувствовала неукротимую энергию, которой не чувствовала больше ни в ком. И, к ее изумлению, он тоже увидел в ней что-то особенное. Он увидел в ней то, о чем она сама почти забыла, – одухотворенность, независимый ум, желание идти своей дорогой. Сколько Агнесс себя помнила, мать «причесывала» эти ее природные свойства, чтобы вывести в свет вышколенную молодую леди – такую же, как старшие сестры и как будущие жены братьев. Но образ безупречно воспитанной барышни был навязан Агнесс, а не присущ ей внутренне. Разглядев то, что скрывалось за этим фасадом, Ричард заставил девушку навсегда измениться.

Естественно, ее родители его возненавидели. Эндрю они жалели как бедного студента, выходца из низших слоев общества, который получал образование бесплатно, чтобы в будущем учить сыновей богатых отцов. Если к нему они относились снисходительно, то Ричарда презирали. Во время их немногочисленных встреч он вовсе не вел себя непочтительно. Напротив, его манеры были безупречны, что еще пуще злило родителей Агнесс и восхищало ее саму. Но нет, она полюбила его не из желания им противоречить. Ее душа перекликалась с душой Ричарда, и они, как только встретились, поняли, что дополняют друг друга.

Появление красного пикапа вывело Агнесс из задумчивости. Не став ждать, когда Мэтт войдет, она сама поспешила выйти на подъездную дорогу.

– Новости есть? – спросила она, когда он помог ей забраться в салон и, обойдя машину, сел сам.

– Нет, – мрачно ответил он.

Агнесс слабо надеялась на благополучный исход, но, желая подбодрить Мэтта, сказала:

– Сильвия – борец. Если какой-то шанс есть, она прорвется. Должна.

– Дай бог.

Расслышав в голосе парня хриплую нотку, Агнесс повернулась к нему и заметила, что глаза у него красные.

В приемном покое больницы ждали Сара и Кэрол. Сара смотрела прямо перед собой и беззвучно плакала. Увидев, как она потрясена случившимся, Агнесс за нее испугалась. Кэрол сидела рядом с дочерью и что-то ей тихо говорила, та иногда кивала. Иначе можно было бы подумать, будто она ничего вокруг себя не видит и не слышит.

Агнесс и Мэтт сели рядом. Вскоре стали подъезжать женщины из «Лоскутной мастерской», парами или поодиночке. Кэрол то и дело подходила к стойке регистратора, чтобы справиться о Сильвии, и возвращалась, качая головой.

– Когда нас к ней пустят? – спросила Агнесс.

– Когда ее состояние стабилизируется или… – Кэрол замолчала и кивком указала на дочь: при ней она не могла говорить о неблагоприятном исходе.

Сара продолжала неподвижно смотреть на стену. Она уже растянула край своей футболки и теперь скручивала его в жгут. Привстав, Агнесс бросила взгляд на вход в отделение экстренной помощи, находившийся прямо за стойкой. Когда медсестра нажимала на большую красную кнопку, двери открывались. Не попробовать ли ей, Агнесс, набраться храбрости и проскочить? А зачем? По последним сообщениям, Сильвия была без сознания. Но если взять ее за руку и шепотом поговорить с ней, может, она что-нибудь услышит? Может, это поможет ей?

Будь Сильвия в ясном уме, она бы не пожелала никому показываться в таком виде: прикованной к кровати, с торчащими отовсюду трубками, в окружении суетящихся и ворчащих друг на друга докторов. Сильвия велела бы друзьям очистить помещение и не возвращаться, пока она не будет одета, как подобает, и не сможет стоять на собственных ногах.

Она с юности держала себя величаво, почти по-королевски. С годами торжественная строгость ее манер несколько смягчилась, но много лет назад, когда Агнесс впервые приехала в Элм-Крик, Сильвия показалась ей настоящей леди, настоящей хозяйкой поместья. Самой Агнесс было тогда пятнадцать лет. Они с Ричардом знали друг друга всего несколько месяцев, но он уже нравился ей, как ни один другой юноша из всех, кого она встречала. То, что родители были настроены против него, ее глубоко огорчало, однако она намеревалась изменить их мнение о нем.

Каждый год, после Рождества, в доме Агнесс устраивался шикарный бал. Этого события с нетерпением ждали и в самой Филадельфии, и за ее пределами. Приглашались все, кто хоть что-нибудь из себя представлял, за исключением нескольких «скандальных писак», которые нелестно отзывались в печати об отце миссис Шевалье (бывшем сенаторе) или ее братьях (все они тоже были сенаторами или судьями, и любой из них однажды мог стать президентом). Сегодня, вспоминая свою жизнь, Агнесс понимала, что выросла в роскоши, но в то время пышные великосветские приемы казались ей просто веселыми праздниками, где можно посмотреть на элегантных леди и джентльменов, послушать приятную музыку, вкусно поесть и, главное, потанцевать в красивом платье с Ричардом.

Агнесс уговорит мать, чтобы та разрешила ей его пригласить. Он всех, конечно же, очарует. Он ведь так легко сходится с людьми – не то что она сама с ее застенчивостью. Секрет Ричарда в том, что он всегда искренне интересуется собеседником и ему не приходится делать вид, будто разговор его занимает. Он очарован жизнью во всех ее проявлениях и неизменно радуется возможности познакомиться с кем-то, кого раньше не знал, или сделать что-то, чего раньше не делал. Без сомнения, родители Агнесс полюбят Ричарда, как все, кто встречался с ним. Нужно только, чтобы они воспользовались возможностью познакомиться с ним поближе.

– Даже речи быть не может! – объявила мать. – Это исключено! Неужели ты не понимаешь, Агнесс?

– Но почему? Раньше вы всегда разрешали мне приглашать гостей!

– Не задавай глупых вопросов. Большой рождественский бал! На нем нечего делать крестьянскому мальчишке, который пахнет конюшней.

– Ричард – наследник конезавода Бергстромов, и их семья не хуже любой другой в Филадельфии. Но даже если бы он и вправду был простым конюхом, я бы все равно хотела пригласить его. Он мой друг.

Мать сухо ответила:

– Недостатка в друзьях у тебя на балу не будет. Придут сестры Джонсон и молодой мистер Кэмерон.

– Ах, как славно! Молодой мистер Кэмерон! – воскликнула Агнесс, весьма неграциозно плюхнувшись на диван. – Опять будет весь вечер жужжать о своих чертовых собаках, как в прошлом году?

– Агнесс! – ахнула мать, и все ее лицо, за исключением двух ярко-красных пятен на впалых щеках, побелело от ужаса. Девушка тут же поняла свою ошибку. – Где ты подцепила такое отвратительное слово?

«У отца», – чуть не ответила Агнесс, но вовремя прикусила язык.

– Явно не в школе мисс Себастиан! Это твой благородный фермер тебя научил?

– Да! – выпалила Агнесс, разозлившись. – Он много чему меня научил!

Мать чуть не упала в обморок. Дочь поняла свою вторую ошибку. Она-то имела в виду, что Ричард научил ее бранным словам (это, кстати говоря, не было правдой), а миссис Шевалье подумала совершенно другое.

– Ты для меня такое испытание! – сказала мать и, схватив девушку за руку, потащила из гостиной. Агнесс и не думала сопротивляться. – Будешь сидеть в своей комнате, пока не вспомнишь, как молодой леди подобает себя вести!

В школу арестантку все-таки выпускали, но из-за тщательной слежки ей целую неделю не удавалось увидеться с Ричардом и Эндрю. В следующий понедельник, после уроков, юный Бергстром встретил ее у высокой кованой ограды. От радостного волнения сердце Агнесс забилось чаще. Только бы шофер отца на нее не смотрел!

– Ты так долго не приходила! – произнес Ричард, встревоженно нахмурившись. – Тебе разонравилось то кафе, или Эндрю сказал что-нибудь обидное?

«Эндрю сказал что-нибудь обидное!» – от этой нелепой мысли Агнесс рассмеялась. Вместе с тем ей было приятно: Ричард по ней скучал. Не забыл ее, как она боялась.

– Я бы с радостью пришла. Но возникли… – Агнесс задумалась. Ей не хотелось, чтобы он нажил из-за нее проблемы. – Кое-какие трудности.

Ричард поднял брови, однако о подробностях, к счастью, расспрашивать не стал. Как ни злилась Агнесс на родителей, она любила их и была им преданна. У нее не повернулся бы язык говорить о них дурно. Особенно Ричарду.

– Есть ли надежда, что эти трудности скоро останутся позади?

Агнесс попыталась улыбнуться.

– Все может быть.

Ричард, кивнув, поглядел на шофера, который стоял, положив руку на открытую заднюю дверь, и ждал Агнесс.

– Мы с Эндрю будем в кафе, как обычно. Приходи, когда сможешь.

Быстро улыбнувшись на прощанье, Ричард ушел. Агнесс посмотрела ему вслед. Сердце сжалось.

За следующие две недели ей так и не удалось улизнуть из дому. Ричард дождался ее у ворот школы еще раз, но только раз, а после не давал о себе знать. Надежда угасала. Между тем близились рождественские каникулы: занятия прекращались на целый месяц, и молодой Бергстром должен был отправиться домой, в поместье Элм-Крик. Агнесс знала, когда и каким поездом он поедет. Вдруг она поняла, что делать.

Быстро собрав чемодан и оставив у дворецкого записку для родителей, девушка поймала такси до вокзала. Купив билет, выбежала на платформу и принялась отчаянно разыскивать Ричарда. Наконец она увидела его среди пассажиров, ожидающих посадки на поезд.

– Ричард! – крикнула Агнесс, но вокзальный шум поглотил ее голос.

Она собрала все силы и крикнула еще раз. Он быстро повернул голову, и его лицо просияло от удивления и радости. Выйдя из очереди, он стал пробираться сквозь толпу.

– Агнесс, что ты здесь делаешь?! – воскликнул он и молча посмотрел на ее чемоданчик.

– Можно я поеду на каникулы к тебе домой?

– А твои родители не будут возражать, если ты пропустишь их вечеринку?

– Еще как будут, как только меня хватятся.

Несколько секунд Ричард, ничего не говоря, изучал девушку. Она даже испугалась, что он откажет. Вдруг он осудит ее дерзкую выходку и не захочет больше с ней видеться? Но он взял чемоданчик и отставил в сторону локоть.

– Я буду счастлив провести каникулы с тобой. Если бы я знал, что ты согласишься приехать, давно бы тебя пригласил.

Опершись на руку Ричарда, Агнесс от облегчения не смогла ничего сказать. Как она вспоминала потом, именно тогда ей стало ясно, что она его любит.

Та поездка по железной дороге на запад стала одним из самых радостных событий ее жизни. Они с Ричардом наконец-то могли разговаривать наедине, да еще и несколько часов подряд. Когда Агнесс что-нибудь рассказывала, он действительно слушал, в отличие от всех других мужчин, которых она знала. Те только снисходительно улыбались и, переглядываясь поверх ее головы, усмехались, словно имели дело с забавным ребенком. Ричард не во всем с ней соглашался, особенно если речь шла о ситуации в Европе, но он никогда не смотрел на нее просто как на симпатичное глупенькое украшение. Это было свежо и ново для девушки, которую всю жизнь учили играть роль декорации.

Когда они прибыли в поместье, Агнесс разнервничалась. Она не пожалела о своем решении поехать, однако ее смущало то, что она явилась без приглашения. Будь по-другому, Сильвия, сестра Ричарда, вероятно, не была бы так шокирована и не смотрела бы на нее с такой антипатией. Эта Сильвия, очевидно, царствовала в Элм-Крике, как мать Агнесс в доме Шевалье. Увидев такую противницу, девушка побоялась потерять жениха, который, строго говоря, еще и не был ее женихом.

– Твоей сестре я не понравилась, – сказала Агнесс, перед тем как они разошлись по разным спальням, располагавшимся на приличном расстоянии друг от друга.

Ричард рассмеялся и сказал, что ей это показалось. У нее на сердце стало еще тяжелее. «Значит, – подумала она, – он всегда будет слеп к тому, что его Сильвия почти не скрывает своей неприязни ко мне».

Постепенно Агнесс завоевала других членов семьи: подружилась со старшей сестрой Ричарда Клаудией, маленькие кузины даже стали приглашать ее играть. Муж Сильвии, Джеймс, оказался настоящим джентльменом, добрым и внимательным, похожим на Ричарда. Только сама Сильвия продолжала держаться холодно.

Агнесс поняла, что причина недовольства этой женщины – эгоизм. У нее прекрасная семья: муж, сестра, брат… Но ей всего мало. Она хочет, чтобы Ричард принадлежал только ей. А тут какая-то молодая особа приехала из Филадельфии и хочет его украсть.

Агнесс усмотрела иронию судьбы в том, что Сильвия относится к ней, как ее мать, миссис Шевалье, – к Ричарду. Если бы эти упрямые ревнивые дамы встретились… Агнесс тихонько хихикнула. Ей захотелось посмеяться вместе с Ричардом, но ему лучше было не знать, что говорят о нем ее родители.

«Лучше все-таки попробую найти с этой спесивицей общий язык», – подумала девушка и удвоила усилия: заметив, как Сильвия гордится своим рукоделием, похвалила аккуратность стежков и сложность узоров.

– Какая прелесть! – Агнесс посмотрела на еще не законченное одеяло, украшенное корзинками, цветами и другими изящными аппликациями. – Как называется рисунок?

– «Балтиморский альбом».

И Сильвия принялась подробно рассказывать об истории этого стиля. Агнесс кивала так, будто ей ужасно интересно. В какой-то момент она перехватила взгляд Клаудии: та едва заметно улыбнулась. Если младшая сестра и не разгадала хитрость филадельфийской гостьи, то уж старшая точно смекнула, что к чему. Когда Сильвия наконец закончила свою лекцию, Клаудия спросила:

– А ты, Агнесс, шьешь?

Агнесс поняла: у нее появилась союзница.

– Нет, я не умею. Хорошо бы научиться, но вряд ли у меня когда-нибудь получится так красиво, – ответила она и еще раз восхищенно оглядела одеяло.

– Если упражняться – получится, – сказала Сильвия отрывисто, и все-таки комплимент явно был ей приятен.

– Хотелось бы верить. У меня нет такого таланта. Думаю, я всю жизнь буду покупать готовые одеяла в филадельфийских магазинах.

К удивлению Агнесс, Сильвия обиженно поджала губы.

– Ты – конечно. Ну а мы здесь, в глуши, не можем себе позволить такую роскошь.

– Сильвия! – предостерегающе произнесла Клаудия.

Агнесс поспешно добавила:

– Я хотела сказать, что одеяла, изготовленные вручную, как ваши, гораздо лучше, но поскольку я не умею шить…

– Ты купишь то, что сшили другие, – оторвав взгляд от своей работы, Сильвия сердито взглянула на Агнесс. – Надеюсь, ты привезла с собой все необходимое, а то как бы тебе не пришлось вернуться домой раньше срока. Наши деревенские лавчонки не идут ни в какое сравнение с магазинами вашего благословенного города.

Это замечание больно задело Агнесс. Может, она слишком много говорила о Филадельфии, сравнивая городскую жизнь со здешней? Но ведь сравнение всегда было в пользу Элм-Крика. Гостья только хотела показать Бергстромам, как ей у них нравится. Если бы они знали, с каким удовольствием она привезла бы к себе домой веселую суету, царившую в их семье! Почувствовав подступающие слезы, девушка вышла из комнаты: не хватало усугубить свое унижение, расплакавшись перед противницей.

«Начало было так себе», – подумала Агнесс, отвернувшись от окна. С тех пор они с Сильвией прошли долгий путь. Два года назад Сара воссоединила их, и они стали подругами. Раньше Агнесс о таком даже не мечтала.

Не мечтала она и о том, что научится шить, как Сильвия, однако научилась. Та пыталась обучать ее сама, но из этого ничего путного не вышло. Тогда на помощь пришла Клаудия, которой давно нет в живых. Скоро и младшая сестра последует за старшей. Агнесс опять останется одна.

Она сделала глубокий вдох, подавляя слезы: больной было нужно, чтобы друзья оставались сильными. Агнесс вспомнила про свое рукоделье: да, вот что поможет ей не смотреть каждую секунду на часы и не думать о том, почему медсестра так долго не приносит вестей.

Еще недавно женщинам из «Лоскутной мастерской» не терпелось увидеть центральный блок «Карусели», а теперь они едва взглянули на Агнесс, когда та начала работать. Фон для аппликации представлял собой большой круг, выложенный полосками различных оттенков голубого и зеленого. Поверх неба и травы легли серые и белые лоскутки: из этих тканевых кирпичиков вырос дом. Перед ним появился фонтан – вставшая на дыбы лошадь из черного хлопка. Тонкая голубая полоска обозначила ручей, бегущий вдалеке. Осталось изобразить только деревца, обступившие краеугольное патио. До тех пор, пока отец Ричарда не построил южное крыло, главный вход в дом располагался там.

Жених много рассказывал Агнесс об истории Элм-Крика. Знала она и о первом камне, который заложил Ханс Бергстром с женой и сестрой, и о том, что до гражданской войны в поместье укрывали рабов, бежавших в Канаду, и о том, как сменяли друг друга годы расцвета и годы упадка. Однажды Ричард заметил:

– Северный сад прекрасно подошел бы для свадебного гуляния, а в южном крыле, в бальной зале, можно принять несколько сотен гостей.

Такие намеки очень радовали Агнесс, но их с Ричардом свадьбу она представляла себе по-другому: сначала венчание в большой нарядной церкви, потом прием в доме ее родителей. Они, конечно же, будут на этом настаивать. Нужно только убедить их принять Ричарда, а уж потом Агнесс из благодарности позволит матери организовать торжество по своему вкусу.

В итоге все вышло не так, как предполагал жених, и не так, как мечтала невеста. И обручение, и сама церемония состоялись в марте следующего года, 1944. На весенние каникулы Ричард снова поехал в Элм-Крик, на этот раз без Агнесс. Она лишь помахала ему с платформы и, как только поезд тронулся, вернулась домой вместе с братом, который сопровождал ее по настоянию миссис Шевалье.

Вернулся Ричард на несколько дней раньше, чем планировал. В то утро он не стал кидать камешки Агнесс в окно, чтобы она вышла на улицу, а направился прямиком к парадной двери дома Шевалье. Мать ледяным голосом сообщила девушке, что в гостиной ее ждут.

У Агнесс заколотилось сердце. По материнскому тону она поняла, кто к ней пришел. Но почему он вернулся так рано? «Наверное, что-то случилось, – думала она, спускаясь по лестнице. – Что-то страшное».

Молодой Бергстром расхаживал по комнате, взъерошенный и раскрасневшийся. Глаза горели от возбуждения. Войдя, девушка так растерялась, что не смогла произнести ни слова, но Ричард обернулся на скрип двери и быстро пересек комнату.

– Агнесс, мне нужно кое-что тебе сказать. – Он схватил ее за руки и упал на одно колено. – Я люблю тебя всем сердцем и знаю, что ты тоже меня любишь. Ты окажешь мне честь, согласившись стать моей женой?

Агнесс посмотрела на него расширенными глазами. Почему он решил сделать предложение сейчас? Ему ведь известно, что ей всего шестнадцать! Он должен был говорить не с ней, а с ее отцом, и не теперь, а через несколько лет. Почему же… Вдруг она поняла. Он и Эндрю… Их разговоры о фронте… У Агнесс подкосились ноги. Ричард подхватил ее и усадил на стул.

– Пожалуйста, – произнесла она, задыхаясь. – Пожалуйста…

Он улыбнулся, но в глазах блестели слезы.

– Тебе не нужно просить, дорогая. Я уже сделал тебе предложение.

Агнесс захотелось ударить Ричарда. «Он еще шутит! Ненавижу! Я так люблю его, а он решил меня покинуть!»

– Пожалуйста, скажи, что ты не записался добровольцем. Скажи, что делаешь мне предложение не потому, что завтра уходишь на фронт.

– Не завтра. – Его лицо было совсем близко. Он ласково погладил ее волосы. – У меня еще две недели.

В груди у Агнесс стало тесно. Казалось, рыдания вот-вот разорвут ей горло. Но она сглотнула слезы, вытерла глаза тыльной стороной руки и, пошатываясь, поднялась со стула.

– Будь добр, подожди меня здесь.

– Агнесс…

– Я должна попросить благословения у родителей.

И она, не дождавшись ответа, вышла из комнаты. Мать занималась своей корреспонденцией в другой гостиной. Агнесс села рядом и стала ждать, когда миссис Шевалье оторвется от письма. Та намеренно не замечала присутствия дочери, тем самым наказывая ее за нежелательного визитера. «Какое же наказание она придумает для меня, когда услышит мою новость?» – подумала Агнесс и поняла, что это уже не имеет значения. Никакая кара не причинит ей больше боли, чем разлука с Ричардом.

Наконец мать подняла глаза:

– Да, милая? Чего ты хочешь?

– Ричард Бергстром предложил мне выйти за него замуж. Я прошу у вас с отцом благословения.

Лицо миссис Шевалье побелело от ярости, однако ее голос не дрогнул:

– Ни в коем случае. – Она снова принялась писать и чуть не прорвала бумагу пером. – Если тебя чем-то не устраивает молодой мистер Кэмерон, мы найдем тебе другого подходящего молодого человека, но мистеру Бергстрому ты откажешь и настоятельно попросишь его никогда больше об этом не заговаривать.

Агнесс воспринимала происходящее так, будто была отстраненной зрительницей, а не участницей сцены.

– Я не откажу ему, – услышала она собственный ответ.

Мать с громким стуком положила ручку на стол:

– Откажешь. У тебя нет выбора. Ты еще слишком молода. Неужели ты думаешь, что на двести миль вокруг найдется хоть один судья, который позволит девушке из семьи Шевалье выйти замуж при столь сомнительных обстоятельствах?! – Ее голос поднялся до визга. – Уверяю тебя, каждый из них дорожит своим местом. Поэтому никто не позволит непослушной девчонке запятнать наше доброе имя.

Агнесс застыла. Впервые в жизни она увидела мать ясно, без страха. Они поменялись местами: сила теперь на ее стороне, а бояться должна миссис Шевалье. И не важно, что будет дальше. Больше Агнесс не подчинится матери. Она свободна.

– Ричард записался добровольцем на фронт. Через две недели он уезжает. – Каждое слово девушки звучало холодно и четко, словно высеченное на мраморе. – Все оставшееся время я проведу с ним: каждую секунду, каждый день и каждую ночь. Я бы предпочла быть с Ричардом на правах жены, но если придется, готова стать и любовницей. Поскольку вы так заботитесь о репутации нашей семьи, вам, вероятно, следует подумать, прежде чем отказывать мне в благословении.

Несколько секунд мать смотрела на Агнесс, вытаращив глаза, часто дыша и вцепившись пальцами в край стола.

– Твой отец никогда не согласится, – выговорила она наконец.

– Вы сумеете его убедить.

Агнесс не ошиблась: миссис Шевалье донесла до мужа суть проблемы.

– Если ты выйдешь за этого человека, – взревел он, – ты покинешь мой дом навсегда! Для нас ты будешь мертва!

Потрясенная отцовскими словами, Агнесс потеряла дар речи. Она могла лишь стоять и смотреть на того, кого так любила, кем восхищалась. Теперь отец считал ее предательницей.

Агнесс подумала о Ричарде. О том, что он мог не вернуться с войны. Вероятно, ей предстояло прожить с ним всего две недели. Две недели с любимым мужчиной в обмен на десятилетия в кругу семьи. Она была любимицей отца, и тем не менее он готов вычеркнуть ее из своей жизни. Ей захотелось спросить, серьезно ли он говорит, но такой вопрос прозвучал бы глупо: мистер Шевалье всегда говорил серьезно.

– Мне будет очень вас всех не хватать, – сказала Агнесс от чистого сердца.

Затем она вернулась в гостиную и сказала Ричарду, что станет его женой. Через несколько дней состоялась скромная гражданская церемония. Свидетелем со стороны жениха был Эндрю, невеста пригласила школьную подругу. Агнесс, конечно, хотелось бы позвать сестер, но она не могла просить их ослушаться родителей.

В тот же день приехали Джеймс и Гарольд, однако отговаривать Ричарда с Эндрю идти на фронт было уже поздно. Муж Сильвии решил тоже записаться, чтобы попасть с родственником в одну часть. Гарольд неохотно последовал его примеру. Агнесс это показалось безумием.

– Опомнитесь! – умоляла она их.

Когда она схватила Джеймса за руку со словами: «Пожалуйста, подумай о Сильвии!» – он, осторожно высвободившись, ответил:

– Я думаю о Сильвии.

И они с Гарольдом ушли. То, что на поле боя рядом с ее мужем будут друзья, Агнесс не утешало. Их самоотверженность не могла остановить пулю. Они должны были попытаться освободить Ричарда от добровольно принятого обязательства, а не идти на войну вместе с ним. Казалось, одна Агнесс понимала, какое это безумие.

Молодожены отправились в Элм-Крик и провели там несколько дней – грустных дней прощания. Гарольд сделал Клаудии предложение, но они не побежали расписываться, как сделали Агнесс с Ричардом и многие другие молодые пары. Им хотелось отпраздновать свадьбу как полагается после окончания войны. Агнесс поражала их уверенность в том, что у них будет такая возможность.

Очень скоро, слишком скоро, парни уехали. Из четверых возвратились двое: Эндрю и Гарольд.

Дрожащей рукой Агнесс случайно воткнула иголку себе в палец. Почувствовав боль, она сразу же выпустила работу, но кровь все же попала на изнаночную сторону и просочилась на лицевую. На сером камне появилось красное пятнышко. Агнесс поежилась.

– Я помогу, – сказала Бонни и, взяв центральный блок «Карусели», понесла его к фонтанчику с питьевой водой.

– Поранилась? – спросил Эндрю.

– Нет, всего лишь укололась иголкой, – сказала Агнесс, но мать Сары тут же схватила ее левую руку и изучила указательный палец, на котором краснело крошечное пятнышко.

Кэрол настояла на том, чтобы промыть ранку с водой и мылом, потом нанесла антибактериальную мазь и наклеила пластырь. Все необходимое было в наборе первой помощи, который она носила в сумочке.

Когда они с Агнесс вернулись в приемную, Диана спросила:

– А что у тебя есть на случай кашля? Запасное легкое?

Женщины улыбнулись, но ни одна не отважилась рассмеяться.

– Береженого бог бережет, – ответила Кэрол.

– Верно. Я читала, что больница – рассадник микробов, – сказала Сара.

Все обернулись. Это были первые слова, которые она произнесла с момента приезда Агнесс.

– Выходит, мне повезло, что твоя мама здесь, – ответила та.

Бонни вернулась с центральным блоком будущего одеяла.

– Пятно сошло, но теперь все немножко мокрое.

– Ничего, закончу, когда высохнет.

Осталось доделать последнее деревце. После этого можно было пришивать аппликацию в центр одеяла, которое сделали подруги. Агнесс старалась отгонять от себя тяжелые мысли и все-таки не могла не подумать: «Увидит ли Сильвия наш подарок, когда мы повесим его в вестибюле, на виду у новых гостей поместья?» Гости…

– О боже! – воскликнула Агнесс. – Сегодня же воскресенье!

Подруги переглянулись с выражением усталости и смятения на лицах. Значит, тоже забыли.

– Мы всех обзвоним и скажем, что на этой неделе курсы отменяются, – сказала Гвен.

– Так не пойдет, – возразила Джуди. – Уже девять утра. Люди едут издалека, и многие, наверное, уже в пути.

– А те, кто собирался лететь, купили билеты, – добавила Бонни.

– Может, вы возместите гостям расходы? – спросил Эндрю. – Если все объяснить, они поймут.

– Нет. – Сара выпрямилась и оглядела своих друзей. – Так нельзя. Мы примем группу, как было запланировано.

Тишина.

– Пожалуй, ты права, – сказала Диана. – Если бы Сильвия была с нами, она бы не захотела отменять курсы.

– Сильвия и так с нами! – взвилась Сара.

Диана пристыженно отвела глаза. Саммер встала.

– Верно! Сильвия не должна думать, что, раз она не следит за нами каждую минуту, тут все развалится. Я возвращаюсь в Элм-Крик и начинаю готовиться к приему гостей.

– Я тоже поеду, – подхватила Гвен.

Решили так: Агнесс, Эндрю, Сара и Мэтт дежурят в больнице, остальные отправляются в Элм-Крик и ждут приезда отдыхающих.

– Как только врачи что-нибудь скажут, сразу звоните, – попросила Джуди.

– Обязательно, – пообещала Агнесс.

Когда женщины ушли, в приемной стало странно тихо. Мэтт сходил в кафетерий, принес кофе и теплых кексов. Чашку Агнесс взяла с благодарностью, но есть не могла: желудок крутило. Горячее питье немного успокоило ее нервы, и руки перестали дрожать.

Агнесс не сомневалась: Сара права. Сильвия не хотела бы, чтобы «Лоскутная мастерская» распалась. Позволить ее мечте умереть означало бы совершить по отношению к ней предательство. Хозяйка Элм-Крика должна знать, что та веселая жизнь, которую она сумела снова вдохнуть в свой дом, будет продолжаться.

Закат семьи Бергстромов, запустение в их фамильном гнезде – все это Сильвия вменяла себе в вину. Как будто именно ее отъезд стал единственным ударом, который всех погубил. Но Агнесс понимала: конец, увы, наступил не в одночасье. Жизнь в Элм-Крике угасала медленно, и смотреть на это было пыткой. Тем не менее она все видела. Когда Сильвия уехала и поселилась сначала в Мэриленде у родственников мужа, потом в Питтсбурге одна, Агнесс осталась, чтобы стать свидетельницей упадка.

Ее золовки часто ссорились. Последняя ссора была особенно серьезной, но об этом ей стало известно много позднее. Тогда же отъезд младшей из сестер Бергстром явился для нее полной неожиданностью. Ни она, ни Клаудия не могли даже предположить, как нескоро Сильвия вернется.

Это произошло вскоре после встречи с Эндрю. Он решил не продолжать учебу (почему – не объяснил) и теперь направлялся в Детройт, на новую работу. В Элм-Крике только переночевал. Агнесс видела, как после ужина он вошел в библиотеку, где работала Сильвия. Они долго разговаривали наедине. Потом дверь распахнулась, и Сильвия выскочила в коридор. Она была в ярости, плакала в три ручья. Эндрю остановился на пороге комнаты. Его лицо тоже было влажным от слез.

– Что случилось? – спросила у него Агнесс, и, как только эти слова сорвались у нее с губ, она почувствовала вспышку панического страха: ей не хотелось знать, что случилось, она и так испытала слишком много боли.

Эндрю взял ее за руку.

– Агнесс, тебе не все известно о смерти Ричарда и Джеймса. – Он помолчал. – Я должен сказать тебе правду.

– Нет, – она высвободила руку, – не говори.

– Но, Агнесс…

– Я не хочу знать! – закричала она.

Эндрю обнял ее и постарался успокоить:

– Ладно. Ш-ш-ш… Все в порядке.

Он не понял, а она не захотела объяснять. Разве теперь имело значение, как умер Ричард? Он больше не вернется к ней – этого бремени для женщины вполне достаточно. Ни к чему было усугублять свое горе картинами последних секунд жизни мужа: взрыв, кровь, оторванные руки и ноги, предсмертный вопль, рвущийся из горла… Даже без рассказов очевидца она все представляла себе слишком явственно.

Больше Эндрю не возвращался к этому и на следующий же день уехал. Насколько Агнесс было известно, с Клаудией он не говорил и не пытался поговорить так, как с Сильвией и с ней. Вспомнила она об этом только через много лет после свадьбы старшей золовки, а до тех пор считала себя виновницей разлада между сестрами.

Узнав о смерти мужа и брата, Сильвия замкнулась, с головой ушла в свое горе. Поначалу, правда, она помогала Клаудии с подготовкой к свадьбе, но после приезда Эндрю и к этому как будто потеряла интерес. К Гарольду и вовсе стала относиться враждебно. Она часто подолгу смотрела на него, о чем-то думая. Агнесс могла поклясться, что в такие моменты в ее глазах читалась ненависть, однако причина этой ненависти была непонятна.

Через какое-то время Клаудия тоже почувствовала неладное. «Завидует, – сказала она Агнесс, когда они вместе шили свадебное платье. – Не может смириться с тем, что мой мужчина вернулся, а ее – нет». Агнесс почувствовала удар в сердце: ее мужчина тоже погиб. Она смогла лишь кивнуть, с трудом сдержав слезы. Клаудия, конечно, сказала так не потому, что хотела причинить невестке боль, а потому, что по-прежнему воспринимала Ричарда как своего младшего брата – не как чьего-то покойного мужа.

Сильвию Агнесс завистливой не считала. Она была завистлива сама и втайне злилась на Клаудию, которой выпало счастье любить, рожать детей от того, кого любит, и состариться с ним рядом. У Агнесс уже не могло быть такой жизни.

Когда золовка предложила ей сыграть на свадьбе роль подружки невесты, она согласилась, удивленно подумав: «Почему Клаудия не попросила Сильвию?» Изначально Клаудия, конечно, просила именно Сильвию. Узнав, что планы старшей сестры поменялись, младшая ужасно оскорбилась. Завязался скандал. Агнесс, решив, будто ссора разгорелась из-за нее, в слезах выбежала из комнаты. Издалека она слышала крики, но разобрать слов не могла. Да и не хотела.

И все же она поняла: в этом споре было сказано нечто, заставившее Сильвию в тот же день покинуть поместье на долгие годы.

– Вернется! – повторяла Клаудия в течение первых нескольких недель. – Куда ей идти? Ее дом здесь!

Агнесс, впрочем, сомневалась, поскольку знала: некоторые слова могут помешать человеку вернуться домой.

День свадьбы Клаудии Агнесс провела в глубокой печали: во-первых, она переживала из-за отсутствия Сильвии, во-вторых, чувствовала, что Элм-Крик не готов стать ареной торжества после того, сколько смертей здесь недавно оплакали.

Сама невеста тоже не была олицетворением веселья. Перед тем как выйти к алтарю, она, мертвенно бледная, повернулась к Агнесс и спросила:

– Я не должна за него выходить? Я об этом пожалею?

Потрясенная таким вопросом, Агнесс не смогла ответить. Послышались звуки органа. Через несколько секунд невеста должна была войти в церковь.

– Перед отъездом Сильвия мне кое-что сказала. Кое-что о Гарольде. – Клаудия задумалась. – Но ведь сестра всегда мне завидовала. Не хотела, чтобы я получала то, чего нет у нее. – Она умоляюще поглядела на Агнесс. – Ты знаешь какую-нибудь причину, по которой я не должна становиться женой Гарольда?

– Только одну, – сказала Агнесс, внимательно посмотрев ей в лицо. – Твои нынешние слова. Если у тебя есть хоть малейшие сомнения, ты не должна выходить к алтарю. После того как дашь клятву, раздумывать будет поздно.

– Уже сейчас поздно, – еле слышно ответила Клаудия.

Вскоре Агнесс начала жалеть о том, что не остановила ее. Правда, поначалу молодожены казались очень счастливыми. «Видимо, тогда, в день свадьбы, она просто нервничала, как нервничают многие невесты», – внушила себе Агнесс. Клаудия и Гарольд как будто бы очень подходили друг другу. Тревогу вызывали не их отношения, а то, как расточительно они жили: чуть не каждую неделю в поместье устраивалась вечеринка. Молодые хозяева сорили деньгами так, словно хотели возместить себе все лишения военного времени. Словно думали, что, смеясь и танцуя, смогут заглушить боль и прогнать смерть. Агнесс наблюдала за ними с беспокойством и молилась о возвращении Сильвии.

Гарольд стал главой конезавода, но делами не занимался. Чтобы выручить побольше наличных, за бесценок продавал лошадей, побеждавших на скачках. Молодые супруги тратили деньги беззаботно, будто играя. Будто в ручье текли зеленые банкноты, а не вода. Боясь финансового краха, Агнесс отыскала в памяти кое-какие знания об управлении капиталом, полученные от отца и его друзей, однако ее советы никого не интересовали. Тогда она стала тайком вкладывать деньги в ценные бумаги. Гарольд и Клаудия даже не замечали этого, не имея привычки подсчитывать расходы.

Когда прошел год, Агнесс стала улавливать в их разговорах странные нотки. Клаудия словно бы в чем-то подспудно обвиняла мужа, а он оправдывался. Однажды она ни с того ни с сего спросила у Агнесс, рассказал ли ей Эндрю о смерти Ричарда и Джеймса. У той замерло сердце.

– Нет. Я попросила его ничего мне не говорить.

– Ну конечно! – Клаудия нервно рассмеялась. – Если бы это было правдой и если бы это было важно, он бы настоял на том, чтобы ты его выслушала, ведь так?

Агнесс не нашлась, что ответить.

За первый год совместной жизни Клаудии и Гарольда запасы наличных существенно истощились. Однажды в конюшне остались всего три лошади, потом две, потом и они были проданы. Клаудия уволила последних работников конезавода. Поскольку некоторые из них служили семье Бергстром не одно десятилетие, Агнесс позаботилась о том, чтобы они получили выходное пособие, позволяющее год продержаться без работы. Не имея собственных средств, она продала для этого кое-что из старинной обстановки пустующих спален. Предметы выбирала наобум, стараясь не думать о том, что та или иная вещь может быть дорога Бергстромам как память. Теперь поместьем управляли не Бергстромы, а Миддены. Точнее, они его разрушали.

Распродавая семейные реликвии покойного мужа, Агнесс чувствовала себя ужасно, но выбора у нее не было. Она стала часто наведываться в антикварный магазин и однажды встретила там Джо – профессора истории из Уотерфордского колледжа. Помогая хозяину лавки оценивать изделия, он очень хвалил вещи, которые приносила Агнесс, и однажды предложил угостить ее обедом в обмен на рассказ о том, где она добывает такую красоту. Она согласилась. Узнав о ее проблемах, Джо пообещал свести ее с антикварами из Нью-Йорка, которые смогут платить ей за вещи гораздо больше, чем она выручает за них в Уотерфорде. Агнесс так обрадовалась, что даже обняла его. Он засмеялся и неловко похлопал ее по спине.

Вскоре Клаудия и Гарольд стали продавать с аукциона землю. Агнесс боролась за каждый акр… Напрасно: супруги каждый раз напоминали ей о том, что другого источника дохода у них нет.

– Постарайтесь, чтобы это был последний участок, который ушел с молотка, – умоляла она их. – Разместите деньги с умом и живите на дивиденды. Экономьте.

Ее увещевания игнорировались. Когда она попросила Клаудию, чтобы та предложила Сильвии вернуться, ответ был резким, даже гневным:

– Мне не нужна ничья помощь! Особенно сестры, которая меня ненавидит!

Агнесс поняла, что действовать придется самой, иначе от поместья совсем ничего не останется. Она старалась ради Ричарда и ради Сильвии: чтобы та однажды смогла вернуться домой, нужно было этот дом сохранить. Итак, Агнесс собрала все документы, какие остались. Джо нашел хорошего юриста, который переписал бумаги на имя Сильвии, чтобы, пока она жива, уцелевшую часть земли никто не мог продать. Агнесс заменила старые бумаги новыми, ругая себя за то, что не додумалась сделать это раньше.

Начался третий год, а продавать Мидденам уже было нечего. Агнесс спасла участок, граничащий с лесом, территорию, по которой протекал ручей, северный и западный сады. Внезапно выяснив, что все это принадлежит Сильвии, Клаудия и Гарольд обвинили в своем разочаровании мистера Бергстрома, а невестку даже не заподозрили. Кроме самой Агнесс, Джо и юриста, никто не узнал, какую роль она сыграла в этом деле.

Безудержное веселье, царившее в доме до сих пор, резко стихло. Уволили последних слуг. Между мужем и женой начались ссоры. Агнесс посвятила все свое время фруктовому саду. Его урожай стал для нее единственным источником дохода, если не считать процентов от вложений, которые, как она говорила Мидденам, сделал мистер Бергстром. Ей верили на слово.

О том, что Эндрю в свое время пытался ей что-то сообщить, Агнесс почти забыла, но однажды Клаудия рассказала, из-за чего они поссорились с Сильвией: младшая сестра объявила старшей, будто в смерти Ричарда и Джеймса виноват Гарольд.

– Как ты считаешь, это может быть правдой? – отчужденно спросила Клаудия.

– Не знаю, – ответила Агнесс, хотя про себя подумала: «Эндрю не стал бы нас обманывать, да и Сильвия вряд ли опустилась бы до клеветы».

Теперь она поняла, почему ее младшая золовка покинула Элм-Крик. Ей и самой захотелось уехать, вот только куда? Не имея законченного образования, она не могла зарабатывать себе на жизнь. Родители отвернулись от нее, а просить помощи у филадельфийских знакомых не позволяла гордость. Гибнущее поместье оказалось для Агнесс ловушкой, и она не знала, как выбраться.

Ночью ее разбудили крики Клаудии и плач Гарольда. Она наконец-то задала ему вопрос, и он ответил правду. Агнесс, как маленькая девочка, натянула на голову одеяло, но шум ссоры все равно долетал до ее ушей.

На следующий день Клаудия перебралась в отдельную спальню в западном крыле – подальше от Гарольда. С тех пор они уже не жили как муж и жена. Старались проводить в присутствии друг друга как можно меньше времени, разговаривали только при необходимости. Дом охватила тишина, в которой Агнесс боялась утонуть. Через несколько месяцев она спросила Клаудию, почему бы им с Гарольдом просто не разойтись.

– Такая жизнь – моя кара, – ответила та.

Второй раз в жизни Агнесс показалось, что вокруг творится безумие, но никто, кроме нее, этого не замечает. Когда Джо сделал ей предложение, она не сразу отважилась поверить такому счастью. В темную комнату словно проник луч света. Решив быть честной, даже если это жестоко, Агнесс призналась будущему мужу, что никогда не полюбит его так, как любила Ричарда. Джо ответил:

– Моей любви хватит на двоих.

Ни один другой человек не был к ней так добр, не давал так много, так мало прося взамен.

Когда она начала объяснять Клаудии, как вести семейный бюджет, та стала упрашивать ее не уезжать, говоря, что жить с Гарольдом вдвоем хуже, чем остаться одной. Агнесс было больно это слышать, и все-таки она не изменила своего решения. Тогда Клаудия перешла к угрозам:

– Если уедешь, о наследстве можешь забыть! Раз ты предаешь память моего брата, его часть поместья тебе не достанется!

Агнесс посмотрела на золовку с искренним сожалением.

– Ах, Клаудия! Неужели ты думаешь, будто я из-за наследства так долго не уезжала?

Она вышла замуж за Джо и с тех пор каждый день благодарила Бога за то, что Он послал его ей. Вопреки своим опасениям, она быстро полюбила второго мужа и, даже не испытывая к нему той страсти, какую испытывала к Ричарду, ни разу не пожалела о своем решении. Джо подарил Агнесс любовь, дом, двух замечательных детей. Благодаря ему она узнала, что еще способна любить. Ричард был бы за нее рад – в этом она почему-то не сомневалась.

Ну а Клаудии и Гарольду счастье больше не улыбнулось. Они прожили оставшиеся годы в печали, и Агнесс начала оплакивать их задолго до того, как они умерли.

Теперь из тех, кто помнил те далекие дни, в живых остались трое: Сильвия, Эндрю и она. Сильвия отсутствовала больше пятидесяти лет и вернулась в Элм-Крик только после смерти Клаудии. Еще до примирения, организованного Сарой, Агнесс с гордостью отметила про себя, что, если бы не она, хозяйке поместья некуда было бы возвращаться. И она понимала: нужно благодарить судьбу за эти два года, которые они с Сильвией прожили в согласии.

Однако благодарности Агнесс не чувствовала. Наоборот, она злилась, потому что два года – это слишком мало. Она ждала от Бога большей щедрости. Забрав Ричарда с Джеймсом, обрушив на семью Бергстромов столько несчастий, Он не мог призвать к себе еще и Сильвию. «Не сейчас! – шептала Агнесс. – Рано! Всегда будет рано!»

Это была самая злая молитва из всех, что она когда-либо возносила, зато каждое слово рвалось из глубины души. Когда гнев утих, она села рядом со своими друзьями и стала ждать.

Как только в приемной появился врач, они подняли глаза и все как один встали. Пока доктор шел к ним, Агнесс изучала выражение его лица, но ничего не могла понять. До последней секунды, когда он улыбнулся.


Глава 14

– Она выкарабкалась, – сказал врач.

– Слава богу! – пробормотала Сара.

Колени у нее подогнулись, и, если бы Мэтт не держал ее за талию, она бы упала.

– Когда нам можно будет войти в палату? – спросил Эндрю.

– Через несколько минут. Сознание миссис Компсон еще не вполне прояснилось. Не удивляйтесь, если она не будет отвечать на ваши вопросы. – Помолчав, доктор прибавил: – В ее головном мозге образовался тромб: сгусток крови перекрыл сосуд, и кровообращение нарушилось.

– Вы использовали ТАП? – осведомилась Кэрол.

– Да. В случае миссис Компсон это было целесообразно, поскольку она поступила к нам сразу после того, как с ней случился удар. – Повернувшись к остальным, врач пояснил: – ТАП, тканевой активатор плазминогена, – это лекарство, рассасывающее тромбы. Его применение не всегда безопасно, но ожидаемый эффект оправдывает риск. В идеале ТАП растворяет сгусток и восстанавливает кровоснабжение мозга.

– В идеале? – переспросил Мэтт. – А как получилось с Сильвией?

– Пока все идет хорошо, но нужно подождать. Мы наблюдаем за процессом.

«Все идет хорошо… – беззвучно повторила Сара, почувствовав, что на сердце стало легче. – Слава богу!» Тем временем доктор сказал:

– Дальнейшее лечение и реабилитацию миссис Компсон мы сможем обсудить позже, а сейчас, я думаю, вы хотите ее увидеть.

Сара пошла за ним и вдруг остановилась.

– Дальнейшее лечение? Реабилитацию?

Похолодев, она переводила взгляд с доктора на мать и обратно, а они смотрели на нее с таким сочувствием и сожалением, что ей стало ясно: радоваться рано. Есть какое-то «но», о котором они знают, а она нет. Кэрол взяла ее за руки.

– Милая, выздоровление после удара может быть долгим и трудным.

Сара подняла глаза на доктора.

– Но… вы же сказали, она выкарабкалась.

– Она действительно выкарабкалась, – мягко произнес он. – Она будет жить. Но насколько сильно поврежден ее мозг, мы пока сказать не можем.

Кэрол убрала с лица Сары прядь волос.

– Понимаешь, дорогая, тромб, сформировавшийся в артерии, мешал крови поступать в мозг. Если какие-то участки отмерли, они уже не восстановятся.

– Лечение помогает, – успокаивающе произнес врач. – За первый месяц пациенту удается восстановить большинство утерянных навыков в ходе спонтанного выздоровления, и все-таки реабилитация очень важна. Если она пройдет успешно, миссис Компсон даже сможет жить дома, а не в медицинском учреждении.

– О господи!

В глазах Сары все внезапно стало серым. Она пошатнулась. Мэтт усадил ее в кресло, кто-то сунул ей бумажный стакан с водой. Она инстинктивно его схватила, но руки так дрожали, что все расплескалось. Стакан забрали. Стуча зубами, Сара попыталась сделать несколько глубоких медленных вдохов и выдохов, как ей советовали, однако, закрыв глаза, вдруг увидела Сильвию – в инвалидном кресле, безжизненную, неподвижно глядящую вдаль.

– Я думала… – с трудом выговорила Сара, – когда вы сказали, что она выкарабкалась, я думала…

Она думала, с ее подругой теперь все будет в порядке. Как глупо! Ей же известно, как такие удары ломают человека. Нужно было этого ожидать. Боже, какая наивность! Они преодолели только первый, самый пугающий порог. Впереди долгий и тяжелый путь. А вдруг Сильвия вообще никогда не восстановится?

Кэрол обняла дочь за плечи и взяла ее руку.

– Пойдем к Сильвии.

Сара, ударившись в панику, вырвалась из объятий матери.

– Не могу. Не могу.

Эндрю сосредоточенно на нее посмотрел.

– Сильвия в первую очередь захочет видеть именно тебя.

Сара не двинулась с места. По ее щекам потекли горячие слезы. Эндрю хотел еще что-то сказать, но Кэрол покачала головой.

– Может, позже. Пока идите втроем.

– Сара, я скоро вернусь, – сказал Мэтт, уходя вместе с Агнесс и Эндрю. – Посмотрю, как она, и дам тебе знать.

Сара кивнула и снова принялась теребить край футболки, мысленно повторяя: «Это моя вина. Целиком и полностью моя».

* * *

Когда Мэтт и Сара высадили Агнесс возле ее дома, она чувствовала себя так, будто за день постарела на сто лет. Сильвию едва можно было узнать: она лежала на кровати такая маленькая и неподвижная… Когда Эндрю взял ее за руку и стал с ней ласково разговаривать, у Агнесс чуть не разорвалось сердце. Никто не знал, увидят ли они когда-нибудь прежнюю Сильвию. Доктор сказал, что делать прогнозы еще рано.

За весь день Агнесс ничего не съела, и теперь желудок ворчал от голода. Она не хотела соглашаться с собственным организмом, который требовал, чтобы жизнь шла своим чередом, как ни в чем не бывало. Ей казалось, будто случившееся несчастье заставило весь мир затаить дыхание и напряженно ждать.

С инвалидностью Сильвия не смирится. Если она не сможет ходить, говорить и шить, она возненавидит врачей за то, что не дали ей умереть. Возненавидит и друзей, которые привезли ее в больницу. Сколько Агнесс ее знала, она старалась скрывать свою уязвимость. В семье ее всегда считали сильной. Разве она захочет передать эту роль кому-то другому? Разве сможет показаться перед всеми беспомощной? Разве примет помощь врачей и друзей? Или, скорее, откажется ли от борьбы с болезнью?

Нет, это не было похоже на Сильвию. Та Сильвия, которую Агнесс знала, ненавидела проигрывать. До сих пор она слишком часто страдала из-за своего упрямства. Сейчас оно могло стать ее спасением.

Агнесс разогрела овощной суп из банки и поджарила несколько тостов. За ужином просмотрела заголовки утренней газеты: опять взрывы, опять политические игры, опять страдают дети. Со вздохом отложив газету, она помыла посуду, убрала в холодильник недоеденный суп и стала думать, что делать дальше. Сидеть дома, когда Сильвия там, в больнице, было тяжело. Агнесс могла бы остаться дежурить с Эндрю, но Кэрол уговорила ее поехать домой и отдохнуть. Она действительно устала и все же не могла отдыхать. Ей хотелось чем-то заняться, как-то помочь остальным. Зря она не поехала в Элм-Крик встречать гостей. У «Лоскутной мастерской» теперь столько работы! Кто-то должен заменить Сильвию на занятиях и на свечной церемонии. Кто сегодня соберет приехавших женщин в краеугольном патио? Точно не Сара. Она в таком состоянии, что ее саму надо бы госпитализировать. Хорошо, что с ней Кэрол.

Тугой узел, который Агнесс весь день чувствовала между лопаток, наконец-то ослаб. Да, Кэрол рядом. И Мэтт, и Саммер, и Гвен, и Джуди, и Диана. Можно быть спокойной: они обо всем позаботятся. Сегодня в Элм-Крике без нее обойдутся. Завтра она придет и будет помогать, чем только сможет, ну а сегодня ей надо отдохнуть.

Взяв шитье, Агнесс вышла на переднее крыльцо, села на качели, которые Джо повесил много лет назад, и стала, тихонько раскачиваясь взад-вперед, слушать звуки жизни, кипевшей вокруг. На этих качелях она бесчисленное множество раз укачивала своих малышей. Потом, уложив детей спать, они с Джо опять сюда садились и, держась за руки, разговаривали о прошедшем дне, строили планы на будущее. То были счастливые годы, и она благодарила за них судьбу.

Достав из коробки центральный блок будущего одеяла, Агнесс доделала последнее деревце. В своей аппликации она использовала краски поместья Элм-Крик: всевозможные оттенки голубого и зеленого, золотисто-желтый цвет солнца, коричневый цвет земли и крепких древесных стволов. Стены дома сложились из кусочков серого хлопка – материала гораздо более мягкого, чем камень, но тоже способного многое выдержать.

Это был своего рода подвиг – сшивать воедино разрозненные лоскуты, творить из хаоса порядок, подбирать выброшенные жизнью клочки и складывать из них что-то полезное, красивое, прочное. Делать вещи, истинную цену которым знает только сердце женщины, их создавшей.

* * *

Когда сгустились сумерки, женщины собрались в краеугольном патио и сели в кружок. Некоторые приехали в поместье уже не в первый раз и знали, что сейчас будет. Остальные терялись в догадках и, перешептываясь, наслаждались тишиной и безмятежностью вечера.

Она зажгла свечу и несколько секунд постояла перед гостями молча – точно так же, как это сделала хозяйка Элм-Крика в самом начале сезона. С тех пор многое уже случилось, и многое еще должно было случиться. Коротко помолившись о выздоровлении Сильвии, она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и оглядела лица гостей. Освещенные танцующим пламенем, они смотрели на нее и ждали, когда она заговорит.

– С поместьем Элм-Крик связано много историй, веселых и печальных. Все они важны для нас. Я очень рада тому, что провела маленькую часть своей жизни в этом прекрасном месте. По крайней мере на неделю оно станет домом и для вас. Ваши истории добавятся к тем, которые уже были рассказаны, и от этого мы все станем богаче.

Объяснив, в чем суть церемонии, Кэрол вручила свечу первой из женщин.

* * *

Первая неделя выдалась особенно тяжелой. Гвен раньше и не подозревала, какую огромную закулисную работу проделывали Сильвия и Сара, чтобы гости были всем довольны. Женщины из «Лоскутной мастерской» разделили между собой занятия, которые вела их заболевшая подруга, а также обязанности, которые она выполняла как менеджер. С утра до ночи крутясь будто белки в колесе, они едва успевали со всем справляться. А Сара с Сильвией делали свою работу так, что никто бы не догадался, насколько это трудно.

– В чем ваш секрет? – спросила Гвен.

Сара только пожала плечами. Похоже, она и не слушала подругу. Та не удивилась. Всю неделю главная помощница Сильвии не проявляла ни малейшего интереса к происходящему вокруг, в том числе и к своей работе. Ее роль почти полностью взяла на себя младшая из рукодельниц.

– Я за нее беспокоюсь, – сказала Саммер матери, когда они наконец-то вернулись домой после долгого утомительного дня. – Я пытаюсь занять ее делом, чтобы отвлечь от грустных мыслей, а она как будто на другой планете.

Гвен тоже беспокоилась о Саре: после случившегося с Сильвией она отстранилась от друзей. В Элм-Крик приходила всего несколько раз и смотрела на всех расширенными от ужаса глазами. Сильвию она, как ни странно, до сих пор не навестила, хотя все остальные уже наведались в клинику неоднократно. Больная часто спрашивала о своей ближайшей подруге.

– С Сарой все будет хорошо, – сказала Гвен, зная, что Саммер очень хочет это услышать. – Ей просто нужно время. Она пережила очень сильное потрясение.

– Как и все мы, – ответила девушка и, внезапно обняв мать, добавила: – С тобой никогда такого не случится, договорились? Ты будешь регулярно ходить к врачу, и чуть что не так, тебе сразу помогут, ясно?

– Слушаю и повинуюсь, детка.

Гвен похлопала дочь по спине, погладила по волосам и сказала, что все будет хорошо: Сильвия выздоровеет, Сара придет в себя. Произнеся эти слова вслух, она сама в них поверила.

* * *

В четверг вечером Бонни вернулась домой совершенно разбитая. Вся «Лоскутная мастерская» находилась на грани физического и нервного истощения. Работы было так много, а времени так мало… Бонни казалось, что она бежит марафон босиком, а финиш далеко, на вершине крутого холма. Только бы дотянуть до конца недели! Тогда в субботу вечером все смогут отдохнуть, а со следующей группой им, наверное, будет уже полегче: они учтут кое-какие промахи.

Бонни теперь проводила по четыре мастер-класса в неделю, продолжая работать в своем магазине. Даже притом, что Саммер помогала, было тяжело. Ее, хозяйку «Бабушкиного чердака», словно тянули в три стороны одновременно. Хотелось только одного – отдыха. Она бы с радостью заснула и не просыпалась до выздоровления Сильвии.

Зайдя в магазин, Бонни помогла Саммер закрыться. Это заняло у них больше времени, чем обычно, потому что давно пришла пора навести порядок на полках – откладывать было уже нельзя. Медленно поднимаясь в жилые комнаты, Бонни подумала: «Закажу-ка я сегодня ужин с доставкой на дом. Сил нет даже пасту приготовить. На этой неделе мы уже в четвертый раз едим покупное. Надеюсь, Крейг не против».

Открыв дверь и почувствовав аппетитный запах, Бонни растерялась: «Неужели я уже начала что-то готовить и забыла?» В кухне она увидела Крейга, склонившегося над духовкой. Столешница была завалена посудой, пенопластовыми лотками из-под мяса и баночками со специями.

– Что здесь происходит?!

Крейг, подпрыгнув от неожиданности, захлопнул дверцу духовки.

– Привет, дорогая! – Он подошел к Бонни и поцеловал ее в щеку. – Рецепт, который был с обратной стороны упаковки, назывался «Курочка за 20 минут», но, видимо, это опечатка. Я уже добрых сорок минут вожусь. – Крейг улыбнулся и пожал плечами. – Хотя, может, дело во мне. Давненько я не готовил. Стол уже накрыт. Ты бы пока переоделась и прилегла, а когда все будет готово, я тебя позову.

Бонни внезапно заплакала. Крейг испугался.

– Что такое? – Он оглядел кухню: – Не беспокойся, дорогая, я здесь потом приберусь.

– Я не из-за этого, – пробормотала Бонни, обняв мужа.

Ни с того ни с сего ей стало гораздо легче. Пять тяжелых дней она держалась, а теперь вот расплакалась, как дурочка, посреди грязной кухни. А все потому, что муж приготовил ужин.

* * *

Сильвии стало лучше – единственная хорошая новость за всю неделю. Теперь она была в сознании и могла сидеть в постели. Паралич левой половины тела еще не совсем прошел, что затрудняло речь. Утром Джуди навестила больную и ушла подавленная, ничего не сумев разобрать из тех нечленораздельных звуков, которые та издавала. Эндрю понял и перевел каждое слово, но от этого Джуди стало только хуже. Ей было так стыдно, будто она чем-то подвела подругу. Слушая мычание Сильвии, она уже не могла внушать себе, что все хорошо, и злилась на себя за это.

С глазу на глаз Эндрю сказал ей:

– Ты привыкнешь и будешь понимать больше. Сильвия с каждым днем чувствует себя лучше. Она на тебя не обижается, и ты на себя не обижайся, ладно?

Джуди кивнула, однако горечь никуда не делась. Чувства – не электричество, их не включишь и не выключишь одним щелчком. Она так устала! Все они, друзья Сильвии, были истощены работой и переживаниями. Когда в Элм-Крик вернется хозяйка, станет гораздо легче. Даже если Сильвия не сможет вести прежний образ жизни, ее присутствие даст подругам то, в чем они так нуждаются, – утешение и надежду.

Войдя в дом, Джуди услышала доносящиеся из кухни голоса. Один принадлежал Стиву, а второй – какой-то женщине. Он показался Джуди знакомым. Идя по коридору, она пыталась вспомнить, где и когда его слышала. За кухонным столом напротив Стива сидела светловолосая девушка.

– Кирстен?

Оба замолкли и повернули головы.

– Привет! – сказала Кирстен и, встав, обняла Джуди.

Та тоже обхватила ее за плечи. В голове творилась полная сумятица.

– Привет. Зачем… зачем ты приехала?

Эти слова были произнесены так растерянно, что не прозвучали грубо.

– Стив позвонил мне и рассказал про твою подругу. До сессии у меня осталась пара свободных недель, и я решила приехать. Может, чем-нибудь помогу?

– Я думала, ты педиатр, – сказала Джуди. – Чем же ты можешь помочь Сильвии?

Кирстен улыбнулась – понимающе и сочувственно.

– Я не Сильвии приехала помогать, а тебе.

В этот момент Джуди поняла, что у нее действительно есть сестра.

* * *

Пролежав в больнице две с половиной недели, Сильвия вернулась домой. Эндрю беспокоился о том, как она поднимется на второй этаж, но Кэрол решила проблему, предложив перенести спальню больной вниз, в западную гостиную.

– Временно, конечно же. Очень скоро она сможет ходить по лестнице.

– Хорошая мысль, – сказал Мэтт. – Сильвии лучше быть поближе ко всем нам, в гуще событий, а не изолированной, как в лазарете.

Кэрол не ответила, а только посмотрела на зятя, но в ее взгляде Эндрю заметил что-то новое – удивление или, может, даже уважение. Это был большой прогресс по сравнению с тем, что Эндрю наблюдал, когда приехал в Элм-Крик. Тогда мать Сары предпочитала делать вид, будто Мэтта нет в комнате.

Мужчины принесли со второго этажа кровать и поставили ее на место одного из диванов. Кэрол позаботилась обо всем остальном. К приезду Сильвии для нее была готова уютная светлая комната прямо рядом с кухней. Она вроде бы обрадовалась такому сюрпризу, но сказала, что очень устала и хочет отдохнуть.

Эндрю вышел, а когда Кэрол помогла больной улечься в постель и оставила ее одну, вернулся и сел на край кровати. Сильвия показалась ему взволнованной, и он, вероятно, знал причину.

– Ты здесь особенно не устраивайся. Скоро вернешься наверх, в свою прежнюю комнату.

Сказав это, Эндрю понял, что угадал: плечи Сильвии расслабились, глаза стали смотреть спокойнее. Когда он, приподняв подушки, помог ей сесть, она о чем-то попросила, но слов было не разобрать.

– Одеяло! Одеяло! – нетерпеливо повторила она, похлопав ладонью постель.

После нескольких попыток Эндрю понял: Сильвии нужно принести другое одеяло. Он поднялся в ее спальню и снял то, чем была накрыта кровать.

– Это?

Больная покачала головой.

– Нет. Лоскутное.

– Но это лоскутное одеяло. – Эндрю присмотрелся. – Разве нет?

– Другое.

Сходив наверх еще два раза, он, наконец, нашел то, что было нужно: одеяло, завернутое в чистую белую простыню и спрятанное в глубине шкафа.

– Подозреваю, ты специально зарыла его поглубже, чтобы позабавиться, глядя, как я бегаю, – улыбнулся Эндрю, укрывая Сильвию.

Такого рисунка он раньше никогда не видал. Правда, до возвращения в Элм-Крик он вообще немного видел лоскутных одеял. Этот узор, напоминающий звезду, казался менее четким, чем другие работы Сильвии. Кусочки ткани, похоже, были вырезаны из очень старой одежды. Эндрю вроде бы даже заметил среди них бархатные и вельветовые.

Успокоившись, Сильвия погладила одеяло и взглядом поблагодарила друга, однако тут же дала ему новую команду:

– Лоскутки!

Он почувствовал болезненный укол тревоги.

– Я уже принес тебе лоскутное одеяло. Других у тебя в комнате не осталось. Ты же знаешь.

Сильвия посмотрела на Эндрю с таким раздражением, что ему сразу стало ясно: это он сам плохо соображает.

– Не лоскутное одеяло, а лоскутки!

Она кивком указала на свою коробку со швейными принадлежностями, которую углядела в углу комнаты. Эндрю принес ее ей и помог открыть застежку. Сильвия достала полиэтиленовый пакетик с тканевыми ромбиками различных оттенков голубого, сиреневого и зеленого цветов.

– Помочь? – предложил он, глядя, как Сильвия пытается развязать мешочек.

Она покачала головой и отмахнулась.

– Ну как хочешь.

Эндрю сходил на кухню за газетой, вернулся и сел в кресло у окна. Читая, он поглядывал на Сильвию. На то, чтобы одной правой рукой скрепить два ромбика при помощи булавки, у нее ушло долгих две минуты. Эндрю стало больно: он вспомнил, что до удара она бы справилась с этим за секунду, не моргнув глазом.

Одержав победу, Сильвия откинулась на подушки и приступила к следующей задаче: воткнула иголку в покрывало и стала пытаться продеть нитку в ушко. Она не жаловалась, но Эндрю чувствовал, как она огорчена собственной беспомощностью. Ее левая рука висела, словно позабытая. Нет, так не должно было продолжаться. На войне Эндрю видел парней, чьи парализованные конечности иссыхали и атрофировались от бездействия. «Надо тренировать руку, если Сильвия не хочет ее потерять, – подумал он. – Завтра поговорю с физиотерапевтом, ну а пока сделаю сам, что смогу».

Положив газету на пол, Эндрю встал, подошел к кровати и снова сел. Сильвия вопросительно на него посмотрела.

– Возьми нитку в левую руку, – сказал он.

Она упрямо подняла правую.

– Да не вредничай же! В левую, говорю! – Положив катушку ей на колени, Эндрю лукаво улыбнулся: – Или ты трусишь?

Сильвия фыркнула и, приподняв левую руку, ухватила нитку, хоть это оказалось и непросто.

– Хорошо. – Эндрю взял из коробки ножницы и отрезал размахрившийся конец. – Теперь в правую руку возьми иголку.

Сильвия взяла иглу и по привычке поднесла нить к губам.

– Нет, – сказал Эндрю, – послюнявь лучше игольное ушко.

Она посмотрела на него с сомнением.

– Давай, давай.

Она смочила губами тупой конец иголки.

– Теперь держи нитку прямо и насаживай на нее иглу.

Сильвия сосредоточилась. Руки у нее дрожали, и первые несколько попыток оказались неудачными, но в итоге она все-таки справилась. Эндрю чуть не закричал от радости. Сильвия подняла голову и, перехватив его взгляд, улыбнулась.

– Мужчины не смыслят в шитье!

– Верно. А женщины – в бизнесе.

Больная расхохоталась. На шум прибежали Кэрол с Дианой и испуганно застыли в дверном проеме.

– Что такое? Что случилось?

– Ничего, – ответила хозяйка поместья. – Идите, готовьте обед.

Они еще немного постояли и, перешептываясь, неохотно ушли, а Сильвия и Эндрю продолжили работу.

* * *

Физиотерапевт подтвердила, что рукоделие может быть полезно для больной, и посоветовала шить каждый день. Шли недели. Сильвия медленно собирала из лоскутков звезду; утраченные способности возвращались к ней еще медленнее. Так, по крайней мере, казалось торопыге Диане. Ей хотелось поскорее снова увидеть, как Сильвия энергично расхаживает по дому, обучает и развлекает гостей, всем вокруг руководит. Диана никак не могла дождаться этого и чувствовала, что сама больная разделяет ее нетерпение.

Между тем Сильвия постепенно выздоравливала: сначала она могла только потихоньку шаркать по комнате, потом стала осторожно ходить по всему первому этажу. Однажды она призналась Диане, что, как только сможет, взбежит по лестнице в библиотеку, где в последнее время с утра до ночи безвылазно сидела Сара.

– Она избегает меня, – произнесла Сильвия уже почти совсем четко.

– Некоторым людям слишком тяжело видеть болезнь, – ответила Диана, но Сильвия скептически усмехнулась и покачала головой.

Сара действительно вела себя странно. То, что она не приходила в клинику, еще можно было понять: в таких местах и правда не все могут спокойно находиться. Но она ни разу не зашла к больной даже после того, как ту привезли домой, и постоянно выдумывала неправдоподобные отговорки, чтобы не встречаться с ней во время еды. Женщины из «Лоскутной мастерской» постоянно уговаривали подругу сходить к Сильвии… Тщетно: Сара отказывалась, не объясняя причины. Диана, проявлявшая в уговорах особую настойчивость, не могла понять, в чем дело.

Неясно ей было и другое: почему-то никто не беспокоился из-за того, что Сильвия решила повесить в фойе одеяло, которое сшила сама.

– Мы же хотели, чтобы там висела наша «Карусель»! – сказала Диана Бонни, когда они вместе готовились к мастер-классу. – Получается, мы зря работали?

– Потом разберемся, – улыбнулась Бонни. – Главное, Сильвия снова может шить.

Подумав, Диана согласилась. Их пожилая подруга упорно борется с болезнью. Это важнее всего. В этом смысле «Разбитая звезда», над которой она сейчас трудится, – самое ценное из всех одеял, когда-либо сшитых в Элм-Крике.

* * *

Мэтт был бы рад помочь Саре, но что он мог сделать, если она отказывалась с ним говорить?

– Все в порядке, – твердила она, как ни очевидно было обратное, и запиралась в библиотеке или шла одна гулять вдоль ручья.

Мэтту хотелось побежать за ней, схватить ее за руку и не отпускать до тех пор, пока она не расскажет, что с ней не так. Когда-то между ними не было секретов, а теперь она отдалялась от него тем сильнее, чем здоровее и крепче становилась Сильвия.

Терпение Мэтта иссякло. Однажды вечером, после ужина, он был на кухне, когда Сара, направляясь в парк, прошла мимо по коридору. Он вышел из дома следом за ней и окликнул ее с заднего крыльца. Она застыла и, не оборачиваясь, спросила безжизненным, едва слышным голосом:

– Что?

– Нам надо поговорить. – Мэтт спустился по ступенькам на гравийную дорожку, но Сара по-прежнему не желала смотреть на него. – Пожалуйста, давай зайдем в дом.

– Я не хочу разговаривать, – ответила она и зашагала вперед, к амбару. – Мне нужно побыт