Станислав Николаевич Смоляков - Я дрался с бандеровцами

Я дрался с бандеровцами 5M, 206 с.   (скачать) - Станислав Николаевич Смоляков

Станислав Смоляков
Я дрался с бандеровцами


Предисловие

Идея создания данного сборника воспоминаний появилась в сентябре 2013-го. Тогда во Львове собрался небольшой коллектив авторов ресурса «Я помню». Мы хотели записать воспоминания ветеранов войны, проживающих в западных областях Украины, а наши киевские коллеги намеревались опросить бывших боевиков УПА. К нашему удивлению, таковых там нашлось изрядное количество. Еще более удивительным оказалось то, что среди опрошенных оказались довольно интересные, с исторической точки зрения, персоналии: личная связная Шухевича, люди из его ближайшего окружения, руководитель отдела оуновской СБ (службы безопасности), эсэсовцы из дивизии «Галичина»…

Под впечатлением от результатов работы коллег у меня возникла мысль найти тех, кто занимался ликвидацией бандеровщины. Конечно, я предполагал, что дело нам предстоит весьма непростое, но даже не представлял насколько…

Ранее в воспоминаниях советских ветеранов изредка встречались короткие рассказы о столкновениях с бандеровцами. Но на фоне основного воспоминания – войны – для большинства из них это осталось лишь кратким эпизодом в насыщенной событиями военной биографии и не стало «делом всей жизни», как у оппонентов. Просматривая предлагаемые львовскими Советами ветеранов списки, я стал уделять больше внимания фамилиям, возле которых стояли пометки НКВД, МВД или же названия партизанских отрядов и соединений (очень много партизан было направлено на борьбу с бандитизмом и националистами).

Но недаром говорится: «Ищущий да обрящет». Первый интересный собеседник по интересующей теме попался мне в одном из районов Львова на праздновании Дня партизанской славы. Вначале, правда, ветеран был весьма сдержан, но постепенно раскрылся и дал исчерпывающее интервью, положившее начало циклу. Но и он в завершение беседы попросил убрать из интервью определенные моменты и фамилии. Да и по некоторым его оговоркам и паузам стало понятно, что многие яркие эпизоды боевой юности рассказчика навсегда растворятся в сумраке минувшего…

Львовские ветераны радушно принимали гостя с Большой земли и охотно делились своими воспоминаниями о военном периоде их жизни, но как только нить повествования приближалась к 44-му году, начинали осторожничать или вообще уходили от темы. На прямые вопросы отвечали осторожно и односложно, отговариваясь стандартным «ты напишешь, а нам еще тут жить с ними».

С подобными вещами мне еще не раз пришлось столкнуться в дальнейшем. К примеру, из нескольких киевских ветеранов госбезопасности лишь один дал интервью, да и то весьма пространное. Позднее нам стала понятна причина подобной сдержанности респондентов. Один из крымских ветеранов рассказал о некоей бумаге, которую в период правления Ющенко вынудили подписать всех, кто в прошлом имел отношение к ликвидации бандеровщины. В ней якобы от имени тогдашнего президента Украины ветеранов просили об ОУН-УПА не говорить ни хорошего, ни плохого…

Не способствовала откровениям и напряженная обстановка на Украине. Вполне возможно, именно поэтому с нами отказался разговаривать бывший следователь МГБ из Полтавы, работавший на Волыни в конце 40-х. Совершенно случайно попавшие мне в руки фотографии молодого оперативника с ППС на плече, снятые на местах преступлений, совершенных националистами, будоражили воображение и обещали фактурный материал. Какую радость открытия принес этот случайно обнаруженный конец новой нити из клубка, эта спокойная фраза собеседника о том, что его боевой друг жив и в твердой памяти. И какое разочарование – отказ от интервью. Нам тогда не помогли ни уговоры, ни рекомендации.

Категорически отказался от встречи и ветеран госбезопасности из Сарн, легендарная личность, чьей фамилией, по рассказам бывших боевиков, на западе Украины пугали детей… Мы даже не могли представить, что «гроза» волынских бандеровцев еще жив! И как тяжело было примириться с невозможностью хоть на немного приоткрыть занавес тайны, скрывающий от нас былые деяния этих суровых и серьезных людей.

Да что говорить, не особенно горели желанием вспоминать то жестокое время и ветераны, проживающие на территории России. Мы получили несколько решительных отказов в Москве. Буквально в последний момент отказался от интервью ветеран внутренних войск, проживающий в моем родном городе и буквально на соседней улице!

Но тема увлекла своей остротой. Все более и более погружаясь в нее, я всевозможными способами пытался нащупать ниточки контактов. Искать приходилось в основном методом сарафанного радио – «кто-то где-то слышал, как чей-то дед рассказывал о бандеровцах…»

Лишь благодаря авторитету и связям Артема Драбкина мне довелось познакомиться с интереснейшим человеком, ветераном внешней разведки Георгием Захаровичем Санниковым. Он выделил для встречи всего полчаса, но каких! Мне удалось записать короткое, но весьма емкое и эмоционально насыщенное интервью. А самое главное, через него мы получили выход на киевских ветеранов госбезопасности, в том числе на легендарного полковника Бондаря – самого Бориса Ефимовича Стекляра.

Серьезнейший вклад в работу внес мой соавтор по сборнику Юрий Трифонов. Благодаря его настойчивости мы получили ряд прекрасных интервью от крымских ветеранов, а также нащупали цепочку контактов в Луцке, куда мы успели съездить буквально за неделю до переворота в Киеве.

Время было тревожное – в Киеве уже вовсю шли беспорядки. Председатель городского Совета ветеранов встретил нас весьма настороженно. Его больше интересовала материальная сторона дела и наше отношение к стрельбе на Майдане, нежели то, зачем мы приехали. Словно предчувствуя грядущие события, он бормотал: «Вот же спелись, Крым с Москвою…»

Сердечно благодарю за максимальное содействие и гостеприимство волынян, жителей Луцка: уважаемого полковника N, попечителя Музея МВД, братьев Кононенко из луцкого горкома КПУ, а также жителей Колкинского района. К сожалению, из Луцка потом пришли дурные вести: Музей МВД был сожжен, серьезно пострадал горком КПУ и сами братья Кононенко…

Хочется высказать слова благодарности и львовскому отделению КПУ, которое, помогая нам, приложило максимум усилий. Хотя львовским коммунистам хватало и своих проблем: регулярные нападения и поджоги на их штаб-квартиру были обыденным явлением еще в относительно спокойном 2013-м… С особой теплотой вспоминаю и нашего добровольного помощника Кузьмича из города Дрогобыч, который он сам называл не иначе как «Бандерштадт». Без всех этих добрых и честных людей книга бы не состоялась.

Несмотря на многочисленные трудности, нам в принципе удалось получить некий срез среди опрошенных ветеранов. В сборнике представлены воспоминания бывших партизан, служащего СМЕРШа, следователей и оперативников НКВД-МГБ-КГБ, «истребка» – бойца истребительного отряда, а также участников специальных войсковых групп и даже одного пограничника.

Не могу не поблагодарить и моего киевского коллегу Алексея Ивашина, чьи консультации и помощь в работе над сборником трудно переоценить. Первоначально мы хотели сформировать книгу из мемуаров и боевиков УПА и тех, кто занимался их ликвидацией. Однако пока сборник готовился, в Киеве произошла смена власти, а за этим последовал ряд известных всем событий. Обстановка в обществе и у нас, и на Украине накалилась до предела. Комментарии на сайте «Я помню» показывали неоднозначное отношение его посетителей к воспоминаниям бывших боевиков. Что греха таить, даже у подготовленного читателя некоторые откровения националистов могут вызвать оторопь. Поэтому по обоюдному согласию мы решили публиковаться отдельно. К сожалению, история совершила очередной виток: мы снова по разные стороны баррикад…


Рогак Алексей Павлович

Интервью и литобработка: Юрий Трифонов


Я родился в 1927 году в селе Червоное Андрушевского района Киевской области. Мой отец, Павел Михайлович, грамотный по тем временам мужик, трудился агрономом в совхозе, а мама, Ксения Никифоровна, работала секретарем сельского совета. Родители были убежденными большевиками. Папа еще по молодости во время Гражданской войны служил в Красной Армии, затем прошел Советско-финскую и Великую Отечественную войны. На последней получил тяжелое ранение и умер в 1964 году. Сам понимаешь, убеждения родителей во многом определили мою собственную судьбу: в жизни нами руководила партия. В неполные восемнадцать лет я стал членом ВКП(б).

Мое родное село было очень большим, в нем насчитывалось два совхоза, один колхоз, а также спиртовой и сахарный заводы. В центре села располагался большой базар. Отец тогда пропадал в постоянных разъездах по партийной линии. Хатка у нас была справная, рядом рос хороший садик. Там стоял каштан, по которому я любил лазать.


Деловод-машинист Колковского райвоенкомата Рогак Алексей Павлович, 1946 год


Голод 1932–33 годов на всю жизнь врезался в мою память. Мне тогда шел седьмой год. В то время все зерно у крестьян забирали до последней крупинки. Мама как секретарь сельсовета получала немного хлебушка. Было и молоко от коровы, поэтому нас из-за относительной упитанности – меня и сестренку Любу 1924 года рождения – не выпускали на улицу.

Рядом с нами, через дорогу, жила моя одногодка Оля Грищук. Она бегала к нам, и мы ее подкармливали, как могли. Но как-то вдруг она исчезла на три дня. Мама сказала мне: «Леня (меня тогда так все называли), сбегай и узнай, в чем же дело, почему Оля не приходит?» Перешел я через дорогу, зашел в хату, только переступил через порог из кухни в комнату, вижу такую картину: стоит кровать, на которой лежат мертвая Оля и ее живая мама, и обезумевшая от голода женщина грызет нос и уши своей дочери… Увидев меня, она что-то закричала. Я страшно испугался и рванул через порог домой. Мама позвонила в район. Приехала милиция в сопровождении каких-то мужчин.

Олина мама умерла через три дня. Куда-то пропал муж-Грищук, не знаю. Рядом с нами умирал старичок дядька Денис и вся семья Михальских. Люди страдали от недоедания, умирали под заборами, падая от бессилия прямо на ходу. Через дорогу от нас жила семья, в которой девочка умерла в муках от голода. Спасались тем, что собирали по огородам гнилую картошку. Ели вареную лебеду и крапиву.

Вскоре приехал отец, в то время работавший в районном политотделе, и привез к нам на прокорм двух пацанов восемнадцати или девятнадцати лет от роду: Ивана Березняка и Сашу Огородника. Они от голода уже ходить не могли, папа их подобрал под забором. Мама недели две поила их молоком, чтобы восстановить силы. Потом они постепенно пришли в себя. Сашка, помню, пошел работать на пекарню, чтобы быть возле хлеба. Ваня тоже где-то трудился…

Интересуешься, отчего произошел голод? Отвечу откровенно. Перед голодом зерна хватало, но на местах начали происходить ужасные вещи. Мама приходила домой с работы из сельсовета и горько плакала. Специальные комиссии ходили по домам и, если замечали кусок хлеба или лишнее зерно, тут же забирали и куда-то увозили. Когда же осенью 1933-го этот произвол прекратился и зерно стали возвращать, люди сразу же ожили.

Но сложности с питанием все еще оставались. Мы как-то после приезда отца зарезали бычка… На ночь окна обычно закрывали деревянными ставнями, а двери – металлическими штангами. Вдруг в сумерках кто-то стучит в окно. Отец выхватил «наган» и говорит: «А ну-ка, все на печку лезьте!» Что-то стукнуло в ставню, посыпались осколки стекла. Тогда папа пару раз выстрелил в окно для того, чтобы напугать неизвестных. Когда же он вышел во двор, то встретил прибежавшего на шум соседа Костю. Больше там никого не было, но в кустах они нашли фуражку другого соседа, жившего неподалеку. Получалось, что если бы отца не было, то у нас бы все мясо забрали. Еще страшнее приходилось тем, у кого имелась корова. Приходилось приковывать ее за ноги к стенкам сарая и надевать железный ошейник за шею. И все равно не помогало: у моей тети какие-то воры отрезали корове голову и ноги, а тушу забрали. Таков был страшный 1933 год…

В 1934-м я пошел в школу, месяц проучился в первом классе, после чего учителя перевели меня во второй. Букварь я уже знал наизусть, потому что когда сестренка Люба ходила в школу, то я вместе с ней занимался. Неплохо рисовал. Учились мы на украинском языке, русский преподавали несколько раз в неделю.

Жизнь в предвоенные годы стала несколько лучше. Тракторов тогда еще не было, пахали на лошадях и волах. Автомобили тоже встречались редко, хотя помню, что отца из политотдела на выходные домой привозили на легковой машине. Но все равно: заработал магазин, пошли хорошие урожаи. Появилась в свободной продаже огромная буханка белого хлеба, которую называли «бонда». Кроме того, в магазине свободно продавались мясо, соль, спички и сахар. Жизнь налаживалась.


Рогак Павел Михайлович отец Алексея Павловича, 1941 год


В 1941-м, перед самым началом войны я окончил 7-й класс. В мае того года отца направили на работу в бывшую чешскую колонию Подзамче Волынской области. В Подзамче насчитывалось около сотни домов. Колонистов вывезли куда-то в Чехословакию, а на их место стали приезжать украинцы. Создали совхоз, отца назначили его председателем. Мы жили на квартире, нам уже готовили дом, но тут началась Великая Отечественная война. Хорошо помню 22 июня.

Рядом со мной жила девочка-соседка Валя. Поутру она предложила мне пойти в книжный магазин, чтобы заранее купить учебники для 8-го класса. Пошли с ней в магазин. Не доходя до моста через речку Стырь, видим, что около стропил лежит убитый майор с двумя прямоугольниками на петлицах. Несмотря на жару, погибший был одет в шинель. В небе летал немецкий самолет и куда-то стрелял. Мы кинулись тикать назад. Прибежали домой, рассказали обо всем родителям. Отец решил отправить нас обратно в Киевскую область. Но только мы выехали за Луцк, как нашу грузовую машину завернули какие-то военные. Пришлось вернуться и поехать в райцентр Колки.

Отец ушел в армию. Мама пошла дояркой на ферму. Детей в семье насчитывалось четверо: я, старшая сестра Люба, брат Коля и сестричка Таня. Жили мы в сарае над речкой.

В июле 1941 года в Колки без боя заехали немцы на бронемашинах, мотоциклах и велосипедах. Наш дядя Федор был секретарем Колкинского райкома комсомола, поэтому он сразу начал скрываться. Полицаи сразу стали его гонять как коммуниста. В полицаи в основном пошла молодежь. Дядя Федор в числе многих других вскоре ушел в лес, где создал партизанский отряд «За Родину!». Я стал его связным. В колкинской школе работала учительницей Ульяна, отчество ее позабыл. Она передавала мне данные на бумажке для партизан. Избежать обысков мне помогало то, что я неплохо знал немецкий язык. Наши соседи Махальские были урожденными «фольксдойч», и их дети говорили дома только по-немецки. А возле соседей и я сам научился. Свободно проходил через патрули, легко разговаривал с немцами, подробно отвечал на их вопросы. Так что они меня считали за своего. Секретную бумажку я относил в лес Черные Лозы, который тянулся вплоть до Бердичева. Заходил туда метров на тридцать, искал место, где стояло гнилое дерево, наклоненное к земле, в дупле которого я оставлял бумажку. Что характерно, за все время я так ни разу и не увидел партизан.

Мама во время оккупации перестала ходить на работу и занималась дома по хозяйству. В 1942 году немцы начали угонять молодежь в Германию. Меня по молодости лет не брали, а вот старших гребли за милую душу. Начались облавы. По ночам выходить на улицу запрещалось. Полицаи вели себя по-разному… Как-то один из них пришел и предупредил, чтобы мы уходили из дому, иначе нас немцы могут забрать из-за дяди-партизана. В результате в 1942 году мы вынуждены были уехать из села и спрятаться в Сытнице. Все знали, что в окрестностях района сидят бандеровцы. Но тогда они еще вели себя спокойно, ничего плохого местному населению не делали. Я же в то время пас стадо телят в 50 голов. Моим напарником был старичок-поляк.

В 1943 году мы услышали о Сидоре Ковпаке и о его боях с немцами. Говорили о нем совсем мало, ведь его отряды воевали вдали от нас. Новостей с фронта также никто не получал. В тот год случилась резня поляков, так называемая Волынская резня. Они, конечно, тоже хороши – нападали на местное население. К примеру, вырезали украинцев в селе Прибрежное. Ну и бандеровцы не остались в долгу. Поляки быстренько убрались из села, а вскоре их выселили в Польшу.

Освободили нас советские войска в начале 1944 года. И так получилось, что меня отправили в спецшколу войск МГБ, которая располагалась под Киевом в Пуще-Водице. Взяли меня туда по направлению сельского совета, хотя я по возрасту не подходил. Но за знание немецкого языка и за помощь партизанам приняли. До сентября занимался. В первую очередь нас учили ориентироваться на местности. Назначали кого-нибудь старшим в группе из четырех человек. После приказывали выйти на какое-то определенное место. Надо было идти через лес километра за три, и требовалось прийти к назначенному времени. Давали компас на группу. Каждый получал автомат с боезапасом, вещмешок, кусок хлеба, карту в руки. Часы выдавали только старшему группы. В первый раз я просчитался и куда нужно не пришел. Затем выходы стали совершать только в темное время суток – нас поднимали в два-три часа ночи. Днем же начали учить стрелять: сначала из «мелкашки», потом выдали по карабину, а под конец мы неплохо освоили ППШ, ППД и ППС. С последним я ходил в Колках на боевые задания. Очень удобный автомат, легкий, с откидным прикладом.

После выпуска в октябре 1944 года меня зачислили в состав истребительной группы войск МГБ СССР при Колковском райвоенкомате. В группу входило 18 человек. Среди них несколько крепких ребят, выпускников нашей спецшколы, специально присланных из Запорожья. Кроме того, группу усилили опытными бойцами. Это были бывшие партизаны Колковского района: Иван Федорович Шакур, Владимир Степанович Медлярский. Подключились и местные молодые хлопцы: Алексей Николаевич Мордык, Алексей Степанович Янчик, Николай Олефирчук, Григорий Заяц, Рейкин, Иван Андрущенко. Командовал нами лейтенант Иванов. Задачи ставил военный комиссар Николай Николаевич Торбеев, к сожалению, человек мягкий и слабохарактерный. На вооружении мы имели автоматы ППШ и ППС, два или три пулемета Дегтярева. Лично у меня, кроме автомата, всегда имелись две гранаты и пистолет ТТ. Моим напарником был пулеметчик Кузьма Кириллович Загоровец, который во время оккупации активно партизанил в Колковском районе.

Вообще же население поселка крепко поддерживало советскую власть. В местных «истребках» числилось 32 молодых бойца, в том числе 23 хлопца из села Колки. Остальные были из сел Староселье, Копылье и Розничи. Заместителем по воспитательной работе у нас был член бюро райкома комсомола Ульян Романович Лаврентьев, бывший партизан и мой хороший друг.

Стояли мы прямо в райцентре Колки, после оккупации в нем оставалось больше сотни неповрежденных хат. Несли караульную службу в райвоенкомате. Но в первую очередь поддерживали местные власти и вели работу по привлечению призывников к службе в Красной Армии. У нас в районе в 1944–45 годах существовало двоевластие: днем коммунисты, а ночами – бандеровцы. Вообще, название «бандеровцы» было не в ходу, мы их именовали попросту бандитами и фашистко-власовскими агентами. В основном с нами воевали группы по 20–30 человек. На Колки нападать они не рисковали, потому что здесь стоял гарнизон войск МГБ численностью в 200 штыков.

Мой первый бой с бандитами произошел в поселке Островы, если не ошибаюсь. По линии МГБ агенты из числа местных жителей сообщили, что там засела небольшая группа бандеровцев. Мы окружили село. Потом наша группа на лошадях ворвалась прямо в центр поселка. Началась пальба. Я тут же соскочил с седла, упал на землю и начал отстреливаться. Хаос, повсюду стрельба! Я давал очередь за очередью… Кто его знает, может, кого-то и пристрелил. Вражескую группу ликвидировали полностью. Мне запомнились два крепких рослых бандита.

Потом довелось столкнуться с врагом в Рудниках. Только я подошел к какой-то хате, навстречу выперлась бабка с пустым ведром. Увидев меня, бросила ведро, понаделала крику. Бандиты сразу же из окон открыли по нам сильный огонь из автоматов. Меня пулей легко зацепило по лбу. Повалился на спину, перевернулся, начал отстреливаться… В общем, кое-как спасся. Бандиты же ушли…


Рогак Алексей Павлович, 1944 год


В Куликовичах, когда шли по балке на окраине села под лесом, напоролись на засаду. Но выскочили из нее удачно, хотя никого и не убили, потому что бандиты быстро отошли. Потерь ни у нас, ни у них не было.

В Малой Оснице мы переходили через речку, когда по нам начали стрелять. И снова все прошло удачно, потерь с нашей стороны не было. Вообще, как таковых боев с бандеровцами не получалось: мы нарывались на засады или же участвовали в окружении обнаруженных бандитов. Происходили короткие стычки: враги давали несколько очередей, бросали пару гранат и сразу же отступали. О потерях бандеровцев судить трудно, потому что тела убитых и тем более раненых они всегда старались забирать с собой.

Самый тяжелый бой у нас произошел в селе Новоселки поздней осенью 1944 года. Вечером мы приехали туда на машине, взятой на МТС, и на своей тачанке со станковым пулеметом. Расположились над речкой в одном из домов. Перед рассветом нас окружила банда, начался бой. Мы отчаянно отстреливались в ответ. В этот раз без потерь не обошлось. Бандиты убили старшего лейтенанта Титова и двух жителей поселка Колки: Дьячинского и ездового тачанки Наглюка. Была сожжена машина МТС. Лейтенант погиб по своей вине: услышав стрельбу, он в панике выскочил из хаты и ринулся от нашей группы к мосту, чтобы скрыться. Там его бандиты и стрельнули. Тело нашли в 300 метрах от хаты. Кое-кого подстрелили и мы, в этом нам здорово помог пулемет. Но опять же, противник забрал тела и отошел.

Первое ранение я получил в январе 1945 года. По мосту переходили речку Стырь, а на другом берегу в засаде сидели бандеровцы. Они дали по нам несколько очередей. Пуля попала мне в правую ногу. Я рухнул в дырку между стропилами и ногой провалился в промоину. Хорошо еще, что Ваня Андрущенко кинул ремень от «дегтярева» и вытянул. Как из холодной воды вытянули, тут же пошла кровь. Полный сапог крови… Притащили к какой-то бабушке на ближайший хутор. Вот уж она меня крепко лечила: самогонкой протирала ногу и рану, а кое-что попадало и внутрь.

В конце марта 45-го в селе Боровичи снова напоролись на засаду. Шли на хутор по окраине леса и попали под обстрел. Погиб Владимир Калуш, и был ранен Олег Янчик – оба колковские хлопцы из «стрибков».

В первые дни апреля 1945 года бандиты напали на работника райвоенкомата в селе Копылье, и в этот момент погибла Галина Федоровна Розина, местный медработник. Она попала на линию огня.


Во время службы в Колковском райвоенкомате (слева направо): Рогак Алексей Павлович, Крамар, а справа стоит Лаврентьев Ульян Романович, 1946 год


В этой истребительной группе я служил до конца июня 1945 года. В июле меня назначили на должность деловода-машиниста Колковского райвоенкомата. Одно название! Хотя меня так красиво записали в трудовой книжке, но, по сути, я все так же ходил с автоматом, а не сидел за пишущей машинкой. Какой там из меня деловод-машинист. Все шло по-прежнему: организовывали призыв, наводили порядок по хуторам и поселкам, караулили бандитов. Бывало, что обстреливали и нас, но уже гораздо меньше, чем в военные годы. Обстановка неуклонно менялась к лучшему. И все-таки в начале 1948-го на одном из хуторов меня ранило второй раз.

Ночью от агентуры поступил сигнал тревоги. Выехали немедленно. К хате подошли в четыре часа утра, обнаружили часового, по-тихому его скрутили, зашли во двор… Как назло, выходит хозяйка, и снова с ведром! Решила корову подоить. Увидела нас, упала на четвереньки и в такой позе быстро поползла назад. Тут же в нашу сторону летит граната, которая разрывается поблизости от меня. Если бы это была советская Ф-1, то я бы с тобой сейчас не разговаривал: у немецкой же гранаты разлет осколков намного меньше. Завязался бой. Двоих бандитов положили на месте, трое ушли.

После выздоровления меня призвали в армию. Попал в истребительно-противотанковую бригаду, дислоцировавшуюся в Тернопольской области. Служил спокойно. Изредка нас бросали на прочесы горной местности по сообщениям о появлении бандформирований, но никого так ни разу и не нашли.

С октября 1952-го после демобилизации я стал работать заведующим в Колковской Центральной сберкассе № 6513. Повсюду ходил с «маузером» или с ТТ, который прятал за пазухой. Но благодаря людям меня не трогали, потому что я сам относился ко всем по-человечески, защищал и помогал, чем мог. И поэтому меня берегли.

В 1954-м меня избрали председателем колхоза имени Тараса Григорьевича Шевченко в селе Каменуха Волынской области. Работал честно и смог завоевать уважение крестьян. Поднял на ноги рыбное хозяйство, создал мощный огород и сад. Не видел от людей ни воровства, ни обмана. А между тем банды все еще оставались. Года через два нашли подземный схрон аж на территории колхоза, а в нем сидело 12 бандеровцев! Но настрой у них был уже не тот: они сразу же сдались, и дело как-то замяли, чтобы не писать в докладе о возрождении банд. За все время моей работы председателем колхоза бандиты меня ни разу не тронули. Расскажу один случай.

Как-то я уехал на совещание, а по возвращению жена мне с круглыми глазами рассказывает, что пришли молодые сельские хлопцы, сделали из подвала дома тайный лаз в сарай длиной в 150 метров. И говорят, что если не дай бог начнется какая заваруха, пусть «Палыч» спускается в подвал и лезет в подкоп. Получается, уважали меня люди. Отработал 12 лет, стал инструктором райкома партии, затем снова председателем колхоза. И проработал там до 1964 года.

В 50-х годах нападений на представителей власти уже не было. Единственным случаем, свидетелем которого я был лично, произошел во второй половине 1950-х. Сидим как-то с женой на свадьбе – наша девочка выходит замуж за парня из расположенного рядом села. Приходит одна женщина и вызывает председателя соседнего колхоза, которого все звали Максимович, на какую-то встречу. Он вышел, через минут десять или пятнадцать выстрел – застрелили. Крик, шум… Но он сам виноват. Только что прошел сенокос. А на Украине было негласное правило «десятой копны», т. е. девять первых идет в колхоз, а десятая остается людям. А Максимович приказал все копны сдать колхозу. Даже я его предупреждал, что люди сильно обижаются: «Так делать нельзя! Если зимой будет трудно, то можно пройти по хатам, и они тебе отдадут сено! Выручат тебя. Все равно скотина-то общая». Но он настаивал на полной сдаче, вот его и застрелили. А на грудь бросили бумагу о том, что расстреляли за жадность.

В конце 1964-го по состоянию здоровья я переехал в Крым, где был назначен на должность управляющего отделением № 2 совхоза «Воинский» Красноперекопского района. Затем перебрался в совхоз «Авангард» Сакского района, где отработал до 1971 года. Трудился в совхозе «Береговой», в 75-м стал управляющим отделения совхоза «Дальний». В 1978-м переехал в село Суворовское Сакского района, где стал заместителем директора по хозяйственной части, старшим агрономом подсобного хозяйства, и ушел на пенсию аж в 1990 году из птицесовхоза «Суворовский». Двадцать лет был председателем сельского Совета ветеранов, поднял организацию на ноги. Знаешь, в чем мой секрет долголетия и активной жизни? Солдатский ремень, который я надел в 1946 году, до сих пор ношу на тех же застежках.


– Довелось ли сталкиваться со случаями уклонения от призыва в армию?

– Нет, все нормально шли. Правда, бандеровцы время от времени пытались прижать молодежь – уговаривали не ходить в армию. Но народ на Волыни войну против немцев поддерживал, поэтому молодежь шла добровольно.


– В какой обстановке проходили выборы в сельские советы в Колковском районе?

– В нормальной. Мы внимательно и четко «работали» на избирательных участках – смотрели в оба глаза. Вооруженные до зубов группы сидели в засадах на подходах к участкам, поэтому никаких эксцессов не допустили.


– Как были вооружены бандеровцы?

– Встречалось немецкое оружие. Но больше всего было советского, его всегда можно было найти на местах боев.


– Как были одеты участники бандформирований?

– Сборная солянка в виде полувоенной формы: и нашей, и немецкой.


– Как прореагировали на амнистию 1946 года?

– Народу вышло из леса мало. А все потому, что сотрудники МГБ повели себя по отношению к людям очень нечестно: их сразу же заставляли подписывать бумаги о сотрудничестве и куда-то высылали. Поэтому эмгэбэшников в народе не любили: уж очень часто среди них встречались подлецы.


– Местное население бандеровцев сильно поддерживало?

– Местами да. Но не скажу, что поддержка была всеобщей. Не везде одинаково к ним относились. К примеру, в райцентре Колки власть чувствовала себя весьма уверенно, и молодежь там большей частью пошла не в бандгруппы, а в истребительный батальон. Вот так-то! Часть сел в районе сочувствовала бандеровцам, а часть поддерживала Советы.


Лаврентьев Ульян Романович

Интервью и литобработка: Юрий Трифонов


Я родился 20 июля 1921 года в селе Копылье Колковского района Волынской области. Мой отец, Роман Власович, всю свою жизнь трудился в сельском хозяйстве. Во время Первой мировой войны он служил в царской армии, воевал против австрийцев и немцев. Стал кавалером Георгиевского креста. К нашему несчастью, папа рано умер. Мне тогда было три года, а младшему брату Гавриле в день смерти отца исполнилось всего три недели. Наша мама Ефима Кондратьевна стала вдовой с девятью детьми. Я хорошо помню старшего брата Бориса, 1905 года рождения, который служил в польской армии, а также Ивана, 1911 года рождения, Омельяна, Леонида и Гаврилу.

Так как мама день и ночь работала, чтобы хоть как-то прокормить семью, заботилась о нас в основном бабушка. Под ее руководством мы искали лебеду и коренья, которыми спасались от голода. Жили страшно тяжело. Было время, когда мы просто пухли от голода. Выглядели жутко: животы – пузатые, а лица – синие.


Лаврентьев Ульян Романович, 1944 год


В 1930 году мне исполнилось 9 лет, а в селе даже не было школы! В царское время действовала церковно-приходская, но во время Первой мировой войны церковь и здание школы сгорели дотла. Поляки же долго не открывали новое учебное заведение, потому что село считалось коммунистическим. И правильно считали, ведь уже в 1928 году у нас организовали ячейку КПЗУ (Коммунистическая партия Западной Украины). Руководил ею Трифон Елизарович Будецкий.

Будецкий в скором времени объявил о создании районной подпольной организации КПЗУ. В селе к коммунистам отнеслись весьма сочувственно. Мой брат Иван в 1934 году стал членом КПЗУ, возглавив сельскую партячейку. А потом и меня туда привел – в 37-м я стал комсомольцем. У нас в хате, которая в Копылье стояла крайней у речки Стырь, часто собирались коммунисты. Мы читали листовки, газеты, книги… Мне доверили флаг компартии, который я прятал в металлических ящиках от пулемета под плетнем, в кустах черной смородины. Когда было нужно, я доставал его на партсобрания.

Сельская ячейка КПЗУ постепенно разрослась до 20 человек. Надо сказать, что польские власти всячески преследовали коммунистов. В нашу ячейку внедрили провокатора… В мае 1938 года пошли аресты. Забрали Будецкого. Мой брат Иван получил пять лет и был отправлен в тюрьму для политзаключенных в Брестской крепости.

В 30-х годах в Копылье наконец появилась начальная частная школа, всего в четыре класса. Ее организовали, как смогли, жители села. Сначала нас обучал нанятый учитель, еврей Колодзинский. Но через пару лет, когда до поляков дошло, что учебный процесс надо контролировать, они прислали государственного педагога. В пятый класс я ходил в Колках. Учителя-поляки к нам относились не самым лучшим образом, больше внимания уделяя польскому, а не украинскому языку.

Поляки всячески ущемляли украинцев. Допустим, если ты хотел работать где-то на государственной службе, то требовалось перейти в католичество. Иначе увольняли с работы.

1 сентября 1939 года по телефону сообщили о том, что началась война с Германией. Из нашей семьи на тот момент уже отслужили в польской армии Борис и Омельян. Была объявлена мобилизация. Но толком никого призвать не успели – уж очень быстро поляки потерпели поражение. Красная Армия перешла советско-польскую границу и начала освобождать Западную Украину. Наши подпольщики по своим каналам узнали об этом, провели собрание и решили соорудить праздничные ворота в Колках для торжественной встречи освободителей. Будецкий, только что освободившийся из польской тюрьмы, возглавил группу встречающих из числа партактива. Люди в приподнятом настроении ждали прибытия передовых частей Красной Армии. Появилась колонна…

Но это оказались отступающие польские части. Разъяренные поляки арестовали Будецкого и еще нескольких активистов. Всю ночь их избивали в подвале колковской школы. Утром семерых истерзанных подпольщиков во главе с Будецким расстреляли на кладбище в Колках. Собралась молодежь, привезли наспех сколоченные гробы. Я стоял в почетной страже. Весь поселок в молчании провожал погибших в последний путь.

В тот же день мы, копыльские, сбежали из колковской школы. Пока ночевали на каком-то хуторе, поляки оказались уже под Розничами. Утром мы пошли по дороге на Копылье и наткнулись на отдыхающие польские части. На траве стоял станковый пулемет и десяток винтовок, собранных в пирамиду. Решили не рисковать, зашли в стоявший у дороги хутор. На его окраине жила тетка товарища. Мы рассказали ей, что по дороге видели польских солдат. Только она поставила нам на стол покушать, как под окнами страшно закричали люди. Началась паника, все куда-то побежали. Мы, так ничего и не поев, ринулись на улицу, добежали до какой-то мелкой речки. На берегу ее росли какие-то невысокие кусты. Мы только успели ползком забраться в них, как появилась польская кавалерия и на рысях перебралась на наш берег. На лугу пасся скот. Поляки начали рубить его саблями. Прямо перед нами упала туша лошади. Так, петляя и прячась от польской кавалерии, мы пришли к Годомичам. Здесь мы увидели покидающих село поляков, за которыми шла Красная Армия. Ее встречали местные капэзушники во главе с моим братом Иваном. Местные девушки встречали освободителей цветами.

Основная часть войск Красной Армии остановилась на въезде в Годомичи, а два танка прошли вперед. Они должны были встретиться с поляками для ведения переговоров. И вот тут произошла провокация…

Танки остановились, открылся люк. Один из танковых командиров двинулся в направлении поляков. Как только он подошел к ним, с кладбища раздались винтовочные выстрелы. Танкист рухнул как подкошенный – он был убит наповал. Поляки ударили по кладбищу. Танки начали отходить, огрызаясь огнем по полякам. Разгорелся полномасштабный бой. Празднично одетые люди, готовившиеся встречать Красную Армию, заметались в панике. Бой шел до двух часов ночи. Только после двух артиллерия советов перестала бить по полякам, так как закончились снаряды. Дезорганизованные остатки трех польских дивизий отступили в окрестные леса. С собой они забрали сорок местных молодых мужчин, взятых в Копылье как заложников. В их числе был и мой брат Борис.

К счастью, поляки заложников бросили. На них наткнулись Советы. Не слушая ничего и никого, раздосадованные потерями и сопротивлением поляков, поставили всех в шеренгу перед пулеметом… Хорошо, мимо ехал какой-то генерал, стал спрашивать, что за люди. Брату и остальным повезло – генерал попался дотошный, во всем разобрался и потребовал выпустить заложников. Отпустили бедолаг, да еще выписали им групповой пропуск, чтоб они, не дай бог, опять к кому-нибудь под горячую руку не попали.

Выяснилось, что причиной всех бед стали местные националисты. Это они устроили засаду на кладбище. В том бою погибло много красноармейцев. Их потом свозили на кладбища в села Сокол и Грузятин. Всего захоронили 186 убитых. Националистов, которых постреляли польские солдаты, похоронили в трех могилах. Убитых поляков насчитали более 370 человек.

22 сентября 1939 года в Колках было создано временное поветовое сельское управление, которое возглавил коммунист Мизюк. Он вышел из тюрьмы вместе с моим братом после начала войны Польши с Германией. Они рассказывали, что в тюрьме их две недели не кормили. Потом охрана бросила на стол перед камерами ключи и сбежала. Заключенные сами открыли камеры и выбрались из Брестской крепости. В общем итоге из тюрьмы вернулись: Мизюк, мой брат Иван, четыре жителя села Колки и какой-то белорус.

Местные жители встретили Красную Армию с радостью. Мой брат Иван с 1940 года стал председателем сельсовета в Копылье. Занимал он эту должность вплоть до начала войны с Германией. При коллективизации настроения разделились: 37 хозяйств из числа самых бедных сразу же вступили в колхоз, остальные не шли. Всего же в селе Копылье проживало около 250 дворов.

Брат Борис вернулся из польской армии со специальностью портного, купил швейную машинку и начал нас учить ремеслу. Я стал трудиться в швейной мастерской. Портняжным делом занимались Иван, я и Борис, а остальные братья вели хозяйство. При польской власти мы были зарегистрированы и платили деньги за патент. В мастерской работало пятеро человек: мы трое и еще двое учеников. С приходом советской власти стало проще, потому что стали регулярно платить зарплату за работу, а мастерской помогли материалом.

В то время националистов в районе было очень мало. До 1940 года о них никто ничего не слышал. Бандеровские идеи стали заразой расползаться по Колковскому району через группу музыкантов из духового оркестра. Они ездили играть по селам и подпольно начали распространять идеи национализма.

В 1941 году меня назначили заведующим сельским клубом. 21 июня 1941-го душа как будто что-то чувствовала. Организовали вечер, до трех часов ночи продолжались песни и танцы. Только пришли домой и легли спать, как в четыре часа немец начал бомбить аэродром. Но я так устал, что спал и ничего не слышал. Мать вскочила, забегала по хате, кричит: «Хлопцы, вставайте, война идет!» Начала всех тормошить. Вышли мы во двор помыться, и тут над нами пронеслись три самолета с черными крестами, низенько так. Они шли на аэродром. Разбомбили его подчистую. На наших глазах сгорело несколько десятков самолетов. Во второй раз прилетели уже бомбить склады. Все стало гореть, пошел густой черный дым. Повсюду огонь, взрывы. Страшно. И тут мелькнул небольшой луч надежды: когда немецкие самолеты пошли назад, на них напали наши истребители. Но они, к сожалению, так никого подбить и не смогли.

Днем пошли неутешительные вести с фронта. Советские войска отступали. Иван не стал дожидаться оккупации и эвакуировался в Киев, где добровольно ушел в Красную Армию. Учитывая хорошее знание польского языка, его отправили в диверсионно-десантную школу.

8 июля 1941 года немцы появились в Копылье. Я тогда крепко курил. Директор школы и матушка, попова жена, где-то доставали хороший табак, делились со мной. В тот день, когда пришли немцы, они сказали мне, что на хуторе у одного мужика есть папиросы. Я сел на велосипед и поехал к нему. На что-то выменял папиросы, отправился назад. Приехал домой, поставил велосипед, зашел в хату. Мама пригласила за стол. Взялся за ложку и вижу через окно, как мимо хаты топают немцы. Сидим, ждем незваных гостей… Но они не заходят. Из братьев никто не хочет выходить во двор. В итоге послали меня. Пошел, открыл дверь, и до меня вдруг доходит, что в кармане штанов лежат документы и комсомольский билет! Вот тут меня проняло. Но немцы спокойно проходят мимо. Один из них оборачивается и на довольно-таки чистом польском языке спрашивает: «Ты хозяин?» Отвечаю, что нет, а хозяйка сидит в хате. Выходит Борис, немец тем временем вытаскивает какую-то книжку, читает в ней что-то, затем спрашивает: «Можно ли купить кабана? Идущие следом тыловики заплатят». И выписывает квитанцию на 900 рублей. Мама вышла во двор, заплакала. Кричит, что она ничего не продаст. Но немец вручил нам свою квитанцию и сказал, что деньги мы сможем получить в районе. После спокойно застрелил нашего кабана. Я же, пока он возился, незаметно передал Борису свои документы, и он их спрятал где-то за хатой.

Вечером приехало множество немецких машин. Перед ними двигались велосипедисты. Из-за жары солдаты в одних в майках. Затем промчались мотоциклисты, и уже за ними пошла различная военная техника. Две недели беспрерывно по дороге двигалась немецкая армия. Мощно, сильно, страшно. Шли прямо через наше село по деревянному мосту в направлении на Маневичи. Там все еще шли бои.

Следом за войсками в селе появились тыловики, а с ними и местные националисты. Они ходили в гражданской одежде, но с повязками на рукавах. Появились совместные с немцами патрули. Потом собрали сход, начали решать, кто станет «солтысом», то есть старостой. Выбрали бывшего члена КПЗУ Яроша Лазаревича Демчука! Националисты тут же дали ему список, в котором были записаны все комсомольцы. Он посмотрел и говорит немцам: «Да это пацаны, что их трогать! Вам больше проблем доставят эти мужики!» И смело указал на националистов, стоявших с оружием в руках. Немец похлопал солтыса по плечу и заметил: «Гут! Гут!» Так что нас не взяли. А чтоб националисты не тронули, он послал свою дочку обойти хаты и предупредить комсомольцев – и мы попрятались. Получается, спас нас.

Националисты побыли полицаями месяц или два, потом человек десять из них уехали в Колки, а у остальных немцы отобрали оружие. Вскоре бандеровцы полностью заняли все посты в оккупационной администрации.

Мою семью, естественно, начали преследовать. Всех братьев посадили под домашний арест. Часовые стояли у дома две недели. Националисты нас презирали. Сначала просто плевали нам в спину. Потом начали вызывать в комендатуру, где всех братьев избивали. Некоторые из националистов били с особенным удовольствием. Бандеровцы полностью перешли на сторону врага: ловили сбежавших из лагерей советских военнопленных, сдавали в Гестапо членов КПЗУ. Многих сами забивали до смерти. Начались массовые расстрелы коммунистов. После взялись за евреев. Доставалось и полякам. Сельская полиция заставила всех людей подписать благодарность Гитлеру за освобождение от Советов. Тогда впервые прозвучал призыв: «Ты, козаче, беры ниж: жида, ляха, москаля, коммуниста, комсомол бий, грабуй, риж!» На этом фоне среди людей рождалась ненависть.

Мы начали платить немцам налоги: сдавали скотину, картошку, буряк, зерно. Атмосфера становилась все хуже и хуже. Люди ходили испуганными, не знали, когда за ними могут прийти. Но были и такие, кто в открытую радовался приходу немцев. Все шло как обычно: кто-то плакал, а кто-то танцевал.

Так продолжалось до нового, 1942 года. После этого немцы «поздравили» всех с праздником: поступил приказ сдать всю лишнюю скотину. Разрешалось оставить на двор по одной корове и по одной лошади в качестве тягловой силы. Остальное погрузили в вагоны и отправили в Германию. Опять же, скот собирали полицаи, прекрасно знавшие, у кого что есть. Не спрячешь. В феврале 1942 года были составлены списки молодежи на отправку в Германию. Солтыс помочь не мог, за девчатами и хлопцами приходили работники немецкой районной администрации. Особенно много попало в эти списки бывших коммунистов и комсомольцев. Моего брата Леонида также забрали. Домой он так и не вернулся. Население все эти события восприняло очень негативно.

15 марта 1942 года Иван Яковлевич Шишко (1911 года рождения, родом из села Градье) и мой старший брат Иван (возвратившийся из Польши после выполнения специального задания в районе города Хелм) приняли решение организовать местный партизанский отряд с названием «За Родину!». Иван Яковлевич стал командиром, а мой брат – его заместителем. С Шишко они познакомились и сдружились еще во время тюремного заключения в Брестской крепости.

Вся наша семья ушла в подполье. Брат Борис шил одежду в партизанский отряд, я проводил работу среди оставшихся в живых комсомольцев. Вскоре мне как старшему в районном подполье доверили списки всех подпольных групп из окрестных сел. Сначала народу было немного, но к августу 1942 года только в селе Копылье действовало 11 групп подпольщиков. В каждом селе появились связные, которые держали связь с партизанами.

В 1942 году для борьбы с партизанами из националистов организовали Волынский полк, который послали в Белоруссию. Из Колок в него призвали сорок полицаев, остальных набрали из других районов. Командовали этим сбродом один немец и националист Богацкий, наш сосед, новоявленный полковник. У них под командой собралось около 100 конников, несколько сотен пехоты. Полк бросили в белорусские болота в районе Минска и Бобруйска. Назад вернулись только Богацкий и 12 человек охраны. Немец и большинство националистов сгинули в белорусских болотах. Полковник до войны по-соседски сошелся с моим братом Борисом. Бывало, вместе и выпивали. Богацкий весь 1942 год жил в Колках, но после неудачи в Белоруссии вернулся в свою хату в Копылье. Борис как-то пошел проведать его. Сели за стол, за чаркой разговорились… Богацкий поведал о том, как в болотах белорусские партизаны перебили весь Волынский полк. Борис ему в ответ и заявляет: «Да ты дурной, к белорусам лезть. Надо было в партизаны переходить!» Тот в ответ шикнул: «Борис, молчи, Христом Богом молю. Да в селе потише будь. И так о вашей семье много разговоров ходит».


Лаврентьев Ульян Романович, руководитель антифашистского подполья и партизанского движения в Колковском районе Волынской области, 1941 год


Люди первое время не знали, кто такие партизаны и зачем они вообще нужны. Но как только пошли угоны молодежи в Германию, настроение окончательно переломилось. Люди стали давать продукты, помогать. Потянулась в лес молодежь. Однако в нашем отряде остро не хватало оружия и боеприпасов. На трех-четырех партизан имелась всего одна винтовка. А людей становилось все больше и больше: беглые военнопленные, местные хлопцы, которые постоянно просились в отряд. В течение года партизанский отряд «За Родину!» быстро набирал свою силу. Воевало около 100 партизан. В 1943 году отряд пошел на соединение с партизанами Шитова на Житомирщину. Поначалу четыре объединившихся в соединение Шитова отряда насчитывали человек 700. Когда их стало более полутора тысяч, то решили создать соединение Ивана Яковлевича Шишка. В него ушел мой брат Гаврило, бежавший из немецкого лагеря, расположенного в городе Кременчуг. Воевал партизаном-разведчиком. А потом погиб из-за провокатора-бандеровца в первые дни января 1944 года. Партизаны Житомирщины сильно помогли нашим оружием и медикаментами. Затем местный отряд «За Родину!» вернулся в леса Колковского района. К тому времени на Волыни с марта 1943 года уже действовало десять партизанских отрядов, объединенных в соединение генерал-майора Федорова.

В марте 1943 года колковские полицаи, которых летом 1942 года активно обучали немцы, самовольно составили отряд примерно в 160 человек. Однажды ночью они захватили склад с немецким оружием и боеприпасами. Вокруг склада была сделана земляная насыпь, огороженная колючей проволокой. Внутри жили два немца. Националисты забрали оружие и боеприпасы, а немцы или проспали, или сделали вид, что спят. В Колках на окраине жили две польские семьи, занимавшиеся кузнечным делом. Националисты расстреляли всех, от мала до велика.

В то время у нас заговорили о некоей повстанческой националистической армии. Сейчас современные бандеровцы понаписали кучу статей и даже книг о какой-то Колковской республике. Это очередные бредни воспаленного национализмом воображения. Перечислю подвиги тех «республиканцев»: весной 1943 года они сожгли польские села Рудка и Майдан Комаровский. Имущество у поляков забрали, а самих убили. Это были первые жертвы Волынской резни. Некоторые из уцелевших поляков добрались до партизан, другие бежали в города под защиту немцев. Начиналось страшное время.

Много рассказывать об этом не смогу, до сих пор тяжело на сердце. В Боровичах жил всеми уважаемый поляк. И вдруг прибегает сосед и говорит, что этого поляка националисты средь белого дня выдернули из хаты и вместе с женой-учительницей и тещей забили палками. Затем выкопали во дворе яму, бросили туда тела и зарыли. Средь белого дня! В Киверцовском районе всех поляков от мала до велика безжалостно вырезали. Одна польская семья спаслась от бандеровцев. Двое детей и родители уехали на подводе. Они притормозили у леска, и тут бандеровец, вышедший из кустов позади телеги, крикнул им остановиться. Те встали, он взял пятилетнего малыша и со всей силы разбил его голову о колесо. После этого кинул изуродованное тельце на подводу матери. Спокойно пригнал телегу в бандеровский штаб… Родителей и девочку увезли к речке, где располагалась бойня. Девочку изнасиловали, потом всех убили.

Бандеровцы взяли Колки под контроль безо всяких боев, потому что немцы выехали сами. Оккупанты после измены полицаев решили набрать поляков в помощники. Несколько человек вступило. Как только им выдали оружие, они тут же исчезли. Потом я их видел у партизан. Так что поляки оказались еще ненадежнее националистов. Националисты взяли в Колках продовольственные склады и начали хозяйничать. Следующим самостоятельным шагом стало открытие в Колках кавалерийской школы. В ней командовал какой-то безухий полковник. Дальше больше: организовали школу младших командиров. Потом в Копылье зачем-то создали школу танкистов (где собирались брать танки, непонятно) и оружейную мастерскую. Инструкторами в школах поставили советских военнопленных. У тех большого желания обучать националистов, естественно, не было. Вскоре инструкторы связались со мной через подпольщиков. Было решено вывести всех к партизанам. Но нашелся провокатор. Когда они вышли за Колки, бандеровцы их арестовали, отвели за село Градье и постреляли.

Часть инструкторов, человека четыре или пять, смогли бежать и добрались в Копылье. Здесь они связались со мной. С местными инструкторами набралось девять человек. Позднее подошли еще четыре местных хлопца. Они забрали в оружейной мастерской все оружие, боеприпасы. Эту группу нашему местному связному удалось переправить к партизанам.

Осенью 1943-го «республика» распалась. Немцы с поляками решили ликвидировать этот непонятный статус Колок. Вышли целым батальоном из города Маневичи. Дошли до речки Стырь, остановились…

Над Колками появился немецкий самолет. Но оказалось, что бандеровцев там к тому времени и след простыл – все бежали. Тогда каратели зашли в Колки и стали жечь все подряд, начиная с первой хаты. Стреляли всех подряд, не глядя на то, старый ты или малый. Перебили около 500 мирных жителей. То же самое повторилось в расположенном поблизости селе Староселье. Здесь перебили почти 130 человек. Дальше немцы спокойно, походным строем пошли на Луцк. Так закончилось существование «республики».

Люди из Колок и Староселья остались без крыши над головой. Ездили в лес, делали там деревянные землянки. Мы помогали им чем могли. Какое-то время я оставался портным в мастерской, но вскоре ушел следом за группой военнопленных в наш отряд «За Родину!» Всего в партизанский отряд из Копылья в 1942–1943 годах ушло 87 человек. А в селе было около 250 хат. Что интересно, в нашем отряде «За Родину!» было немало чехов, присоединившихся к партизанам на Житомирщине.

Первым делом мы решили проучить националистов, подставивших под удар мирное население. Хлопцы подкараулили в лесу того безухого полковника, что возглавлял кавалерийскую школу. Он ехал куда-то на подводе. Мудрить не стали, просто убили его прямо на месте. На повозке нашли ящик патронов, два ящика с подковами. Снаряжение забрали с собой, а подводу сожгли.

В ответ бандеровцы задушили удавкой женщину, которая пекла партизанам хлеб и возила его на лошади в лес. Ночью пришли к ее хате, она сидела с дочкой. На входе в хату лежали постолы, и к ним веревка. Один бандеровец отрезал кусок веревки, сделал петлю и стал медленно душить женщину при дочери.

Потом замордовали Федора Филипповича Воробья, активного подпольщика 1920 года рождения. Так же, как и моего брата Гаврила, его выдал провокатор.

В партизанском отряде мне довелось участвовать в боях с немцами. Тогда я был одет в шикарное дерматиновое пальто, которое брат Борис перешил под кожаный реглан. Бои в основном шли около польской границы. Все было: засады, переходы, голод и холод. Разоружали полицаев, арестовывали старост и прочих прислужников. Хорошо помню одну операцию. Немцы провели сборы полицаев, поэтому в одном крупном селе осталось всего двое полицаев. Наши связные-подпольщики сообщили: «На все село осталось два полицая. Они сидят под липой, играют в карты». На следующий день мы открыто вошли в село, забрали у тех полицаев оружие: восемь винтовок, патроны к ним и гранаты. Двум пленным сказали: «Хлопцы, подумайте головой, с кем вам быть дальше. А сегодня тикайте до дому».

Эта небольшая акция вызвала серьезное беспокойство у немцев. Из Голобского района в направлении Маневичей они организовали большой прочес. В нем участвовали немцы, мадьяры и полицаи. Как нам потом рассказывали, они нашли нашу партизанскую стоянку. Обложили ее, все обстреляли кругом, но там никого уже не было. К сожалению, немцам достались запасы продуктов. В раздражении каратели пошли по селам. В назидание другим спалили пустую хату партизана из нашего отряда. В следующем селе та же участь постигла дом еще одного партизана. Его родственникам пришлось прятаться у соседей. В итоге наделали много шуму, но ничего не достигли, а только вызвали у людей еще большую ненависть к себе. Никто из партизан не был пойман.

Основной нашей задачей на польской границе было минирование мостов и прочих железнодорожных объектов. Мины доставляли с Большой земли. Кроме того, сбежавшие из немецкого плена саперы конструировали самодельные мины. Старшим у них был Черенков. Помню, однажды что-то у них пошло не так и его, беднягу, разорвало на куски.

Активно использовались мины натяжного действия. Были мины нажимного действия, которые взрывались после того, как поезд наедет на мину. Немцы активно пытались с нами бороться: по обеим сторонам от железной дороги на пятьдесят метров вырубили лес. Не помогало. Появились поисковые собаки и патрули. И снова эшелоны шли под откос. Последовала вырубка леса еще на пятьдесят метров. Но подрывы и диверсии продолжались…

Моя задача в отряде заключалась в ведении разведки. К примеру, прорываемся мы на Ковельском направлении, значит, моя группа впереди, ищет безопасный путь. Конная разведка проводилась каждый день. Первого коня подо мной убило у польской границы. На повороте мы напоролись на немецкую бронемашину. Немцы дали очередь, и подо мной убило коня, а товарищу попало в руку и расщепило приклад автомата. Нас спасло то, что мы шли, как обычно, растянуто: два человека впереди, следующие четверо в ста метрах сзади. За ними двигался весь отряд. Если бы шли всей группой, то досталось бы крепко. Моим вторым боевым конем был Орлик. С ним я воевал до самого соединения с Красной Армией.

Засады на нас делали в основном полицаи. Они же совершали прочесы лесов. Что плохо: бандеровцы также устраивали на партизан засады. Мы постоянно теряли людей от огня националистов. Они так же хорошо, как и мы, знали местность. Все труднее и труднее становилось подбираться к железной дороге: ее теперь охраняли не только немцы, но и бандеровцы, устраивавшие на походах к железке свои засады. Вместо того чтобы объединиться с нами для борьбы с захватчиками, они стреляли нам в спину. Мы бы смогли достичь намного большего, если бы не бандеровцы. Они боролись не с немцами, а с нами.

Кстати, летом 1943 года мы услышали о знаменитом карпатском рейде Ковпака, который проходил через Тернопольщину.

Наш отряд долгое время воевал на Ровенщине, а в конце января 1944 года пошел на соединение с Красной Армией. Получилось так, что семь партизанских соединений вышли к линии фронта. Советская Армия уже освобождала районы Западной Украины. Погода была снежная, повсюду слякоть. Через одно местечко возле линии фронта прошло несколько отрядов. Люди были страшно голодными и замерзшими. Все перепуталось: по мосткам переносили какие-то грузы. Мы уже не понимали, нашего они отряда или чужие. Неразбериха стояла большая.

После соединения с Красной Армией нас пополнили и бросили в рейд. Тогда под Ковелем шли тяжелые бои. Немцы кинули в контрнаступление танки и самолеты. Повсюду раненые и больные. Огонь разводить запрещалось. Тот рейд вспоминается как сплошные мучения. На выходе из того окружения подо мной убило Орлика, а в левую руку, прямо в кость, попала пуля. А Миколе с Житомирщины, с которым я крепко сдружился, прикладом автомата раздробило руку. Вместе с ним очутились в госпитале.

После выхода из рейда перед оставшимися в живых партизанами поставили задачу возвращаться по родным районам, чтобы получить пополнение и боеприпасы. Стояли с неделю, в каком-то селе приходили в себя. Командиры время от времени объявляли, что такого-то числа выйдем в рейд. Нет ничего хуже ожидания. Наконец в понедельник двинулись к передовой, чтобы через линию фронта войти в тыл противника и двигаться к границе с Польшей. Но по дороге вдруг получили приказ возвращаться назад. Вернулись в те самые места, где во время оккупации стояли партизанские отряды и располагался штаб соединения. Приехало большое начальство, построили всех партизан. Нас расформировывали. Был зачитан приказ. Объявили о наборе 70 добровольцев в десантную школу. Вперед шагнули 30 человек. Остальных добрали по списку. Эту команду построили отдельно. В конце зачитали список людей, направляемых на борьбу с бандитизмом и на работу в освобожденных районах. Многие отправились на Житомирщину. Нас, в количестве 37 человек, отправили в райцентр Колки.


Председатель сельсовета Чарторийск Михаил Дацюк, 1945 г. Убит бандой ОУН 05.06.1949 г. за организацию колхоза в селе. Похоронен в парке Дома культуры г. Колки


Меня забрали в райвоенкомат. Остальных распределили на «горячие места»: кого в милицию, кого в органы власти. Из партизан в райвоенкомат попали двое: я и Кузьма Кириллович Загоровец, воевавший в отряде пулеметчиком. Я стал начальником хозяйственной части. Что делали? Ходили по домам, занимались мобилизацией. Военно-учетный пункт открыли в селе Розничи, так как райцентр Колки был сожжен дотла. Военкоматом руководил прибывший из Баку капитан Торбеев. Николай Николаевич был очень хорошим человеком. Сам родом из Саратова.

Мы занимались обучением военнообязанных, передавали им свой боевой опыт. На первое время армия выделила нам в поддержку 30 солдат. С ними по селам проводили мобилизацию. Потом военных забрали, остались только семь офицеров в военкомате: военком, начальники первой, второй, третьей и четвертой частей, командир группы допризывников и еще какой-то офицер. Не скажу, что люди охотно шли в армию, но как-то надо было воевать.

Одну группу призывников 1927 года рождения мы отправили на обучение в Саратов. Следующий призыв 1928 года рождения мы обучали и готовили сами. Из них создали истребительную группу при райвоенкомате. Этого потребовала напряженная ситуация в районе.


Оперуполномоченный Колковского райотдела МГБ, командир поисково-оперативной группы МГБ старший лейтенант госбезопасности Петро Федоришин


Очень тяжелый бой произошел в селе Новоселки поздней осенью 1944 года. Вечером мы приехали туда на машине, взятой на МТС, и на тачанке со станковым пулеметом. Расположились над речкой в одной из хат. Перед рассветом нас окружила банда, начался сильный бой. Мы отстреливались. Бандиты убили старшего лейтенанта Титова и двух жителей поселка Колки: Дьячинского и ездового тачанки Наглюка. Сожгли машину МТС.

Потом бандиты устроили нападение в Боровичах в марте 1945 года. Группе пришлось принять бой в невыгодных условиях. Погиб Владимир Калуш и в ближнем бою ножом ранили Олега Янчика. Оба колковские хлопцы из «истребков». Местные жители рассказывали, что бандеровцы, после отхода нашей группы, убили нескольких местных жителей, вставших на сторону советской власти. Их привязали за руки и ноги к лошадям, затем разорвали на глазах у женщин и детей на части.

Борьба между нами и бандитами-националистами шла не на жизнь, а на смерть. Бандеровцы по ночам ходили по селам, забирали продукты, убивали людей. Если кто-то из военных или представителей власти оставался на ночь в селе, то он практически был обречен.


Бойцы истребительного батальона Мельник И.С. и Ковалев В.Т. на привале во время прочески Чарторийского леса


Много побили учителей и врачей. В начале апреля 1945 года бандиты убили медичку Галину Федоровну Розину. В Розничах работали учительницами местные девушки, окончившие семь классов. Их посылали по селам, потому что учителей не хватало. Они ушли в очередное село и пропали. Потом дошли слухи, что их ночью забрали бандеровцы. К сожалению, мы так и не нашли девушек. Обе пропали без вести.

По лесам начали активно работать группы МГБ. Несколько групп базировались при гарнизонах внутренних войск. Командовал группами капитан Нестеров, его заместителем был старший лейтенант Петр Федоришин, бывший пограничник, оперуполномоченный Колковского райотдела МГБ. Они все время пропадали в командировках по селам.


Оперуполномоченный райотдела МГБ при проведении расследования обстоятельств убийства местного жителя, совершенного бандой ОУН. Уроч. Заречье, октябрь 1949 года


Однажды в Копылье появился странноватый парень из Грузятина, который стал рассказывать, что в селе появились бандеровцы, издеваются над его матерью и хотят вывезти урожай. Ребята тут же рванулись спасать зерно и людей. Выехала группа из десяти «истребков» на пяти подводах. Дорога шла через лес, на выезде из него стоял сенокос, а чуть дальше был заброшенный сад. Именно в нем бандеровцы сделали засаду. Стреляли с близкого расстояния, почти в упор. Шестерых мальчишек убили наповал…

Мы с военкомом уже собирались домой, как вдруг поднялся шум. Звонили из больницы города Рожище. Какой-то крестьянин привез смертельно раненного «истребка», которого он нашел на дороге. Мы, прихватив с собой врача, из Колок тут же рванули на место происшествия. Пока ехали, окончательно стемнело. Мы с лейтенантом Ивановым выехали прямо на бугор. Увидев какие-то тени, решили, что это бандиты, и залегли. Что-то не сходилось… Дали ракету. С их стороны в нашу сторону фыркнула другая. Сошлись на переговоры. Оказалось, что это наши солдаты, прибывшие по тревоге.

Трупы «истребков» лежали на подводах. Бандеровцев, разумеется, и след простыл. Врач побежала проверять, может, кто живой есть. У одного тела она остановилась и пронзительно закричала. Я подошел – парень еле-еле, но дышал. Врач ему сделала перевязку, вкатила укол и приказала срочно везти на аэродром. Там его забрал самолет.


Сотрудники Цуманского РО НКВД, 1945 год


Парня спасли. Остался жив, счастливчик. Пуля прошла через легкие навылет. До сих пор помню, что его звали Василий Мусюк.

На райцентр Колки бандеровцы напасть не пытались – не рисковали. Еще в 1944 году правительство Советского Союза обратилось к бандформированиям с требованием сложить оружие и выйти из леса. Многие тогда вышли. Помню, один вообще пришел с бандеровскими наградами, и никто его не тронул. Власть как могла поддерживала сдавшихся, помогала вернуться к мирной жизни. Мы гордились тем, что они сложили оружие. Приведу такой пример: даже Иван Григорьевич Сокол, уроженец села Старый Чарторыйск Маневичского района Волынской области, получивший в апреле 1944 года звание Героя Советского Союза, до того, как попасть в партизанский отряд имени Щорса, некоторое время провел в бандеровской банде. У бандитов все было просто: кто не с нами, тот против нас. И стреляли, и принуждали. Когда мы в 1944-м проводили мобилизацию призывников и ходили по хатам, то видели, что народ запуган – многие боялись мести бандеровцев.

В 1946 году после объявления амнистии из леса снова вышли люди, поверившие власти. Однако бои с бандитами продолжались до 1955 года. Правда, к тому времени бандитов оставалось уже единицы. Убийства, хотя и редкие, продолжались еще и в 50-х годах. Их уже расценивали не как политические, а как уголовные преступления. Опишу один случай. Молодая женщина летом 1955 года возвращалась с базара в село Четвертня. Было жарко. Она решила зайти в Грузятин к маме напиться воды. Хата родителей стояла с краю, а в соседнем доме пили вылезшие из схрона бандеровцы. Женщина напилась воды и пошла себе домой. Что им ударило в голову, не знаю. Они вернули ее назад и убили. А закопали прямо в огороде напротив окна. Да еще посадили капусту сверху. Но сколько веревочке ни виться, конец будет. Попались они на чем-то другом. Одного, уроженца Ровенской области, привезли в село. Он привел следователей на место и показал, где лежит убитая женщина. Выкопали капусту, а под ней нашли труп.


Семья Лаврентьевых, 1951 год


В райвоенкомате я проработал до 1948 года. Потом недолго был заведующим портняжной мастерской. Назначили заведующим колковского сельпо. Затем внезапно вызвали в обком партии и в 1953 году срочно направили в Тернопольскую областную двухгодичную партшколу, которую окончил в 1955 году. Стал инструктором-организатором в политотделе МТС.


Оперативники РО МГБ и РО МВД. Слева направо: И.П. Астахов, С.А. Максимчук, Н.А. Решетняк, А. Костромин, П. Маркин, П.И. Молотовский, А. Довгучиц


Монумент погибшим «истребкам»


В 1959 году избрали секретарем парткома. Когда объединили три колхоза в один, меня сделали заместителем председателя. Пришлось строить три новые школы в селах. Затем три Дома культуры. Возвели три памятника погибшим советским воинам и партизанам. Зазывал агрономов и зоотехников. Колхозы стали очень богатыми. Членов партии было сто человек, не меньше. Отношение к советской власти изменилось на позитивное. Получали высокие зарплаты и премии за переработку льна. Женщинам выплачивалась дополнительная плата за сезонные работы. Ушел на пенсию с должности председателя сельского совета села Копылье. Волынская область в целом всегда была более расположена к коммунистической идеологии, нежели Львов или Ивано-Франковск. Там национализм и в советское время жил в подполье.

В конце хочу заметить. Настоящих бандеровцев у нас в районе не осталось. Те, что вышли после длительных сроков заключения, боялись возвращаться в родные места. Многим в Сибири дали квартиры и высокие зарплаты. Время залечивало раны. Люди обзаводились семьями, растили и учили детей, стараясь забыть о страшных событиях своей юности.


Лавренюк Антон Иванович

Интервью и литобработка: Юрий Трифонов


Я родился в 1929 году в Луцке. Отца своего вообще не помню. Жил с матерью Антониной Ивановной. Братьев и сестер у меня нет и не было. Я единственный ребенок в семье. До 1939 года Луцк входил в состав Польши. Мать фактически не имела постоянной работы, трудилась у панов то в одном, то в другом месте. При поляках в школу я не ходил, учиться начал уже только при советской власти.

В сентябре 1939 года нас освободила Красная Армия. Боев не было. Утром проснулись, а на дворе уже другая власть! Вышел на улицу, смотрю, стоят какие-то военные в незнакомой форме. Как узнал, что красноармейцы, то страшно обрадовался. Жить после их прихода стало как-то свободнее. Мы почувствовали себя увереннее. Волынь же тогда была очень необразованным краем, здесь жили в подавляющем большинстве неграмотные и забитые люди. Через некоторое время начали строиться заводы, фабрики, школы и детские садики. Помню такой случай.

Иду как-то по улице в центре Луцка, пацан совсем еще, весь оборванный. Навстречу идет какой-то командир с кубиками на петлицах. Подзывает к себе: «Иди сюда, мальчик!» Подхожу, он стал расспрашивать, откуда я. Рассказал о том, что я местный, живу один с матерью. Тогда этот командир предложил пойти вместе с ним. Заводит в подвал одного из домов, а там вещевые склады. Солдаты одевают меня в чистую одежду, командир дает сумочку с подарками. И я в качестве благодарности рассказал военным стихотворение об октябрятах на украинском языке. Они были очень довольны. С собой дали еще одну сумочку. Мама очень обрадовалась, а уж какой я был счастливый и довольный – словами не передать.

Но уже весной 1941 года стало ощущаться приближение войны. Обстановка стала какая-то тревожная, накаленная. Идешь по улице, встречаешь взрослых и слышишь разговоры о том, что скоро будет война с немцами.

Когда началась война, мы жили в центре города. На улице 1 Мая, в маленькой комнатке на 2 этаже. Накануне, в субботу 21 июня числа спокойно легли спать. Около четырех часов утра внезапно раздался мощный взрыв. Выбежали на лестничную площадку, там уже собрались соседи. Сначала мы все подумали, что, быть может, разразилась гроза. Но слишком уж сильный грохот был. А напротив нашего дома через дорогу стоял трех– или четырехэтажный дом, единственное на улице столь высокое здание, и оказалось, что вражеская бомба попала как раз в него. Смотрим – горит все, дым, развалины…

Тут мы всей гурьбой выбежали из своего дома и решили куда-то убежать. А куда? Побежали к реке Стырь, протекавшей через город. Думали, что там, может быть, бомбить не так будут. Но город бомбили страшно. А уже 25 июня у нас появились немцы.


Лавренюк Антон Иванович


Шли уверенно, с губной гармошкой в руках. Рукава рубашек закатаны. Этакие «герои». Идут по шоссе, и аж искры сыплются из-под подкованных ботинок. Дальше за пехотой пошли танки, причем в стволах торчали бутылки. Вроде как они и не воюют уже – всех разбили.

Матери тогда уже со мной не было, я остался один. Когда немцы стали стремительно наступать, она сбежала с командиром НКВД, с которым имела любовную связь. Так что накануне оккупации с улицы прихожу, а в хате никого нет. Меня просто бросили… Так я стал круглым сиротой. Надо себя как-то кормить, а как? У нас жили евреи, которым по религии в субботу работать было запрещено, поэтому я им помогал: то курицу резал, то печку растапливал. За это меня кормили.

Теперь снова об оккупации. Я не видел таких, кто бы встречал немцев цветами. В Луцке такого не было! В городе все было разбито и разбомблено. Луцк, надо честно признаться, в то время являлся небольшим провинциальным местечком, отстроились мы уже после войны с помощью советской власти.

Через некоторое время после начала оккупации начались страшные издевательства над советскими военнопленными. Этих несчастных собрали в лагерь и обтянули его колючей проволокой. Помню, как военнопленные расстилали на улицах простыни или большие куски ткани, после чего начинали искать в руинах и собирали на разложенные тряпки оставшиеся целыми кирпичи и камни. Их охраняли немецкие автоматчики с собаками. На измученных голодом и жаждой военнопленных было страшно смотреть. Обессилевших, не способных работать бедолаг оккупанты, засучив рукава, словно мясники на бойне, тут же на улице забивали прикладами насмерть… Все это вызывало ужас и сочувствие в наших мальчишеских сердцах.

Немцы запрещали кормить наших солдат и отгоняли гражданское население от лагеря. Нас, дворовых пацанов, собралось человек десять… Только подумайте, сами ходили голодные, но умудрялись что-то найти и тут же несли к этим простыням! Незаметно подкидывали между камнями то кусочек хлеба, то половинку вареной картошки. И таким образом кормили своих…

Однажды мы попались. Начали бросать еду, немец-охранник заметил это и крикнул: «Halt! Halt!» Мы бросились врассыпную, но человек пять все равно поймали. В том числе и меня. Привели в облсуд, загнали во двор. Дальше заводили в комнату по одному. За столом рядом с немцем сидел наш переводчик, из местных: «А ну-ка, что у вас в карманах? Вынимайте!» Начался обыск. А я уже курил в то время – нашли у меня спички и сигареты в кармане. Обыскали каждого, и очень тщательно. У одного вдруг обнаружились патроны и пистолет… Где он все это нашел, ума не приложу. Нас всех сразу же построили во дворе. Его поставили у какого-то сарая, и автоматчики расстреляли прямо на наших глазах…

Остальных отвели на улицу Ленина (ныне – проспект Воли), загнали в подвал какого-то дома. И помню, во второй половине дня, ближе к вечеру, к нам зашел успевший переметнуться на службу к немцам пленный красноармеец. Спросил нас, хотим ли мы кушать. Естественно, закричали утвердительно. Кричим и плачем, спрашиваем: «Почему нас забрали, что мы сделали такого?» Он молча выслушал, затем принес каждому по кусочку хлеба.

Наутро приезжает немецкий областной комиссар. Поговаривали, что это сам комендант Луцка, но черт его знает. Заявляет через переводчика: «Сейчас мы вас прощаем, но если еще раз кто-то попадется, то будет с вами так, как с этим парнем…»

Стали выпускать по одному через калитку, а там стоят два мордоворота – немцы уже завезли львовских националистов. Только я вышел, мне по спине со всей дури как врежут. Ужас… Не вздохнуть. Прибежал к тетке, родной сестре матери. Стал у нее жить, первое время даже на улицу не выходил – боялся.

Следующая трагедия в Луцке – это расстрел евреев. Еще в 1941 году их всех согнали на окраину города в большое здание. Отделили от семей мужчин-евреев, имевших нужную немцам специальность. Остальных, в основном детей и женщин, бросали в машины, как бревна. И занимались этим не немцы, а местные украинские полицаи-националисты. Гордо носившие немецкую черную форму с серым отливом с повязками на рукавах. Вооруженные винтовками и автоматами, они распределились по машинам, затем уселись вдоль бортов, и колонна тронулась. Людей увезли куда-то за Луцк и там всех расстреляли…

Потом взялись за евреев-специалистов. Немцы отчего-то решили, что те после расстрела своих семей станут безропотно работать на оккупантов. Спецы же прекрасно понимали, что им все равно рано или поздно придет конец, и решили отбиваться. Как они протащили оружие к себе, не знаю. Но когда полицаи за ними пришли, загрохотали выстрелы. Поднялась страшная стрельба. Потом вспыхнуло здание, и уцелевшие евреи начали разбегаться в разные стороны. На них устроили форменную охоту, как на диких зверей. Травили каждого в отдельности. Забивали насмерть прикладами, расстреливали из пулеметов, ловили с собаками. Несколько дней в городе шла настоящая война. Практически всех евреев перебили… Так что во время оккупации насмотрелся всякого…

Жил у тетки, то там подрабатывал, то здесь. Кому-то принесешь почту, кому-то поможешь отнести вещи на базар для продажи. Копал огороды, окапывал деревья. Никакой работы не чурался.

Сейчас бандеровцы рассказывают, что они на Волыни нападали на немцев. Это все бредни и вранье! На самом деле было ровно наоборот: они помогали немцам в качестве полицаев. Именно они расстреляли евреев. Что еще сказать? Довелось видеть результаты Волынской трагедии – страшной резни, устроенной националистами. Но об этом трудно даже говорить…

В 1944 году накануне освобождения немцы начали расстреливать мирное население. Прибежала соседка и сообщила: «Прячьтесь кто куда может, немцы ходят по квартирам и расстреливают мирных людей!» Мы с теткой взяли на ночь подушки и спрятались в погребе. Крышку закрыли, чтобы если кто-то придет, как мы наивно надеялись, то не будет искать нас в погребе. Просидели всю ночь. Испытывали такой страх, что даже ни на минуту не заснули…

Рано утром 2 февраля, едва развиднелось, я приоткрыл крышку подвала. Вылез, подобрался к окошку. Смотрю, на улице Ленина шагают какие-то войска, идет кавалерия. Очень удивился, что такое: на офицерах золотые погоны. Вдруг вижу, что на улицу выскакивают люди, кричат: «Ура! Ура!» Как же люди радовались приходу советских войск… Кидались к солдатам, обнимались, плакали. Немцев никто не терпел в Луцке.

После освобождения Луцка в здании современного здания кукольного театра разместился областной драмтеатр. И как-то раз мы, пацаны-беспризорники, собрались группкой и без билетов прошмыгнули на представление. Показывали постановку «Вий» по Николаю Васильевичу Гоголю. Страшно и интересно! Совсем еще пацаны, но во время перерыва вышли покурить. Я взял папиросу в руку и тут вижу, что на меня смотрит какой-то офицер. В приличном звании, я тогда в них не разбирался (этот был полковником). Смотрит так пристально. Рядом с ним стоит женщина. Я тут же выбросил папиросу. Думаю, сейчас за курение по губам даст. Он подходит, спрашивает: «Ну что же, малышня-беспризорники (сразу все понял), как дела?» Отвечаем, что ничего, нормально, вот пришли посмотреть постановку. Почему-то я к нему во время разговора проникся. Он стал меня расспрашивать: «Отец есть?» – «Нет». – «А мать?» – «Никого нет, сирота». Внезапно офицер предложил с ним поехать. Удивленно спрашиваю: «Куда?» Ответ четкий, по-военному лаконичный: «В армию!» Полковник предложил поступить следующим образом: «Давай все-таки досмотрим постановку, потом, когда будешь выходить, жди меня возле двери. Если я раньше выйду, то подожду тебя». И ушел… Пацаны мне говорят, мол, не ходи, а то черт его знает, куда он тебя завезет. Посоветовали убежать. Так что я решил пораньше выйти и скрыться. Выхожу из театра, спускаюсь вниз, а полковник уже стоит на выходе со своей, как после выяснилось, женой. Тут уж мне некуда было деваться. Сел с ними в машину и приехал в Киверцы. Сначала прибыли на квартиру, где они жили у какой-то хозяйки. Помыли меня, дали длинную рубашку, видимо, самого полковника. Я переоделся.

На следующее утро полковник привез меня в Киверцовский лес. Там стоял артиллерийский полк. Они относились к войскам 4-й Гвардейской армии 3-го Украинского фронта. И вот он вызывает командира 41-й окружной артиллерийской мастерской. Поручает ему заняться моей судьбой. Тот меня приводит к себе в расположение, подзывает какого-то старшину: «Вот тебе сын полка. Надо его одеть, накормить и обуть! Пошей ему форму, чтобы все как положено». Быстро пошили форму, обули. Даже пистолет выдали! Хотя мне всего 15-й год шел.

Вскоре я стал водителем легковой машины командира нашей 41-й окружной артиллерийской мастерской капитана Станько. Это был трофейный легковой автомобиль Steyr. Водить машину научил меня старшина-механик Фисон, заведующий техникой. Потом я уже ездил и на ЗИС-5, и на ГАЗ-АА, «полуторке». Так что активно трудился, как настоящий шофер, хотя водительских прав не имел.

Вскоре часть тронулась следом за артиллерийскими частями, и мы продолжили освобождать Украину. Оттуда нас направили на Румынию, дальше на Югославию, Венгрию. В Австрии встретились с американцами, англичанами и французами. Отлично встретились: обнимались, радовались, союзники нас угощали сигаретами, конфетами и шоколадом. Мне тогда надавали множество консервов. Здесь же с неописуемой радостью и волнением отпраздновали День Победы. Стреляли в воздух со всех стволов. Правду говорят, такая радость бывает только раз в жизни… Все мучения закончились – фашисты сдались. Тут организовали еще одну победную встречу с союзниками. В Вене, в большом зале.


– Как вас встречало мирное население?

– В Югославии неплохо, но там мы побыли совсем чуть-чуть. Румынию фактически прошли без боев. Немцы пробовали обороняться, но мы их сбивали с позиций, не давая как следует закрепиться. Со стороны румын им поддержки уже не было, а вот нас местное население встречало хорошо. В Венгрии народ оказался враждебным. Помню, при обороне озера Балатон мы стояли в городе Шарошд (Sarosd). Наши передовые части воевали за город Секешфехервар, где работали огромные подземные заводы. После напора немецких танков, особенно «тигров» и «Королевских тигров», мы стали отступать. Этот город Шарошд запомнили все наши вояки. Что только на нас не летело из окон домов местных жителей… Мама родная, бросали в нас все: и камни, и кастрюли, и что хочешь…

Когда дошли до Дуная, на переправе увидели понтонные мосты. Казалось, что от такого количества отступающих войск они затонут. Какой-то генерал стоял у входа на мост с палкой, лупил ею отступающих и кричал: «Куда бежите? Все вперед!» Да куда там вперед – паника! Обезумевшие от страха люди бросались в Дунай, и поток уносил их вниз по реке. Господи, сколько же там народу утонуло…

Мы же каким-то чудом переправились на тот берег, пришли в себя. Вскоре со 2-го Украинского к нам подтянули подкрепления. По Дунаю подошли катера с установками «Катюша» и дали по врагу несколько залпов. Занятый немцами берег заволокло огнем и дымом. Гаубицы и пушки, вплоть до 45-миллиметровых орудий, несколько часов обрабатывали другую сторону.

Когда мы снова вступили в Шарошд, то у многих было такое желание – никого в живых не оставить в этом поганом городишке! Правда, горячие головы быстро успокоились. До мести не дошло. А дальше уже пошли-пошли, не обращая внимания на местное население, пока не встретились с союзниками.

После Победы я продолжал служить в Австрии. А в 1946 году посадили нас на поезд и привезли в приднестровский город Бендеры. Расположились в крепости. Через некоторое время я отпросился домой в отпуск на пятнадцать дней – меня ждала невеста.

Приехал и пошел зарегистрироваться в штаб корпуса, который стоял возле стадиона. Спросил при входе, к кому мне обратиться. Направляют к какому-то подполковнику. Постучал, захожу, он сидит за столом. Отрапортовал, а в конце сказал, что прошу поставить на воинский учет. Тот задает мне вопрос: «А где вы служите?» Спокойно отвечаю: «В Бендерах». Тот аж подскочил и, багровея, захрипел: «Вот как?!» – Сорвался, кричит: – Что, бандера, сам к нам пришел?!» Мне тоже непонятно, в чем дело, ну сказал же – в Бендерах. Но сам испугался, думаю, чего это он так сорвался? Стал объяснять, что этот город такой в Молдавии. Тогда подполковник успокоился, подошел к карте и увидел, что действительно есть такой город. Подписал мне все бумажки.

В этом же году осенью меня демобилизовали. Вернувшись в Луцк, пошел в военкомат просить, чтобы мне помогли бесплатно окончить школу водителей. Надо было просто получить гражданские права, а водить-то я умел. Военком попросил прийти завтра. Ну, хорошо, прихожу на следующий день. Смотрю – сидит комиссар, а рядом с ним какой-то милиционер. Тут военком мне заявляет: «Я тебе нашел работу!» – «Какую?» – «Предлагаю пойти в милицию!» – «Да что вы, я правоохранительных органов, как бывший беспризорник, всегда опасался». Но тот даже не стал слушать никаких возражений: «Пойдете без разговоров, это приказ!»

А какой мне может быть приказ, если я демобилизованный?! Решил посоветоваться со знакомыми ребятами. Пришел домой, мне хлопцы заявляют: «Тебя на фронте не убили, а тут в Луцке точно пристрелят. У нас здесь бандеровцы лютуют». Но у меня взыграло ретивое, думаю: «Все равно пойду!» Даже где-то из чувства сопротивления захотел стать милиционером. Да и у шофера тоже неясные перспективы.

Когда я во второй раз пришел, рядом с военкомом уже сидел милиционер – начальник луцкого райотдела. Дал я им согласие на работу. Меня одели в форму, вооружили длинной винтовкой Мосина. Начал служить.

На службу я попал в охрану КПЗ. Тогда там сидело много всякой разной швали. Бандюги были любого окраса, каких только пожелаешь. И бандеровцы, и кто хочешь. И вели они себя по-всякому. Чего я там только не насмотрелся… Их держали в специальных каменных камерах. КПЗ в Луцке такая мощная, что никуда не денешься и не убежишь. А вот в районах по области и подкопы делали, и что хочешь. Занимались ими в основном оперативники из МГБ.

Больше всего мне врезался в память арест одного из бандеровских руководителей, имевшего псевдоним Несытый, а по-уличному Сметана. (Дмитрий Дмитриевич Римарчук, 1919 г. р., член краевого провода ОУН. Место рождения: село Полонка Луцкого района Волынской области. – Прим. ред.) По-моему, его арестовали в 1950 году. Он орудовал во главе банды по всему Луцкому району. Совершал акции устрашения и убийства в Новоставе, Боратине, Лаврове, Голышове. Сотрудники луцкого отдела МГБ получили сведения о том, что он собирается идти на встречу с другим бандюгой. Нам дали задание окружить то место и при любых условиях взять его живьем.

Засели в засаде командой человек примерно в десять, если не больше. Руководили группой «краснопогонники». Главным у них был капитан Солнцев. Нас, милиционеров, сюда привлекли в качестве усиления. Получилось так: взяли мы из села Лаврова дядьку, местного жителя. Строго-настрого его проинструктировали: «Когда Несытый будет идти, ты пойдешь ему навстречу, потому что, если на дороге окажется какой-то неизвестный ему человек, он может насторожиться. Постарайся его разговорить». Иначе взять Несытого было бы очень трудно.

Сидим в укрытии. Наконец появился объект. Ему навстречу вышел наш агент. Несытый собирался идти на Полонку. Топают друг другу навстречу. Остановились, на расстоянии поздоровались. Стали разговаривать. Нам слышно, как бандеровец спрашивает: «Хто такий? Де ти живеш?» – «Та тут». – «Курити е?» – «Е». – «А ну ходи ближче!» Дядька подходит, закурили. Только бандеровец склонился прикурить, а в это время – р-раз, цап его! И сразу первая улика…

В Луцком районе был такой Лисицын, трудился секретарем райкома партии. Всегда ходил по селам в кожухе с автоматом на плече. И в какой-то момент пропал. А тут Римарчук одет в этот приметный кожух, да еще и автомат у него изъяли лисицинский. Тут уж стало ясно, что случилось с секретарем райкома… В общем, повезли Несытого в КПЗ.

Тогда бандеровцев судил военный трибунал. Ему присудили смертную казнь. А он написал в Верховный Совет СССР просьбу о замене приговора на 25-летнее заключение – умолял, чтобы смягчили! И сидит, ждет результата. Опера его обрабатывают, по-всякому просят пойти на контакт. Мучились, мучились с ним, потом говорят: «Значит, так. Смягчение приговора возможно только в случае, если ты начнешь говорить». Вот тут Несытый запел соловьем! Говорит, мол, езжайте в село Лавров, там живет дядька в хате, у него сарай стоит, и под ним закопано оружие.

Едем туда с металлическими саперными щупами. Дядьку этого, хозяина, посадили на бревна и предложили рассказать, где закопано оружие. Тот сразу начал отрицать все, причитает: «Какое оружие, вы что?!» Но мы на своем стоим. Объясняем, что сюда приехали не просто так. Давай показывай, чтобы мы не мучились с этими щупами. Но он наотрез отказывался говорить. Тогда пошли, щупы вгоняем в землю. В итоге нашли семь винтовок Мосина, смазанных и обмотанных холстиной. Три ручных пулемета: два Дегтярева и один чешский, который использовали эсэсовцы.

Потом Несытый дал еще одну наводку: «Езжайте в Полонку (есть еще Горькая Полонка, но мы в нее в тот раз не поехали), там недалеко от дороги стоит хата, и с правой стороны от нее отсчитайте 125 метров. Здесь закопаны документы краевого провода». Мы давай щупами работать. Все руки до мозолей натерли. Нашли все-таки. Раскопали, вытащили здоровый бидон из-под молока. Открыли, а он битком набит документами. Множество листовок, списки всех военнослужащих и милиционеров, убитых бандеровцами краевого провода. Всех своих жертв записывали! Также нашли списки участников националистического подполья. И 125 тысяч рублей! Наш командир взял охапку денег рукой и послал одного из милиционеров в ближайший кооперативный магазин. Тот принес пару бутылок водки и закуски. Сели прямо в поле, выпили по полстакана, неплохо покушали после трудов. Тем временем привели понятых. При них посчитали деньги, оформили документы. Все зафиксировали актом, понятые в нем расписались.

Но в третий раз Римарчук нас обманул. Рассказал, что в селе Горькая Полонка якобы за мостом есть какой-то бункер. Мы дня три или четыре искали, все вверх дном подняли, но так ничего и не нашли. После этого меня на выезды не отправляли, и я не знаю, обнаружили ли там хоть что-то.

В конце концов пришел приговор расстрелять его, который привели в исполнение в 1951 году. Слишком много грехов на нем висело. Например, в 1948 году в Полонке им зверски была убита заведующая клубом. Молодая девчонка, лет восемнадцати, комсомолка. Он зашел в клуб, один, но с двумя пистолетами. Объявился вечером, когда молодежь устроила танцы. Заходит и говорит им: «Хто тутешниiй – до правої стінки, хто з інших сіл – до лівої. Хто пискне чи крикне – буде всім дюже погано. Мої хлопці стоять надворі». После этих слов подзывает к себе заведующую клубом, вынимает финку и прямо на сцене режет ее на части: отрезает груди, вспарывает живот… Ой, мама родная, зверь так не сделает…

Мы по вызову приехали, но что проку? Ищи ветра в поле, он уже давно убежал. Причем при уходе припугнул молодежь: «Сидіти тихо півгодини. Якщо хтось пискне – буде те саме, що з нею». А они что, в шоке, кричат и плачут. Он себе спокойный пошел. Мы приехали с собаками: бегали, бегали, все без толку. Так никого и не нашли. Кроме того, Римарчук расстрелял в Полонках председателя сельсовета. Жестоко так, в живот, чтобы тот подольше намучался. Одним словом, понаделала делов его банда. Зверства творили такие, что ужас.

Надо сказать, в период моей службы было немало таких бандеровцев, которые сами приходили в райотдел милиции и сдавались. Отдавали оружие и говорили: «Все, я навоевался!» Таких не преследовали, потому что вышло специальное указание Сталина об амнистии. Если бандеровец приходил сам и крови на нем сильной не было – прощали. Ведь многие становились бандеровцами не от хорошей жизни и уходили в лес не по доброй воле.

В 1950 году меня назначили участковым в селе Озераны, и моим другом на долгое время стал ручной пулемет Дегтярева. Обстановка оставалась напряженной. Бандеровцы бродили по лесам и орудовали где-то до 1954 года. Попадались такие сволочи, что стреляли по всем подряд. Мне еще повезло, что в Озеранах было мало украинцев, а в основном жили переселенцы из Польши и Чехословакии. Они с бандеровцами не контачили.

Для поддержки мне выделили группу «истребков», молодых хлопцев, которым я всецело доверял. Каждого подбирал лично. Жизнь заставляла ко всем относиться с недоверием. Встречались и такие «истребки», которые убивали участковых. Примазывались в доверие к милиции, а потом ночью стреляли в спину. Разными были бандеровские уловки, но тут они со мной ничего не смогли поделать.

Караулил их каждую ночь. Постоянно брал с собой «истребков». День для меня стал ночью, а ночь стала моим днем. Спать было нельзя: иначе людей и хозяйство погубишь. Однажды довелось встретиться с бандитами.

За селом собранный урожай привезли на ток, где его молотили на зерно. Доезжаем туда на повозке, как вдруг с Лаврова слышим какой-то гул. Смотрю, идут на наше село прямо через поле. Встал за телегой с пулеметом, хлопцы с винтовками. Дал команду: «Открыть огонь!» Как врезали по бандитской группе пару раз. И тишина… Никого нет. Они испугались и отошли. А ведь хотели уничтожить урожай. Вовремя мы их остановили. Насчет потерь среди бандитов ничего не могу вам сказать, но, скорее всего, их не было, мы ведь стреляли наобум, почти в воздух. Просто создали огневой заслон.

Потом меня перевели в Новостав, вот это было самое настоящее бандеровское гнездо. Конечно, уже не столь активное, как в конце 1940-х годов, но все же. Местные их здорово поддерживали.

К тому времени я уже женился на Наденьке, с которой был знаком с малых лет. И решил взять жену с собой. Потом думаю – зря я это сделал, могут убить. Дома ночевать не получается, должен охранять территорию и следить за тем, чтобы банда не напала на село. Чтобы не поубивали людей и ничего не сожгли. Здесь во второй раз мне довелось пережить нападение бандеровцев.

Они пробрались окраинами колхозных полей и стали пробираться на ферму, которую хотели сжечь. Только начали подходить, как мне один местный шепнул: «Полем идут, гады!» Я метнулся с «истребками», засели в укрытии, ждем… Вижу – точно идут! В этот раз мы били прицельно, на поражение…

В 1953 году меня перевели в областное управление Волыни. В лесу все еще оставались бандиты-одиночки, которые не хотели сдаваться: не смогли убежать за границу и имели на руках кровь. То тут, то там случались нападения на сотрудников милиции. Обнаруживались и уничтожались последние схроны. Более-менее все успокоилось лишь во второй половине 50-х годов. Кто убежал, кто был пойман и расстрелян, кого-то посадили. Можно сказать, что в 1950-е и 1960-е годы исчезли последние проявления национализма. Случались обычные грабежи и разбои, но редко и уже классифицировались как уголовные преступления.

В 1967 году меня направили в Ростов на месячную переподготовку. Там перед нами выступал начальник местного уголовного розыска: «Товарищи, вот я вам сейчас скажу, что у нас за прошедшие сутки только по одному городу Ростову было совершено 28 грабежей и преступлений различной степени тяжести. А теперь сравните со своими цифрами. Как у вас обстановка?» Я встаю и замечаю, что 28 преступлений у нас в Луцке и за год не часто случается. Вот тебе и Ростов – папа, а Одесса – мама!

Жизнь в послевоенном Луцке стала намного лучше. Город восстановили, благоустроили, содержали в порядке и чистоте. Даже приезжие прибалты нам завидовали. Зимой все улицы освещались красивыми фонарями. Как в сказке! Волыняне после войны в целом были больше настроены на работу, нежели на какие-то повстанческие действия. Недаром нас в советское время прозвали «Красная Волынь». Это сегодня город накрывает влияние «бандеровщины» из Львова и Ивано-Франковска. Жаль…

Надо отметить, что настоящих бандеровцев сейчас практически не осталось. Тех, кто воевал против советской власти с оружием в руках, и сейчас жив, можно пересчитать по пальцам руки. Приведу вам такой пример: когда я еще служил участковым в селе Новостав, то жил у хозяина, которого порекомендовал сельсовет. Хозяин поселился в кухне, а мне отдал свою комнату. Как-то вечером разговорились… Оказалось, что его сын ушел в лес к бандитам. После разгрома банды прятался на чердаке, где был найден и осужден на 25 лет. Тогда судили строго, по законам военного времени! Выслали его в Сибирь. Потом, уже после того, как отбыл срок, он приехал домой проведать родных. Местные ему сказали, мол, возвращайся, уже можно. Но он отказался, заметив при этом, что ему и там хорошо живется. Есть работа, жена, хозяйство и северная надбавка.

На пенсию я вышел в 1977 году в звании капитана с должности начальника спецкомендатуры. С зэками воевал крепко! Они у меня не баловали. Но это уже совсем другая история.


Калинин Виталий Семенович

Интервью – Юрий Трифонов

Я родился в Крещенский день, 19 января 1931 года в деревне Ерошкино Яранского района Кировской области. К сожалению, в 2006 году моя родная деревня, так же как и тысячи других деревень и сел в России, исчезла. А ведь появилось Ерошкино еще в XIX веке. В два года у меня умерла мать; когда стукнуло семь годков, ушел из жизни отец, работавший кузнецом в колхозе. Так что остался я на собственном хозрасчете уже с семи лет. Куда деваться? Думал куда-то пойти к родственникам, но везде милиционеры останавливали и, ничего не слушая, возвращали обратно в деревню. В то время вообще было трудно свободно передвигаться, за беспризорниками особо строго следили. Определили в сельский детский дом, приходилось трудно.

Лет в десять, когда началась война, везде происходила неразбериха, контроль в детдоме сильно ослаб, и я сбежал в Киров. Здесь прибился к группе беспризорников. Жрать, естественно, нечего, а все мы, пацанва, как шакалы голодные. Вижу, что подаяния не дают, время военное, тяжелое, и тогда придумал такой способ. Я подходил к рынку и кричал: «Поднимается! Поднимается!» Пока местные торгашки рты разевали и пытались хоть что-то высмотреть в небе, мои мальчишки собирали ватрушки и пирожки с прилавков. А потом я кричал: «Опускается! Опускается! Опустилось!» И с первым криком ребята сразу же убегали. Они буквально за минуту как будто метлой начисто подметали все прилавки. После таких акций мы убегали и пару дней жили более-менее нормально. Потом я опять что-то придумывал. Так потихоньку стал главным среди беспризорников. Даже тренировал их для подобных дел, потому что один ребенок много не наворует. Шороху мы, конечно, на рынке наводили. Но затем милиция устроила облаву, и меня схватили, после чего выяснили личность и отправили обратно в деревню.

Поселили меня в детдоме, а там все те же суровые условия, есть нечего. Вскоре снова сбежал, опять поймали, и в который раз оказался в детдоме. Хулиганил, было дело. В годы войны мы питались очень плохо, трудно даже передать. Только тем и выживал, что охотился, каким-то чудом мне местный охотник перед тем, как его призвали в армию, подарил свое ружье, я его спрятал и тщательно берег. На день-два убегал из детдома, воспитатели на это смотрели сквозь пальцы, ходил по лесу и добывал разную дичь. Кроме ружья, меня выручала рыбалка. Часто успевал наловить рыбы во время ранней зорьки. Ночевал в стогу сена на лугах, ведь своего дома у меня уже не было. Так что рыбка тоже от голода спасала.

В 1943 году решил от постоянной голодухи удрать с одной проходящей мимо воинской частью на фронт. Но меня отказались взять, я ведь был настоящим хлюпиком, такой дохлый, что ужас. Даже не был похож на нормального человека. И в итоге командир части не разрешил мне забраться в эшелон.


Калинин Виталий Семенович


Но к 1944 году подрос, из детдома меня выпустили, и я стал рядовым колхозником в местном колхозе «Пролетарий». Стал возить на лошадях зерно для фронта и сделал очень большой процент перевыполнения, за что меня представили к награде. А мне ведь еще не было и четырнадцати лет. В результате 15 июля 1946 года меня наградили медалью «За доблестный труд».

Когда подошли взрослые годы, в начале 1950 года меня призвали в армию и направили на военную службу в Западную Украину. Здесь я узнал, что буду участвовать в ликвидации бандформирований УПА – Украинской повстанческой армии, боевого крыла бандеровского движения. Сначала меня направили на полковой учебный пункт, где я пробыл первые три месяца службы. После чего был определен в отдельный стрелковый полк внутренних войск МГБ СССР. В 1-е отделение 1-го взвода 4-й роты 2-го батальона.

Прошло буквально несколько дней, как полк подняли по тревоге и бросили на ликвидацию десанта. Говорили, что прилетевший откуда-то из Западной Германии транспортный самолет ночью сбросил в районе подо Львовом десять парашютистов, так что внутренние войска направили на прочес местности. Представляете, одних только грузовиков с пехотой собралось примерно 400, и такими силами оцепили целый район. Мне как новобранцу было удивительно, насколько оперативно командование собирало столь мощные силы. Первые три дня прочеса не дали никаких результатов в отношении парашютистов. Зато нам удалось задержать в общей сложности 60 местных бандитов. Уже после прочеса нам рассказали, что удалось выявить восемь парашютистов. Все они оказались западными украинцами, которые прошли подготовку в разведывательных лагерях в Западной Германии и были переброшены для агентурной работы в родные места. Что же касается бандеровцев, которых мы изловили, то все они, в полном соответствии с распоряжениями офицеров, были ликвидированы.

В ходе этого прочеса я участвовал в первом в своей жизни боевом столкновении с бандитом. При ликвидации одной группы боевиков соседний полк выгнал прямо на наши позиции всю банду. И мы должны были их или переловить, или расстрелять. Тогда один из этих бандитов, по всей видимости, кто-то из главарей, решил в форме офицера внутренних войск выбраться из оцепления. И наткнулся прямо на наш пост. Я тогда был наводчиком станкового пулемета, он подошел к нам откуда-то со стороны и тут же начал ругать всех матом, кстати, по-русски, а не по-украински. Кричал: «Спите тут! А банда, бл…дь, живет у вас под носом, а вы их опять прозеваете!» Очень долго таким вот образом костерил. Потом мы немного опомнились и назвали свой пароль, я попросил дать отзыв, он тут же бросил: «Не знаю я ваших паролей!» После чего резко снял с плеча автомат и очередью полоснул по нам. Второго номера убил, а меня каким-то чудом только чуть задело по внутренней поверхности бедра левой ноги. Только тогда я в полной мере осознал тот факт, о котором нас предупреждали во время учебы: операции по ликвидации бандеровцев всегда очень и очень опасны. В тот раз этот бандит скрылся и смог уйти от преследования. Но ему повезло, что мы были совсем еще зелеными, а так бы сразу обратили внимание на то, что он был вооружен не ППШ, а каким-то американским автоматом. Вообще же у бандеровцев в 50-х годах имелось очень много различного иностранного оружия.

В госпитале я полежал совсем немного и вернулся в свою часть. Начал участвовать в так называемом свободном поиске. Потом наш батальон отправили на операцию в Рогатинский район Ивано-Франковской области. Оперативники получили точные данные о том, что в одной из пещер данного района укрывается банда. Мы вышли на место, все подтвердилось, и мы окружили пещеру. Подобрались поближе и тут увидели, что вход преграждала свежая кирпичная стенка. Видимо, бандиты совсем недавно себя замуровали. Думаю, им заранее местные жители доложили о том, что воинские части устроят на них облаву. Уходить бандеровцам было некуда, и они себя замуровали, оставив только небольшой лаз. Чтобы выкурить их, мы в это отверстие бросили несколько гранат, потом кинули дымовую шашку. Но никто и не подумал вылезать. Тогда командир роты решил отправить меня на переговоры. В дальнейшем только меня, как правило, и отправляли. Ведь офицеры знакомы с личными делами каждого солдата, где он родился, как воспитывался. Они знали, что припертые к стенке бандеровцы частенько расстреливали парламентеров. Потом же родители приезжали в часть, и как они проклинали командиров, ведь в мирное время их дети погибали. А я же был беспризорником, значит, за мной никто не придет и не поругает. В тот же раз командир взвода говорит: «Давай, Калинин, полезай в лаз, узнай, что там внутри делается». Я заглянул в дырку, только поставил перед ней керосиновый фонарь «летучая мышь», чтобы посветить себе, и тут прямо на меня бандит, стоявший у лаза, наставил ствол пистолета. И, представляете, у него осечка случилась… Невероятное везение, сам не могу понять, как так получилось. Мой же ППШ не отказал, сработал как надо. Полдиска я в него выпустил…

Потом проводили еще одну операцию. Как-то вечером в декабре 1952 года в ходе «свободного поиска» мы поймали одну женщину по имени Зося. Наши оперативники по фотографии определили, что она является женой главаря банды. Для нас это большая удача. Зося не стала отпираться и сама предложила сотрудничество, заявив при этом: «Раз мене спіймали, то я піду, та й покажу, де мій чоловік ховається!» («Раз меня поймали, то я покажу, где мой муж скрывается!» – укр. яз.) Ее мужем оказался главарь банды по кличке Вишня. Мы, конечно, очень обрадовались такому решению Зоси. Даже ужинать тогда не стали, весь батальон построили, сели на автомобили и поехали на тот хутор, что она указала. Приехали, оцепили район, она указала на одну хату и сказала: «Я піду та побалакаю з чоловіком, може, він до вас без автомату вийде» («Я пойду и поговорю с мужем, может быть, он к вам без автомата выйдет» – укр. яз.).

Зашла туда, проходит час, два, а она все не выходит. Начальник штаба батальона подходит к командиру нашей 4-й роты и говорит ему: «Товарищ Бахров, ты выясни, чего она, сволочь, так долго там сидит и держит нас на морозе уже два часа. Пошли двух умелых пареньков, пусть они там подберутся и посмотрят, в чем дело». Ротный же решил меня одного отправить. Как всегда, приказал Калинину все разведать и выяснить, куда подевалась задержанная.

Я подобрался к окну, оно располагалось низко-низко. Гляжу – сидит за столом наша Зоська, а на другом конце стола какой-то мужчина расположился. Я очень обрадовался, что не зря стоим, значит, банда на месте оказалась. Я к тому времени немного по-украински научился балакать, тихонечко так заявляю женщине: «Зося, зараз же виходь с хати, бо інакше будемо вогонь відкривати, я ж гранату кину, якщо не вийдеш». («Зося, сейчас же выходи из дома, иначе будем огонь открывать, я же гранату кину, если не выйдешь».) Она отвечает, мол, еще не добалакалась, но вскоре и она, и ее муж выйдет.

Пошел я к своим командирам в укрытие, доложил обо всем. Прошло десять минут, ничего не происходит, тогда начштаба батальона раздраженно говорит: «Давай, Калинин, снова иди! Да только сразу же подготовь гранату – кинешь в окно без разговоров». Пошел я туда, гранату уже подготовил, даже усики расправил, чтобы чеку без задержки выдернуть. Правда, я решил сразу гранату не бросать, думал сначала снова пригрозить ей. И вдруг вижу, что она идет из хаты, мне в окно это хорошо видать. Дверь в сенях открыла, темно там, я ничего не разгляжу и вдруг слышу выстрел. Откуда и чей, непонятно, но на всякий случай я нырнул в укрытие, за кучу какого-то навоза. Сами понимаете, не хочется под пули подставлять голову. Лежу там, проходит минута-две, ничего не происходит. Подползли наши солдаты, и мы решили пойти в сени и посмотреть, в чем дело. Видим, Зося там мертвая лежит… Выстрелила себе в висок, а на столе в хате мы обнаружили записку: «Я свого чоловіка ніколи не зраджу. Він був у сусідній хаті» («Я своего мужа никогда не предам. Он был в соседней хате»). Хозяина дома мы, конечно же, арестовали, он, естественно, что-то знал, но в банду точно не входил. А Вишня в тот раз ушел. Но ненадолго.

Проходит где-то неделя, и командир роты, как обычно, объявил построение на обед. Вся рота собралась, думаем, сейчас наконец-то после занятий поедим. И тут дежурный кричит: «Рота! В ружье!» Конечно же, мы сразу поняли, что никакого обеда уже не будет. Оказалось, что сработала радиостанция, она была установлена в доме у того хозяина, которого оперативники задержали после самоубийства Зоси. Его перевербовали, а в стене хаты замуровали маленькую радиостанцию, в случае тревоги она тихонько пищала и при этом передавала сигнал в наш штаб. Оперативники предупредили хозяина: «Как только появятся бандеры, ты тихонечко нажми на эту кнопку и больше ничего не делай». Он все выполнил как положено. Мы сразу на машины и поехали.

Оцепили уже знакомую хату, и опять мне поручили идти на переговоры. Ну, отправился я туда. Стрельбы не было, я выяснил у хозяина, что на чердаке скрывалось пять бандитов. Глава бандеровцев, все тот же Вишня, мне пообещал сдаться и сказал при этом: «Я чув цю пікалку, вогню не буде!» («Я слышал эту пикалку, стрельбы не будет!») Ну, думаю, хорошо все выходит, пошел и доложил обо всем командиру роты. Потом слышим, выстрел за выстрелом раздается в хате – всего пять. Мы подбежали, залезли на чердак и видим, что Вишня перебил всех своих помощников, а сам застрелился. Но так как он стрелялся из автомата, ему было неудобно, и он себя не насмерть убил. Остался в живых, хотя и был тяжело ранен. Мы его повезли в больницу, где Вишне надо было перевязку сделать и оказать первую медицинскую помощь. Только его привезли, не успели занести в палату, как я обратил внимание на то, что три медсестры начали тайком утирать слезы – оказалось, что и медсестры, и врачи в этой больнице помогали бандеровцам. Частенько бандиты уходили при встрече с нами ранеными, и они подпольно лечили их. Потом оперативники всех в этой больнице арестовали, но что с ними сделали, я не знаю. И чем закончилось с Вишней, умер он от раны или его вылечили, мне также неизвестно.

В целом же все три года, что я там прослужил, были наполнены постоянными тревогами и выездами на прочесы местности и окружения бандформирований. За все время я ни разу нормально не ночевал. То свободный поиск, то задержания. Однажды ночью нас внезапно решили направить в секрет, мы свободным строем идем по дороге. И вдруг слышим, тогда было очень грязно и сыро, как раздаются шаги. Быстренько попрятались в кювет у дороги, приготовились к поражению противника. Смотрим, а в лунном свете хорошо видно, идет человек, а за ним тянется веревка. Нам уже все понятно, так обычно бандеровцы вели тех, кого вязали в деревнях. И точно: за человеком протянулась где-то 20-метровая веревка, а потом показалась группа бандитов. Мы сразу же открыли огонь на поражение. Всех перестреляли, развязали их пленника – им оказался местный участковый милиционер. Они его вели в лес и хотели разорвать. Я ничего не путаю, именно разорвать. Такую они ему постановили смертную казнь – привязать за ноги за согнутые деревья, а потом их отпустить, чтобы милиционера разорвало на части. Когда мы пришли к нему на квартиру, то его жену было не узнать. Они ей изуродовали все лицо и тело, как только можно было… Никогда не думал, что до такой дикости люди опускаться могут. Так что на Западной Украине мне жуткие вещи встречать приходилось. Вот такая штука…

Как-то в зиму с 1952 на 1953 год мы получили задание оцепить одно село. Надо было Днестр перейти, но река еще по берегу немного льдом покрылась. А нам его надо вброд переходить. Проводники из местных жителей, хорошо знавших местность, показали нам брод, и мы переправились. И, несмотря на то что вода была по пояс, все равно некоторые из солдат утонули. Ведь дело происходило ночью. Знаешь, за всю войну именно форсирование реки было самым противным. Многие солдаты застудились, в роте начались болезни. Зато в ходе операции мы ликвидировали крупную банду в составе 28 человек. Они были прекрасно вооружены автоматами и карабинами. Здесь я смог разглядеть оружие боевиков. В основном это были иностранные 15-зарядные полуавтоматические карабины. Такие карабины среди бандеровцев использовали преимущественно рядовые бандиты. А вот какие были автоматы, я, честно говоря, так и не разобрался. На них что-то было написано по-английски, но нам не очень дали их разглядывать, все оружие сразу же забрали оперуполномоченные. Вообще же, в ходе операции каждую единицу стрелкового оружия, изъятого у бандитов, оперативники всегда тщательно фотографировали.

Последней крупной операцией на моей памяти стала ликвидация главаря из областного провода. Как-то в субботу, мы только что сходили в баню, пришли в казарму, как дежурный поднимает нас по тревоге в ружье. Наше 1-е отделение в составе десяти старослужащих считалось самым боеспособным в роте, и мы шли в авангарде под руководством опера. Подошли к месту предполагаемого расположения банды. А дело в том, что, по данным оперативников, местный гуцул, хозяин небольшого хутора, откармливал для бандеровцев свинью, которую они планировали зарезать, как только начнутся холода. Мы уже знали, что они часто так делали – договаривались с сочувствующими им жителями, после чего приходили на хутор и забирали мясо на пропитание в бункере в зимнее время. Здесь же мы подошли, а хозяин, глядя нам прямо в глаза, берет и заявляет, что свинью действительно забрали, но бандитов он и в глаза не видел. Тут уж опер его припер к стенке: «Что ты нам брешешь?! Как же ты не видел, когда сам эту свинью специально для них и откармливал? И ты прекрасно знал, когда они придут за мясом!» Тут хозяин сознался в том, что свинью он действительно для бандитов вырастил, но снова начинает увиливать. Рассказывает сказки, что бандеровцы в окошко залезли и забрали свинью. Тут опер и говорит: «Ну-ка, теперь ты залазь в окошко, покажи нам, как они забрались». А там в сарае было такое небольшое окошко, что даже голова не пролезет, не то что человек. Хозяин отвечает: «Що ви, пане офіцере, я старий, не зможу!» («Что вы, господин офицер, я старый, не смогу!») Но опер ему хорошенько врезал по спине палкой, с которой всегда ходил на задания: «Залазь сейчас же!» Тут уж хозяин во всем сознался: «Ну що ви, пане офіцер, хіба ж вас обманути не треба!» А я почему так хорошо помню все фразы на украинском языке? Потому что мне пришлось его специально изучать, я даже у оперативников переводчиком был, поэтому все и врезалось в память. Так что гуцул нам рассказал, что он откормил свинью, вызвал из леса бандитов, они только недавно ушли. Понятно, что с мясом уйти далеко они не могли, надо догонять. К счастью, с нами были две розыскные собаки, и они взяли след. Тут нам пришлось сбросить сапоги, чтобы побыстрее бежать. В итоге настигли их, убили нескольких бандитов, и выяснилось, что их главарем оказался Сокол, который считался очень авторитетным бандеровцем. Он даже входил в руководство областного провода ОУН-УПА. Его собака догнала и приперла к дереву. Тут мы его и убили, не стали морочить себе голову. Дело в том, что если мы задерживали главарей, то зачастую они при помощи населения сбегали от нас. После ликвидации мы раскулачили Сокола. У него в карманах оказалось 5000 советскими рублями, а также часы, мы это все распределили между теми, кто бежал без сапог. Затем подошел опер и попросил: «Ну же, ребята, мне-то хоть что-нибудь дайте на память об операции». Выделили ему компас, так же, как и бандитское оружие, он был иностранным. Потом целую неделю нас командир роты не трогал. Только просил на завтрак просыпаться, а потом снова можно спать. Нам здорово повезло, командир попался понимающий. А деньги мы прогуляли. А что еще с ними делать в армии?


Оперуполномоченные МГБ


– Кто-то из местных жителей оказывал вам помощь?

– Да. К примеру, мне лично передавала ценные сведения гуцулка Полина. Она была работницей у местного крупного богача, который ушел в лес, и всегда рассказывала нам свежие данные о местах дислокации бандформирований.


– Применяли ли бандеровцы артиллерию и пулеметы?

– Орудий в 50-е годы у них уже не было. К тому времени бандеровцы в основном прятались в бункерах, а в них артиллерию неудобно держать.

Пулеметы мы встречали, но нечасто. Большинство стрелкового оружия было американского происхождения. Как нам рассказывали, его сбрасывали на парашютах. Так что проблем с винтовками и автоматами у них не было. Вот почему пограничники не могли зафиксировать иностранные самолеты, нарушающие границу, – один черт знает. Мы даже одно время думали, будто специально пропускали эти самолеты. Как правило, американцы сбрасывали грузы в темное время суток. Так что ночью по тревоге нас часто поднимали, и мы искали такие «посылки» из-за рубежа. Но находили нечасто.


– Довелось ли находить бандеровские схроны?

– Да, однажды я даже лично нашел бункер по запаху. Как-то мы делали прочес местности в ходе операции. И тут я вижу впереди какую-то кучу хвороста. Удивительно, думаю, откуда она взялась в лесу? Затем я почувствовал слабый запах дыма и, чуть сильнее, запах какого-то сгоревшего продукта. Ведь когда, к примеру, мясо хоть чуть-чуть подгорает, то запах горелого потом долго держится. Я сразу доложил командиру взвода, и мы присмотрелись хорошенько к этой куче хвороста. И заметили, что оттуда тянется незаметный простому глазу дымок. Все ясно, там сидит банда…

Сразу же оцепили бункер двойным кольцом. А почему мы так делали? Потому что бывали случаи, когда бандиты покидали бункеры через черный ход, который располагался в 50 метрах от схрона. Ведь бандеровцы еще в годы войны приготовили такие бункеры под руководством немецких инженеров и саперов. Как-то мы даже нашли выход на расстоянии в 100 метров от схрона. Поэтому мы всегда проводили оцепление двойным кольцом на расстоянии до 200 метров от бункера. Но все равно такое бывало, что бандеровцы прорывались через кольцо и уходили в лес. Другие же стрелялись. Вообще-то они были настоящими фанатиками и в плен никогда не сдавались. А в этот раз удалось их захватить врасплох, я подобрался к трубе бункера и бросил туда несколько гранат. Когда мы забрались в этот схрон, то увидели, что мои гранаты убили четверых бандитов. Вообще же гранаты у бандеровцев были лучше наших. У них радиус поражения был до 200 метров, а наша РГД-42 имела радиус разброса осколков не более 30 метров. Так что я своими гранатами очень удачно их всех ликвидировал. За обнаружение и ликвидацию группы мне тогда объявили благодарность перед строем. Чего не вручили медаль? Тогда Советский Союз официально ни с кем не воевал, а в мирное время нас не сильно баловали наградами.


– Мирное население помогало бандеровцам?

– Конечно же. Помощь со стороны местного населения их сильно выручала. Приведу такой пример. Как-то часов в восемь утра идет наш взвод по улице, и вдруг из окошка раздалась автоматная очередь. Двое наших получили серьезные ранения. Диву даемся, ни с того ни с сего обстреляли. Обычно днем бандиты никогда не нападали. Они предпочитали ночью атаковать. Когда заскочили в дом, нашли там старую-старую старуху, которая сидела и держала какую-то веревку. Спрашиваем ее, в чем дело, а она нам отвечает: «Та ось тримаю, щоб він стріляв гарно» («Да вот, держу, чтобы он стрелял хорошо»). Начали смотреть, кто это «он» – выяснилось, что на окне был закреплен автомат, пристрелянный по улице. Бандеровцы старухе приказали, чтобы, когда «совиты» утром пойдут по селу, она бы за веревку и потянула. И больше ничего не надо делать. Старуху мы не тронули, а что с ней сделаешь? Конечно, расспросили ее хорошенько, но она мало что знала и ничего толком рассказать так и не смогла.


– Как были организованы «свободные поиски»?

– Отмечу сразу: ходить в них было опасно, поэтому в поиск отправляли только старослужащих. Мы выходили из гарнизона в составе пяти человек, все с автоматами ППШ, а один обязательно с ручным пулеметом Дегтярева. Также брали с собой несколько гранат на каждого. Плюс на солдата по два барабанных диска для ППШ (71 патрон), один в автомате, один запасной. Дополнительных патронов с собой не носили, двух дисков нам в стычке за глаза хватало. Обычно искали бандитов пару часов, а потом нужно где-то переночевать. У нас было одно пристанище, к одной старушке примастырились ходить. Так что сначала пройдем по селу, в основном везде тишина, признаков банды нет. Тогда мы идем к старушке и часто на чердак на сеновале залезали, где и отдыхали. Главное – не в хате оставаться, потому что в доме бандеровцы на нас легко могли напасть. Старший группы составлял специальный график дежурств и выставлял часового. Рассчитывали такие смены с вечера до утра, обычно дежурили по полтора часа. Выставлять часового приходилось обязательно, хотя бывали и случаи, что солдат засыпал на дежурстве и банда уничтожала всю поисковую группу до единого. В буквальном смысле спящими вырезали… Такие глупости в основном совершали только что призванные новички, поэтому таких офицеры вообще не советовали ставить в караулы и на дежурства. Они не справлялись и товарищей подставляли под ножи и пули. Но все равно ставили, ведь приучать к службе надо. Как правило, новички ходили в открытую по двору, луна светит, его хорошо видать, и бандиты с ним легко расправлялись, после чего уничтожали всю группу. А у меня была привычка – я всегда где-нибудь в углу за что-то прятался и все время дежурства находился в тени. Причем я обязательно искал темноту, потому что на свету ты быстро погибнешь.


– На ваш гарнизон бандеровцы пытались напасть?

– Конечно, не раз они пытались, но оперативники получали точные данные, даже знали количество нападавших, с какого направления и с каким оружием они подойдут. Иногда точное время нападения называли. Так что мы всегда успешно отбивались.


– Вы как-то специально готовились к таким нападениям?

– Да, мы вообще всегда очень тщательно изучали прилегающую местность. А о нападениях нас предупреждали при утреннем или вечернем инструктаже. Причем командиры всегда очень серьезно относились к боевой подготовке, следили за тем, чтобы наши автоматы были полностью подготовлены к стрельбе.


– Вы сталкивались с нападениями бойцов ОУН-УПА на мирное население?

– Естественно. Это случалось бесчисленное количество раз, особенно они любили нападать на учителей и администрацию колхозов, которых присылали сюда из других областей Украины или России. Председателей колхозов они вообще поголовно уничтожали, учителям также никакой пощады не давали. Когда мы встречались с председателями колхозов, то они нам рассказывали, что ни разу под одной крышей не ночевали. Все время где-нибудь прятались. Так что бандеровцы активно отстреливали мирное население. В некоторых селах целые кладбища появлялись, где датой смерти указаны либо вторая половина 40-х, либо начало 50-х годов.


– Солдаты из части в самоволку ходили?

– Было дело, находились такие смельчаки. Но они, как правило, назад уже не возвращались… В ходе этой самоволки жизни лишались. Я ни разу так не делал.


– Спиртное как-то доставали?

– Еще бы, самогонки было полно. Но и отравления постоянно случались. Как-то всю нашу группу отравили мышьяком. Была одна учительница из местных, мы ей поверили, показалось, что она вроде бы надежная. А она нам выпоила целую бутылку отравленного пойла. Тогда трое наших солдат погибло… Но кто ел хорошо и закусывал, как я, к примеру, тот легко обошелся. Я тогда, да и сейчас, практически вообще не пил. Командиры особенно ценили солдат, которые не курят и не пьют. Такие крайне необходимы в секрете. А дело в том, что не привык я к куреву. Хоть и воровал, и беспризорничал, но как с пятнадцати лет бросил курить, так больше никогда и не курил. Вообще же курево на войне – вещь не самая приятная, особенно в нашей работе. Здесь курение частенько заканчивалось трагически. В секрете надо сидеть так, чтобы тебя не было видно. А если солдат ночью дымил, его можно учуять, а ведь он еще и спичку зажигал – сразу тебе готовая мишень. А снайперов среди бандеровцев было порядочно.


– Как кормили?

– Очень хорошо. Обижаться на кормежку никак нельзя. Кроме того, сухой паек часто выдавали. Туда входили: колбаса, сало, сливочное масло и хлеб. А в поиск обязательно выдавали свиные или говяжьи консервы.


– Особист в полку был?

– Наверняка имелся, но я с ним ни разу не сталкивался. Больше с оперуполномоченными общался.


– С замполитом общались?

– Имелся у нас и такой офицер, но по политчасти у него, видимо, было мало работы, потому что он больше при штабе находился, чем в батальоне.


– Какие-то деньги на руки получали?

– Да, раз в месяц выдавали по три рубля. Естественно, их ни на что не хватало. Даже пачку папирос купить нельзя было. Но нам кроме денег и пайка выдавали еще и махорку. Но так как я не курил, то отдавал ее товарищам.


– Какое отношение было во внутренних войсках к Сталину?

– О-о, Сталина мы очень уважали. Между прочим, он нам даже помогал в операциях. Как-то раз в 1951 году мы преследовали группу бандитов, и она умудрилась проскочить границу с Чехословакией. Пограничники, черт бы их побрал, рты поразевали, а нам надо продолжать преследовать группу. Но впереди лежала территория пусть хоть и дружественного нам, но все же иностранного государства. Когда мы подошли непосредственно к границе, то оперативники каким-то образом сообщили обо всем напрямую Сталину. Тот приказал: «Преследовать банду до полного уничтожения, в том числе и по территории Чехословакии». Так что мы перешли границу, догнали всю банду и уничтожили восемь бандеровцев. Сталин вообще нас сильно поддерживал и во всем помогал. При этом по его личному распоряжению в войсках ввели особые правила по поводу мародерства. Ведь при обыске мы часто находили в хатах разные ценные вещи, но по личному распоряжению Сталина было строго-настрого запрещено брать что-то себе.


– Как проходили обыски в ходе операций?

– В селах и хуторах самыми подозрительными были крайние хаты. При прочесе их всегда обыскивали целым отделением. В ходе таких обысков у меня две пилотки прострелили. Дело в том, что на мне была проверка чердаков – это самое опасное место. Здесь зачастую сидели бандиты, поэтому я делал так – подставлял лестницу, но вначале сам не поднимался. А надену на автомат или палку пилотку и выставляю ее на чердак. Если там бандиты, то они сразу же открывали автоматный или ружейный огонь. После выявления бандитов я сразу же кидал на чердак заранее подготовленные гранаты. После стычки смотришь – такую дырявую пилотку на голову уже не надеть… А некоторые ухари, подвыпив в момент операции, сами поднимались на чердаки безо всякой осторожности. Думали, что им все нипочем. И бандеровцы убивали их наповал…


– Вы что-то слышали об «истребках»?

– Конечно. Так назывались истребительные батальоны и отряды содействия, состоявшие из местного населения, но они нам в операциях ни черта не помогали. Единственное, что «истребки» делали, – помогали советом или информацией, рассказывали, где опасно или безопасно. А так они безвылазно сидели в сельсовете и увлекались водкой. Больше ничего от них было не добиться. С другой стороны, в тех местах чужие люди без пользы, а эти «истребки» более-менее знали родственников бандитов или тех, кто им сочувствовал и помогал.


– Доводилось ли вам участвовать в расстрелах бандеровцев?

– Я не участвовал, это делали без нас. А вот в плен мы бандитов не брали. Кстати, в конце службы нам особенно мешали приказы Берии. Когда он был заместителем председателя Совета министров СССР, то в наши дела особо не вмешивался, и мы свободно себя чувствовали. А как в 1953 году он стал министром МВД – сразу же запретил открывать огонь на поражение, приказывал бандеровцев брать живьем. А это было очень сложно. К счастью, вскоре его арестовали, а затем расстреляли. После этого у нас сразу вышла директива Сергея Никифоровича Круглова – если только в секторе обстрела попадает подозрительный человек, сразу же открывать огонь на поражение. Никакой пощады! И это правильно, потому что бандеровцы были настолько ловкие и хитрые, что буквально на окрик без промаха стреляли, заразы. И при этом очень точно попадали. Так что на Западной Украине из-за приказа Берии погибло много наших солдат. Вообще же в такой войне, как с бандеровцами, всегда нужна большая хитрость.


– Леса было трудно прочесывать?

– Да, расстояние друг от друга нужно держать не более пяти-десяти метров, иными словами, идти надо очень плотно. Иначе бандиты могли прорваться. Одно хорошо, бандеровцы противопехотные мины не ставили, просто не имели такой возможности.


– Противник пытался обстреливать автоколонны?

– Случалось и такое. Помню, как-то мы ехали на операцию, а они в каком-то городке нас сильно обстреляли. Но никаких потерь, ни убитыми, ни ранеными, мы тогда не понесли.


– Запрещенную литературу изымали?

– При обысках находили какие-то книги, да и нам время от времени подбрасывали всякие листовки. Но мы их не читали, оперативники сразу же изымали такие листовки и куда-то относили.

В армии я понял, насколько важно образование, и захотел учиться, к примеру, в вечернюю школу поступить. Но мне сказали, что я приехал не учиться, а ликвидировать банды. Так что пришлось с учебой повременить. За нее взялся уже после демобилизации. Домой же вернулся в декабре 1954 года. Всего я прослужил на Западной Украине 3 года и 10 месяцев. Потом, уже на гражданке, мне за участие в ликвидации бандформирований вручили орден Отечественной войны II степени. Насколько мне известно, такие награды вручали только участникам Великой Отечественной войны, но, оказывается, награждали и тех, кто участвовал в борьбе с бандеровцами.


Молчанов Иван Тимофеевич

Интервью: Юрий Трифонов


Родился я 24 февраля 1926 года в деревне Уланово Бирилюсского района Красноярского края. Мои родители были колхозниками. Отец – Тимофей Семенович, участвовал в Первой мировой войне в звании унтер-офицера, был награжден двумя Георгиевскими крестами.

Когда началась Великая Отечественная война, я еще учился в школе, и только в ноябре 1943 года меня призвали в ряды Красной Армии. Из военкомата нас на машинах отвезли в город Ачинск Красноярского края. В этом городе размещался большой военный городок, основанный еще при царской власти. Попал служить в 1-й учебный батальон 105-го запасного полка. Начал учиться на младшего командира – сержанта. Через четыре месяца обучения мне присвоили звание сержанта и решили оставить в учебном полку, потому что призвали много новобранцев 1926 и 1927 годов рождения. Их нужно было ускоренно учить в 1-м и 2-м учебных батальонах. Меня назначили сержантом во 2-ю роту. Также рядом с нами учились минометчики, пулеметчики и артиллеристы. В течение двух месяцев новобранцы проходили курс молодого бойца, после чего формировали маршевые роты и отправляли их на фронт.


Молчанов Иван Тимофеевич


В запасном полку были большие трудности с питанием. К концу обучения новобранцев всегда набирались две или три роты ослабленных бойцов, которых потом отдельно откармливали. В столовой на обед подавали суп в бачке – в воде плавала черная мороженая картошка, несколько листков капусты, вот и все. Спасались тем, что в артиллерийском учебном батальоне имелись лошади, которых кормили жмыхом. Перед вечерней проверкой солдаты гуськом ходили к этим лошадям, клали жмых в карманы, а потом уже шли в столовую, где добавляли свою добычу в суп. А мне повезло, что в Ачинске жили знакомые родителей, они привезли из моей деревни мешок сухарей и держали их на квартире. Так что мы со старшиной перед вечерней проверкой побежим к ним, возьмем в карманы сухарей и идем в столовую. Считай, только этим и держались.

Затем у нас произошел неприятный инцидент. Нас вывели на учебные стрельбища, чтобы показать новобранцам, как стрелять из пистолета, винтовки, автомата, минометов и пулеметов. При этом командир 1-го учебного батальона оставил весь сержантский состав заниматься строевой подготовкой, а перед новобранцами были установлены три миномета, расчеты которых показывали, как нужно стрелять по фанерным мишеням с максимальной скоростью. Хорошо помню, как командир взвода подал команду: «Беглым, огонь!» Мины пошли в воздух быстро-быстро, смотрим, разрывы от них все ближе и ближе – опорные плиты начали проседать, стволы задрались вверх, и в итоге мины упали в гущу личного состава… Осколками побило 149 человек, один из них достался командиру полка.

После этого случая я уже свое отделение не видел, все перемешалось, и нас, сержантский и офицерский состав, отправили во Львов. Город был только недавно освобожден, и немецкие «рамы» еще продолжали летать над ним. Сначала нас поселили в какие-то казармы, затем снова посадили в состав и привезли на станцию поселка Брюховичи, где мы разместились в бывших польских казармах. Каждая рота заняла отдельный дом. Здесь нам рассказали, что из нас будут формировать новый 9-й Отдельный дисциплинарный батальон при штабе Львовского военного округа. К нам должны были попадать нарушители дисциплины со всех воинских частей, расположенных в округе. Получив специальность слесаря, столяра или сварщика, они должны ремонтировать штабные машины, изготавливать спортивные снаряды и необходимый войскам инвентарь. Одновременно нас, сержантов и офицеров батальона, по приказу командующего округом генерал-лейтенанта Ильи Корниловича Смирнова направляли на борьбу с бандеровцами. Мне довелось участвовать в нескольких крупных операциях.

Первой стала ликвидация учебного центра УПА в 32 километрах от Львова. Около трассы к городу Рава-Русская в труднопроходимых лесных массивах на большом плато находилась учебная база бандеровцев, на которой готовили сотенных (т. е. ротных) и четных (т. е. взводных) командиров. Всего там обучалось около шестисот человек. Они имели любое вооружение и даже изучали боевой устав пехоты. Прямо как в армии. Повсюду на подступах к центру были выкопаны окопы, замаскированы блиндажи с пулеметами, а по периметру самой базы, расположенной примерно в полутора километрах от трассы, стояли небольшие вышки и была натянута колючая проволока. Насколько я помню, к операции привлекли 105-й и 128-й стрелковые полки внутренних войск НКВД и сержантско-офицерский состав нашего батальона.

Мы перекрыли ущелье неподалеку от базы, полки начали на нее наступать, а мы должны были встречать тех бандеровцев, кто попробует отступить. Всех нас вооружили автоматами ППШ.

Заняв позиции, мы услышали, как началась канонада, открыла огонь полковая артиллерия. Около большого ущелья мы выставили впереди дозоры по военной системе, распределили секторы обстрела. И на нас пошли бандеровцы, до зубов вооруженные немецким оружием. Причем в автоматах были заряжены разрывные пули. Потому что, когда мы открыли по отступающим бандитам огонь, те стали отстреливаться, и только пуля заденет ветку, как тут же разрывалась. Но мы хорошо замаскировались за деревьями и встречали бандеровцев плотным огнем. У нас только несколько человек погибло, и через нас бандиты не прошли. А вот по соседству они все-таки прорвались. После боя, когда базу уничтожили, прибыл командир полка внутренних войск и стал искать, кто же пропустил врага. И выяснил, что бандеровцы прорвались на участке, который защищали солдаты частей НКВД. Но все равно в том бою мы побили множество бандеровцев.

После этой операции нас стали отправлять на задания в Тернопольскую и Ивано-Франковскую области, где тоже действовало много банд УПА. Обычно отправляли только сержантов и офицеров, без дисциплинарщиков. Выделяли три товарных вагона с нарами, садились и выезжали в район прочеса. Впереди паровоз всегда толкал пустые платформы, потому что бандеровцы очень любили разбирать рельсы и устраивать сход состава. А однажды нас решили уничтожить в пути.

На участке узкоколейки, в глубокой ложбине, бандеровцы выкопали окопы и установили пулеметы. Имея информаторов практически в каждом селе, они были прекрасно осведомлены о наших передвижениях. Не учли только одного – во время движения командиры, умудренные фронтовым опытом, приказывали нам ложиться на пол вагонов и не поднимать головы выше нар. А у них прицел был установлен как раз выше нар. И когда мы подъехали к месту засады, то с двух сторон бандиты открыли ураганный пулеметный огонь. Так изрешетили вагоны, что мы все оказались засыпаны щепками… Но никто не получил ни царапины, только машиниста ранили. Так что мы благополучно выехали из этой ловушки.

С 44-го по 46-й год мы несколько раз участвовали в операциях в Тернопольской и Ивано-Франковской областях. В основном занимались прочесом. Командирам заранее выдавали подробные карты местности, в которых были указаны основные направления, где прятались бандеровцы. Доводилось ли наталкиваться на врага? А как же. Бандеровцы обычно устраивали схроны в полях ржи или иной культуры, наша цепь прошла, а они сзади начинают обстреливать. Урон от такого огня небольшой, но потери случались.

Но больше всего бандеровцев мы арестовывали в селах. Практически в каждом селе имелся большой подвал, из которого запасной выход вел за 100–200 метров от дома. Так что когда делали прочес в селе, то обязательно оставляли засаду на выходе. Чтобы задерживать всех подозрительных людей и установить личность.

Как-то мы со старшиной устроили такую засаду на кладбище. Когда рассвело, услышали чьи-то шаги, ведь утром слышно далеко, и мы насторожились. Появилась девушка с сумкой, только подошла, мы со старшиной поднялись, приказали ей: «Руки в гору!» Обыскали, а у нее сумка набита всякой подпольной литературой. Там же отыскались сведения о бандитском подполье. Все это мы передали особистам. На другом конце села тоже одного подозрительного типа задержали, он оказался лидером подпольной ячейки.

Когда же не могли никого отыскать, то приходилось обыскивать сараи и чердаки. Последнее было особенно опасным делом. Однажды нашего солдата пристрелил притаившийся на горище бандеровец. Поэтому наверх лазили с большой неохотой. Но был дан приказ – всегда и все обыскивать досконально!

Хорошо запомнился один эпизод. К нам в комендантский взвод на проходную прибегает сержант-артиллерист и кричит: «Вызывайте командира батальона, я вам сейчас расскажу, где идет совещание бандеровских подпольных лидеров!» Когда пришел комбат, он рассказал, что сбежал из бандгруппы с важной информацией – в лесу около Львова выкопана специальная замаскированная землянка, весьма просторная, примерно 20 квадратных метров, все выходы из которой замаскированы под пни. Тут же приказали собрать сержантов и офицеров батальона, привлечь комендантский взвод. Посадили на машины и поехали.

Не доезжая до указанного сержантом места с километр-полтора, высадились, и сержант повел показывать место сбора. Командиры распределили, кто и как пойдет. Но часовые бандеровцев нас заметили и открыли огонь. Так как, по словам сержанта, выходы из землянки вели к пням, то мы с помощью веревок стянули все пни и скомандовали бандитам выходить. Но никто не вышел – они не сдавались. Тогда мы начали бросать гранаты. Многих уничтожили, несколько наших ребят было ранено. Так что сержант нам сильно помог, и его отметили наградой.

Позже выяснили, что он, когда наши войска освободили Львов и двинулись на Польшу, был ездовым и вез фураж для артиллерийских лошадей. Бандеровцы захватили его в плен вместе с обозом. Он у них жил, сначала сидел в землянке, его не выпускали, но постепенно, когда прошло много времени, сержант дал согласие сотрудничать с бандитами и стал ординарцем у одного сотенного командира. Разузнал, в каком селе есть бандеровские информаторы, и, когда представился удобный случай с этим сборищем, сбежал и рассказал собранные сведения командованию.


Группа сержантов 9-го отдельного дисциплинарного батальона при штабе Львовского военного округа в саду около почты (в центре старший сержант Иван Тимофеевич Молчанов), пос. Брюховичи Львовской области, 1950 год


Сейчас много говорят о том, что бандеровцы якобы не сотрудничали с немцами. Это наглое вранье, я лично могу его опровергнуть. Однажды мы участвовали в операции по прочесу местности вместе с внутренними войсками, которые имели своих собаководов. Когда арестовали бандеровцев и возвращались обратно в свое расположение, один из наших сержантов и сержант с собакой проходили хутор, решили пойти попросить воды. Постучались, вышла молодая женщина. Но что-то им показалось подозрительным в ее поведении, решили проверить хату. Когда открыли гардеробный шкаф, там сидел немецкий офицер крупного ранга, они его забрали, хотя поначалу и не знали о его звании. Он же в гражданской одежде. Но в ходе допроса выяснили, что он оставлен в нашем тылу как немецкий резидент для связи с бандеровцами. После этого всем сержантам нашей части дали за его поимку краткосрочный отпуск на 10 суток. Несмотря на то, что еще шла война.

В заключение хотел бы рассказать еще один случай.

У меня в отделении, когда набрали батальон, оказался солдат из Западной Украины. Когда мы обустраивались в казармах, то два отделения, в том числе и мое, отправили в лес, чтобы нарубить длинные жерди для ограждения. И этот солдат из моего отделения сбежал. Когда собрались ехать назад, хватились – его нет. По рации тут же сообщили в часть, оттуда сразу на машине приехали две роты и стали его искать. Прочесывали местность на близком расстоянии друг от друга, ведь за это время он далеко не должен был уйти. Но не нашли тогда. И только через год его обнаружили на станции Чоп Закарпатской области, где он работал слесарем на каком-то заводе. Его арестовали, привезли в часть и судили военным трибуналом. Дали семь лет и отправили в тюрьму. А перед этим расспрашивали, как же ему удалось скрыться. Оказалось, неподалеку от леска, где мы рубили жерди, росла рожь, которая была распространена на Западной Украине. В поле имелась выемка через весь посев, он туда лег и прикрыл себя рожью. Совсем рядом проходили солдаты, но его не увидели. Вот так он и сбежал.

Демобилизовался я в 1950 году из Львова в звании старшего сержанта. Прочесы продолжались и в последний год моей службы. Так что для нас война 9 мая 1945 года не закончилась. Пришлось еще повоевать.


– Как были вооружены бандеровцы?

– По-всякому, но в основном немецким оружием. И винтовки, и автоматы. Дело в том, что, когда фронт проходил по Западной Украине, под Львовом попали в окружение многие немецкие части, и когда они прорывались, то побросали очень много вооружения. Рассказывали даже, что бандеровцы угоняли легкие танки и закапывали их у своих схронов. Так что в лесах осталось полно всякого оружия.


– Как к вам относилось местное население на Западной Украине?

– Враждебно. Когда мы только подъезжали на машине к любому селу, у них начинали бить колокола. Все сразу понимают, что надо прятаться или уходить. Как-то на машине мы возвращались с прочеса и заехали на один базарчик. Старшина купил какие-то пирожки, так они оказались отравленными, и он сильно пострадал. Тут же вышел приказ ни в коем случае ничего и нигде не покупать у местного населения и даже не брать в руки.


– Сталкивались ли вы со случаями расстрелов бандеровцами гражданских специалистов – учителей, врачей, председателей колхозов?

– Видел. Это было страшно…


– Как себя вели пленные бандеровцы?

– Мы к этому отношения не имели. Всех захваченных сразу передавали в специальные органы, и уже они ими занимались дальше.


– Принято считать, что в 40-е годы захваченных в плен бандеровцев расстреливали. Слышали что-либо об этом?

– Не только слышал, но и видел повешенных в городе Каменка-Бугская Львовской области. Там мы одно время были расквартированы, и из лояльного местного населения был создан батальон «истребков», они являлись нашими помощниками. Когда бандеровцев ловили, особенно из начальства, то их вешали на улице для устрашения. А вот чтобы расстреливали, ни разу такого не видел. Но знаю, что этим занимались в основном истребительные батальоны.


– Как кормили во время службы?

– Намного лучше, чем кормили в запасном полку. Там уже постоянное снабжение, у нашего 9-го Отдельного дисциплинарного батальона имелась своя кухня.


– Что было самым страшным во время боев с бандеровцами?

– Самое страшное – попасть им в руки живым. Так что наши солдаты были заряжены одним – отомстить за смерть товарищей и убить врага.


Басов Сергей Михайлович

Интервью – Д. Пантилейкин Обработка – С. Смоляков


Сам я 1928 года рождения. Родился в Мордовии, здесь и вся моя жизнь прошла. Тогда здесь еще не было совхоза, единолично жили. Родители обыкновенные крестьяне. Так же, как и все поначалу, работали единолично, потом вступили в организованный у нас совхоз. Но этот совхоз долго не протянул, просуществовал около года. Потом его переименовали, сделали совхозом, стали выращивать свиней. Как только первые трактора получили, отец стал работать трактористом. Матери работать было некогда – нянчила восьмерых детей. Всех подняла, вот только девятый малой умер.


Я только четыре класса окончил, когда война началась. Семья большая, поэтому пришлось идти работать. Сначала работал у дедушки – помощником заведующего нефтебазой. В 41-м дед хотел уйти с работы по болезни, но директор его попросил остаться и найти помощника. Вот дед меня туда и подпихнул. Было мне в то время всего 13 лет. Дедушка дома сидит, а вместо него я бензин отпускаю, езжу на станцию, вожу керосин. Положили мне оклад, дали рабочую карточку, так я и проработал там до 1945 года.


Басов Сергей Михайлович


Как война закончилась, поехал учиться на тракториста. Три месяца проучился и стал работать на тракторе. В 48-м призвали в армию. На комиссии мне сразу сказали: «Раз был трактористом, пойдешь в танковые войска!» Но вечером приехал директор совхоза Рубцов, спросил, где бы я хотел служить. И я почему-то попросился в МВД. Рубцов в свое время долго работал в военкомате, решил позвонить туда, и мою просьбу удовлетворили.

Хотя я даже понятия не имел, что такое МВД. Даже думал сначала – это не что-то, а кто-то. Лишь потом узнал, что МВД – это еще и погранвойска. (В январе 1947 года постановлением Совета министров СССР внутренние войска из состава МВД СССР были переданы в МГБ СССР. Пограничные войска, конвойные части и войска МВД по охране объектов промышленности и железных дорог остались в подчинении МВД СССР. – Прим. ред.) Нас привезли на Западную Украину, в город Любомль. Воинская часть № 2170. Оттуда через какое-то время меня отправили учиться в школу сержантов, которая находилась в Львовской области. И вот там мы не столько учились в школе, сколько ходили по всяким разведкам да с бандеровцами возились.

С нашего района в эту часть попали только шесть человек: я, братья Скачковы, Старов и еще один, забыл его. Со всего курса только двое солдат имели 7-летнее образование: я и Мишка Курочкин. Остальные же окончили только по четыре класса.


Басов Сергей Михайлович (справа)


Когда приехали в школу, прошли комиссию. Потом прямо без конца – комиссия за комиссией. На одной из них Мишку «срезали». Учиться на сержанта его не оставили, отправили в часть. Но потом рядом служили: я на заставе, он – в комендатуре, завскладом.

По окончании школы дали мне звание младшего сержанта и направили в свою часть, на границу. Со школы, тогда говорили «с фронта», я наконец прибыл на свою 12-ю заставу. Но там и месяца не прослужил, как меня отозвали в отряд учить новобранцев. Выпустил два потока. Наш взвод занял 1-е место, а мое отделение – 2-е. В отпуск я так и не съездил…

У нас на границе было тихо, бандеровцы редко появлялись. Службу нес хорошо, спокойно. На заставе нет общих отбоев и подъемов. Все по распорядку, не так, как в школе. Как боевой расчет проведут – все, на следующие сутки вопросов нет. Один наряд идет в такое-то время, следующий его меняет, этот наряд спит. Остальные туда-сюда. Мне нравилось служить на границе.

Полтора месяца перед демобилизацией жили в лесу. Я числился в оперативной маневренной группе, и нас бросили в Ивано-Франковский район. Тогда называли Станиславщина, это сейчас уже переименовали в Ивано-Франковск. В то время самая отъявленная область была. Уже демобилизация вовсю шла, а я там еще почти два месяца по лесам бегал. К полковнику обратился: «Товарищ полковник, все мои товарищи уже демобилизовались, а я все тут торчу!» Тот смеется: «Ничего, вот поедем в Ивано-Франковск, там всех уничтожим, и после этого поедешь».

После того как демобилизовался, еще 10 лет стоял на учете. На каждую заставу, на каждый наряд в архиве хранятся записи. Не дай бог поймают какого-нибудь бандита, и он на допросе скажет, что пересек границу во время дежурства твоего наряда. Всю душу из тебя вытрясут. Только через 10 лет эти документы уничтожали, и ты мог вздохнуть спокойно.


– Где обстановка была наиболее сложной?

– Во Владимиро-Волынской области особо не запомнились такие проявления. Вот когда мы попали в школу в Львовскую область, там да… Вообще, Львовщина и Станиславщина – это самые такие отъявленные бандеровские области. Как я уже говорил, там вместо учебы мы бегали по лесам. Бывало, что целую неделю жили в лесу: прочесывали местность, сидели в оцеплении, искали схроны, ликвидировали их…

Там мы похоронили много наших ребят… Человек, наверное, 15–20 схоронили точно. Я сам похоронил своего друга с Краснослободского района. Сначала, конечно, было полегче – бандеровцы ходили в открытую. Навалимся на них или они на нас. Ага! Тут все просто – либо мы, либо они. Обычный бой – кто кого уничтожит. Но потом бандеровцы все это резко прекратили, поскольку их здорово прижали. Даже нападения стали редким явлением. Вот он, допустим, в кустах спрятался. Ты в двух метрах от него пройдешь, он на тебя не нападет никогда. Потому что если напал, ему тогда будет п…ц! А поначалу нам хреново было – если он в засаде лежит, а ты мимо идешь, он тебя обязательно щелкнет.


– Как отправляли домой погибших?

– Что ты, какая к черту отправка? Где служили, там и хоронили. Это сейчас шикуют: домой отправляют, да в цинковых гробах, дают сопровождающих. Тогда и разговору не было, чтобы на родину отправлять. Только домой сообщат, и все. «Погиб при исполнении служебных обязанностей», и точка…

У нас в городке Великие Мосты свое кладбище было – братское. Устроили кладбище прямо у входа в Дом культуры. И все, кто там погиб после войны, легли под эти каменные плиты перед ДК… Долгое время хоронили там: могил 50–60, наверное, набралось, а то и больше. Но в начале 50-х годов это кладбище порушили. Местная власть вдруг задумалась: Дом культуры и кладбище рядом. В общем, решили убрать с площади покойников.


Сослуживцы С.М. Басова


С другой стороны ДК, подальше от людских глаз выкопали большую яму и в нее всех перезахоронили. Поставили общий памятник. А когда надумали выкапывать, мы как раз были на заставе. Меня вдруг вызвали к начальству. Я зашел, представился, смотрю, сидит какой-то гражданский. Начальник заставы начинает: «Ты мертвецов боишься?» – «А чего их бояться-то?» – «Ладно, к делу. Вот надо покойников выкапывать и перетаскивать в другое место». – «Ну, надо, значит, надо…»

Собрали нас, наверное, человек 15–18. Начинать решили после полуночи. Поставили задачу все выполнить до утра, чтобы не смущать народ неприглядным зрелищем. Начали мы те могилы откапывать. Покойников грузили на телеги местных жителей, те перевозили их к яме. Человек пятьдесят откопали, тут время начало поджимать. Пригнали еще солдат, так они сдуру закопали уже отрытые могилы. Начали разбираться, но время уже ушло. В общем, десять мертвецов не успели перенести, они так и остались на площади. Но об этом знали только мы. А начальству доложили, что задача выполнена. К утру все закончили, оставалось навести порядок и сделать дезинфекцию.


– Все, кто был на Западной Украине, рассказывают про схроны. Опишите, что видели вы…

– Обычная яма в земле. Они, бывало, высаживали на люке березку либо куст. Березка с дерна выкопана и торчит себе, растет свободно. Но у нас были такие специальные клюшки, мы ими проверяли грунт. Втыкали их в землю, искали бревенчатый потолок. Он обычно неглубоко, сантиметров 30–40. Но как-то один схрон нашли, а он… полностью из бетона! Стены бетонные, потолок бетонный.

Делали проческу леса. Солдат двигался вдоль ручейка, попил и опять пошел. Ручеек – раз, и кончился. Что такое? Он решил сказать командиру взвода. Передали по цепочке, все встали. Давай искать. Слышим – начальник школы подошел. Ага, обнаружили люк, спустились туда. Никого нет. Но нашли много продуктов. Долго их потом оттуда вывозили. Чего там только не было: мука, крупы, жиры.


– А с бандеровцами довелось встречаться?

– А как же. Мы, например, ликвидировали известного главаря бандеровцев по кличке Дорош. Местные жители говорили, что он там у них в УПА был герой. Знали его прекрасно, потому что до войны он у них в селе работал директором школы. Но я тебе скажу, что от бандитов многие сами уходили, бросали эту «грязную работенку». К ним тогда обратились с призывом: «Бросайте это! Правительство вам все прощает. Выходите из леса, бросайте бандеровские банды!» Некоторые прислушивались, уходили. Бывало, смотришь, ага, кто-то из этих повел схрон показывать. Ходит, ходит, а найти не может. «В схроне сидел, – говорит, – но как туда попасть, не знаю. Обычно не доходя до входа метров 200–300, завязывают глаза, покрутят и только потом ведут в схрон. Под землей развязывают. И когда выводят, так же делают. Но точно на этом месте был. Потом минут десять шли». Вот и все, место, считай, определено. Начинаем по округе тщательно искать. Через пару часов обнаружили маленький схрон. Все из дерева – и стены деревянные, и потолок деревянный, полы дощатые. Какие-то документы, продуктов на несколько дней, оружие…

Мы все делали по наводке разведки. Хорошо разведка работала. Скажут нам, где эти «друзья» находятся, и мы сразу туда. Нужное место окружаем. Другие проческу делают, гонят на нас бандитов. Пока ищут, там схватятся, «переполосуются»… Бандиты тоже ведь не молчат. Особо в плен-то не сдавались. Не припомню случая, чтоб кого-нибудь взяли живьем. Хотя нет, погоди-ка…

Вот, к примеру, в одном схроне сдались два человека. Когда тот схрон нашли, то начали решать, кто полезет. Тут уже по желанию, на любителя, насильно не посылают. Вызвались трое: я и еще пара человек. А начальник заставы ко мне подошел: «Ты не полезешь туда! Пусть другой лезет!» Ну, доброволец залез, причем без оружия, а они там с автоматами сидят. Сначала помолчали, потом он их попросил: «Вы давайте положите автоматы!» И положили. Сами чувствуют, что п…ц, уже – навоевались…


– Насколько хорошо они были вооружены?

– У них такое же оружие, как у нас. В основном использовали автоматы ППШ. Обычное дело – автомат и две гранаты сбоку на ремне. Без гранат мы не ходили никуда. А на заставе я отвечал за станковый пулемет. В случае чего должен с ним занять огневую точку. Потом пришел приказ эти станковые пулеметы снять с вооружения и законсервировать.

Стреляли мы много. Если плохо стреляешь, командир говорит: «Ты чего делаешь? Бери патроны, набирай, сколько надо, и иди тренируйся. Пока все мишени не разобьешь, не появляйся!» С патронами проблем не было. Набивали ими полные карманы, штук по 50–60.


– Вы мне раньше рассказывали, как проводили зачистку, зашли в дом с другом и полезли в люк на потолке…

– А, это нас отрядили в помощь, когда организовывали колхоз. На Западной Украине колхозы организовывали следующим образом: село окружали, и тех, кто попал в оцепление, записывали в колхоз. Я в таком частенько участвовал. В селе, значит, поочередно заходим в каждый дом и хозяина с хозяйкой ведем в сельсовет. Как всех переловим и сведем в сельсовет, тогда начинается собрание. Заставляем в колхоз вступать. Представитель райкома уже с ними сидит, начинает агитацию о том, как хорошо в колхозах. Все молчат. Никто не хочет первым. Первый всегда на виду – его потом обязательно убьют…

И вот представитель райкома начинает тихонько их шатать туда-сюда. Всех записывают, просят расписаться. Потом председателя выбирают, но уже сами. Не райком предлагает. Вот в селе возле нашей заставы, к примеру, выбрали кузнеца. Мне с ним приходилось встречаться, очень грамотный был человек. И знаешь, он колхоз вывел куда надо. А соседние колхозы отстают. Тут же появляются райкомовские, хотят его забрать туда, подтягивать отстающих. Местные жители уперлись, не отпускают ни в какую: «Его там убьют! Не отдадим!» Тогда райкомовцы решили забрать обманным путем: «Мы его пошлем на учебу!» – «Нет, он у нас и так грамотный». Так и не отдали.


Взвод С.М. Басова. Вверху третий справа – С.М. Басов


Ну и вот, как-то в очередной раз мы пошли загонять их на собрание. С одного дома хозяев отвели, с другого, зашли в третий. Нам вначале показалось, что там уже никто и не живет, но решили проверить. Зашли, и я было хотел на чердак залезть, но не достал, не смог дотянуться. Вижу – лестница стоит, пошел за ней. А мой друг подпрыгнул, достал и подтянулся. Вдруг очередь – хлестанули прямо в лицо. Он вывалился из люка, а я с лестницей в руках стою… Потихоньку прислонил ее, вдоль стены прошел к выходу. Тут начальник школы подъехал: «В чем дело?» Меня потряхивает: «Товарищ полковник, Левкина убили!» – «Ладно, давайте вытаскивайте его сюда!» Ну, труп Левкина худо-бедно я выволок. Начали с чердаком ковыряться, уговаривать их. Проку нет! Они только матерятся да сверху по нам стреляют, а мы – снизу по ним. А этот полковник Птицын был такой матерщинник – это что-то. Смотрел, смотрел на все это и говорит: «Бросьте вы этой х…й заниматься. Дайте, бл…, сюда ракетницу!» Бросил две ракеты на чердак, тут же все занялось, полыхнуло… Но ни один не выпрыгнул, до чего упрямые черти… По-видимому, постреляли друг друга и сгорели.

Сколько мы ни находили, приносили или привозили их трупы, обязательно лоб простреленный – сами себя убивали. Редкий случай, чтоб кого-то из них задержали. В основном только мертвых брали, а живьем редко. А то еще вначале ставили задачу брать только живьем. Но вот ты его попробуй-ка, возьми живым! Потом, видать, до них там, наверху, стало доходить – уже пришел приказ живым брать по возможности. Так начальник школы Птицын всем говорит: «Вот теперь нам полегче с ними будет. Как пойдем на операцию, ты знаешь что? Ты сначала его завали, а потом делай предупреждение. Береги свою жизнь, а на него наплевать. Мне ваши жизни важнее, а с ними мне не о чем разговаривать». Надо сказать, мы его уважали. Он хоть и строгий, но при этом очень добрый человек. Все время просили его что-нибудь рассказать. Про операции он нам все на примерах объяснял. Бывало, уже объявят отбой, а мы все не спим, слушаем. Так он спохватится: «На сегодня хорош! Всем спать!» – «Товарищ полковник, потом выспимся, еще расскажите!» Он же с бандеровцами с 44-го воевал. Разные истории рассказывал, да разве теперь их припомнишь? Но одну историю я все-таки запомнил.

Во время зачистки села офицер немного отстал от солдат. Они зашли в хату, а там оказался бандит. Солдаты вспугнули его, и он выскочил из окна прямо на этого офицера. Схватились, повалились на землю и давай бороться. Бандит изловчился, вытащил пистолет… Или же осечка получилась, или патрона не было в стволе, не знаю. Но он офицеру пистолет запихал в рот, прокрутил и зубы посшибал. Начальник школы вывел мораль: «Так что не отставайте от своих и смотрите в оба, а то вам пистолет в рот запихают. Останетесь без зубов…»

У Птицына, кстати, обеих ног не было. Еще на фронте он на мину наступил, и на каждой ноге по половине ступни оторвало. У него кабинет наверху, над полковыми помещениями. Бывало, в караул собираешься, так слышно, как он сверху топает. Кто-то разряжал винтовку и выстрелил вверх. Птицын приходит: «Вы тут совсем ох…ли?! Что творите?! Мне стул пробило…» – «Товарищ полковник нечаянно стрельнул…»

Он один жил. От нашей казармы недалеко. Никакой охраны не имел. Однажды кто-то ночью ползал у него под окнами, так он не струсил, не стал караульных вызывать, сам пошел разбираться. А бандиты его боялись.

И еще они недолюбливали одного старшину с Мордовии – Рускина Володю. Он как пойдет село проверять: крышу снимет, все перекидает, весь дом разберет. А если хозяева еще и бандиты, то совсем беда… И вот так они его и приметили. Из-за самоволок с гауптвахты он вообще не вылезал. На гауптвахте сидит с солдатами, а утром нас выводит зарядкой заниматься. Потом удумал на губе песни изучать. Как начнут петь – сплошной мат… Начальник школы возмущается: «Это что за песни?» – «Старшина Рускин на гауптвахте с арестованными изучает песни!» – «Прекратить к такой-то матери!» А то еще был случай в школе, вообще нехорошо получилось.

Сначала, помню, как обычно по лесу ходили. Потом поехали на трассу, вдоль нее бегали. Гимнастерки все изорвали в лоскуты. К ночи подошли к селу, которое должны были оцеплять. Добрели до ближайшего сарая, уселись. Командир поставил двух часовых, говорит: «Покушаем маленько!» Открыли консервы.

Вечер, хорошая погода. Деревья такие большие, красивые. Часовые бродят между ними… Вдруг пулеметная очередь. Начальник орет: «Ложись! К бою!» Один из часовых приложился с винтовки, хлоп – пулемет заглох. И видать, у них другой за пулемет ложится, опять стрельба. Часовые за деревьями прячутся, второго сняли. Пулемет снова начал хлыстать вовсю. Еще одного уничтожили. Тут наш начальник начал: «Собирайте-ка свои консервы, что-то тут не то. Прекратить огонь! Не может быть, чтоб бандиты напали. Должны были краснопогонники подойти». Стал громко орать: «Не стреляйте! Прекратить огонь! Всем лечь!» Все наши попрятались, старшина пополз к пулемету, кричит: «Свои! Свои!» А эти из ручного пулемета знай по нему хлыщут. Хорошо, еще не попали. Он там прилег, поднял фуражку на автомате, все затихло… Возвращается назад: «Е… твою мать – краснопогонники! Мы своих положили… Трое убитых и капитан ранен. Е… твою мать, они слепые, что ли…»

У-у-у, с каким настроением мы в школу вернулись… Встречает Птицын: «Вот молодцы! Вот молодцы! Ни одна пуля зря не ушла, все в цель. Пять выстрелов – четыре цели. Вот бы всегда так!»

Потом приезжали следователи, этих двух солдат вызывали. Но какой с них спрос? Они же часовые, а по ним открыли огонь безо всякого предупреждения. Обязаны ведь были отпор дать.


– Местное население помогало бандеровцам?

– Помогало, но не в открытую. Потому что если узнают, что кто-то помогает, им тоже несдобровать. Законы тогда строгие были. Можно было в тюрьме сгноить за такие вещи. И безо всяких судов людей забирали. Хотя вот взять, к примеру, ситуацию со сдачей зерна. Колхозы начинают давать зерно и вроде бы дают. Но если солдата нет там, то с повозки зерно не дойдет. Где-нибудь все свалят обязательно. А как только с сопровождением, то все нормально. Доходит до «Заготзерна», все в порядке.

К нам они относились нормально. Особенно те, кто жил возле заставы в приграничных селах. И не дай бог ты чего-нибудь сделаешь плохого местному населению. С гауптвахты не вылезешь. Очень строго было, очень. На Станиславщине мой друг, тоже с Мордовии, чуть 25 лет не заработал.

У него был ручной пулемет Дегтярева, да паршивый такой. Хоть песчинка в него попадет – все! Происходило утыкание, и он не работал. Я ему постоянно твердил: «Федя, ты чаще смотри пулемет свой. Он тебя подведет под монастырь». Ну и как-то он лежал, чистил и пропустил бандита. Пока собирал, еще группа прошла. Его стали по кабинетам таскать. Хорошо еще там стоял второй заслон, бандитов задержали и уничтожили. А то бы все, п…ц… Если уж нас судили, то меньше 20 лет не давали. Всего три варианта было – 20, 25 и расстрел… Одному, правда, дали всего 15 лет. В село ходил, хотел там изнасиловать женщину. У него не получилось, а она наутро в штаб заявила. 15 лет влепили. Нечего позориться перед местным населением!

Что характерно, местные жители всех своих сельских знают, и если появится чужой человек, нам об этом сразу известно. Пацана какого-нибудь обязательно отправят на заставу. Пацаны – они ведь шустрые. Он к нам прибежит, обо всем подробно доложит. Наряд с ним в село идет спокойно, уже зная обстановку. Все проверят и, если надо, задержат подозрительного человека.


– Случались попытки вооруженного прорыва за границу?

– Однажды подняли нас в два часа ночи и отвезли на машине в какое-то село. Поступили данные, что бандиты через него должны пройти за границу. Мы это село окружили, а там уже вовсю пальба – автоматы стучат. А у меня как раз оказалась крайняя позиция. Начало потихоньку светать, а мы вдвоем залегли на горе. Село внизу под нами как на ладони. Наши потихоньку их выдавили.

Смотрю – двое появились! Где-то лошадей нашли, едут верхом. Я прямо в лошадь полосанул, она повалилась. Дал еще – по всаднику. Мне показалось, что зацепил. Он поковылял в село и там залез в подвал конюшни. Начали им заниматься, а на второго не обратили внимания. Тут начальник школы подъехал, кричит ему в подпол: «Вылазий! Вылазий!» Гранату бросили. Немного подождали – еще одну. Толку нет. А он там сам взорвал еще три гранаты! В общем, пока они этого выкуривали, второй моментом воспользовался и чесанул.

Пошел дождь. А поскольку мы оказались крайними в оцеплении, то вдвоем пошли «в преследование». До леса оставалось километра полтора. Он чешет как заяц, а у нас как на грех ни одной винтовки нет. На двоих – мой автомат и пистолет у офицера. Бежали за ним с километр. Он тоже бежит. Пытались его достать, но автомат есть автомат – он для близкой дистанции. Винтовка была бы, мы бы его точно сняли. Торопились, потому что там лес и надо успеть его взять. Если в лес уйдет, пиши пропало – там уже граница. И вот видим – в дом зашел. Мы, когда добежали, этот дом вверх ногами перевернули, но так и не нашли ни черта. Упустили… Только вечером отлегло с души – пришло сообщение, что его задержала другая группа.


– Приходилось участвовать в выселении семей бандеровцев?

– Было дело. Собралась, значит, такая компания: я, еще один солдат, наш сержант и райкомовский работник. У этого типа два пистолета в карманах! Ну, зашли в первую хату. Хозяин пропадает где-то в лесу, черт его знает где. Жена ушла в сельсовет. Дочка и сын – дома. Представитель райкома дает детям записку: «Эту женщину отпустить!» Вскоре она пришла. А у них в хозяйстве много скота: лошадей штуки четыре, несколько коров, свинья с поросятами. Так пока мы ходили туда-сюда, описывали имущество да со скотиной разбирались, мать с детьми смоталась. Кто дежурил, крик поднял. Всю ночь бегали, искали. Утром в соседних домах все проверили. Нет их нигде. Райкомовский работник говорит: «Вот что. Ты оставайся здесь, а мы пойдем разбираться». Оставили меня одного, и я сидел, ждал появления хозяев. Двое суток проторчал – никто не пришел. Не спал ни черта. Как тут уснешь? Днем чувствую – начал дуреть. Вроде подремал немного. Автомат постоянно на взводе. Ночь снова приходит – нет, спать нельзя. Жизнь проспишь. На третью ночь кто-то постучал в окно. Я от неожиданности из автомата прямо через окно врезал… И опять тишина. Утром приходит сержант: «Хватит тебе тут. Собирайся!»

Прошла неделя. Снова появляется тот мужик из райкома. Поехали на машине в село. Не доезжая села, остановили машину, двинулись к хате пешком. Подходим: «Кто там?» – «Открывай, теперь не убежишь!» Утром приехал транспорт. На этот раз им ничего не разрешили брать. Все, что имели, все забрали в колхоз. И все. А куда их увозили – черт его знает.

При мне выселили две семьи. А еще несколько семей уехали без принуждения. У них мужья вышли из леса добровольно, но им тут все равно не жить. Раз он бросил банду, к нему ночью из леса придут, и будет человек долго и тяжело умирать… Так он лучше добровольно в Сибирь поедет. Ему хорошо, потому что семье дают вагон. Мало одного? Два дадут. Некоторые даже разбирали свой дом и увозили. По бревну раскатают, грузят в вагон и увозят. Ему из охраны сопровождающие кричат: «Вот же глупый хохол! Зачем тебе в Сибири эта халупа? Там дома в пять окон. Тебе леса дадут сколько надо». А тот огрызается: «Ничего, на сарай пойдет…»

Мы их на станцию перевезем. Эти добровольцы грузятся, а рядом стоят семьи выселяемых – им с собой ничего. Только немного продуктов на несколько дней да одежда, какую можно унести на руках. Остальное все отбирали. Вот и думай, сидеть в лесу или нет…


– Вы не помните случаев убийств активистов, председателей колхозов, представителей райкома и других партийных деятелей?

– Таких случаев не было. Каждый районный работник имел по личному телохранителю, а то и по два. Попробуй его убей. Он без телохранителя даже по нужде не ходил. Помню, приехала одна женщина. Так пока она спит, солдат сидит, охраняет ее.


– В вашей сержантской школе были кураторы из МГБ?

– Может, и были. Мне, например, кажется, что наш сержант, командир отделения был точно оттуда. Разведка, конечно, работала здорово. Мы знали наверняка, что есть выход на бандитов. Нам, солдатам, конечно, не докладывали, что есть там разные «товарищи». Но мы тоже кое-что соображали. Если в школе около штаба появился гражданский человек, значит, нам ночью не спать. Автомат уже не в пирамиде стоит, а под койкой. Иной раз и поужинать не дадут. Сирена заиграет – все, вперед. Бояться некогда. Сирена воет, рука под койку – ищешь автомат. Клюшки похватали и по машинам. Другой раз привезут, даже не соображаешь, где находишься. А уже орут: «Построиться в цепь! Иди, ищи, гляди!» Нашел твердое место? Останови цепь! Всех остановили, проверяешь. Ага, дальше. Сзади машина идет с продуктами. Сначала просто выдавали сухой паек, но это полная ерунда. Поди по лесу побегай-ка на «сухпае». Потом одумались и стали давать операционный паек. Тут уже лучше. Четыре банки консервов на день: три банки 250-граммовых и одна большая 500-граммовая банка, хлеб…

Вообще, надо признать, работники МГБ – ребята с ухватками. Вот когда мы одного главаря по прозвищу Ветер убили, то получили точные данные, что он должен появиться в определенное время и в определенном месте. Приехал на заставу какой-то офицер и уверенно так обо всем этом рассказывает. Вот откуда он знал? Но ведь знал же! Значит, имел информаторов, и не где-то там, а в самой банде. Так получается?

В засаду отрядили отделение солдат. Как раз снежок выпал. И сразу же всем выдали новые, буквально с иголочки, белые маскхалаты. Винтовки и автоматы обмотали бинтами, залегли у тропы на опушке. Первым должен был стрелять офицер, а потом уже все остальные – залпом. Короче говоря, дали приказ стрелять без предупреждения.

Ждали одного-двух, ну максимум трех, а тут он идет, да еще семь человек телохранителей с ним. В общем, подпустили ближе и всех их к херам там и положили. Они даже выстрела не сделали, пикнуть не дали…

Местных привлекли вывозить трупы. Они не сдержались, забормотали: «Это же Ветер, Ветер… Ветра вбили, керивника банды…»


– Возили на опознание мертвых бандеровцев?

– Хе-хе, на опознание, смешной ты… Как-то появляется вторая группа, они троих где-то убили и с собой привезли. Посадили этих мертвецов около школы к шлагбауму на дороге, где мы у всех проверяли документы. Думали, может, за ними кто-нибудь придет. Ха-ха. Вот особенно ночью хорошо. Некоторые ведь мертвых боятся… В общем, двое суток они пролежали у шлагбаума, никто так и не пришел. Потом машина подъехала, в кузов побросали и где-то их там закопали, не знаю.


– Вам попадались на глаза листовки против Сталина, СССР? Сталкивались с антисоветской пропагандой?

– Находили в лесу, в схронах. За самостийну Украину и прочее. Мол, не надо нам Россию, хотим сделать Украину самостоятельной.


– Что-то слышали про «истребков»?

– Это активисты из местных жителей, которые воевали против бандеровцев. В случае чего – он помогает пограничникам. У них и оружие было. Занимались своими делами, но по случаю привлекались.


– Как у вас складывались отношения с политработниками?

– Политработник он и есть политработник. За советскую власть пропагандирует крепко – это вся его забота. Один раз вызвали к ним, так меня аж пот холодный прошиб. Думаю, что случилось? Ну, прихожу к нему, доложился. Смотрю – на столе конверт знакомый. Он меня вдруг спрашивает: «Ты почему домой не пишешь?» А дело в том, что я домой вообще не писал. Как-то нацедил одно письмо. Ну, думаю, приеду, еще напишу. Потом опять в Карпаты ушли, а когда вернулись, и думать забыл. Да, дал он мне тогда прикурить.


– На вашем участке с кем была граница?

– С поляками. Если с нашей стороны перешел нарушитель и они задержали его, то отдавали нам без вопросов. Граница проходила по реке Западный Буг. С нашей стороны контрольно-следовая полоса. А с их стороны ничего нет, вот и ходят свободно.

Как-то раз я пошел утром умываться к реке. На том берегу сидит поляк. Поманил меня знаком, потом по-русски начинает мне: «Как у вас народ живет? Хорошо? Как девки? Дают?» Я ему не ответил. Тогда он говорит: «Я знаю, вам не разрешают с нами разговаривать».

Помню как-то, уже став старшиной, я заказал сапожника. Этот солдат по нашей просьбе частенько приходил на заставу. Вот я его вызвал, он выехал. Проходит час, два, три – нет сапожника. Звоню в комендатуру, там говорят, что ушел к нам. Сутки прошли, а сапожник не появился. Ну, нет и нет. Потом во время дежурства по заставе вижу – стреляют с польской стороны. Зеленая ракета, красная. Ага, вызывают на переговоры. Значит, надо звонить полковнику, начальнику отряда: «Так, мол, и так…» Приехал начальник заставы, взял с собой одного солдата, тот по-польски неплохо разбирался, и пошли. Оказывается, наш пропавший сапожник у поляков, самовольно ушел за границу! Полковник прямо при поляках погоны с него сорвал и бросил на землю. Такой позор случился – солдат ушел за границу. Увезли его. Лет 20 схватил, не меньше.

Но с этой КСП (контрольно-следовая полоса) всегда хлопоты. То одно, то другое… Рядом железная дорога проходит, по ней составы идут – все это проверяется. Один раз пошел в наряде на правый участок. Только дошли, слышим – там шум-гам, крик страшный, прямо не знаю, как описать. Сразу позвонил на КПП: «Кто там так не по-людски орет?» – «Подожди, сейчас узнаем…» Оказалось, это наши дембеля гуляют. Едут демобилизованные солдаты из Германии. Доехали до границы, отмечают «Здравствуй, Родина!».

А то еще один солдат на этой КСП уснул. Сон на границе – это самый позорный случай, какой только может быть. Комендант лично его разбудил – с ноги приложился сапогом. Начальник заставы молил за Христа ради, чтоб его от нас куда перевели.

Как-то ожидали к нам на заставу генерала, должен был приехать с проверкой. Да не кто-нибудь, а начальник войск округа, да еще и Герой Советского Союза. Его солдаты всегда ждали. Как только этот генерал приедет, кто-то из солдат обязательно получит отпуск. Офицеров гонял страшно, а солдат – нет.

Наконец едет машина. Навстречу выбегает солдат из Архангельска, Ярославом звали. Генерал выходит, тот ему доложил все честь честью. Машина уезжает на заставу. Там сразу начальнику заставы вопрос: «Как у вас такой-то наряд службу несет?» Начальник заставы: «Ну как сказать? Да по-разному бывает». Генерал ему: «А у меня отлично несли, пусть едут в отпуск». Что ж, отпуск есть отпуск, он поехал. С отпуска вернулся, дали ему наряд на вышку на правую сторону. А на вышку летом уходили рано, чуть свет. Он пошел, в траве роса – промок. Залез на вышку, сапоги снял, портянки повесил, самого сморило. Как назло мимо этой вышки едет полковник, комендант участка. Смотрит – портянки висят. Он кричал-кричал – тишина. Сам полез на вышку, там солдат спит. Разбудил его, вызвал начальника заставы: «Пришлите сюда другого солдата, а этого отправьте на губу на 20 суток». В общем, увезли. Начальник заставы каждый день звонил: «Христа ради прошу, сюда не направляйте!»


– Использовали служебных собак?

– Да. Когда идем за бандитом или нарушителем, впереди бежит разыскная собака, а еще одна сзади, с группой – сторожевая. Когда уже бандит близко, собака идет, подняв голову. Если инструктор видит нарушителя, спускает ее с поводка. Беглец уже не уйдет никуда, она его свалит и задержит. Бывало, бандиты собак убивали и уходили. Поэтому стали делать так: как увидят цель, то пускают сторожевую. Разыскная ценилась больше. Их долго натаскивали, тренировали, целая метода была. Обычно вечером кто-то из нас прокладывал след. Через шесть-восемь часов по нему пускают собаку. В конце маршрута ей полагалось потрепать того, кто прокладывал след.

Как-то утром мы сидели на заставе, завтракали. Все тихо-мирно, тут появляется инструктор с собакой. Вдруг он ей командует: «Ищи!» Собака подбегает и прыгает на кого-то из сидящих за столом. Инструктор не успел дернуть за поводок, она успела с парня содрать гимнастерку. Он вечером след проложил, а наутро забыл об этом. А собака не подвела, определила точно…

Была у нас одна «немка», которая всегда брала первые места. Ее инструктор с 26-го года был, фронтовик. Взял ее к себе еще щенком, обучал, кормил. Кроме него, она никого не признавала. Как же она выборку хорошо делала: все разнесет, платочки, выборку. Что ни положишь, обязательно найдет твою вещь. След брала через 10 часов! Перед демобилизацией парень стал просить: «Отдайте мне собаку, возьму ее к себе домой». Но майор, начальник отряда, уперся: «Нет, такую собаку не отдадим!» Так и не отдал, не разрешил. А она ведь живое существо, тоже чувствует – дело неладно. Вот сидит, воет и воет. Жрать отказалась, никого к себе не пускает. И опять воет без конца. Он придет, обнимет ее и плачет. Вроде договорились, передали ее, начала работать, команды исполнять. Но как только хозяин демобилизовался и уехал, она нового инструктора подпускать не хочет, снова сидит и воет. Так и подохла… Потом уж этому майору сказали: «Такую собаку погубили!» – «Да, надо было отдать…»


– У вас в отряде служили украинцы из западных областей?

– Начальник заставы был украинец, Кривко фамилия. Был какой-то гуцул в школе. Мухлевал во время кросса на три километра. В школе в отделении в основном были ребята из Горьковской области. Были москвичи, ленинградцы, мордвы много.


– Как проводили время в увольнительных?

– В школе не давали увольнительных. Можно было только в магазин сходить, больше никуда. А на заставе, особенно в воскресенье, все ходили в клуб. 12-я застава, та вообще прямо в селе стояла. Вечером ребята и девки деревенские соберутся, и мы к ним – все тут вместе. У нас гармошка имелась. Смотришь – солдат пошел, сапоги скинул, значит, будет с девкой танцевать. В сапогах не танцевали, она же босиком пляшет. У местных с обувью плохо было, они бедно жили.

Помню, на 12-ю заставу только приехал, подходит ко мне командир отделения: «Видишь ту девку? Правда, красивая? Только ты с ней не якшайся!» – «Это почему? Твоя, что ли?» Он хихикает: «Да не. Просто с ней двое уже скрещивались. Их увезли в больницу, а потом перевели в другое место. Так что смотри…»

На 14-й заставе село находилось в четырех километрах от нас. Как воскресенье – солдаты туда. Я тогда уже старшиной был. Все пошли в село, а я остался, доделывал какую-то писанину. Вечером пришел начальник заставы, а их все нет. Отправил меня за ними. На Рыжухе приезжаю, они все там танцуют. А эта лошадь была у меня сумасшедшая. Если полем идет – хоть бы что, хоть поперек садись. Только в село въезжаешь, начинает выкобениваться. И в этот раз что-то на нее нашло, еле успокоил. Подъезжаю, а там с девками стоит Березниковский, мой помощник. «Дай, – говорит, – я тебе покажу, как надо с лошадью управляться!» Сел балбес, как разогнал ее, а остановить не может. Орет, ноги растопырил. Врезался прямо в стадо, одну корову зашиб… В общем, дело дошло до суда. Нам присудили отдать 40 килограммов сала. Понятное дело, хохол же сало любит. Да только где мы возьмем столько сала? Набрали рублей двести, наверное. Отнесли этому хозяину.


Басов Сергей Михайлович


Потом приехал к нам новый заместитель начальника заставы, молодой лейтенант. Вдруг говорит: «Я поеду, участок проверю. Дайте мне лошадь хорошую». Березниковский приводит ему эту сумасшедшую Рыжуху и так участливо предупреждает: «Товарищ лейтенант, вы на всякий случай присматривайте за ней, может сбросить». А тот так уверенно: «Не сбросит!» Через некоторое время Рыжуха прибежала, а седло пустое, лейтенанта нет. Я говорю: «Березниковский, я тебя убью!» – «А что сразу Березниковский? Я же предупреждал его!» В общем, нашли этого лейтенанта. Она его, конечно, сбросила. Мало того, что упал, еще и ребро сломал.


– Награждали кого-нибудь из солдат и офицеров за удачные операции?

– Никого не награждали. Никаких наград не было.


– Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

– После армии все время работал трактористом и комбайнером. Бригадиром тракторной бригады был. На пенсию вышел в 88-м. За работу на комбайне заработал орден Ленина. В Качкурове это был самый первый орден Ленина, ни у кого раньше не было. За него теперь пенсию хорошую получаю. А потом вручили орден Октябрьской Революции.


– Сергей Михайлович, вы сейчас наверняка новости смотрите. Что вы обо всем этом думаете?

– Я так считаю: не надо было в 1938–1939-х годах освобождать Западную Украину и не надо было ее присоединять. Они же всю эту муть подняли. Всю Центральную и Восточную Украину взбаламутили. Когда война началась, они же не за Советский Союз стояли, а помогали немцам. Ну, были, конечно, и там патриоты, но большинство-то за немцев. И сейчас им эта Германия милей. Не стоит нам с ними заигрывать. Недаром люди говорят: «Сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит…»


Конончук Павел Никанорович

Интервью – Станислав Смоляков


22 сентября 2013 года. Западная Украина. Концерт, посвященный празднованию Дня партизанской славы

– Парень, ты со мной хотел поговорить? Ну этот концерт к едрене фене. Пошли, полчасика посидим, поговорим, да поеду я. А то, знаешь ли, у меня жена болеет… Вот хоть в машине давай сядем. Как тебе агрегат? В августе месяце 10 лет будет этой машине, а когда другую дадут, неизвестно. Денег нет, олигархи все забирают. Так о чем ты хотел поговорить?


– О вашей военной судьбе. Можно начать с родителей. Может, что-то из детства интересное вспомнится.

– Детство? Да разве оно было, детство-то?


– И все-таки…

– Прекрасное было детство, потому что оно прошло при советской власти. Все время в пионерлагерях, библиотеках, на стадионах. Учился я хорошо. Четыре класса окончил, перешел в пятый – началась война. А тогда семь классов считалось, что это большое образование, а уж десять – тем более.


Конончук Павел Никанорович, Изяславль, 1945 год


Когда война началась, все сразу позакрывали, понаделали полицейские участки из школ. Буквально месяца через два после прихода немцев появились полицаи. Это был довольно разношерстный народ: обиженные властью, уголовники, дезертиры. На нашем участке, а обычно на пять сел приходился один полицейский участок, комендантом поставили бывшего члена партии. Его попросту запугали – или расстрел, или в концлагерь заберем, или иди служить. И пошел. Правда, он безвредный был. Да и в партии-то занимал какую-то рядовую должность. Вроде член партии, а работал в колхозе.


– Помните 22 июня?

– Утром я пошел ловить рыбу. Ее тогда было не то что сейчас. Экология, сам понимаешь… Рыба водилась прекрасная. Наше село располагается в трех километрах от Изяслава. Через село протекает речушка Сушенка. Речка неширокая, где-то метра три, по берегу заросли. А у меня, значится, такая плетенка имелась и к ней длинная «втычка». Вот этой плетенкой под заросли, да под корни заведешь и вытягиваешь. Глядь, а там уже штук 10–15 трепыхаются. Линок, карасики… Щука, гадина, как потянешь, фить-фить – и тикает. Ее надо очень быстро тащить.

С шести часов утра я пробыл на реке примерно около получаса. Наловил с полведра рыбы, решил пойти домой. И только вышел на деревенскую улицу, смотрю, через колхозный двор бежит директор школы по прозвищу Рева. Бежит-бежит, а навстречу ему из леса идет военный, старшина. Четыре треугольничка в петлицах, планшетка – старшина как старшина. Директор школы к нему:

– Товарищ старшина, вы ничего не слышали?

– Нет. А что случилось?

– Война!

В колхоз тогда радио почему-то еще не провели. Но у директора был детекторный приемник с наушниками, и он все время слушал известия. Вот он, значит, говорит этому старшине: «Война! В четыре часа немцы напали без объявления!»

– Да ты что? А я и не знал. Вот описываю, сколько у вас в селе колодезей. Дано такое задание. Раз война, тогда мне надо идти, – и пошел в сторону Изяслава…

Позже, уже с возрастом, до меня дошло, что это был диверсант. Какие, к черту, колодези? Через несколько дней мы узнали о выброске парашютистов. И потом, у него пушки на петличках, а у нас в округе стояли только кавалерийские части. Артиллерист переписывает колодцы! Как они так оплошали, черт его знает. В селе-то, может быть, и сойдет, а если бы он в город попал, там бы его точно накрыли.

Мой отец до войны работал начальником пожарно-сторожевой охраны аэродрома в полутора километрах от села. Там базировались кукурузники и какие-то легкие истребители. Их обычно где-то штук 20–25, не более 30. И утром 22 июня все самолеты поднялись и ушли на запад. К вечеру на аэродром вернулся только один истребитель. Сел, развернулся, заглушил мотор… Все эти из охраны и обслуживания бросились к нему. Летчик их спрашивает: «Где остальные?» – «Никого нет. Все начальство уехало в Старо-Константинов, а нас оставили охранять». – «Склад цел? Нужно кое-что из запчастей».

Я так понял, его подбили, но он сумел сначала где-то сесть, подлатать самолет и после этого добраться до аэродрома. Значит, он получил все, что нужно, поднялся и улетел. А куда он полетел, бог его знает. По-видимому, тоже в Старо-Константинов, там же был сильнейший аэроузел. А эти все остались – охрана и прочие.

На второй день, даже нет, на третий, отец говорит: «Баки сожгли!» Утром он менял караул на аэродроме, а там лес примерно в 800 метрах от взлетки. Из леса по бакам дали пару пулеметных очередей, они и вспыхнули… Вот почему я считаю, что там был именно десант. Когда баки полыхнули, отец сразу звонить – связи нет. Провода обрезали! На такой случай у него был приказ – если не будет связи и командования, все ценное уничтожить и двигаться на Шепетовку. Значит, баки горят, склады горят. Те, кто из соседних сел и жил рядом – всего 18 человек, ушли по домам. С отцом на казарменном положении осталось 12 человек. Они собрали кое-какие продукты, оружие, что у них было, и поехали на полуторке в сторону Шепетовки. Там надо было проезжать через лесок. Только сунулись туда – их тут же обстреляли парашютисты. Машина загорелась, все повыскакивали из машины. Что характерно, никто не был убит – немцы в основном стреляли по мотору. Значит, они поначалу драпанули в лес. А дальше куда? Решили идти до Шепетовки.

Прошли 20 километров – стоит шлагбаум, примитивный пост, машина: «Куда? Кто такие?» – «С аэродрома». – «Все, эвакуации нет. Все поезда ушли. Возвращайтесь обратно».

А куда им возвращаться? Вот тут уже кто куда. Отец решил вернуться домой. С ним пришло еще несколько человек из тех, что были не из местных.


– В Шепетовке на каком языке говорили?

– Да кто как, и украинский, и русский. В семье разговаривали… Ну, в общем, использовали такие слова, как удобно.


– Сильные шли бои в 41-м году?

– Возле нас? Нет. Но что характерно, когда председатель сказал о войне, то уже примерно в это время стал слышен характерный гул. Рядом, в двух километрах от нас есть село Лютерка, через которое шла так называемая военная дорога. Она хотя и не имела твердого покрытия, но всегда поддерживалась в хорошем состоянии. По ней от Изяслава до польской границы всего 18 километров. Вот этой дорогой наши воинские части из Изяслава двигались в сторону границы целые сутки. Мы побежали туда посмотреть. Кавалерия, упряжки с орудиями, машины нескончаемой колонной двигаются в сторону запада. Потом вдруг все затихло. Через некоторое время снова загудело – бои шли еще там, на западе. Прошло, может быть, дня два. Мы с отцом сидели дома. Он вдруг говорит: «Пойдем, что ли, клевер отвезем». Подошли к куче клевера – его собрали уже, оставалось только вывезти, – «разгорнули»… А там лежат: шинель, винтовка, противогаз. Вторая, третья куча – и так вот, значит, что ни куча, то какое-нибудь военное добро. Солдаты все покидали. Их разбили на границе, и они разбежались кто куда.

5 июля немцы без боя заняли Изяславль, потому что все части Красной Армии уже отошли. Через наше село прошла небольшая группа немцев. Мы тогда собрались на колхозном дворе. Мы – это все те, кто остался, кого не мобилизовали. И вот, значит, 5-го числа слышим гул со стороны запада – идут машины. Появляется колонна, впереди едут два мотоцикла. Не останавливаясь, проскакивают дальше. Во двор заезжает грузовая машина на гусеничном ходу. Сзади – гусеницы, спереди – резиновые колеса. В ней полно немцев, может быть, человек 20 сидят. Подъехали к нашим мужикам. Ну и мы, пацаны, конечно же, тут. Нам же все интересно! Один из немцев обращается на ломаном языке: «Сольдат есть?» – «Нет». – «Гут, гут».

Вот примерно так я встретился с немцами. И все это еще не предвещало никакой беды. Потом, примерно недельки через две появился в селе длинный такой немец, комендант. Звали его Вилли. Приехал в село, давай собирать людей – будем, значит, старосту выбирать. Перебирают одного, второго, третьего. Стараются, чтобы кандидаты были настроены против советской власти и с желанием быть старостой. А у нас в селе был один тракторист, Колотюк Петр. Порядочный, хороший мужик, здоровый такой. И вот его сосед говорит: «Давайте Колотюка выберем!» А Колотюк сразу вскинулся: «Да куда? Я неграмотный!» – «Нет, будешь, будешь!» – «Почему именно я?» – «Все, подходишь. Давай».

Выбрали, проголосовали. Немец стоит довольный, ухмыляется. Рядом с ним три полицая… Начали разглагольствовать, что мы теперь есть власть в вашем селе. И будет теперь комендатура вместо управы. Будем контактировать. И чтоб из колхоза ничего не тащить. Если что-то пропадет, полетит голова старосты. Но нужно сказать о Колотюке, что он такой был мужик… вреда не причинял людям. Понимаете?


– А те трое полицаев, откуда они были?

– Они были русские, еще перед войной демобилизовавшиеся из армии. Не помню, то ли в Центральную Россию не хотели возвращаться, то ли некуда им было ехать, и поэтому они остались. Позже они сбежали из полиции в партизаны, еще перед этим жили в селе около года, где-то так. И никто их не выдавал. А когда организовали полицию, в селе стали часто появляться с проверкой. 12 человек полицаев ежедневно объезжали ближайшие пять сел.

Вот примерно так прошла осень 41-го года, за ней – зима. А весной 42-го с соседнего села Лютерки к нам пришел мой двоюродный брат, 21-го года рождения. И начал как-то странно говорить, туда-сюда, сюда-туда и вдруг: «Дядя Никанор, надо идти в партизаны!» Выясняется, что он уже имеет связь с партизанским отрядом. Теперь я хочу подойти к этому, как у нас вся эта партизанщина началась.

Летом 41-го в селе Стриганы Славутского района учитель Одуха Антон Захарович организовал подпольную группу, примерно пять-шесть человек, и они уже в августе 41-го подорвали первый эшелон Шепетовка – Славутов. В августе! Немцы даже не проводили разбирательства. Они не знали кто, как и что. Понимаете? Может, потому что в окружении оставалось еще много наших войск. Я помню, как «окруженцы» шли, шли и шли… В одиночку, группами. Так вот, в эту группу, когда их стало уже немного больше, привели одного старшину, звали которого очень просто – Алексей Иванов. В Славуте немцы устроили лагерь для военнопленных, а этот парняга удрал оттуда. Сам он танкист, но неплохо разбирался в подрывном деле. И вот он, значит, придумал самодельную мину. Первый паровоз пошел…

Но немцы уже столкнулись с подрывами и приняли меры – пустили вперед две пустые платформы. Понятное дело, как платформа на мину наедет, подрывается, а паровоз с составом остается целый. Тогда он что придумал: к мине, а мин на полях осталось очень много, приспособил шомпол от трехлинейки. И вот этот шомпол будет торчать между шпалами. Ты думаешь, машинист заметит его? Да мало ли что там торчит? Первые платформы проходят спокойно, не задевая его. А вот когда доходит дело до паровоза… У него посадка ниже, чем у платформ, поэтому он шомпол задевает, взрыватель срабатывает, и паровоз летит к чертовой матери. Таким способом у них дело неплохо пошло, а потом и другие начали пользоваться.

Второй серьезной операцией группы стал подрыв спиртзавода. Ущерб составил порядка 30 тысяч литров спирта, а сам завод восстановлению не подлежал. К лету 42-го группа выросла до 100 человек, по существу став партизанским отрядом. С 1942 года отец уже был в партизанах, а я еще оставался дома. Бывало, он ночью придет, переоденется и уходит. А весной 43-го снова появился мой двоюродный брат: «Слушай, Павло, будешь теперь у меня связным. Твой первый источник – сын старосты нашего села, Колотюк Алексей Петрович. Второй источник – село Мокрец, полицейская комендатура, сын полицая Полищук Алексей Зиновьевич. У них будешь кое-что брать, и то, что они тебе дадут, будешь приносить мне. И упаси тебя бог, чтоб они узнали друг про друга. Ты понял меня?» Получалось неплохо: один – сын старосты, знает, что делается в районе: будут ли скот забирать или людей вывозить в Германию. Второй крутится в комендатуре, знает, где облавы, засады, кого разыскивают. Что примечательно, их отцы даже не подозревали. К двоюродному брату я ходил свободно. У него не сгибалась нога, поэтому его не взяли в армию, и он был на легальном положении.

Брат тоже не сразу в отряд носил, а передавал через кого-то. Но знаю точно, он был при штабе соединения. Вообще, в соединении было более 30 отрядов, и каждый отряд имел свои источники.

Один раз он дал мне задание сходить на продовольственные склады. В новом городе возле маслозавода сохранились три длинных продовольственных склада. Они там были еще при советской власти. Немцы тоже не стали ничего менять. Взрослый не мог там просто так болтаться, охрана могла заподозрить. Пацан же в любом месте пройдет. Нужно было выяснить, когда охрана меняется, сколько часовых и так далее. Я ему еще тогда сказал: «Как я тебе время узнаю? У меня и часов-то нет». Он мне дает немецкие штампованные часы: «Вот засекай, когда меняются. Сколько раз меняются, как долго стоят». Я где-то дня три подряд туда ходил, болтался возле этого маслозавода.

Просто ходил с сумкой на спине. Была у меня такая торба из сурового полотна. Немцы на пацанов не обращали никакого внимания. И потом, я ведь под самый склад не лез – кругом ходил. Склады длиной около 20 метров, по периметру обнесены проволокой. С двух сторон на каждом из них стояло по два часовых. Через каждые три часа они менялись. Я это все зафиксировал и запомнил. Писать опасно, вдруг попадешься… Хотя, было дело, пару раз таскал и какие-то записки. В подкладочку торбы зашиваешь и вперед. И еще сказали обратить внимание, есть ли вообще на складах масло и сколько его, ну, хотя бы примерно. Я это как решил? Привозит дядька молока, сдает немцам. Я, значит, к нему: «Дядько, а де они масло хранят?» – «Та вот же-ш оно». Смотрю – точно! Навес, под ним большая яма, и вся забита льдом. Ледник! Холодильников же тогда не было. Рядом со складами протекает река Горынь. Всю зиму с нее таскали лед и этим льдом обкладывали масло. Ага, есть. Все запомнил, описал подробно брату. А в декабре месяце, когда мороз сковал реку, ночью на другом берегу появились партизаны. Они доехали на подводах до этого старого города, перешли реку по льду, сняли охрану, перетащили на другой берег масла, сколько смогли забрать, и исчезли.


– А где они базировались?

– Славутские, шепетовские леса. Основная база партизанского соединения была в селе Стриганы. А до этого сидели в 23-м квартале лесного массива, примерно пять километров в глубь леса. Немцы, конечно, туда тоже наведывались. Когда эшелоны стали массово лететь под откос, последовал большой прочес с привлечением войск СС. Большого эффекта не было, потому что, пока они идут, партизан их ждать не будет. В общем, их цель была очевидна, и успеха немцы не имели. Но они отквитались на подполье в Шепетовке и Славуте. Славутским подпольем руководил главврач лагеря Михайлов. Не человек – глыба! Около 800 человек отправил в партизанские отряды. Любыми средствами: умер, не умер, инвалидность, родственники немцы, тиф и так далее. Что он только не придумывал… Но нашелся и на него предатель. Гестапо подослало провокатора, тот Михайлова выдал, и врача повесили. Не только его, много еще кого казнили. В одном только Изяславе казнили более 40 подпольщиков. Наши немного позже рассчитались – вычислили предателей. Разведка сработала неплохо.


– Когда отец приходил домой, ничего не рассказывал?

– Отец был простым партизаном, да еще и в годах. Поскольку он 1904 года рождения, его поставили в продовольственную группу. Основной его задачей была организация вывоза имущества с взорванных эшелонов. В них регулярно попадалось продовольствие – многие отряды за счет этого и жили. Людей, конечно же, никто не грабил.


– В каком году вы попали в партизанский отряд?

– Осенью 43-го. Когда наше село сожгли каратели. Я, мать и братишка, 1938 года рождения, перебрались в село Мокрец.


– А жителей они не тронули?

– Ну, как не тронули? Шесть человек убили. Как только эсэсовцы начали палить село, люди по цепочке передали: «Тикайте, потому что серьезно взялись…» Нас предупредил мамин брат. Он был 1895 года рождения, участник империалистической войны. Так он прибежал и закричал: «Тикайте! Тикайте быстро!» Мать выпустила скот: корову, двух свиней… Живность прятали, чтобы полицаи не искали. Был даже издан специальный приказ, в котором населению запрещалось колоть или резать домашнюю скотину. Так люди удумали скотину душить! Есть целая история, как свиней душили… В общем, мать говорит: «Бери корову на поводок и шуруй в Мокрец». Я выскочил в валенках, а как раз распутица, слякоть. Надо было мне сапоги одеть. Выскочил, погнал корову. Мать собрала что под руку попалось и с братишкой следом за мной. В чем были, в том и остались – все сгорело… Из 410 дворов нашего села сгорели почти все, остался только один, и то, потому что был кирпичный да под жестью. Старичок, хозяин дома, рассказывал, что пришел немец, облил соляркой окна и двери, затем стал поджигать. Когда столярка загорелась, он пошел к другому дому. А старичок, в это время прятавшийся за сараем, вышел и потушил. Немец пошел обратно, видит – не горит. Опять облил соляркой, опять поджег. В этот раз ушел не сразу – двери и окна сгорели, но остальное дед загасил. В том доме, пока все не построились, был сельский совет.

Мы пришли в Мокрец, к брату отца. А у них в селе стоял штаб партизанского отряда. Мало того, партизаны уже несколько месяцев готовились к штурму Изяслава. Мы поселились у соседей дяди. Тут же появляется двоюродный брат: «Собирайся, Павло. Пойдешь со мной в штаб». Привел меня к начальнику штаба, им был секретарь подпольного обкома партии Алексеенко, и представляет: «Вот это мой связной. Сейчас в нем уже надобности нет, потому что Колотюк и Полищук уже в отряде. Они ему передавали сведения». Тот записал что-то: «Ну, что? Добре, вы будете эвакуированы в лес, на базу в 23-й квартал. Здесь будут бои». Мне запомнилось, что у Алексеенко был шикарный полушубок. А рубашку носил коверкотовую, стального серого цвета. Ремень со звездочкой, пистолет. Серьезный был мужик. Крепкий, небольшого роста.

Как-то в декабре я на санях поехал к дядьке взять кое-каких продуктов. У него во дворе было полно оседланных лошадей. Вылез из саней, дал лошади сена, вдруг выходит паренек, примерно такой же, как и я, может, немножко ниже ростом. Но в портупее и с кавалерийским карабином на плече. Обращается ко мне: «Де ты брав сино?» – «А вон, в этом сарае. Там…» – «То я возьму». – «Бери». – «Як тебе звать?» – «Павло». – «А меня Валя».

Это был Валя Котик. Он уже был ординарцем у командира отряда Музалева, будущего Героя Советского Союза. Они приехали на совещание – шла подготовка к штурму Изяслава, собирали всех командиров. Валя, три человека охраны, сам Музалев. Так мы с ним познакомились. Целый день общались, даже кушали вместе.

(Валентин Котик – один из наиболее ярких и известных представителей официального пантеона пионеров-героев периода ВОВ. Родился 11 февраля 1930 года в селе Хмелевка Шепетовского района в крестьянской семье. К началу войны перешел в шестой класс. С первых дней войны начал бороться с немецкими оккупантами. Осенью 1941 года вместе с товарищами убил главу полевой жандармерии близ города Шепетовки, швырнув гранату в машину. С 1942 года принимал активное участие в партизанском движении на территории Украины. Сначала был связным шепетовской подпольной организации, затем участвовал в боях. С августа 1943 года – в партизанском отряде имени Кармелюка под командованием И. А. Музалева. Был дважды ранен. Также внес свой вклад в подрыв шести железнодорожных эшелонов и склада. 29 октября 1943 года, будучи в дозоре, заметил карателей. Убив офицера, поднял тревогу; благодаря его действиям партизаны успели дать отпор врагу.

16 февраля 1944 года был смертельно ранен в бою за город Изяслав и на следующий день скончался. Похоронен в центре парка города Шепетовки. В 1958 году В. Котику посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.)

Нормальный паренек, без какого-либо высокомерия или еще чего. Ну, вооружен… Так я тоже с «наганом» ходил. Мне этот «наган» брат дал, и я с ним до 48-го года не расставался. Второй раз мы с Валей встретились во время штурма Изяслава. Мы, пацаны, и старшие мужички, на санях отвозили раненых с Изяслава в село Стриганы. Собрали примерно дюжину саней. Один раз отвезли с утра, поехали за следующей партией. У меня санки небольшие, в них умещалось четыре человека. Пока ехал, рассмотрел раненых: кто в ногу – пулей, кто в живот – осколком.

В третий раз двинулись уже после полудня. В пекло мы не лезли, раненых привозили к эвакопункту на повозке. В городе снег уже растаял, санками эвакуировать стало невозможно. Это было 16 февраля 1944 года. Посадили еще одну партию раненых и поехали. Отъехали примерно километра полтора, вдруг сзади на полном ходу догоняют два всадника. «Валка» остановилась, один из них едет вдоль саней: «Где Валик? Кто видел Валю Котика?» Идет по саням, по саням… А я не знал, что он в третьих санях от меня. Мы повставали с подвод, подходим, всадник склонился над раненым: «Валя, ты как?» Тот лежит бледный, живот разорван осколком снаряда. Чуть голову приподнял, опустил и умер… Тут же, прямо у него на глазах! Всадник стоит, плачет, то был Музалев. И мы уже все вокруг плачем… Махнул рукой: «Ну, все, езжай!» Отвезли их в Стриганов. Там Валю похоронили, потом, через некоторое время перезахоронили в Шепетовке. Вот так я, можно сказать, соприкоснулся с легендой…

Ну, а дальше что. Когда Изяслав взяли и пришли наши войска, стали расформировывать отряды партизан: кого в армию, кого в советские партийные органы, кого-то в НКВД, МВД и так далее. А моего брата уже некуда было распределять, он погиб при штурме Изяслава…

Еще интересный момент. Мой источник, Колотюк Алексей Петрович, сын старосты, был направлен в органы НКВД Тернопольской области. Сына полицая, Полищука Алексея – в армию на фронт. А мне вручили справку-предписание: «Такой-то, такой-то находился с такого-то по такое-то время в партизанском отряде в качестве такого-то. Направляется для дальнейшего прохождения службы в органы НКВД Каменец-Подольской области. Явиться такого-то числа туда-то… Командир отряда Одуха, начальник штаба Алексеенко».


Конончук Павел Никанорович


В марте мне исполнялось 16 лет, и в конце сентября я должен был явиться для прохождения службы. А до этого целое лето пробыл дома: строил хату, возил лес, тесал бревна, пилил. Боже мой, досталось… Что такое пацану в 16 лет строить дом? И все сам, никто не поможет. Муки страшные…

По осени поехал в областное управление. Они посмотрели, вручили какие-то бумажки, направили в Изяславское районное отделение НКВД. Пришел, отдал все начальнику. Тот кивнул: «Хорошо, сейчас формируется «пожарная» команда. Иди туда. Ты уже будешь шестой. Потом решим, что с вами делать». Через несколько дней все шестеро получили обмундирование внутренних войск. Еще пару дней побыли, приезжает один капитан: «Ребята, давайте в отдел, получайте оружие. Поедете со мной. Есть дело». Оказался капитан из СМЕРШа. Ему нужно было сколотить группу быстрого реагирования. А людей катастрофически не хватало, поэтому брали с бору по сосенке. На тот момент нас собралось уже восемь человек. Включили всех. Так просто началась наша служба.

Группа состояла из 25 бойцов, то был 4-й отдельный взвод СМЕРШа. Помню, что кроме того капитана, с фамилией Аристов, еще был командир взвода, лейтенант. Раздали оружие: автоматы ППШ, винтовки. Я получил ППС. Ну, и тут же получили первое задание – капитану сообщили, что в каком-то селе появилась банда или еще что-то вроде этого. По-моему, это были мародеры. Это Хмельницкая область, октябрь и ноябрь.

Один раз в декабре месяце капитан нас поднял по тревоге. Двинулись на повозках в село Каменка, что в 11 километрах от Изяслава. Приехали в село, встречает нас безрукий председатель. Начинает описывать ситуацию: «Банда. Зарезан бык. Ограблен колхозный склад и магазин. Люди рассказывают, что некоторые были в немецкой форме, некоторые с «трезубами». Пойди, разберись! Немцы с оуновцами? Соединились, потому что некуда деваться? Короче говоря, все погрузили на подводу и уехали в лес.

Ну, и мы, значит, рванули по горячим следам в ту же сторону. Повозки углубились в лес, наверное, на километр. Уже рассвет начался, и тут я его увидел за сосной. Этого бандита в немецкой форме. Сволочь! Я только заметил, хотел уже стрелять, но он опередил меня, дал очередь с автомата. Мне сюда, в левую ногу… Еще чуть выше, повредил бы яички. И еще гранату бросает! Колотушка, длинная такая, с деревянной ручкой. Я упал, выставил впереди себя автомат…

Граната взорвалась в полутора метрах от меня. Мне задело голову осколками и контузило. Но если бы остался стоять, точно погиб. Вокруг шла стрельба. Я потерял сознание…

Ребята начали их бить. В итоге настреляли 11 человек. Сколько удрало, мне неизвестно. А среди нас только один раненый – я. Положили меня на подводу, привезли в районную больницу. Мест нет, больница вся забита, положили в коридоре. На второй день перенесли в палату, где я и пришел в сознание. Но это оказалось тифозное отделение, и меня там еще угораздило заразиться тифом. Из четырнадцати человек тифозных нас выжило всего трое. Всех остальных прибрал тиф…

В больнице я провалялся с декабря по февраль, и только в конце февраля меня выписали. Тиф перенес тяжело – еле стоял на ногах. Немного пришел в себя только через две недели. Лысый был, как бубен, – все волосы повылазили. И еще на мне шевелилось море вшей. Но хочу сказать о медиках. Люди тогда душу отдавали, день и ночь сидели над больными.

Хотели меня комиссовать, уже и документы подготовили. Да лежал со мной сибиряк – один из тех троих, кто выжил. Так он сказал: «Сынок, и что ты будешь делать? Влепят тебе 2-ю группу, и будешь получать 37 рублей. А так, может, пойдешь служить да человеком станешь. Удирай отсюда, только захвати с собой документы».

История болезни лежала у главного врача. Я начал умолять сестричку: «Хочу удрать, чтобы меня не комиссовали. Служить дальше буду». – «Так меня с работы выгонят, а то и судить будут, если я отдам документы». – «Ты меня только в кабинет пусти и закрой там. А я через окно вылезу. Сделаю так, будто бы через окно залез. А как уж там открыл шпингалет – это мое дело. Ты тут будешь ни при делах».

В общем, забрал эту историю болезни. А там уже вся жизнь моя решена. Только ждали из области военного врача, главу комиссии, чтоб он подписал. И прямо с этими бумагами пришел к себе во взвод. Капитан обрадовался:

– Ну что? Как ты?

– Удрал.

– Как удрал?

– Да так и удрал…

– Тебя же искать будут!

– Да, ну и что? Я ничего плохого не сделал.

– А знаешь что? Я тебя утром отправлю в одно место. Бегать, прочесывать там не нужно. Там кое-кого нужно дожидаться. Ребята тебе все объяснят.

В общем, в засаде я просидел около двух недель. За это время два раза присылали посыльного, чтобы меня возвратить. Капитан сначала отнекивался. Потом дали ему срок к исполнению, но он по-прежнему гнул свое… Потом все так стремительно закрутилось, и уже из Изяслава мы перебрались на запад, сюда, к бандитам. А потом… Нет, это нельзя, не могу все рассказать, потому что это ж оуновцы. Теперь их власть. Понимаете?


– Давайте сделаем так: вы расскажете, я запишу. А потом отредактируете… Они, к примеру, рассказывают обо всем совершенно свободно.

– Понятное дело. Они теперь на коне.


– Мы остановились на том, как вы вернулись во взвод.

В Изяславе быстро порядок навели. А вот эти северо-западные районы и села… Там было неспокойно. И на юго-западе, ближе к Тернопольской области, происходили нападения. Взвод стоял там в одном селе в Лановецком районе. В открытые бои с оуновцами мы не встревали. Ты должен понимать, задача СМЕРШа – выявление шпионов, агентуры и всех тех, кого оставили немцы после своего ухода. Всяких тогда хватало: кто легализовался, кто пошел в народ, а кое-кто пошел в банду. Как только «бандбоевку» внутренние войска уничтожат или кого-то возьмут живым, наш СМЕРШ уже тут как тут, начинает фильтровать. Очень много было тогда агентуры – школы их готовили пачками. Однако бывало и так, что нам тоже приходилось ввязываться в бои. Так получилось в одном селе.

Начальство получило по своим каналам информацию, и в селе устроили засаду. Людей расположили полукругом и стали ждать. Ну а мы, как говорится, сбоку, на подхвате. Но оказалось, что группировка пришла более крупная, чем ожидалось – в село вошло более тридцати человек. А внутренних войск всего 16 штыков во главе с лейтенантом и оперуполномоченным НКГБ. Мы находились в том же селе, только на окраине. Слышим – завязался бой. Стрельба усилилась. Потом чувствуем – что-то не так. Прибегает от них вестовой с просьбой о помощи. Вот тут пришел и наш черед. Когда мы подключились, бой шел на полную катушку: погиб один солдат внутренних войск, двоих ранило, легко зацепило оперуполномоченного. Оуновцы сначала упорно отстреливались. Поступила команда замкнуть кольцо вокруг села, чтобы никто не ушел. Они заметались. Дело было ночью. Смотришь – силуэт бежит и во все стороны из автомата сечет. Знаешь, как они делали, гады? Разувались «на босяка», чтобы легко бежать. Колупались мы в этом селе всю ночь – добивали остатки банды. Утром насчитали 16 трупов, остальные ушли. Двух человек взяли живыми, но они оказались непричастны. Это были местные жители из соседних сел, насильно взятые оуновцами в банду. Начали разбираться с оружием. Там и автоматы, и винтовки, карабины… В основном все, конечно, советского производства. Но попадались и немецкие образцы. У многих имелись пистолеты. Возраст погибших – до тридцати лет.


Конончук Павел Никанорович


В 48-м году мы продвинулись дальше в глубь Тернопольской области, в Жидачевский район. Под конец 1948 года меня перевели во Львов. Я тогда уже был в звании сержанта. В 47-м году СМЕРШ расформировали, все передали в органы МГБ. У нас был 12-й полк 5-й дивизии войск НКВД.


– Опишите Львов 48-го года.

– В самом Львове случаи убийства были рядовым явлением, на улицах нередко валялись трупы. Но если в 45-м на Хмельничине в основном фигурировали всякие бандитские группы, мародеры, дезертиры и уголовники, то в Львове уже был чистой воды национализм, и причем явный.


– Что помните по амнистиям? Как на них реагировали националисты?

– По-моему, их было несколько. Вышел указ в 45-м году, потом в 47-м вышел указ правительства о сдаче с повинной. Им обещали, что не будут судить, допрашивать и вообще оставят в покое. Надо сказать, очень много пришло народу в районные отделы МГБ. Бывали случаи сдачи в самом Львове в управлении МГБ. Но не обходилось и без курьезов.

В Жидачевском районе из леса вышла сдаваться крупная банда. Зашли в село… А в райотделе сидят начальник, его зам и прочие. Вдруг крик: «Тревога! В селе банда с оружием!» Время тогда было непростое, в каждом отделе МГБ из окон торчали пулеметы. Конечно, начали стрелять. А те кричат: «Не стреляйте, бо мы пришли сдаваться». Ты подумай, двадцать человек. Это ж целая группировка! Ну, вроде ничего. Они сдались, их приняли, документально оформили сдачу оружия. Кто был местный, тот сразу пошел домой. Кто боялся, мог выбрать любое место жительства, кроме Киева, Одессы, Харькова и других центральных городов. Очень многие уехали на Донбасс и в Днепропетровск.

Так что перелом наступил в 1947 году. Если до 47-го они действовали еще довольно активно, то потом становилось все тише, тише… А после они уже стали по пять-шесть человек сидеть в «схронах».

(Из донесения генерал-лейтенанта НКВД УССР А.В. Леонтьева генерал-полковнику С.Н. Круглову о проведении операций по ликвидации воинских формирований ОУН-УПА в первом полугодии 1945 г. за номером 35/1/810: «За первое полугодие 1945 г. на территории западных областей Украинской ССР явилось с повинной 25 868 человек, убито бандитов – 34 210…» – Прим. ред.)


– Вам приходилось ликвидировать «схроны»?

– Бывало не раз. Ничего особенно красочного. Или застрелятся, или подорвутся…


– Как вы их выкуривали из землянок?

– Они сами выбегали. Которые не выбегали, тогда им туда пару гранат кинут, и все на этом… Но в основном они сами себя уничтожали. У них была такая мода: выскакивают и в разные стороны, как зайцы. Вдруг кому-то повезет.

В 54-м я участвовал в ликвидации последней «боевки» на территории Подкаменьского района. А в 56-м уничтожили вообще последнюю, на моей памяти, «боевку». В ней было три человека. Они засели в Карпатах, и что-то долго их не было. Ждали-ждали, потом решили выковыривать…


Медянкин Иван Матвеевич


У меня к тебе просьба. Хочу, чтобы вы как-то воскресили одну вещь. Сейчас я тебе покажу это. Был у меня очень хороший товарищ – Медянкин Иван Матвеевич, 1924 года рождения. Его убили 15 марта 1950 года. Сволочи…

Он был участковым уполномоченным в селе Орихивчик (Бродовський район, Львовская область). Утром позвонил председатель сельского совета, сообщил, что в селе лежит труп. Но не сказал чей. Выехала опергруппа. Медянкин…

В то время при каждом селе были созданы группы общественного порядка, которые формировались из так называемых «истребков». И вот двое таких «истребков», старший группы и один из его подчиненных, от бандитов получили задание – убить участкового. Что характерно, один из них, сволочь, всю войну провоевал. Сержантом вернулся, имел награды и связался с бандой. Они пришли к нему в караульное помещение. Уже было 11 часов вечера. Повели его ужинать. Он же им доверял, везде ходил с ними. Суки! Сзади его, прямо с винтовки, в сердце. Партбилет пробило, удостоверение… Он упал, а выстрел слышала хозяйка, она потом нам и рассказывала, закричал на них: «Ребята, да что ж вы делаете?!» А они ему второй выстрел в челюсть – пуля выскочила через висок…

После того как убили Медянкина, сбежали в лес. Но банда их не приняла. Им сказали: «Убейте еще одного участкового в другом селе, тогда поглядим».


Похороны И. М. Медянкина


Я этими суками сам занимался лично. Через две недели зажали их в деревянном сарае у одного дядьки на чердаке. Участковому дали сигнал, что на чердак влезли два незнакомых человека. Тот быстренько сообщил в опергруппу. Мы тут же на машине приехали, обложили. Открываем дверь – тишина. Собаковод прошел под стенкой. Открыл следующую дверь, пустил собаку. Собака заблажила: «А-ву-ву-ву». Они начали стрелять по собаке. У тех «истребков» была штатная винтовка, ППШ Медянкина и его пистолет. Обоих положили прямо через стенку – чего там, одни доски… Два солдата подскочили и с автоматов врезали на звук выстрелов. Наверху сразу все заглохло. Лестницу приставили, снова собака пошла вперед… Слышим – «р-р-р-р», она их там рвет. Уже и выстрелов нет, и кровь сверху начала капать…


У гроба И.М. Медянкина


Ваню Медянкина похоронили возле села Подкамень Бродовского района. Просил я начальника райотдела: «Сделайте ему хоть какой-то обелиск!» Так никто и не сделал. То, что мы тогда успели, положили плиту и высекли: «Медянкин И. М. погиб от рук бандитов ОУН», так и осталось. Но надпись про ОУН уже сегодняшние националисты сбили, чтобы не видно было.

Пусть хотя бы через вас о нем вспомнят. Хоть одна живая душа! Была у него сестра в Москве, она на похороны приезжала. Жива ли сейчас, трудно сказать. Я писал на его родину, в село Суркино, в школу, никто не ответил.


– Бывшие оуновцы оценивают бойцов истребительных отрядов, мягко сказать, скептически. Что вы можете сказать о них?

– С этими «истребками» – целое дело. Вот что такое истребительный отряд? Дай бог, если он наполовину состоит из бывших бандитов. А если целиком? И это было обычной практикой. Но опять же, и здесь могли быть исключения. На территории Львовской области есть такое село Стоянов. В нем подобралась настолько мощная истребительная группа, что она 15 раз смогла отбиться, когда оуновцы нападали на село. Причем целью нападения была именно сама группа. Но по большому счету все эти «истребки» – полная фигня. Они же все местные, друг друга знают. Слышишь что-нибудь типа: «Ты дывысь там, Славку не стреляй!» Хоть стой, хоть падай… Они все были под контролем.


Комсорги райотделов МВД-МГБ. Львов, март 1950 года


(Письмо начальника ГУББ НКВД СССР А.М. Леонтьева B.C. Рясному о случаях измены в рядах истребительных батальонов.

№ 35/6/37

Народному комиссару внутренних дел УССР комиссару госбезопасности 3-го ранга тов. Рясному

Во второй половине 1944 г. имело место несколько случаев измены и предательства со стороны личного состава истребительных батальонов и групп содействия западных областей Украины.

Нам известны следующие факты:

1. 8 августа боец истребительного батальона Межиричского района Ровенской области ПОПОВИЧ, 1925 года рождения, украинец, находясь на службе, убил бойца РАЗУМОВИЧА, 1924 года рождения, поляка, забрал оружие и боеприпасы и ушел в банду.

2. 28 октября ушли в банду 11 членов группы содействия села Назевилов Надворнянского района Станиславской области. Изменники унесли с собой один ручной пулемет и 11 винтовок.

3. 9 декабря состоящий в истребительном батальоне Сарненского района Ровенской области изменник ОЛЕЩУК убил часового и бросил гранату в землянку, где отдыхали бойцы истребительного батальона, в результате чего 2 бойца были убиты и 9 ранено, забрал ручной пулемет и ушел в банду.

4. 12 декабря ушли в банду 4 изменника из состава истребительного батальона Славского района Дрогобычской области.

5. 25 декабря бойцы истребительного батальона Тлумачского района Станиславской области КРИЛИК и РЕШЕТНИК передали бандитам важный пакет.

КРИЛИК оказался оуновским разведчиком, проникшим в истребительный батальон со специальными заданиями.

Такое положение свидетельствует о поверхностном отношении ряда районных органов НКВД к отбору людей и отсутствии работы по проверке и изучению личного состава истребительных батальонов и групп содействия.

Прошу принять необходимые меры к изучению личного состава истребительных батальонов и групп содействия и более тщательному отбору новых людей, зачисляемых в местные формирования.

Начальник ГУББ НКВД СССР

Комиссар госбезопасности 3-го ранга А. Леонтьев


– Среди националистов попадались девушки и женщины?

– Были, конечно. Прихватили одну – оказалась связной самого Шухевича. Приходила в наш район на встречу с каким-то бандюгой. И в хате у одной бабки ее застукали. Но она сама себя застрелила.


– Вы не боялись по одному ходить в села?

– Боялись, но что было делать?..


– Могу спросить, за что вы получили награды?

– Медаль «Партизан Отечественной войны» II степени получил после расформирования партизанского отряда. Орден Отечественной войны I степени я вместе со всеми получил в 1985 году. А II степени еще в 45-м. Было такое дело, сильно секретное. Даже не знаю, как и быть… нельзя бы рассказывать.


– Все-таки прошло 70 лет. Может, в общих чертах?

– Мы возили в Германию двух немцев, чтобы они увидели Берлин. Я был в конвое, в охране. Оба эсэсовцы, полковники, начальники школ абвера. Я так понял, они выдвинули условие – хотели убедиться, что Берлин пал. А наши посчитали это важным психологическим аспектом. Берлин в огне, Гитлер мертв, капитуляция, вроде как и самой страны-то уже не существует. Получается, оба свободны от данной присяги. Оба упитанные такие, уже в гражданской одежде.

Первого взяли в Изяславе, в лагере для военнопленных. Второго где-то в другом месте, не знаю где. Они друг друга узнали, но делали вид, что незнакомы. Потом, когда одного прихватили покрепче, он сразу указал на своего бывшего начальника. Того тоже быстренько расшифровали, и в СМЕРШе рискнули на такой вот необычный ход с поездкой в Берлин. К нам их привезли два сопровождающих из Главного управления СМЕРШа. Да еще нас три человека сопровождающих. Всем пошили новенькую форму. К нашим штатным ППС получили дополнительное личное оружие – пистолеты ТТ.

В Киев приехали на машине, в Жулянах посадили всех на транспортный самолет. Полетели в сторону Германии и сели недалеко от Берлина, на только что освобожденном полевом аэродроме. Подъехал бронетранспортер. Там все уже было организовано. Никаких вопросов, все быстро, оперативно. Сели в бронетранспортер и поехали в Берлин. А там сплошной ад, как говорится, ни дня, ни ночи… Груды битого кирпича, окна выбиты. Все перемешалось, что-то горит, что-то рвется. По броне как кувалдой молотит. Бронетранспортер только подпрыгивает, швыряет его туда-сюда, а немцы в щели смотровые поглядывают и о чем-то переговариваются. Это было в ночь с 24 на 25 апреля. До центра мы так и не доехали, они что-то обсудили по-немецки между собой и обратились к тому сопровождающему, что был в гражданской одежде. Он дал команду возвращаться. Вот тут уж все вздохнули с облегчением. Не знаю, как у них, у сопровождающих с Главупра, а у нас задача была предельно проста: они погибают – мы погибаем. Мы вляпались – они погибают. В случае непредвиденной ситуации или потери контроля над ней мы имели приказ все подчистить – никто не должен был остаться в живых…

Ну и все, назад, в Киев. Нас на машину, потом на вокзал. Там сели на товарняк и добрались до Изяслава. Вот такая была странная история. За эту поездку каждый из нас получил по ордену Отечественной войны II степени и медаль «За взятие Берлина».


– Вы давали подписку о неразглашении?

– Да ну что там… Те, кто служил во внутренних войсках и в СМЕРШе, у них все было под секретом. Даже случались такие моменты, мне, правда, не довелось, что некоторым нашим ребятам давали вымышленные фамилии. Были у нас такие постарше, которые, как говорится, прошли и Рим и Крым.


– Как сложилась ваша дальнейшая карьера?

– Окончил сельскохозяйственный институт, Черновицкое училище МВД. Но в 1954 году ранней осенью ушел в запас. Стала болеть голова. Сказалась контузия после того ранения. Здоровье стало ухудшаться, и я демобилизовался. Но на этом не окончилось, не отпустили. Пришлось работать. Сохранилась масса агентуры, масса контактов. Те, кто остался, не могли без моей помощи справиться со всем этим. Пришлось бы тогда все законсервировать. Так что проработал в органах до 1975 года.


– Мы говорили с вами об амнистии, о тех, кто поверил и вышел из леса. Таких людей держали под контролем? Составлялись какие-то списки?

– Сейчас это не секрет. Архивы открыты. Над теми, кто пришел с повинной, сохранялся негласный контроль вплоть до развала советской власти.


– Может какая-то история тянуться из прошлого?

– Понимаю ваш вопрос. Нет, мне не угрожали. Так, зло пошутят: «Вон энкавэдист идет». Что-то такое, не более того.


Конончук Павел Никанорович


– Сейчас кого-то из ОУН-УПА встречаете?

– Мало кто дожил до сегодняшних дней. Есть, правда, здесь один «товарищ» – Олесь Гуменюк. Он сейчас председательствует в братстве УПА Львовской области. Ему тоже было 17 лет, когда он ушел в УПА. (Олесь Гуменюк. С 1943 по 1945 год служил в дивизии СС «Галичина». – Прим. ред.) Когда «Галичине» «навтыкали» в 44-м, он там же под Бродами попался, и его посадили. Так ведь клялся-божился, что насильно забрали. Поверили, «поблажливо» дали 10 лет. Он, правда, их честно отсидел. После того как вышел, как-то умудрился попасть в Пустомытовский район. Работал там завскладом сельхозтехники. Мы с ним встречались, я его знаю давно. Но тогда он был тише воды ниже травы. Обычный человек. Даже выполнял задания райкома, писал лозунги к праздникам. В тюрьме научился их писать.

Зато теперь, когда с приходом «демократов» начался весь этот развал, он стал этим «керивником» (главой, руководителем) УПА Львовской области. Выступает, кричит: «Я сознательно и добровольно пошел!» Сейчас есть определенная сложность, конечно. Власти их признают, а нас нет.

Вот такой тебе от меня рассказ. Не дюже интересно получилось, ну да что смог. Все у меня в голове уже перепуталось. Если что напутал, пусть читатель не держит зла. Дают себя знать возраст и контузия. Понимаешь, все это надо вспоминать и вспоминать, это же масса фактов. Всего не упомнишь. Очень тебя прошу, напиши про Медянкина Ивана Матвеевича. Пусть знают в Пензенской области, Наровчатском районе, в селе Суркино, что его помнят здесь…


Лысык Степан Васильевич

Интервью: Станислав Смоляков

24 сентября 2013 года. Западная Украина. Село Л*** Дрогобычский район

В комсомольской организации я с 1944 года, в партии с 1952-го. Я был першим (первым) секретарем одной из перших комсомольских организаций в селах М***го района. Меня по окончании семи классов выбрали. В 1946 году стал завотделом в райкоме комсомола. А бандеровщина тогда вокруг гуляла…

(Для справки:

г. Дрогобыч, 20 ноября 1944 г.


Совершенно секретно. Дрогобычский район:

7-го ноября группа оперативных работников НКВД Дрогобычского района, в количестве 4-х человек, проводила операцию по вылавливанию бандеровцев в селе Воля-Якубова, которых было 20 человек, причем 8 находилось в селе, а 12 в лесу возле села. В результате завязавшегося боя был убит оперуполномоченный НКВД тов. Бахтин. Со стороны бандеровцев потерь не было, все ушли в лес. Со стороны НКВД приняты меры.


С.В. Лысык в армии, середина 1950-х годов


Со стороны войсковых частей, дислоцирующихся на территории области погранвойсками, проводится проческа лесов, полей и болот.

По Камарновскому району только за октябрь месяц проведено 15 операций по вылавливанию бандеровских банд. По сведениям на 2 ноября 1944 г. убито – 30 чел., задержано – 726, из которых 39 передано райвоенкомату. К семьям, в которых находятся в бандеровских отрядах, или дезертирам меры принимаются: за октябрь вывезено 6 семей и два дезертира придаются к суду Военного трибунала.


ВЫВОД: Несмотря на усиление в проведении работы на селе, со стороны сов. партийных работников и работников РВК банды бандеровцев активизируются: расклеивают листовки, совершают террористические акты. По данным НКВД, в области число бандеровских банд увеличилось, и они ставят основной целью истребление сов. партийных работников. И готовят нападение на Журавно, Дубляны.


Необходимо усилить вооруженную борьбу по ликвидации бандеровских банд и репрессивные меры к их семьям.

Начальник политотдела Дрогобычского облвоенкомата

подполковник СУХОИВАНОВ.

Пунктуация и орфография сохранены. – Прим. ред.)


– Вы верующий человек?

– Да, я православный и не униатский. Меня крестили в детстве. В комсомоле я к религии относился нормально, но в церковь не ходил. Особых гонений на церковь не припомню. Их, конечно, закрывали, но сами здания берегли.


– Помните, как жилось здесь до войны?

– А как же. На селе все были равны: евреи, поляки, украинцы. Всех славян называли общим именем «русины». И в документах так значилось, до 1941 года это название сохранялось. Только после войны пошли украинцы. Жили бедно. Вот, к примеру, райцентр наш – асфальта не было вообще, одни проселочные дороги, гравий. Из довоенных хат в нашем селе осталось около ста будинків (домов). А бывали времена, в селе счет их доходил до тысячи. А население! Оно сейчас сократилось зараз (сразу) на 30 %…

В детстве мне мама рассказывала, как во время 1-й Мировой войны через наше село проходила русская армия. Царская армия была дюже богата на хлеб и сахар, солдаты им угощали детей. Что-то большое и теплое навсегда осталось в моей душе от этих маминых рассказов…

В 30-х годах в нашем селе заработала ячейка КПЗУ (Коммунистическая партия Западной Украины), начали действовать подпольщики. Центр КПЗУ находился в Добровлянах. Больше всего в нем було коммунистов от нашего села. Пелехати, Рибчичи, Кобельники – это фамилии наших перших коммунистов. У Пелехатых на повороте до сих пор лежит камень, под ним коммунисты прятали маячки. В селе Г…во был такой же камень. Всего в подполье находилось около тридцати человек из КПЗУ. С 1936 года к нам приходила ленинская газета «Искра», отпечатанная на папиросной бумаге. Мужики собирались и читали ее. Газета приходила через Львов и Проскуров прямо из России.

Украинцев поляки к выборам во власть не подпускали. В 36-м году у нас в сельсовете выбирали в Польский сейм, и наши коммунисты ворвались, разбили выборную урну, раскидали бюллетени… А предводителем у нас был один смелый казак из Дрогобыча, он тогда баллотировался в Верховный сейм Польши. Наши все там разбили, попортили. Польская власть даже прислала сюда своих солдат.


– Рядом с селом поляки-паны жили?

– У нас маетков (имений) не было, а в Медынычах были. В Кернесах целые фольварки имелись. Исчезли они только в 1939 году, когда пришла Красная Армия. Ее встречали коммунисты. В целом народ в селе на это событие отозвался очень хорошо. Пришли не чужие, а свои. Все восприняли это как освобождение от Польши. К нам пришли кавалеристы. Выглядели они очень хорошо. Молодые, подтянутые хлопцы. Вечером появилась гармошка, устроили танцы.


– Какие-то изменения с приходом Красной Армии произошли?

– Резкие изменения стали заметны только после войны. За два года ничего особо сделать не успели. Люди были безграмотные, даже не умели расписываться. Коммунисты Пелехатые в сельсовете организовали самообучение народа, ликвидировали безграмотность. Раз в неделю собирали людей в специально отведенном доме и учили. Начали работать клубы, строили Дом культуры. Открылась кооперация. Но главное то, что народу дали свободу и землю.

Колхозы все восприняли по-разному. У нас, например, в колхоз добровольно пошло 34 семьи. Куркули да богатые не очень-то хотели идти. А беднота восприняла советскую власть дюже добре – она получила землю. Но у нас арестов почти не было, никого не тронули. Куркулей было мало. В Сибирь отправили человек пять, не больше.


– Жалели их односельчане?

– В зависимости от того, кто это был. Были такие, кто нанимал рабочую силу: люди у них работали, а они им платили мизер – вместо денег давали солому или сено, зерна или картошки. Если он не жалел тебя, то зачем ты будешь жалеть его? Поэтому бедняки встречали советскую власть хлебом-солью. В 39-м году в селе насчитывалось тридцать коммунистов. А после войны, как только колхозы «завязались», в парткоме уже числилось больше ста коммунистов.


– Про 1941 год что вспоминается? Когда появились немцы в деревне?

– Сразу скажу, что народ их не принял. А первой у нас в селе ночью появилась их разведка. У нас тут в Б…е в соседнем селе жили немецкие колонисты. Но еще до войны их всех Гитлер забрал в Германию, а поселки остались бесхозными. Запомнилось, что в ту зиму мороз был крепкий, под сорок градусов. Их сажали в Дрогобыче на поезда и отправляли в Германию.

После разведки пришли стрелковые части немцев. Через некоторое время вернулась часть комсомольцев и коммунистов. Не все смогли эвакуироваться на восток. К примеру, семья Хамандяков подводами выехала с красноармейцами куда-то в Винницу. Там они попали в окружение и вернулись назад.

С приходом немцев начали забирать коммунистов и комсомольцев. В этом деле немцам помогали местные националисты. Они же организовали в селе отряд самообороны из десяти человек. Всего у нас в селе расстреляли десять человек. Хамандяков, например, расстреляли в 1943 году в Дрогобыче. Евреев у нас жило пять или шесть фамилий, но все они вовремя убежали. Еще до прихода немцев.


– Как изменилась жизнь с приходом немцев?

– Индивидуальное хозяйство осталось, особых изменений не произошло. Властью стал староста, из местных националистов. В 41-м случился неурожай, начался голод. Организовали «самодопомогу». Но к ней в первую очередь подпускали только лояльных до национализму. Продукты распределяли сначала среди националистов и только потом что-то давали остальным. Кое-кому вообще ничего не досталось. Мне тогда было десять лет, и когда я пришел за самодопомогой, остался только ячмень, смешанный с овсом, – фураж для лошадей. И того давали только по два килограмма на руки. Но мама послала с наказом: «Пойди и достань!» Пришел, смотрю, одни дети стоят в очереди. И когда дело дошло до меня, подхожу… А там сидит за столом националист Муждочук. Он заикался и сказал: «Ему не дати, его тетка на почте работала и была комсомолкой. Пускай Сталин ему даст!» Так я ничего не получил и с плачем вернулся домой. Куркуль всегда остается куркулем, а националист националистом…


– Что запомнилось про 1942–1943 годы?

– Селяне были самостоятельны, занимались землей и хозяйством. Жизнь шла однообразно. Новостей с фронта почти не приходило. К тому же народ был безграмотный. Редко кто там мог газету прочитать, да тем более если она на немецком. Однако недовольных хватало. В селах снова появилось підпілля (подполье). В него вошли те коммунисты, которых не расстреляли. Собирались обычно ночью на кладбище. По дороге на Дрогобыч возле села Опоры есть большое кладбище. Вот на нем со всего района собиралось человек тридцать-сорок. Существовали подпольные группы в селе Копачи, в Грушево, в Бильче. В 43-м году к 1 Мая комсомольцы Иван Хамандяк и Костецкий на высоких тополях возле церкви повесили красный прапор (флаг), который никто не мог снять. Полицаи предлагали гроши, но никто не согласился.

О собрании на кладбище обычно сообщали молодые девчата или хлопцы. Записок не было, говорили условные слова. На этих собраниях обсуждали новости с фронта, советовались, как действовать дальше. Люди радовались каждому освобожденному городу или району. Знали мы и про Сталинград, и про Курскую дугу. Народ узнавал от подпольщиков, что Красная Армия уже наступает и освобождает города. Знали мы и о Ковпаке. В подполье неожиданно прошел такой слух, что он пришел на Тернопольщину, а потом и на Ивано-Франковщину. Он проходил от нас по Збручу в районе Збаража под Волочевск и на Галич. Через Скалат прошел партизанский обоз. При этом говорили, что немецкие гарнизоны разбиты, а партизаны открыто идут на Карпаты. Вот это была новость! Мы даже петь начали: «Запрягайте, хлопцы, коней…» Когда националисты узнали, что Советы идут к нам, поднялась паника, они стали убегать. Ковпака настолько боялись, что кое-кто даже в Польшу уехал. Потом поползли дурные слухи о том, что Ковпака разбили. Пришли плохие новости из-под Яремчи о том, что их там сильно потрепали в боях.


– Приход Советской Армии весной 1944 года чем запомнился?

– То была большая радость. Народ дюже витал (радовался). Мы, пацаны, все потекли смотреть, как через взорванный мост на реке проходили танковые части. Люди толпами стояли вдоль дорог. Народ добре встречал Красную Армию. К нам в село ночью першими зашли танкисты.

Вскоре вернулись до нас секретарь райкома Антоненко и голова райисполкома Ефим Афанасьевич Ковбаса. А кто-то из националистов бежал вместе с немцами, но богато и осталось. Кто был причастен к убийствам, тех сразу забрали, а кто не причастен к дюже тяжелым грехам, тех советская власть не трогала.

В 1947 году снова случился неурожай. Много тогда народу пострадало. Помню, пару раз мама ездила за продуктами в Тернополь, там ситуация с продуктами была лучше.

К нам прислали учителей с Восточной Украины. Как только освободили район, Ефим Афанасьевич Ковбаса пришел в село и тут же назначил Михайла Васильевича Липу председателем сельсовета. Ни выборов, ничего не было. Пришел и секретарь партийной организации, старый коммунист. Начали записывать проверенную молодежь в комсомол. Вот тогда, в 1945 году я и вступил в комсомол, стал секретарем комсомольской организации в школе. Я ведь из бедняков, так что мне в жизни могла помочь только советская власть. Учился я хорошо, был отличником. Из нашей школы более ста человек стали комсомольцами. Больше сотни состояли в парткомитете.

В Раделичах в 1947 году окончил семь классов, и меня взяли завотделом организационно-комсомольской работы в райком комсомола. Катался по селам, везде организовывал комсомольские организации. Помогал становлению колхозов и партячеек. Но время было непростое, начались убийства активистов. Когда руководство решило создать в селе истребительный батальон, я вступил не раздумывая. Комсомолец Федор Хамандяк стал руководителем истребительного батальона. Он потом трагически погиб в Раделичах. Хлопцы из истребительного батальона вернулись с операции и решили погреться в сельсовете после дождя. Обсушить мокрую обувь и одежду. Никто из них не знал, что бандеровцы устроили в школе засаду. Там до сельсовета от школы примерно метров триста. Федор вышел покурить на крыльцо, и его застрелили першего… Потом зашли в сельсовет и положили остальных. Там погибли Романов Сергей, Василь Жук, Василь Хамандяк и братья Самборские. Всех постреляли. Василя Жука мы уважали. Дюже добрый был хлопец. Прошел войну и погиб от рук односельчан…

(В списках погибших числятся:

Жук Василий Андреевич – 1923, секретарь комсомольской организации. Начальник штаба истребительного батальона.

Хамандяк Федор Петрович – 1917, боец истребительного батальона.

Романов Степан Петрович – 1922, боец истребительного батальона.

Самборский Василий Васильевич, член группы охраны правопорядка.

Самборский Григорий Васильевич, член группы охраны правопорядка. –  Прим. ред.)

Потом МГБ раскусил, кто были эти бандеровцы. Среди них оказалось пятеро жителей нашего села. Это еще ничего. Наше село бедное, поэтому многие пошли в партию и комсомол. А в других селах вообще беда…

Следующей жертвой бандеровцев стал Василий Петрович Вареницкий – голова сельского совета. Он погиб во время заготовки зерна. Брат одной женщины состоял в банде. А к ней пришли забирать зерно и что-то там забрали. Эта женщина ему пригрозила отомстить, но Василь Петрович только отмахнулся. Он имел любовницу, по-нашему – курву… Отчаянный. Ночью, с автоматом на плече, пошел от этой курвы через лес и попал в засаду. Отстреливался, но был убит. Над трупом надругались…

А когда я уже работал в райкоме комсомола, у нас погибла целая группа «истребков». Была у нас такая группа Нечипыры, состоявшая из жителей села Волоща. (Нечипiр Михайло Дмитрович, 1914 г. р. Убит в хате в 1946 году. Стоит пометка – «убитий невiдомо за що». – Прим. ред.) Костяк группы составляли пять братьев. Эти хлопцы, комсомольцы и коммунисты: кто работал завклубом, кто – головой сельсовета. Всех их расстреляли дома спящих…

Буквально не было дня, чтоб не пришло тревожное сообщение о поджоге или убийстве. Погибло много моих друзей и просто хороших знакомых. Убили Грущака, убили Малыка, погиб Пинчук…

(В списках погибших от рук украинско-буржуазных националистов по Дрогобычскому району числятся:

Грущак Иван Данилович, глава сельской рады,

Малык Дионисий Александрович, активист,

Пинчак Олекса Иванович, член группы охраны правопорядка. – Прим. ред.)


– Вы мне показывали список односельчан, погибших от рук бандеровцев. Там есть и инспектор Дрогобычского райфинотдела Иван Васильевич Кобельник. Почему убили инспектора?

– Он был инспектором по сбору налогов, значит, представитель власти. Пошел до села, где он собирал налоги, и пропал. Только пришло известие, что нашли труп…


– В списке есть и депутат сельсовета Семен Ачаповский…

– Это мой вуйко – маминой сестры муж. Он был сотником в «истребках». На тридцать хат был депутат, на сто – сотник. Отвечал за эти сто хат. Его убил кто-то из подопечных.


– Обычно по ночам убивали?

– А как же. Днем не рисковали.


– Какое оружие вам выдали в истребительном отряде?

– Немецкий карабин и автомат ППШ. До этого в райкоме я получил револьвер. Скажу тебе, что дома я не ночевал. Спал где доведется: в поле под стогом, в сараях, а бывало, что и в крапиве. Жил около школы. Брат приносил мне покушать кусок хлеба или еще чего. Причем мы каждый раз меняли место встречи: он встанет под кустом, а я сам к нему подойду и перекушу. Спал настороже. Или к соседу на чердак забирался, или в поле под копну прятался.


– За родителей не боялись?

– У меня были мать, сестра и брат. Им не угрожали, так как мама говорила, что я пошел сам себе добровольно и у нее согласия не спрашивал. Отец умер еще в 1935 году. Из родственников в партии была еще тетка, два вуйки, дяди.

Вот мне угрожали, было дело. Односельчане могли сказать: «Наши придут, и будет тебе за все…» Да и сейчас угрожают за то, что остаюсь коммунистом. Наше село себе не изменило, в нем и сейчас есть 18 коммунистов. Мне прямо говорят, без обиняков, почему я до сих пор не сдал партбилет.


– В боевых ситуациях довелось участвовать?

– А как же. Помню, выехали из района в село группой человек в пятьдесят. «Истребки» и партийцы – все вместе ехали по работе. Кто-то из местных жителей нас предупредил, что неподалеку есть бандеровцы. Молодые вооруженные хлопцы, удравшие из армии, в лес к бандитам. Им сказали, какой мы дорогой поедем, и они поджидали нас в засаде. Но мы устроили широкую облаву с собаками. Нашли всех в лесу в землянке. Кричали им вылезать – бесполезно. Они в ответ начали стрелять. Тогда им в люк бросили три гранаты Ф-1. Вытащили двенадцать тел… Выяснилось, что часть из них стреляли друг в друга, чтобы не сдаваться. Убитые оказались молодыми парнями лет по двадцать, не больше. Одеты как попало: в гражданском, в фуфайках, кто-то в форме… Единственное, что все они носили шапки, которые назывались «мазепинками». Изъяли много оружия, советского и немецкого. Больше всего немецких автоматов и карабинов, их они собирали на поле боя.


С.В. Лысык с армейскими сослуживцами


Но в основном с бандеровцами воевали специальные части. Повсюду стояли военные гарнизоны, которые и проводили операции. А мы их лишь поддерживали в этом деле, содействовали. Разработкой самих банд занимались офицеры МГБ, которые имели своих агентов в каждом селе. Помню, у нас на участке работал один капитан из МГБ.


– Девушки среди бандеровцев попадались?

– Нет, девки у них в основном связными были.


– Паек какой-то «истребкам» полагался?

– Нет, и коммунистам тоже ничего не давали. Но в комсомоле я получал 900 рублей зарплаты, и это считались большие деньги. На половину такой зарплаты можно было одеться с головы до ног. И костюм купить, и обувку. Не требовалось никакого пайка.


– «Истребки» одевались как-то особенно?

– Нет, в обычную гражданскую одежду. Кто как мог. Без знаков различия, опояски (ремня) тоже не было.


– Случайно не знаете, сколько ваших односельчан погибло на фронте?

– 110 человек похоронены по всей Европе…


– Как вы сейчас оцениваете бандеровцев?

– Они были, есть и будут изменниками украинского народа! Их суть – запроданцы и буржуазные националисты. Бандеровцы орудовали везде, даже в Польшу забирались. Даже с югославскими партизанами сцепились. Только какого хрена им там надо было, непонятно.


– Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

– После всех эти передряг я ушел в армию. Служил под Бобруйском в Белоруссии. Был секретарем комсомольской организации батареи. Даже принимал участие в городской конференции комсомольцев в Бобруйске. Из армии вернулся домой в 1954 году. К этому времени тут уже все успокоилось: кого расстреляли, кого арестовали, кто сам вышел. Основная масса осужденных бандеровцев вернулась в 60-е годы, отсидев по 8–10 лет. Но к тому времени уже шла вполне мирная жизнь.


С.В. Лысык с армейскими сослуживцами


Я работал в колхозе, а жена была звеньевой. Мы поженились с ней в 59-м. Потом назначили бригадиром. А в 1960-х годах мы стали колхозом-миллионером, и у нас уже за трудодни получали деньгами. Причем доярка получала в месяц 300–400 рублей. Это большие деньги, за год такого заработка можно было купить легковой автомобиль. Колхозный пастух, что пас скот, получал под 500 рублей, в зависимости от скота. Потом я работал председателем сельсовета.

Но с развалом Союза началась эта «шкандебень». Все уничтожили, и все провалилось. Весь труд людей уничтожили, разломали, полностью развалили колхоз. Скот пропал, парки развалили, сельское хозяйство уничтожили… Знаю, в России то же самое. Там, где с полей собирали по 30–40 центнеров зерна, ныне одни сорняки растут. Украинский чернозем пропадает. А Сталин после войны три раза проводил понижение цен. Зато паны у нас снова появились. И не за горами тот час, когда они сядут нам на загривок. Что такое Европа, мы добре знаем: поляк украинца за человека не считает, пока тот не перекрестится и не запишется в польское гражданство.


– Степан Васильевич, мне поменять вашу фамилию в интервью?

– Нет, хлопчик. Пиши как есть. Мне перед односельчанами не стыдно. Я прожил жизнь по-честному. Никому зла не делал, работал на общее благо. Да и кому я такой старый сейчас нужен? А они… Они и раньше-то нам в спину стреляли, а уж сейчас тем более. Мне уже поздно бояться. Спасибо тебе, хлопчик, за душевный разговор. Храни тебя Бог!


Стекляр Борис Ефимович

Интервью: Станислав Смоляков


Октябрь 2013 года. Телефонный звонок Киев – Ровно.

– Слухаю…

– Здравствуйте, Борис Ефимович. Я насчет интервью… Вам звонил N? Он сказал, вы дали добро.

– Ах, это вы. Здравствуйте. Только я вас предупреждаю, никаких разговоров про УПА!

– Борис Ефимович, так ведь…

– Еще раз повторяю, говорить на эту тему не буду!

– Хорошо, только с 41-го по 45-й год.

– Когда вы приедете?

– Приблизительно через пять часов.

– Добре!


– Проходите, не стесняйтесь. Пока мы еще не начали, сделать вам чай? Вы завтракали, обедали?


– Мне не хотелось бы вас затруднять.

– Да чего тут затруднять?! Вам радио не мешает? Вы разговаривали с N в Киеве?


– Он дал понять, что ничего не помнит.

– Да вы что! Не помнит даже, что был у меня начальником отдела? Он вообще-то грамотный парень. N – человек очень серьезный и вдумчивый, но довольно своеобразный. Поэтому его иногда трудно понять. Он всегда был сам себе на уме. Да еще на каком уме! Как здесь говорят: «Мае муху в носе». Мы вместе работали какое-то время, но он потом уехал. Скажу вам одно: это очень эрудированный и грамотный человек. Так что он вам рассказал?


– Одни нестыковки. Вроде в трезвом уме, в трезвой памяти, но водил вокруг да около. Сказал, что учился вместе с Кожедубом в Харькове до войны. Я так и не понял, как он с авиации попал в МГБ…

– Что значит как? А как я с разведки попал в органы?! На фронте я был командиром взвода артиллерийской разведки полка. Вы учтите: артиллерийская разведка сложней, чем обычная. Сейчас мы сядем, я расскажу, если вас это заинтересует. Итак, что вы хотели от меня услышать?


– Давайте начнем с безобидных вопросов. Где вы родились, Борис Ефимович?

– В Новоград-Волынском. Отец там служил в Красной Армии. Обычное детство: школа, игры, книги… Потом война. По радио выступил Молотов. Мы, пацаны, радовались, что будем воевать и разобьем немцев. На третий день я взял паспорт, пошел в военкомат. Мать всплеснула руками: «Да ты-то куда?» А я сказал: «Пойду, мы быстро их разобьем!» Вот так закружило-понесло. Да, сложно… Сложная-сложная жизнь.

Так что я доброволец. В Красной Армии с августа 41-го. Опыта у меня, конечно, не было никакого. Мимо проходила воинская часть, 38-й отдельный батальон связи. Я к ним попросился, и меня в этот батальон взяли. Моему примеру последовали еще двое молодых хлопцев. Помню, связисты спрашивают меня: «Ты с ручного пулемета умеешь стрелять?» Я растерялся: «Не знаю. На военной подготовке мы его разбирали». – «Ясно все с тобой. Вторым номером на мотоцикл!» А это охрана линий. Катушка, провод, полный примитив. Да, таким был сорок первый год. Но интересно было.

Потом под Уманью попал в окружение. В октябре во время отступления был ранен. Я даже не знал, окружение это или нет. Что мы, простые пацаны, вообще могли знать? Колонна попала под обстрел, взрывы, взрывы, взрывы… Ничего особенно героического. Нас просто обстреляли, и меня чиркнуло осколком. Вырвало кусок уха, и кусок черепа до сих пор торчит шишкой. Попал в медсанбат, очнулся уже в санитарном поезде. Вот там мне было плохо – ничего не соображал. Ранение в голову, понимаете ли. Сколько на том поезде ехали, не знаю. Ехали-ехали, потеряли счет дням.

Привезли нас аж в Оренбургскую область, в город Акбулак. Но пока везли, а это недели две, наверное, я уже выздоровел. Стало немного лучше. Выписался. Из запасного полка вместе со всеми попал в роту истребителей танков. Прошли обучение, и нас всех бросили на Калининский фронт неподалеку от Ржева. Стали распределять кого куда. Первым «покупателем» оказался «тертый» пехотный капитан. И тут мой товарищ, который со мной был, Старовойтов, как сейчас помню, говорит: «Слушай, пойдем к нему в разведку. Что мы будем таскать эти тяжеленные ружья?» Я, недолго думая, согласился.


Борис Ефимович Стекляр


Это уже, считай, январь шел. Да, точно, первые числа января. Потому что 29-го я уже ходил в первый поиск. Совпало с моим днем рождения. Помню, что командиром нашего отделения был сержант-пограничник Нарижный. Очень он крепко дисциплину держал. Не дай бог у тебя не застегнуто что-то… Ну и пошла-пошла разведка. Постепенно втянулись.


– Расскажите про первый поиск.

– Да, я хотел вам это рассказать. Опять же ничего необычного. Спокойно собрались, прошли передовые… Мне говорят: «Борис, понесешь веревку». Дают эту самую веревку. Как начали подходить, нас обстреляли, и обстреляли добре! Ребята отклонились правее и вышли к дзоту. Решили не мудрить, брать прямо здесь. Повезло, что немец сидел не внутри – его «смахнули» наверху, на бруствере. И Нарижный мне: «Боря, веревку быстро!» Я хвать – нету веревки! Аж взмок. Обстрел же был. Я как положил ее рядом с собой, ну пацан же совсем, так и забыл про нее. «Боря, веревку, твою-бога-душу… Веревку!» – прямо шипит на меня. А я только: «М-м-мэ-мэ…» Н-да, такой момент…

Знаешь, у нас тогда не было сапог, мы носили ботинки с обмотками. Я раз-раз-раз-раз, обмотку снял и бросил им туда. Отошли удачно. Немца слегка помяли, но дотащили вполне целого и здорового. Нарижный потом говорит: «Ну, ничего. Ты, Боря, молодец! Спасибо, выручил. Сильно испугался?» – «Я не испугался. Все время веревку держал в руках. А как обстреляли, просто забыл, что положил ее на землю».


– Когда языка взяли, он сам бежит или его волокут?

– По-разному. Бывает, и сам идет, бывает, что и тащат. Уже потом, когда я стал взводным, солдат Клязьмин сшил из трофейных немецких палаток что-то вроде смирительной рубашки – такой балахон с длинными рукавами. Вообще, этот Клязьмин боевой был, да еще и умелец. Он два таких мешка пошил. Потом другие группы по нашему образцу начали делать. Это было здорово. Накидываешь, завязываешь – и пошел вперед. Хе-хе, вернее назад. Тащить, опять же, удобно. Язык ведь не всегда может идти: бывает, он ранен или оглушен, а бывает такой, что и не хочет, приходится подкалывать ножом. И так все время, будем брать языка, не будем, балахон всегда с собой. Это давало нам большие возможности. Потом многие оценили.


– Вас как-то отметили за того языка?

– Нет. Под Ржевом такая кутерьма была, что не до наград. Награждали уже потом, в 43-м, когда я стал старшиной, командиром взвода. Вот тогда и получил первые награды: «За отвагу», «За боевые заслуги».


– Опишите неудачный поиск.

– Что там описывать? Не смогли пройти. Только сунешься – стрельба или мины. Все, отход. Так вот, чтобы на рожон не лезли. У нас было три отделения. Соблюдалась очередность: допустим, сегодня одно отделение, завтра другое. Ходили разным составом: и по четыре человека, и по восемь. Потом я ввел двенадцать. Использование крупных групп приносило результат. Если ты немца спеленал в балахон, его же надо тащить. Чтобы это сделать быстрее, постоянно сменялись. Вперед обычно выдвигали передовой дозор. Это обязательно! Я всегда шел после передового дозора. А когда отходили, на всякий случай шел самый последний. Мало ли ранят кого или еще что… Вообще, текучка тогда была еще та. Раненых увозили, и они назад не возвращались.


– Как в 42-м подбирали людей в разведку?

– Никак не подбирали. Желающий – он и есть желающий. Кто желает в разведку – шаг вперед. Вот и весь подбор. Новичков особенно крепко готовил сержант. К нам попадало много спортсменов, боевые ребята. Даже один боксер был… нет, не запомнил имя. Его ранило, и он к нам больше не вернулся. Под Ржевом шли тяжелые бои. Собственно, я тоже долго не продержался. Меня снова ранило 23 мая 1942 года.

Пошли в поиск возле деревеньки Собакино. Вечером собрались. Помню, грейдер прошли. Стемнело. Двинулись к немецким окопам. Тут чувствую, на меня кто-то смотрит! Точно! Бруствер, а из-за него немец торчит. И тут мы с ним одновременно выстрелили. Только я его убил, а он меня ранил. Но так он мне неудачно попал. Видите, здесь куска ноги нет. Отщепило кусочек кости. Разрывная пуля – неприятная вещь…

Тогда взяли языка. Тащили его и меня. Идти самостоятельно я не мог. Пытался подняться, но падал. Мы на них напоролись неожиданно, потому что они за ночь выдвинули вперед окоп передового охранения. В итоге что получилось, одного застрелил я, еще двоих – ребята. Кроме этого притащили два бинокля и несколько автоматов.

А дальше все как обычно: медсанбат, поезд, перевязки… Только на этот раз я попал в госпиталь в городке Можга под Ижевском. Пролежал два с половиной месяца. Выписался, и все закрутилось снова: запасной полк, переформировка, фронт. Привезли нас под Сталинград, в район станции Абганерово. Поскольку я уже имел опыт, меня назначили командиром отделения. И по совместительству исполнял обязанности заместителя политрука взвода разведки. Там произошел занятный случай.

На станции мы нашли крытые вагоны. Командир отдал команду: «А ну, проверьте-ка их! Что за грузы? Может, подорвать тут все к едрене фене?» Полезли проверять, а там… Что за ерунда? Обыкновенная земля! Командиру докладываем: «В вагонах какой-то грунт». А он шипит: «Вы что, меня за дурака держите? Вы где были, вообще? Принесите мне образец!» Мы нашли какой-то мешок, нагребли в него земли, притащили ему. Он за пистолет… Хорошо, что пришел замполит полка. Он заинтересовался: «Стоп! Я про такое дело слыхал. Покажите землю!» – «Вот, товарищ замполит». – «Хм, так это же чернозем! Немцы вывозят его к себе на поля». Уже потом, в 44-м, под Пинском в Белоруссии я снова наткнулся на вагоны с черноземом. Но там земля лежала уже на открытых платформах.


– Насколько сложнее воевать в степях под Сталинградом после Ржева?

– Да я бы не сказал, что сложнее. Там такие заросли и кусты всякие, балки, овраги… Есть где спрятаться. Если честно, мы даже не задумывались на эту тему. Вы знаете, у нас уже было больше опыта и уверенности в себе. Солдаты у меня подобрались хорошие. Мы знали, как пройти, как укрыться и прочее. После Абганерово попали в калмыцкие степи, в них встречаются небольшие пролески. Бывало, по четыре-пять часов лежишь, наблюдаешь.

Сказать, что нам ставили какие-то исключительно невыполнимые задачи, я не могу. Немцы в основном стояли по хуторам. А на хуторах туалеты тогда где были? Правильно, на улице. Да еще подальше от хаты. Вот к хутору подойдем, у какого-нибудь нужника пристроимся и ждем. Немец вышел погадить, его тут же хапнули… Ха-ха, был у меня один татарин – Марат Хабайдулин. До чего же здоровый мужик. У него ладони рук были с лопату. Все время приходилось предупреждать его: «Марат, только не задави!» А то он уж схватит так схватит.

Один раз у хаты офицера взяли. Связников-мотоциклистов брали на дорогах. Дорогу чем-нибудь перегородим, он останавливается… На дороге вообще легче брать. Лучше срабатывает эффект неожиданности. А другой раз вообще интересно получилось. Присмотрели офицерика. Ночью зашли к нему в хату, а он с бабой!

Заходили вглубь к немцам на три-четыре километра. Наш ПНШ, бравый капитан Васильев, даже начал заказывать: «Вы, ребята, не тех таскаете. Давайте-ка притащите мне или штабника, или связиста».

Отправились за связистом. У них ведь такая же связь, по проводам. Нашли линию, сделали, как будто ее взрывом повредило, и дождались связистов. Устранять порыв приходит обычно пара-тройка связистов. Одного в расход, второго – Васильеву. Связист – это очень выгодная вещь!

У себя в разведке я ввел использование пары снайперов. Ребята сначала отнеслись скептически, но это себя полностью оправдало. Помню, пробовали ставить немецкие прицелы на карабины, думали, так будет удобнее. Не пошло дело. Все-таки винтовка есть винтовка.

В 43-м меня и еще пару парней вызвал командир полка и предложил поехать в училище, сказав, что есть несколько заявок. А мы не очень-то хотели. «О-о, учиться, не». – «Дураки, езжайте, жить будете!» Все-таки отправил.

Приехали в город Энгельс, там размещалось 1-е Ленинградское артиллерийское училище. Оно нам очень понравилось. С питанием проблем не наблюдалось. Чтоб там кто-то голодный ходил – нет. Там я проучился с марта 43-го по февраль 44-го, почти год. Уровень обучения оцениваю как хороший. Кое в чем у меня, конечно, были трудности. Хе-хе, я же городской житель, поэтому совершенно не знал, с какой стороны подходить к лошади и как с ней обращаться. Надо мной постоянно подтрунивал старшина Дроздов: «Стекляр, да как тебя уже подготовить?» А спустя много лет я просто обалдел, когда узнал в одном генерале из внешней разведки моего однокашника Дроздова!

Очень хорошо вспоминается училище. А какую прекрасную форму выдавали! Не то что в армии – оборванцы в обмотках. В город пойдешь: суконная форма, диагоналевые галифе, воротнички свежие подшиты, сапоги начищены… По окончании училища каждый получил чемодан, две простыни, наволочку, комплект обмундирования.

После училища я воевал уже в артиллерийской разведке. У нас во взводе было три отделения: два отделения – разведка, одно – отделение связи. Артиллерийская разведка разительно отличалась от полковой. И объясню чем. Кроме того, что языков брали, мы еще в первую очередь должны на карту нанести огневые точки противника. У меня там были такие хорошие ребята!


– В наградном листе на орден Отечественной войны указано, что вы захватили 4 исправных самоходных орудия. Было дело?

– Да. Сам командующий артиллерией армии приезжал. В армейской газете писали – корреспондентов понаехало тьма. Такое событие…

В Латвии, в районе Вайнеде, в ноябре 44-го мы готовились к наступлению. Перед этим командование решило провести так называемую глубокую разведку. Пошло сразу два отделения – 12 человек. Начали рано утром, еще в темноте. Сплошной линии фронта там уже не было. Прошли вглубь удачно. Возвращаться решили тем же путем. Смотрим – дело плохо, не можем пройти. Дорога, и по ней немцы сплошным потоком. Решили сделать обход. Отклонились в сторону километров на 15–20, если не больше. Передовой дозор вдруг докладывает: «Товарищ командир, танки!» Я им не поверил, пошел сам проверять. Посмотрел – точно, стоят: два в укрытии и два открыты. Да здоровые такие! Потом присмотрелись – так это ж самоходки! Я дал команду посмотреть, где охрана, где кто. Разведчик докладывает: «Товарищ командир, никого нет!» Подошли к самоходкам. У одной люк открыт, боеприпасов полно, гильзы лежат… Охраны ни одного человека! Отправил двух разведчиков: «Как хотите, но найдите хотя бы одного немца! Осмотрите всю территорию». Через полчаса появляются: «Товарищ командир, нашли. Там шалаш». У немцев были такие гофрированные шалаши заводского изготовления. Мы расположились около этого шалаша, стали ждать. Никто не выходит. Но явно слышим, что там кто-то «шебуршится». С ручным пулеметом у нас ходил Шмавон Арустамян. Здоровый парень. Хе-хе, пулемет для него – это было нечто… (Арустамян Шмавон Балаевич, 1918 г. р. Сержант, командир отделения разведки 211-го артиллерийского полка. Награжден орденом Красной Звезды, дважды – медалью «За отвагу». – Прим. ред.) Мне все это надоело, говорю Шмавону: «Давай, огонь!» Открыли огонь по шалашу… В ответ вдруг вылетает граната, и тут же взрывается около меня. Осколки в лицо. Я упал на спину…

Ребята подняли меня. Лицо и гимнастерка в крови, в ушах звенит. В общем, получил контузию, да еще осколками рассекло хрящ носа и шею до мяса. Словно издалека слышу голос сержанта Петрова: «Командир, кричат, что сдаются. Добить?» Я замотал головой: «Нет, не добивать!» Представь, в шалаше сидели 24 немца… Из них шестеро сразу погибли, а остальные были ранены.

Чуть позже еще нашли две пушки. Пошли к ним, посмотрели – рядом, буквально метрах в десяти, стоят две платформы с тягачами. Мы все поняли. Получается, в каждой из четырех САУ по четыре человека экипажа. Это шестнадцать. Да еще десять человек обслуживало пушки. В итоге 26 человек. Я уже вроде в себя пришел, начал командовать: «Тимофеев, положи немцам пакеты, бинты и бутылку йода! Остальные попробуйте накатить САУ на платформы. С пушек снять замки!» Накатили на платформы самоходки, замки сняли. Мы же артиллеристы, знаем, как это делается. Тут «чешет» командир отделения связи, радостный такой: «Товарищ командир, вот ведь счастье-то! Я на тележке нашел 10 немецких катушек». Известное дело, у немцев провод эмалированный, поэтому в него вода не проникает. И катушки удобные, маленькие – таскать удобно.

У нас была рация. Доложили командованию, что и как. Выходить к своим уже было не нужно. Наступление развивалось успешно.

Первым приехал помощник начальник штаба по разведке. Посмотрел, передал выше по инстанциям. Наконец появляется сам командующий артиллерией армии! Докладываю ему: «Товарищ командующий, во время возвращения из разведки разведвзвод 211-го артиллерийского полка захватил 4 самоходки и батарею 105-миллиметровых пушек. Докладывает младший лейтенант Стекляр». Он меня поправляет: «Лейтенант Стекляр! – Я на него с выражением посмотрел, и он снова повторил: – Я не ошибся. Лейтенант!» С ним свита в десять человек, корреспонденты вокруг крутятся. Командующий штабисту говорит: Отечественной войны I степени оформите на лейтенанта!»

Потом уже нам сказали, мол, самоходки страшнее танков. Ну да им виднее. Приехал командир полка, подполковник Варко: «Ну что, Борис, как дела? Представили тебя к ордену и в звании утвердили. Но дело в том, что за одно и то же нельзя». – «Ну так я же не выпрашивал. Что дали, то дали…»


– В вашем наградном листе на орден кратко описан эпизод с форсированием Одера. Обычно на плацдармах шли тяжелейшие бои. Расскажите, пожалуйста, что пришлось пережить вам.

– Наши провели мощную артподготовку. Немцы стрельбу вообще не прекращали: «шапочно» били по площадям и вели заградительный огонь. Мы переправлялись на двух больших лодках. Сначала было прямое попадание в первую. Потом накрыло нас. Перевернулись… Первое дело – скинуть сапоги и все тяжелое, что тянет тебя на дно. А куда плыть? Река шириной в 250 метров, а то и более. Назад плыть поздно, берег противника ближе. Вылезли на берег, посчитались. Неутешительно… У меня пистолет, у хлопцев две финки. Что делать? Увидели разбитый дот, решили рискнуть… Повезло. В доте нашли трех раненых немцев и ящик гранат.

Первым делом порезали одеяла немцев на куски, обмотали ноги. А то уже начали коченеть. Еще же холодно было, апрель месяц. Немцев прикончили, вооружились и решили двигаться вбок по траншее. Первый попавшийся блиндаж закидали гранатами. Та же участь постигла два следующих дота. Что нам помогло? То, что немцы беспрерывно вели артиллерийский и минометный огонь. Таким образом, мы дошли до немецкого КП с рацией и телефонами.

Наша рация пошла на дно вместе с лодкой. Спрашиваю радиста: «Как ты, разберешься?» – «Командир, нет вопросов! Сейчас все организуем!» – «Давай-давай, включай эту шарманку!» Тот включает, выхожу на связь, начинаю говорить… Сначала не поверили. Они же видели, как нас накрыло. Я уже им открытым текстом: «Такой-то, такой-то. Нахожусь на КП противника». А они мне: «Стекляр, ты продался… шкура…» Боже мой! Дал им координаты, попросил огня. Ладно, вроде поверили. Хе-хе, нормально мы там посидели. Дошло до того, что вызывали огонь на себя. Ну, ничего, на «Красное Знамя» наработал…

А после Одера уже пошли на Берлин. Объявили нам, что дадут Знамя Победы. Но оказалось, таких Знамен давали много и многим. Мы не стали исключением. Скажу, что напряженных боев уже не было, мы хорошо устроились в городке Эберсвальде (нем. Eberswalde). Меня хотели назначить заместителем коменданта города. Но это же очень дурная работа. Зачем она мне нужна? И хлопцы меня не отпускали.

Всем выдали новое обмундирование. Создали специальные отряды для дежурства по городу. Потом было объявлено, что немцы должны сдать все оружие. И что вы думаете, сдали все подчистую: и охотничье, и какие-то древние клинки, шпаги. Чего только не было.

Как я уже говорил, расположились мы очень хорошо. Чтоб личный состав не скучал, началась учеба. Меня вызвали к начальству, предложили возглавить дивизионную разведку. Потом еще предложение – поехать в Высшую школу артиллерии в Ленинград. А солдаты мои опять начали уговаривать: «Товарищ командир, не надо. Зачем вам это? Оставайтесь!» Я отказался, сказал, что останусь со взводом. И тут мне говорят: «Боря, тебя вызывают в СМЕРШ». Как я понял, СМЕРШ меня заприметил еще в 42-м, когда я стал командиром взвода полковой разведки. Мне тогда довелось выполнять задания особого отдела – переводить людей через линию фронта. Всякий был народ: мужчины, женщины и даже подростки. Приходилось носить их рации – им не хватало сил. И все эти моменты, видимо, передавались с моим личным делом.

Первую группу мы удачно протолкнули в районе Ржева. Как сейчас помню, вели двух женщин и четырех мужиков. Одеты они были по-зимнему, в гражданскую одежду. Оружия я не заметил. У всех какие-то сумки, котомки. А один вообще нес фанерный чемоданчик. Мы тогда прошли чисто. Никто нас не засек. Довели их до села, а дальше они уже сами…

Еще запомнилась группа из трех человек, которую вели под Сталинградом. Зашли в дом к калмыкам, эти трое начали переодеваться. Оказалось, что двое из них – мужчины, а одна – девушка. По последней группе нас инструктировал оперативный работник в чине капитана. По-моему, мне тогда сказали, что это пришла Пинская флотилия. В группе было двое партизан. Ничего примечательного. Оба с оружием, с котомками. Главная наша задача была, чтоб наши их не тронули.

Но переводить группы переводили, а вот встречать ни разу не довелось.

Начальник особого отдела нашей дивизии, с которым у меня сложились неплохие отношения, был очень симпатичным и приятным в общении человеком. Я шел в особый отдел и гадал, зачем же понадобился им на этот раз. Хотя вызовы в СМЕРШ уже не вызывали во мне того первоначального трепета, но холодок по спине все-таки пробежал… Я опять не угадал. Подполковник огорошил меня предложением: «Слушай, Боря. У нас есть разнарядка в школу СМЕРШа. Поедешь?» Неожиданно для самого себя я вдруг произнес: «С удовольствием!» Уже потом командир полка ругал меня: «На черта тебе все это надо? Чего ты не поехал в Ленинград? – Я только молчал и пожимал плечами. Он махнул рукой: – Как знаешь…»


Стекляр Борис Ефимович


Так я попал в Новосибирскую школу контрразведки НКО СМЕРШ. И скажу тебе, окончил ее с отличием. Там изучал юридические дисциплины, проходил боевую подготовку, обучался стрельбе и рукопашному бою. И было это просто здорово!

По окончании школы мы приехали в Москву и, как сейчас помню, прожили там еще пару дней. Денег у нас было мало, еле-еле. Людей начали распределять по местам дальнейшей службы. Мне Лева Мостовой говорит: «Слушай, у меня отец в Ровно. Давай поедем туда вместе!» Мы попросились, нам пошли навстречу, и в результате оба поехали в Ровно. Оказалось, папа у Левы был заместителем председателя трибунала!

Прибыл я на место. Спрашивают: «Куда хотели бы получить направление?» Я развел руками: «Ну, куда определите». Определили в Заречье. Такая глухомань, я ж воевал там. Село селом. Только собрался туда ехать, вдруг вызывает меня заместитель начальника по кадрам Тюрин: «Вот что, ситуация изменилась. Поедете в Дубно». Что делать, поехал в Дубно. Там работал опером, потом старшим опером. Дослужился вначале до заместителя начальника отделения, затем стал начальником. А уже потом забрали меня в управление.

В Дубно после войны сложилась очень неспокойная обстановка. Начальником там у нас был Николай Николаевич Агапов. Строгий мужик, но справедливый. Бывало, и в засадах вместе с ним сидел. Один раз я просидел в засаде 15 дней! Когда все закончилось, ходить не мог. Лежал же все время. Да, в засадах я много сидел…

В селе Колюшки жил один сектант. Хлопцы его «взяли в оборот», завербовали. Ночью пришли к нему в хату, сели в засаду. Вижу в щель – хозяин ходит из угла в угол, словно принюхивается. Я ему говорю: «Ну-ка прекращай, давай! Шо ты мечешься?» А он мне вдруг: «Начальник, от вас воняе!» Ты подумай! Я ж перед засадой помылся, побрился, наодеколонился. Думаю, ох ты! Вот бы влип. Спрашиваю его: «У тэбэ гас е?» (Гас – керосин (укр.) Он принес. Я вылил на ладони, протер шею, грудь. Это произвело на него такой эффект! В дальнейшем мы с ним были в прекрасных отношениях. И когда те, кого мы ждали, пришли, он нас предупредил об этом. Это у него я тогда просидел 15 дней. Пришли бандиты, а я ходить не могу. Прошелся и упал. Ноги не слушаются! Должны были их живым взять, а не удалось – ликвидировали.


– Вы сидели у него в подвале?

– В каком подвале?! На чердаке! Постоянно на корточках. Хозяин только ночью даст кушать. Вы не поверите, по маленькому сходить – проблема. По большому еще хуже. По двое суток не оправлялись, а то и больше. Осторожно гадили и к корове вниз все это сливали. Два оперативника и три солдата – пять человек в разных местах. Как бандиты приходят, по лестнице спускаешься, и все…


– Так постреляют, пока спускаешься…

– Хе-хе. Все продумано. Он же их напоит, накормит.


– Ага, понял – фляжка! Знаменитый «Нептун».

– Конечно. Вы знаете про это?!


– Да. Но если они отключились, почему их не взяли живыми?

– Они не отключились. Кушать-то они так и не сели…


– Хозяину дали попробовать?

– Ничего они не дали пробовать. Слушайте, зверье оно и есть зверье. Из леса вышли, все обнюхивают, всего боятся. Видать, что-то почувствовали, и сразу огонь. Мы с солдатами – тоже огонь. Щепки, дым, выстрелы… Они выскакивать: кто – в окна, кто – в двери. Хата стояла на самом краю хутора. Ушли черти! Только трех человек уложили. Это же провал! Хорошо еще у нас никто не пострадал.


– Троих убили, остальные удрали… Хозяина надо выводить из игры?

– Это неудачный пример. Обычно такое не допускалось. Никто не знал. И хозяин ведь не враг себе – скрывал от других. А бывало, сидели в засаде, что и хозяин не знал. Но это так, когда знали точно, что завтра придут. Разные применялись варианты.


– Вы знали, кого ждете?

– Знали, конечно. Обычная бандитская «боевка». Псевдо Пэвный.


– N. говорил, что на болоте взял кого-то живьем.

– Я о его засадах ничего не знаю.


– Вы работали вместе и не обменивались информацией?

– Может, и обменивались… Но я сейчас, поговорив с тобой, понимаю, что ничего не могу сказать о его делах. Знаю только, когда писали историю борьбы с бандитизмом в области, N писал, и очень хорошо писал.


– А как эта книга называется?

– Это не книга! Это для внутреннего пользования.


– С Дубно вас перевели в Ровно? В каком звании вы тогда были?

– Да, в Ровно. В Дубно был капитан, а в Ровно – майор, подполковник, полковник.


– Когда появились первые фляжки «Нептун»?

– Этого я не помню. Возможно, еще не при мне. Нам присылали разные порошки: для сала, для молока, для воды, для супа. Был даже специальный «Нептун» для обуви, по которому собака могла отлично брать след.


– Я хотел вас спросить про знаменитые группы, так называемые спецбоевки.

– Я с ними не контактировал. Мы решили, что это нам не нужно. Потом еще появилось письмо, в котором было сказано, что такие меры дискредитируют советскую власть. К тому же надо сказать, что моей главной задачей был розыск бывшей немецкой агентуры. Бывшие агенты встречались в равной степени как среди националистов, так и среди ученых. Так что поначалу я в основном занимался контрразведкой. Это уже потом пришлось в засадах сидеть и все такое прочее. Расскажу вам такой интересный случай.

Возвращаемся мы с Костей Румянцевым, идем в баню. Надо помыться, просидел же целую неделю в селе, бегал там за всякой шушерой. Пришли, моемся. Костя куда-то отошел. Смотрю, какой-то парень. Попросил его: «Хлопчик, потри мне спину!» Он начинает мне мылить спину. И тут замечаю, что у него под мышкой наколот ряд цифр. Я виду не подал, домылся, нашел Румянцева, говорю ему: «Костя, одевайся!» Он вроде поначалу: «А что такое? Я еще не закончил». Но по моему виду все понял – что-то есть. Мы того парня не спеша провели до дома. Узнать, кто он, было уже несложно. Оказался польский переселенец, который учился в немецкой школе в Травниках. Они все потом служили в Освенциме и Маутхаузене – у всех были эти наколки. Мы его взяли совершенно спокойно. А как, спросите? Да просто вызвали его в военкомат. Кстати, он абсолютно не сопротивлялся. Сразу дал показания, что окончил эту школу, а потом служил охранником в Освенциме. Рассказал, какой инструктаж немцы дали перед своим уходом. И назвал что-то около сорока человек, всех, кого знал. Много рассказывают, что они были инструктированы наперед и потом вербовались американцами или англичанами, но я такого не встречал.


– А в чем вы пришли в баню?

– Хе, это ты к тому, пришел ли я в баню в форме? Конечно, нет! Всегда в фуфайке. И на операции мы в форме не ходили. И бандиты тоже в фуфайках. Сейчас посмотришь кино – все в новой форме, в красивых кепках. Тогда не было у них никакой формы. Одни фуфайки!


– Сейчас на Украине не без гордости говорят о том, что бандеровцев редко брали живыми.

– Да они сейчас такого наговорят – только успевай слушать. Много их брали. Мало того, что брали, еще и вербовали, и они потом работали за милую душу. Я, конечно, с ними не работал. Что я? Простой исполнитель: сначала опер, потом старший опер. Участвовал во многих операциях, но что толку? Во время войны мне было гораздо проще. Были, были… Даже из верхушки УПА соглашались работать. Того же «Лемиша» ведь свои повязали. Тебе N наверняка рассказывал, как он им занимался. N – великий человек в этом деле. Я помню, как «Лемиш» потом выступил с обращением в печати к своим заграничным соратникам…

(Лемиш – он же Василь Кук. Один из последних крупных руководителей УПА. После смерти Р. Шухевича занял все основные должности погибшего. Поиск В. Кука проводился при помощи Василя Галасы по кличке Орлан. Захват и удержание Кука до прибытия оперативников осуществили его ближайшие соратники: Никола Примас (?) по кличке Чумак, он же Карпо, Богун, он же Юрко – связной Кука, и некий Жаров. После шести лет заключения В. Кук был освобожден в 1960 году. В том же году написал «Открытое письмо к Ярославу Стецько, Миколе Лебедю, Степану Ленкавскому, Дарье Ребет, Ивану Гринеху и всем украинцам, которые живут за границей», в котором признал советскую власть законной на Украине, отрекся от ОУН-УПА, призвал украинское правительство в изгнании признать СССР как законное государство и вернуться на Украину. – Прим. ред.)


– Борис Ефимович, в энциклопедии написано, что вы нашли Зота благодаря перехваченному «грипсу», в котором была ссылка на «грушевые доски». Так было на самом деле?

(Зот – Нил Антонович Хасевич, он же Бей-Зот, Старый, 333, Левко, Шмель, Рыбалко. Нил Хасевич – украинский художник, график, гравер, член ОУН и УГВР. Автор множества пропагандистских плакатов, ксилографий, открыток, журнальных иллюстраций и карикатур антисоветского сожержания. Хасевичем был разработан ряд вариантов оформления «бофонов» – денежных квитанций (обязательств) УПА. Родился 13 ноября 1905 г. в селе Дюксин Ровенского уезда Волынской губернии. Погиб 4 марта 1952 г. в селе Суховцы Ровненской области, УССР. – Прим. ред.)

– Его вели по отдельному делу под кодовым названием «Берлога». Как шли поиски, хорошо написано у Гладкова. (Сборник «Чекисты рассказывают»: Т. Гладков, Б. Стекляр, «Рассказы полковника Бондаря». – Прим. ред.) Можешь прочитать. Повторяться не вижу смысла. А насчет «грипсов»… Действительно, мы долго не могли расшифровать эти послания. Я дал команду – всю литературу и любые записи бандитов сдавать мне. После разгрома банды приносят опись изъятого, спрашиваю их: «Все сдали?» – «Все». – «Может, что-то осталось?» – «Товарищ майор, мы обнаружили у них краткий курс истории партии». – «Принеси-ка мне». – «Да мы ее выбросили». – «Принеси-принеси!» Потом ликвидировали другую банду, и снова мне приносят всю изъятую литературу. Опять их спрашиваю: «Точно все сдали?» – «Все! Только вот есть еще краткий курс истории партии…» Тут стало понятно, почему они так полюбили этот краткий курс. Это была шифровальная книга!

Когда взяли партию свежих «грипсов», я вызвал нашего шифровальщика Перепенко Ивана Давидовича. Спросил его: «Ваня, сможешь разобраться?» Он посмотрел: «Нет, я не расшифрую. Хоть сделано и стандартно, но разберет только тот, кто отправляет, и тот, кто принимал». Тогда мы разложили на столе все имевшиеся сообщения. Вроде бы ничего примечательного – цифры, точки и перед цифрами пометки. Пометки в основном двух типов: ККИ и «Совпат». Изредка встречались «КЗУ». Если «ККИ» – это краткий курс истории партии, то «Совпат» вероятно, советский патриот. Была тогда такая брошюра. Но что тогда значило КЗУ? Долгими ночами мы с ним сидели над этими «грипсами»… Перелистывая краткий курс, на одной из страниц я заметил иголочные уколы под буквами в разных словах. Проверили с помощью спецсредств. Так и есть – следы от иголки. Картина начинала приобретать некие очертания. (В «рассказах полковника Бондаря» упоминается, что страницы книги рассматривали в отраженном свете. – Прим. ред.)

Итак, шифровка с пометкой ККИ. На ней порядок цифр: 8.32.6 и так далее. Между цифрами маленькие точечки. Значит, что получается? Цифра 8 – это наверняка восьмая страница, 32 – это слово, 6 – буква. Или же наоборот. Много перебрали вариантов: и так, и эдак… Просидев еще две ночи, мы получили первые результаты – был прочитан первый «грипс». Я подключил к расшифровке еще пару хлопцев. Дело пошло быстрее. Оставалось понять, что такое КЗУ. Перебрали кучу книг, но тщетно. И вдруг в одной из описей изъятой у бандитов литературы мелькнула брошюра «Каганович знову на Україні». Теперь мы могли прочитать любой «грипс». Однако кое-что не складывалось. На допросах у бандита спрашиваю: «Ну-ка, прочитай, что здесь написано!» – «Эту не могу, начальник. Не знаю как. Я шифровал только «Совпат». Больше ничего не знаю». Вот оно как! Получалось, что от окружного до районного «провода» – одна книга, а от районного до низового, сельского – другая, между простыми людьми – третья.

Был у нас такой Калаш, начальник 5-го управления. Как же он был доволен: «Ну, Боря, ну, молодец! Надо других собирать на сбор, учить уму-разуму». На собрание приехали: Львов, Тернополь, Ивано-Франковск, Ровно и Житомир. Я должен был им рассказать о расшифровке… Знаете, бандиты многое делали примитивно. Мы же, переоценивая их, не шли на примитив, считали, что они все делают по высшему разряду. Перестарались немного…

Вот они сейчас твердят: «Хасевич-Хасевич, Хасевич-Хасевич. Хасевич то, Хасевич се». А знают они, что Хасевич был агентом СД?! Вот ты знаешь об этом?

(Слу́жба безопа́сности рейхсфюрера СС (сокр. нем. SD – СД). Основана в 1931 году как спецслужба НСДАП и связанных с ней отрядов СС и подчинялась начиная с 1939 года Главному управлению имперской безопасности (РСХА). Несет ответственность за многочисленные преступления, использовалась для борьбы с политическими противниками и запугивания населения. Внешние подразделения занимались шпионажем и тайными операциями. – Прим. ред.)


– Первый раз слышу. Читал, что он работал судьей у немцев…

– Ну так вот, тебе информация из первых рук. Тогда почему-то это было под секретом. Но какой смысл сейчас об этом молчать? В УПА какой только шушеры не было: из абвера, СС, СД… Кстати, поэтому я им и занимался. Первый раз он «засветился» еще в 1942 году. Англичане выбросили пятерых поляков-парашютистов, так Хасевич сдал всех пятерых! Поляки, конечно, не божьи ангелы, но все же… Что там в энциклопедии про него написано?


– Я вам зачитаю: «…в 1951 году работы Хасевича, сделанные в период пребывания в подполье, оказались в руках у делегатов Генеральной Ассамблеи ООН и зарубежных дипломатов, а в следующем году были напечатаны в альбоме «Графика в бункерах УПА» в филадельфийском украино-язычном издательстве «Пролог». В связи с этим МГБ СССР, с целью «прекратить антисоветскую деятельность» художника, сформировало специальную межобластную оперативную группу для розыска Хасевича, которую возглавил заместитель начальника отделения 2-го отдела УМГБ Ровненской области, капитан госбезопасности Борис Стекляр.


Поиски Хасевича продлились сравнительно недолго. Выйти на след художника чекистам помогла его связная Инна Волошина по кличке Домаха, вдова убитого полковника УПА Ростислава Волошина-Березюка. На допросах она показала, что хорошо знала Бей-Зота еще со времен сотрудничества в издании оккупационной газеты «Волынь», и сообщила, что Бей был направлен ее мужем в подполье уже в качестве одного из главарей краевого провода ОУН(б). Вооружившись полученными от Волошиной сведениями, группа Стекляра установила примерное место нахождения Хасевича, а также тот факт, что из укрытия в укрытие его перевозят на велосипеде. Обнаружить точное место, в котором он скрывался, помог случай. Сотрудники МГБ расшифровали переписку главарей УПА на Ровенщине. В одном из посланий сообщались сведения о заготовке для художника 5 килограммов бумаги и вишневого дерева, необходимых ему для работы, а также название места нахождения одного из последних на Волыни укрытий, располагавшегося неподалеку от села Суховцы, в 12 километрах от города Клеваня Ровненской области. Именно там находился Нил Хасевич. Найти укрытие МГБ помогли осведомители из числа местных жителей, а точно указала на местоположение «схрона» пожилая хозяйка дома, при котором находилось укрытие. Чекисты действительно предлагали художнику и двум другим повстанцам сдаться в обмен на снисхождение, однако никакой реакции с их стороны не последовало. Когда сотрудники МГБ с расстояния открыли лаз, изнутри раздались автоматные очереди.

В бункере были найдены три трупа. Одного, с автоматом в руке, опознали сразу – это был Зот. Второй – Павло, должно быть, сделал попытку сдаться, но был застрелен Хасевичем. Павло, как потом установило следствие, умел рисовать и резать по дереву. Вероятно, он помогал Зоту изготавливать клише. Второй охранник Богдан был убит разрывом гранаты.

В трех помещениях бункера, где укрывался Хасевич, оперативники МГБ обнаружили: шесть стволов оружия, ручные гранаты, запас продовольствия, патронов и свечей на несколько месяцев, большое количество антисоветских листовок и прокламаций, приспособления для графических работ, а также документы, подтверждавшие связь между Хасевичем и иностранными разведками.

Место захоронения Нила Хасевича неизвестно до сих пор…

– Да вроде все верно. Он сначала этих двоих убил, а потом сам застрелился. Хотя мы ему предлагали сдаться…


– Москва сильно давила на вас по этому делу?

– Я бы не сказал. Приезжал к нам полковник Хамазюк, очень умный мужик. Никакого давления он не оказывал.


– Обычный состав поисковой группы: взвод солдат, сержант и работник МГБ. Вам доводилось работать по такой схеме? Как складывались отношения в такой группе?

– Совершенно верно: опер и взвод солдат. С солдатами мы ездили на операции в Коломыю и даже в Тернопольскую область. Спрашиваешь, какие были отношения? Приведу пример.

Был у нас один дюже хитрый командир роты. На операции я ему говорю: «Сделаешь так и вот так. Понял?» – «Никак нет. Неужели вы не видите? Это же очевидно. Надо действовать вот так!» – «Повторяю, делайте так, как я сказал!» – «Хорошо, но вы будете отвечать!» – «Конечно, буду. Я и так здесь за все отвечаю». И получилась так, как я сказал – бандиты пришли именно на этот заслон. Думаешь, он меня поблагодарил за науку? Не-е-е… Разные были люди. Вспомнить того же Омелина, командира полка. Умнейший был человек. На машине едем с ним на операцию. Вдруг дорогу нам переходит – поп! Омелин водителю: «Тр-р-р, стой! Тормози!» Выскакивает из машины, набрасывается на попа: «Куда прешь, сивый мерин?! – И опять к водителю: – Разворачивай! Поехали назад!» Ох и смеху было. Развернулись и на операцию не поехали!


– Какое у вас было личное оружие?

– Когда я уходил на пенсию, мне пришлось расстаться с моим «маузером». Подарил его сменщику. Куда он его подевал, не знаю. Отличная вещь. Коробка-приклад до сих пор хранится в музее Управления. На войне с 42-го года я пользовался немецким автоматом. Удобный, легкий, откидная ручка… Так я к нему привык, что и после войны долгое время ходил с ним. Единственное, что он был очень капризен – требовал ухода и чистоты. Наши автоматы в этом отношении были менее требовательны. Потом появились первые изделия Калашникова. В управлении их было несколько штук. Но мне АК показался тяжеловатым.


– Как действовала система «Тревога»? Куда устанавливалась «красная кнопка»?

– Чемодан! Обыкновенный деревянный чемоданчик, совершенно примитивное дело. Ставили у входа, у стола – на самом виду. Была специальная служба, которая фиксировала сигналы. Мы потом разобрали по домам эти чемоданчики. Я тебе сейчас его покажу…


– У вас «срабатывали» такие чемоданчики, доводилось выезжать по «Тревоге»?

– У меня лично нет. Хотя я ставил их своим подопечным, инструктировал, знал, где у них стоит, и прочее. Но чтоб меня вызвали – нет. У других, знаю, много было таких моментов. Эффективная вещь.


Тот самый чемодан от системы «Тревога»


– Когда я готовился к встрече с вами, то на одном из форумов Ровно нашел раздел, в котором обсуждают вас…

– Интересно, что они там обо мне пишут. Прочитай!


– Некий краевед пишет: «В 19451955 гг. на территории Ровненской области, пребывая в чине офицера репрессивно-карательных органов МГБ СССР, в момент проведения так называемых чекистско-войсковых операций занимался тотальным уничтожением граждан Украины, жителей Ровненской области. Под непосредственным руководством Б. Е. Стекляра были сожжены десятки хозяйств украинских селян, семьи которых, по указанию Стекляра, были высланы в Сибирь. На совести этого палача кровь невинного 17-летнего юноши, который, возвращаясь вечером домой (Зареченский район), был смертельно ранен Стекляром и его помощником Ивановым. Смерть этого юноши была списана на ликвидацию оуновца…»

– Не было такого! Чтоб ребенка убить и попытаться скрыть это? Трудно даже представить такое! Не-а, ложь это все… Про сожженные хаты даже комментировать нет смысла. Но они сейчас многое про нас придумывают. Сколько грязи обо мне в газетах понаписали…


– Применялись ли после войны во время допросов запрещенные методы?

– Спроси об этом сегодняшнего оперативника. Что он тебе ответит?..

Вот тебе история на эту тему…

Взяли одного субчика из СД. На каких только языках не разговаривал. Его дело вел Акулов. Ничего не получалось. Приехал Дюкарев Николай Михайлович. Говорит: «Дай-ка его мне!» Через два часа приносит протокол допроса…


– Когда все затихло на Западной Украине?

– В 56-м все уже было спокойно.


– Кроме N и N я с кем-то еще могу поговорить?

– Здесь, в Ровно, вряд ли. Все лежат. И***ко не сможет с вами переговорить. Недавно мы отпраздновали его 95 лет. Вообще, очень многие умерли совсем недавно и за короткий период. Взгляните на список: умер, умер, умер… Здесь же очень напряженная обстановка. При Ющенко у нас все запретили. Ничего нельзя: ни положительно, ни отрицательно, никаких интервью. Сидеть тихо! Сейчас народ очень насторожен. Да вы все сами можете увидеть по телевизору. А в Киеве что творится – это же уму непостижимо…


– После войны на Украине было много истребительных отрядов. «Истребки» в основном были моложе оперативников. Наверняка кто-то из них еще жив. В Ровно я могу найти бывших «истребков»?

– Конечно, есть. Я лично знаю троих. Это видные люди города. Они занимали высокие посты либо на крупных предприятиях, либо во властных структурах. Но если ты к ним сейчас обратишься с таким вопросом, их хватит инфаркт…


– Ваш близкий друг N согласится дать интервью?

– N тоже не будет с вами встречаться. Отказался категорически.


– Сейчас появилось много воспоминаний националистов. Они говорят и пишут о том, как легализовались после войны, избежав наказания, а некоторые даже вступили в партию. Скажите, как они смогли просочиться «сквозь сито»?

– Да, могли-могли. Знаете, это была наша беда…


Шрамко Евген Филимонович

Интервью: Станислав Смоляков


Родился я в 1924 году, еще при поляках. Однако ж польский уже я забыл. Родители мои сельские, всегда жили здесь, в Копылье. Было у них пятеро детей, да я «шостый» потом народился. Ну, що ж…

В 39-м как пришла советская власть, сразу начали организовывать «колгосп» (колхоз). Первого председателя в селе выбрали из местных. Як в селе до советской власти люди жили? Да очень просто. Кто землю «имал», тот лучше жил, а кто нет, тот бедняк был. Кем я был? Бедняк! Да, щоб не советская власть, то мне треба было б брать сумку да идти милостыню просить. А как она пришла, то я стал человеком…

При поляках я окончил только четыре класса. И не было мне другой дороги, как в бедняки. После ухода немцев пошел я в вечернюю школу, окончил одиннадцать классов, потом поступил в Черкасский техникум электрификации. Окончил той техникум в 55-м и в «колгоспе» всю жизнь работал электриком. Так что советскую власть люди встречали добре!


– А как насчет перегибов? Ту же церковь у вас, наверное, закрыли…

– Ой, да кто ее закрывал, ту церкву? Она сама завалилась у нас. Наговорят тоже…


– Как немцы пришли, помните?

– Почему не помню… Я коров гнал на пашню, а немец начал бомбить. Тут у нас неподалеку, километрах в пяти, в Розничах, стоял аэродром. Так они сразу прилетели до аэродрому, разбомбили – да и улетели. Потом, на следующий день, сюда к нам пришли. Но до села они не «имали» никакого дела, потому как заехали, так и уехали. Тут немцев особо не было, тут бандеровцы орудовали. Но сразу все дюже изменилось, бо немцы везде своих людей поставили. Они уже на второй день в нашем селе выбрали старосту. Как того старосту звали? А черт его знает, як он звался. Забыл. Я забываю, як мою матерь звать, а тут старосту…

Ну, тут и полиция появилась. Тоже с нашего села были люди. А кто в полицию шел? Да молодежь, вот кто. Платили им чи нет, не знаю. Знаю точно, що были у нас в двух-трех семьях полицаи. Но как звать их, не вспомню.


– А вы почему не пошли в полицию?

– Мене лучше коров было пасти, нежели в полицию идти.


– Мама с папой что говорили про все это?

– Ты громче говори, бо я глухой уже… Ну, що они будут говорить? Ничего не говорили. Мене хотели забрать в Германию, но я не дался. Тогда нам подпалили хату. Добре, що староста вырвал из крыши кусок горящей соломы, и потому хата не сгорела. Я же утек в лес. По лесу побегал як волк, после вернулся до хаты. А тут как раз бандеровцы «зробили» (создали) свою Колковскую республику. Пока советская власть не пришла, она тут почти два года была. Но это они начали все опосля, як немцы начали отступать от Москвы. Они почуяли, все стали тикать из полиции. Потом бандеровцы начали поляков бить своею армией. А немцы в это время тихо сидели в Маневичах (80 километров от Луцка), тут о них даже не слышали. Да в Колках сидело четыре немца. С Рожищ к ним приехали машиною еще десять. Привозили они им щось, тем четырем, чи шо, не знаю. А когда ехали назад, на Рожище (45 километров от п. Колки), бандеровцы там, у горок, их всех постреляли. После побили и тех четырех в Колках.


Шрамко Евген Филимонович


(Колковская республика – территория на Волыни с центром в поселке Колки, которую с мая по ноябрь 1943 года контролировала УПА. Одновременно с созданием республики в этой местности начались бои с польской вспомогательной полицией и подразделениями Армии Крайовой, которые переросли в этнические чистки польского населения членами боевых формирований УПА, известные как Волынская резня. 4 ноября новоявленное государственное образование прекратило свое существование. Немецкие части окружили поселок Колки и взяли его штурмом. По воспоминаниям очевидцев тех событий в карательной акции вместе с немцами принимали участие подразделения РОА. – Прим. ред.)

Пока была республика, ходил к ним на занятия. Но як они сказали, що брать вилы и косы и идти туда до Луцка поляков бить, то батька сказал: «Иди лучше снова в лес!» Так я попал в красную «партизанку». А партизан тут всегда богато было. Только еще немцы пришли, а уже с нашего села в лес до партизан ушла группа. То Шишка тут все организовывал. Его отряд потом ушел на «схид» (восток). К нему я не попал, я тогда еще ходил на бандеровские занятия. И батька мой на тех занятиях был… Они знали, що он в Красной Армии служил, потому его заставили, щоб он поучал бандеровцев.

А вот школы, щоб у бандеровцев была, такого я не припомню. И при немцах тоже. После, як уже советская власть пришла, то школу открыли. Так нащо мене те бандеры? Они и зараз мене не нужны…


– Вы помните, когда прозвучал призыв бить поляков?

– Да они все время на поляков нападали. Це ж их пословица есть – «Ты, козаче, берегись, где увидишь жида, ляха, так зарежь!» То ж оно издавна так ведется. Но вот не припомню, щоб поляки «зачипали» украинцев. Они тихо жили. В Боровичах (10 километров от Копылье) жили поляки. Около Луцка были их колонии.

У нас здесь в лесу польский хутор был. Отсюда до него километров пять-шесть. Ще с нашего села бандеровцы были, все туда пошли. Всех поляков на том хуторе побили… И хоть бы молчали, що натворили. А то один пришел, да еще и хвалится: «А интересно смотреть, когда дитя на вилах. Оно руками машет… А ты его с вил прямо в огонь…» Уже молчал бы хоть. Що тому бандеровцу… Какая матерь его родила? Он с двадцать пятого року был, на год младше меня. Да-а-а, вот какая жизнь была…


– А где бандеровцы добывали оружие?

– А я знаю, где они брали? Черт только знает. Так думаю, що немцы оставили им. Немцы же организовали Бандеру. То не секрет. И Бандера с немцами вместе воевал. Мы когда в Турийский район (20 километров южнее Ковеля) пришли, немцы на нас в лоб наступали, а «бандеры» по заду нас били.


– А где добывали оружие вы?

– Нам привозили самолетами. У нас и рация имелась. Наш отряд входил в объединение Одухи. (Антон Захарович Одуха (1910–1967) – лейтенант РККА, партизан ВОВ, Герой Советского Союза. – Прим. ред.) А отрядов в его соединении было аж двенадцать штук. Я воевал в отряде Музалева. (Музалев Иван Алексеевич (1920–1984) – командир Шепетовского партизанского отряда соединения Одухи. ГСС. В отряде Музалева воевал пионер-герой В. Котик. – Прим. ред.)


– Как вы нашли партизан?

– Они мимо села шли. Я и ушел с ними. Не стало мне тут жизни совсем… За день пятьдесят километров прошли в направлении Ковеля.

Дали мене винтовку, я с ней не расставался. То добра была трехлинейка. Потом поставили вторым номером у пулеметчика. Подносил ленты до пулемета, заряжал их. А що до автомата, то с ним так и не довелось повоевать. А ще заставляли ПТР носить. То по очереди по двое носили. Тяжелый черт. Да еще у каждого по шесть гранат. Тяжко было, що говорить. Голодно и холодно, и вшей богато. Возьмешь, сунешь руку за пазуху и целую жменю набере…


– А как вы добывали продукты питания?

– Было, що и у людей брали, а то и самолетом нам привозили. Хлеб, муку, консервы… Давали и селяне – жалели нас. Выносили хлеб, сало. Як мы идем колонною через село, то жинки выносят. Кому що попадет, а уже потом между собой делились. Какие там расписки, какие деньги? Кто тебе будет це там давать? Як треба воевать, так треба и кушать, а то значит, що треба было и взять. Но не грабить! Да, не грабить. И потом, они сидели дома, а мы… Вот я босой остался, и нема в чем мне идти. А на дворе-то уже снег лежит. Это на Пасху получилось… Погодь, чи на Пасху? Не… Какой-то праздник точно был. Так вот, идет мимо меня хлопец в «чоботях» (сапогах). Я совесть имел, не мог ему сказать: «Скидай свои сапоги!» Но тут командир отделения мене говорит: «Худой, иди сюда! Поменяйся обувкой с этим хлопцем». Тот не сопротивлялся, ничего не сказал, взял, стянул их. Я тут же обулся да и пошел дальше. Що тут скажешь? Ты обязан подчиняться. Грабили, чи не грабили. То не «грабежка» была. Он ушел до дому, а я – на захид (запад). Дома не пропадет, найдет, що одеть. А то если б весна, то я надрал бы лыка да сплел бы лапти, в лаптях и шел бы. А так, где ты зимою возьмешь его?

Потом возле Ковеля отряд расформировали. Як пришла армия, то партизан распустили. Нам дали задание целить в Польшу, но мы его не исполнили. До Буга дошли, а в Польшу немец не пустил – переправы не дал. Отрядом тогда еще Музалев командовал. Около Буга попали в окружение. Як немец с бандеровцами нас окружил, то ще поляки нам давали кушать…

Як мы держали бой возле Турийска, нам сдались в плен двенадцать человек. Чи они настоящие бандеровцы, чи их насильно забрали, кто его знает. Их не убили, но они две недели ходили с пустыми руками, и только опосля дали им оружия…

Как раз тогда на нас танки пошли, четыре штуки. Так волосы на голове дыбом встали, бо такая штука наедет на тебя в окопе, и никто тебе там не найдет. Но до окопу они не доехали. Кто те мины ставил, я не знаю. Подорвались на минах… С ПТРа по ним стреляли, що с того толку? Да разве оно возьме танка…

В Комаровке возле Ковеля ранили нашего командира. То как получилось… Я тогда на посту стоял. Бачу (вижу) – идут трое людей. Я поднял тревогу: ну, там пару раз выстрелил. Они тикать. Як убежали, мене посылают в штаб. А мы на хуторе стояли на квартирах. Прихожу в штаб, а они мне: «Який тебе дурак послал самого?» Ну и рано утром всех подняли, давай облаву делать. Помню, идем, и какой-то дед рубает дрова. Не доходя того деда – выстрел! Командир упал…

Того деда схватили и обыскали, но ничего у него не нашли. И вокруг ничего не нашли. Кого ты найдешь там? Они выстрелили и ушли своею дорогою или спрятались в «криивку» (убежище).

Забрали командира самолетом, но не довезли. Опосля построение провели и сказали, що умер в дороге…


– Командира соединения – Одуху – лично видели?

– Нет. Я своих командиров бачил, а больше никого. Мое дело, що командир сказал и куда послал, туда я и шел.


– Доводилось вам подрывать поезда?

– Поезда подрывала отдельная группа подрывников. Местные хлопцы, но обучены подрывать поезда. Як идуть на железку, дают им охрану. Те подорвали паровоза да и ушли. Там привилегий никаких не было. Як в армии. Приказ и вперед!


– В вашем отряде было много женщин?

– Были, санитарки, их с южных областей принесло.


– С кем больше воевали, с немцами или с бандеровцами?

– И с теми, и с другими. Со всех сторон не давали проходу, только поворачивайся.


– Ваше село – какое было?

– Наше було красное.


– В нем был истребительный отряд?

– Уже после войны организовали. Туда пацаны подались, молодые совсем. Жинка с другого села пошла косить ли, жать ли, не помню. Ну и попросила командира истребительного батальона, щоб дал подмогу. Он выделил девять человек. Кто-то доложил бандеровцам, так семь человек забили в поле… Двух ранили. Те, що ранили, выжили, а тех семерых похоронили тут, в селе на кладбище. Вот в такое время мы жили, як теперь в тому Киеву…


– Доводилось видеть «схроны» бандеровцев?

– Що их видеть? Вон они за теми горбами. (Показывает через окно на холмы. Расстояние примерно 500 метров. – Прим. ред.) Здесь и еще в одном месте. Но сейчас нема ничего, «загорнули» все. В 46-м брали песок, дорогу строили.

Все рядом. Один брат в партизанах, другой – в бандеровцах. Но в партизаны у нас мало пошло. Ну, человек двадцать, не больше. Бандеровцев больше было. Як «колгосп» организовали, то там кто имел трошки земли больше, то сильно обижался, когда ее забирали…


– В вашем селе жили евреи?

– Поначалу да. Потом трохи убежали, а трохи побили. И немцы их били, и бандеровцы. У нас тут на хуторе жило шесть семей евреев. Так бандеровцы всех взяли, щоб они им обувь шили и ремонтировали. А после всех побили. И деток, и старых – всех…


– А вообще, на Волыни кого больше было? Ваше мнение.

– Полесье стояло за Россию. А туда вниз, Львовщина и прочие – за бандеровщину. Як было, так оно и осталось. Поляки отдельно держались, у них была своя «партизанка».

Помню, возле Буга у дороги канава была, а через нее мосток. Так мы оборону держали на той канаве. До мостка наши стояли, а с другой стороны поляки. Так мы за Буг и не прорвались, немцы крепко оборону держали.

Як пришла Красная Армия, мы смогли выйти с окружения. Армейские забрали у нас оружие, начали обучать. Два дня обучались. А тут наши командиры, а может, и сам Одуха, дознались про це. Приехали, говорят: «Що ж вы делаете? Им же ж треба документ выдать, где они воевали и как. Обратно разбирайте свое оружие, все на поезд и в Переспу!» В Переспе (30 километров от Луцка) спрашивают: «Кто специалист?» Ну, я столяркою занимался, сказал, що столяр. Столяра там, машинисты и другие специальности по железной дороге – нас в Сарны на стройку, на восстановление хозяйства, а остальных обратно на фронт, под Ковель. Там, в столярной «майстерне» (мастерской) я три роки пробыл. Потом пустили до дому.


– Вас наградили медалью «Партизан Отечественной войны»?

– Давали. Як советская власть пришла, получил. А потом тих медалей надавали сотни. А як по лесам бегали, так я не бачил, щоб кого награждали.


– Бандеровцы в село вернулись после войны?

– Из нашего села некоторые, що были в бандеровцах, после войны вернулись. Их Шишка в отряд собрал, отправил туда в Сарны на стройку. Но они все утекли. С нашего села на стройке четверо осталось, я и еще трое. Не знаю, есть ли сейчас кто из «бандер» в округе. Вряд ли… Самых матерых побили, а остальным тут не разрешили жить. Они уехали отсюда, а их семьи выслали с села. Кто занимался агитацией – тоже выселили. А тогда их было богато здесь. Потом Сталин дал указ, що буде всем прощение, кто выйдет из леса. Тут их много вышло. Некоторые пошли в армию по призыву. После армии кто вернулся, кто – нет. Так що тут нема никого с тех бандеровцев. К 55-му их всех вычистили…

После войны они в село тайно ходили. Нападали на активистов. Но и простым людям доставалось. Бо пришла советская власть, люди начинали новую жизнь, организовали «колгосп». Молодые хлопцы туда записывались, работали на больших тракторах с железными колесами. Их убили в поле во время работы… Почему убили? «А чего они пошли в «колгосп»?», вот и вся причина… Привезли девчат, учителей. Их тоже порезали… А «докторка»? Она ведь приехала людей лечить, кому мешала? У этих одна песня – «А чого она приехала с того сходу (восток) сюда на «захид» (запад), мешать тут нам агитацию проводить». И ее постреляли. После еще прислали девчат… Так уже те девчата на квартире не ночевали, прятались ночью в погребах, чтоб их не нашли. Вот ведь до чего дошло. С конца войны до 55-го от них житья не было – целых десять лет!

Чем я занимался? С 50-го по 52-й был секретарем сельской рады. Опосля выбрали меня главою «колгоспу». Год работал председателем. Потом прислали «тридцатитысячников», и мне сказали, що иди главою на другое село. Но я отказался. Тогда меня направили на учебу в Луцк по механизации. Год там пробыл.

Боялся ли я бандеровцев? А кто их не боялся? Оружия ведь поначалу никакого не имелось. Как быть? Они ножами тебе заколют, да и все. Потом даже призыв дали, що бритвы, ножи и косы потребно брать на поля. Такое тогда оружие было. Милиция появилась уже во время войны, в 44-м. И опосля она никуда не исчезла. Що ж ты думаешь, их милиция словит? Они же ночью ходили. А милиционер – он тоже человек… Ежели его словили, то словили. И милиционера забьют як хотят. Бывало и так… Председателей били. Правда, в других селах, у нас то не. Мене хотели убить. За що? Да все за то же – що главой «колгоспа» пошел. Приходилось ховаться. То в одном месте ночевал, то в другом… Такая была у меня жизнь. Они как-то раз на мене засаду сделали. Хорошо, одна жинка вышла, начала там тарахтеть, вспугнула их. Так що я ушел, а они остались. То мене уже видали оружие, револьвер, поэтому я беспечно ходил. Года три или четыре я его таскал. Потом поехал в Москву на выставку, да занес и сдал его, якобы больше не треба. Да и на самом деле, он мне больше не понадобился.


– А зовут-то вас как? Мы с вами разговариваем, разговариваем…

– Шрамко Евген Филимонович…


– Спасибо вам за рассказ, Евген Филимонович!

– Та щось там…


Капранов Дмитрий Федорович

Интервью: Станислав Смоляков


– Сам я родом из Ивановской области. Родители были обыкновенными крестьянами. Как и другие мои сверстники, учился в школе. В армию меня призвали в 44-м году из 9-го класса. Можно сказать, прямо со школьной скамьи.


Капранов Дмитрий Федорович


Ростом я тогда был всего метр пятьдесят с копейками, совсем еще мальчишка. Когда пришла повестка, мама долго переживала: «Куда ж они его? Он же еще слаб физически и такой маленький. Не выдержит! Господи, уже и за детей взялись…»

В те годы законченное среднее образование считалось редким явлением. Время было трудное, шла война. Постоянно проводились призывы на фронт. Многим стало не до учебы…

Наш призыв целиком попал во внутренние войска. Всех ребят, которых, как и меня, забрали из 9-го класса, направили на обучение в Москву. Собралась большая отборная группа, примерно человек в шестьдесят.

В столице нас сразу же начали готовить к фронту. Обучали работе на маленьких переносных радиостанциях. На наши многочисленные вопросы преподаватели отвечали весьма сдержанно: «В данный момент идет подготовка радистов, которых будут забрасывать в партизанские отряды». Вообще распространялись не особенно, старались многое держать в секрете.

Однако война уже шла к концу, и надобность в партизанах отпала. Поэтому нас отправили на Западную Украину, где я и прослужил полных четыре года.


– Какой вам запомнилась Украина, когда ехали эшелоном?

– Видите ли, солдат срочной службы, да еще в таком возрасте, да еще такая обстановка… Нас попросту никуда не выпускали. К тому же раньше поезда в основном ходили ночью. На станции покидать вагоны категорически запрещалось, поэтому мы никуда не выходили. А как приехали, нас сразу же всех рассредоточили по гарнизонам. Я попал в 450-й стрелковый Нижнеднестровский Краснознаменный полк внутренних войск. Его вывели с территории Румынии в составе 65-й стрелковой дивизии. Главной задачей соединения являлось уничтожение остатков украинской повстанческой армии и в целом оуновского движения.


– Как тогда говорили: «бандеровцы», ОУН, УПА?

– Чаще всего мы называли их «бандеровцами». Воспринимали их как недобитых прислужников фашистов. Конечно, фашисты! Кто же еще?

Страна мучилась от боли. Ценой неимоверных усилий и жертв «зверя» загнали в логово и добивали там. А они ударили нам в спину! И при этом действовали жестоко и обдуманно.

Все с оружием в руках, так что шла настоящая война. Мы несли серьезные потери…


– В каком городе располагалась ваша часть?

– Город Надворное Ивано-Франковской области, тогда Станиславской. Но в той части я оказался лишним и пробыл там недолго, потому что радистами у них все было уже укомплектовано. Спустя некоторое время меня направили в какой-то небольшой гарнизончик в Ивано-Франковской области. В нем служба шла тихо и мирно. Я даже ни разу не сходил на операцию.

Потом меня отправили в школу сержантского состава в город Копычинцы Тернопольской области. А оттуда в 3-й батальон 450-го полка. Место дислокации – город Борщев, райцентр Тернопольской области. Там я служил до августа 50-го года, пока меня не оформили в военную контрразведку.

После окончания школы сержантов нас всех выпустили помощниками командиров отделений. Сейчас такой должности не существует, а тогда она считалась актуальной, и ее вводили специально.

Моей основной обязанностью в качестве помощника командира отделения был ручной пулемет. Я его на себе таскал целых полтора года! Вообще, ручной пулемет Дегтярева – вещь серьезная и надежная. Но для меня он был все-таки тяжеловат. Вместе с диском его вес составляет примерно 12 килограммов.

Мне как пулеметчику полагался второй номер, который носил два запасных диска, и кроме этого у него еще имелся карабин. Все остальные ребята в отделении были вооружены автоматами.

В то время приказом командира дивизии наиболее опытных и сообразительных сержантов стали назначать командирами разведывательно-поисковых групп, которые у нас сокращенно назывались РПГ. Примерно через год меня назначили командиром отделения. Носить пулемет больше не пришлось. Таким образом, я стал командиром разведывательно-поисковой группы и до конца срочной службы пробыл в этой должности.

К каждой поисковой группе на постоянной основе прикреплялся оперативный работник территориальных органов государственной безопасности. С нашей группой в основном работал старший лейтенант МГБ Башкиров. К сожалению, имя и отчество стерлись из моей памяти.


– Он был фронтовик?

– Даже не знаю.


– Может, имел какие-то награды?

– Вы знаете, все эти оперативники МГБ уже были серьезными, состоявшимися людьми, а мы еще неопытными юнцами. Поэтому к Башкирову я относился с большим пиететом и старался лишних вопросов не задавать.

Бывало, он придет, и если у него есть какие-либо данные, то работаем по его плану, полностью ему подчиняясь. А если нет, то у него на этот случай было припасено такое выражение: «Дима, сколько у тебя сегодня?» По обыкновению я отвечал: «Десять человек». Тогда он, хитро улыбаясь на этот «пароль», произносил знакомый мне отзыв: «Тогда я у тебя буду одиннадцатым». Это означало, что я работаю по своему плану, а он до поры на вторых ролях и мне не мешает.

Больше, конечно, опера ходили по своим делам. То, что он – 11-й, это звучало так, для шутки. Башкиров постоянно находился в напряжении и всегда был начеку. Дел у него хватало. Он часто ходил встречаться со своей резидентурой. Все время носил обычную гражданскую одежду. В форме я его так ни разу и не увидел. Автомат носил поверх пиджака, а пистолет – в кобуре под верхней одеждой.


– Что представляли собой оуновцы на момент вашего с ними столкновения?

– Упорный, фанатичный враг! Отстреливались, конечно, до последнего патрона. И я не знаю случая, чтобы нам кто-то добровольно сдался, когда мы кого-либо из них блокировали.


– Помните ваше первое столкновение с националистами?

– В округе проводили специальную операцию, в которой кроме моей группы участвовали еще и другие подразделения. Мы обнаружили, а затем блокировали банду на хуторе, стоявшем прямо посреди поля. Название того хутора я не запомнил. По-моему, это на территории Тернопольской области.

Так случилось, что моя группа оказалась на открытом участке местности, как раз напротив дома, в котором засели бандиты. А я попал прямо на то окно, из которого по нам непрерывно стреляли, и лежал под пулями все равно что на лысой голове. И ни травинки, ни кусточка. Ничего! Чистое поле…

Вот он оттуда лупит так, что только комья земли летят, и возникает ощущение полной беспомощности. У меня осталось только одно желание – как бы подо мной земля немножко провалилась и я бы смог хоть чуть-чуть спрятаться. Единственное, что нас спасло, – это интенсивный огонь с нашей стороны. Ребята активно тратили патроны и не давали им прицельно бить.

Потом хата вспыхнула. Они стали из нее выскакивать. Конечно же, в этот момент из-за огня все стало хорошо видно, и на этом бой закончился – их всех перебили.


– Задача взять в плен не ставилась?

– Нет, ну как же не ставилась? Но уж конечно и не так, чтоб кровь из носу. По ситуации смотришь. Они ведь выскакивают из хаты, не прекращая ведения огня. И как ты его возьмешь? Поневоле приходиться стрелять в ответ. Грубо говоря, шла обыкновенная война. Ощущения не самые приятные. У меня тогда имелось большое желание просто закопаться поглубже в землю…


– Вы обложили тот хутор после полученного сигнала? Башкиров был с вами?

– Нет. Башкиров ходил с нами только по Борщевскому району. Возможно, сигнал и был, но нам не сообщили. До нас такая информация не доходила. Мы же иногда по десять суток подряд пропадали в поиске. Днем прочесывали, ночью караулили. Нашу группу часто привлекали к крупным облавам. Если предстояла общая операция, в детали нас особо не посвящали, а просто обозначали участок и направление. Или, бывало, только ставят задачу – проческа, проверка…


– В том бою вы были вооружены «дегтяревым»?

– Нет. Тогда меня уже назначили командиром группы. Мне полагались обыкновенный ППШ и пара гранат.


– Можете оценить потери сторон в том бою?

– Затрудняюсь ответить. К операции тогда привлекли различные подразделения. Может быть, там и рота у нас была, а может быть, и батальон. Но вот, если по ощущению, как вы говорите… Вероятно, проводилась полковая операция. А разговоры после боя ходили такие, что в селе ночью ограбили магазин и убили сторожа. Конечно, стало ясно – это дело рук бандеровцев. Поэтому по тревоге подняли части, которыми тут же окружили ближайшие населенные пункты. Затем начали последовательно проверять все прилегающие села и наткнулись на эту группу.

Обычно сразу же оцепляли огромную территорию, чтобы они из леса не ушли в другой район. Все это осуществлялось с некоторым запасом. Цепи для прочески выстраивались на зрительную связь.

Когда закончили разбираться в селе, нам поставили новую задачу – прочесать лесной массив неподалеку от села. На Западной Украине тогда все леса, кстати, так же как и в Польше, начинались с канавы. И надо заметить, что леса там содержались в определенном порядке: от полей отделялись канавками, вырубались просеки и все такое прочее.

Помнится, мы растянулись цепью и двинулись к лесу. С левой стороны шел я, а справа двигался наш командир взвода – старший лейтенант Владимир Андреевич Живаков. Только мы в лес сунулись, через канаву перескочили… Смотрю – прямо передо мной тлеющий костер. Над костром, значится, на поперечнике висит большой казанок, в котором варятся две или три курицы. Вода булькает, пар идет, какие-то вещи валяются, у костра сушатся чуни… Все ясно, бандиты готовили себе обед, а мы их спугнули. Мне даже нехорошо сделалось – мы же у них прямо на мушке расхаживали. Позвали командира взвода. Он отреагировал мгновенно: «Далеко не успели уйти. Все… С тобой пойдет Сироткин и Вентус. Давай крой их своей группой!»

Вперед, хрипя от возбуждения, рванула служебная собака Вентус, сзади на натянутом поводке повис младший сержант Сироткин, ее хозяин и наставник. За ними, развернувшись веером, побежали мы. Собака сразу взяла свежий след и перла как паровоз… Сколько мы так пробежали, не знаю.

В молодости я очень любил заниматься спортом и в свободное время постоянно тренировался, увеличивая физические нагрузки для развития общей выносливости организма. Бегал я здорово и, надо сказать, был достаточно вынослив.

Так вот, мы бежим, а мне все время Лева Сироткин кричит: «Дима, ты только не отставай! Дима, слышишь, не отставай от меня!» К тому времени я уже имел кое-какой опыт, поэтому бежал параллельно ему в стороне, примерно метрах так в двадцати, с тем расчетом, что если начнут стрелять, то сразу всех не уложат. А стрельба точно будет! Ведь группа идет в открытую, с шумом-треском. А где в первую очередь шум? Там, где собака. И особенно если бандиты близко, то она злится, рычит, лает. Конечно, Леве не позавидуешь. Но в таких делах у каждого своя задача и своя судьба…


Д.Ф. Капранов с сослужив


Бежим, только я в азарт вошел, оборачиваюсь, смотрю, ребята уже задыхаются. Еле бегут. Остановил всех: «Снимайте на фиг плащ-палатки, складывайте в них гранаты и все тяжелое. Оставить только комплект патронов, автомат и один запасной диск. Быстро, быстро, ребята. Ну же!»

Каждый из нас носил по две гранаты. Сложили их на плащ-палатку и одного оставили охранять. Посадил его и говорю: «Все, ты сиди, жди! Мы за тобой обязательно придем!» И снова в погоню! Собака беснуется, вперед, вперед… Еще перли по лесу в общей сложности, наверное, около десяти километров.


– И все бегом?

– Бегом, конечно. Они же наверняка нас слышали и время даром не теряли. А потом, кто его знает, какой у них был запас.


– А как по лесу идут? Прямо или петляют?

– Интересный вопрос… Нет, они не петляли. Собака шла по прямой… Сначала лес был не особенно густым, а потом начались заросли акации. На Западной Украине ее много. Да колючая еще такая! Потом я в госпиталь заехал, до того у меня все тело оказалось расцарапано.

И вот мы выскочили на такую зеленую стену из акаций, а за ней ничего не видно. Собака аж заходится. Видно, почувствовала их совсем рядом… Тут по Сироткину и, конечно, по собаке как ахнут… Он повалился на спину, закричал, чтобы я обратил внимание. А у Левы еще, как назло, в автомат что-то попало – стрелять не может. Он ППС носил, такой маленький, офицерский, поскольку ему с собакой тяжело.

Вот он лежит, и я его вижу, а бандеровцев – нет. Меня тоже не видно. Собака затихла… Вдруг смотрю, на Сироткина выскакивает такой здоровый детина, чуть ли под два метра ростом… Что было делать? В общем, срезал его из автомата…

Пока мы там разбирались, остальные, конечно же, ушли. Посмотрели вокруг по лесу – на дереве висит этого бандеровца шинель, боеприпасов много лежит на земле. Они, видно, посчитали, что уже оторвались, хотели передохнуть. Потом вдруг слышим, перед нами в лесу пальба! Это наши уже с той стороны оцепили. Ну, стрельбы так порядочно…

Вдруг выясняется, что у меня в группе ранен в ногу солдат Жариков. Самое странное, что он бежал позади нас, наверное, метрах в ста! Ситуация складывается так себе. Группа маленькая, и в наличии один раненый с простреленной ногой.


– А Лева, который с собакой был?

– С ним все нормально. И тут, знаете, как-то все скоротечно произошло. Уже слышу – машина гудит по дороге. Вроде только что стреляли, а уже другая группа к нам приехала, и ребята говорят: «Все в порядке, мы их перехватили!» В итоге получилось: одного тут я завалил, и еще трое выскочили прямо на цепь, которая шла нам навстречу.


– Как они были одеты?

– «Мой» был одет в новенькую офицерскую шинель, без погон. Насчет верхней одежды трудно сказать. Одевались по-разному. Бывало и пиджаки, и гимнастерки, френчи. Да кто как…

– Они ее «сняли» с кого-нибудь?

– Трудно сказать. Ему там такую шинель любой портной мог пошить. Помню, мы ее еще командиру взвода предлагали. А он так посмотрел, поморщился и говорит: «Да тут в пуговицу с края попала пуля. И здесь пуговицу надо перешивать…» А у самого шинель такая потрепанная. В общем, не взял.

Большинство из них, конечно, ходили в сапогах, потому что в ботинках на Западной Украине неудобно. Климат сырой, а бандеровцы же большей частью все по лесам да по полям. Мало того, они еще на обувь надевали самодельные войлочные чуни, чтобы при передвижении звука не было. Очень удобно… Когда мы за ними бежали, то уже знали, сколько их будет, потому что около того костра стояли эти чуни. Четыре пары.


– Оружие какое использовали?

– Автоматы, карабины, пистолеты – все советского производства. Заграничного оружия не довелось увидеть. Война прошла, поэтому нашего оружия на Украине осталось полно. Часто стрелять из него не приходилось, поэтому оружие у них долго хранилось.


– Примерный возраст погибших помните? Молодые люди?

– Все, наверное, до тридцати лет, не более 35. Если был кто-то старше, то это уже наверняка какой-то главарь.


– Как определяли главаря?

– Так знали уже. Оперативные работники предварительно сообщали. У нас была примерно такая система: за каждой разведывательно-поисковой группой закреплялся определенный населенный пункт. Вот за мной, например, закрепили Пищатинцы, а возле них еще три села. В итоге у меня их оказалось четыре.

Это делалось для того, чтоб мы хорошо знали обстановку, привыкали к местности, устанавливали контакт с живущими там людьми. Мало того что оперативные работники ходят, да еще и мы обстановку узнаем. И чтобы мы на ночлег устроились к родственникам или пособникам бандитов, такого уже быть не могло. Потому что мы хоть и вчерне, но обстановку знали и понимали. И по глупости куда не надо уже не влезем.


– Существовала ли какая-либо градация сел по степени лояльности к советской власти?

– Вы знаете, нет. Даже не могу сказать, какими считались мои «подшефные» села. Здесь трудно судить. Дело в том, что тех, кто бы с нами откровенничал, было очень мало. Но они были! Где-то, если уж в поле или в лесу наедине встретимся, то могли поговорить откровенно. Но даже и в этом случае сто раз оглянутся. И это понятно. Конечно же, люди очень боялись.

Особенно накалилась обстановка, когда началась массовая коллективизация. Вы знаете, они все говорили: «Я запишуся, але нэ перший!» И вот найди его, «першего». Кто на людях публично запишется? Приходилось уже нам кое в чем хитрить, обманывать… Говорили, мол, тебе бояться нечего. Записывайся, ты уже не «перший».

Львов, конечно, всегда отличался не только активностью оуновского, но и вообще националистического движения в целом. В основном тогда проблемными областями считались Львовская, Тернопольская и Станиславская, ныне Ивано-Франковская. Это, можно сказать, самые такие «отпетые» районы. Про Дрогобычскую область, когда я служил, особо не было слышно, чтобы там происходили какие-то серьезные события. В Ровненской и Волынской областях тоже долгое время сохранялась напряженная обстановка. Но главное, конечно, это Львов и Ивано-Франковск…


– В ваших четырех селах были «истребки»?

– А как же? Там почти в каждом селе были «истребки». Мы с ними периодически контактировали. Но среди них попадались довольно сомнительные личности. Честно признаться, мы не особенно это движение одобряли, потому что бандиты их часто грабили. Нападут на них, излупят, отберут все оружие и уйдут в лес.


– То есть бандеровцы не убивали их?

– Ну, если знали уже, что кто-то из них действительно за нас или в чем-то проявлял активность, то могли и убить. А так, обычно просто побьют… Эти «истребки», им горя никакого не приносили. В этом плане толку от них ни на грош. Их задача была проста: сторож в продуктовом магазине или охрана сельской рады, по-нашему сельсовета. Ну, в лучшем случае самозащита.


– А могло быть так, что «истребки» самостоятельно ввязались в бой, а вы подошли к ним на помощь? Или наоборот, они бы вам помогли?

– Нет. Максимум, что они могли, это только позвонить в район и сообщить о каком-то уже совершившемся бандпроявлении: «Этого убили, того избили, ограбили, магазин сожгли…» Телефон в селах уже появился, поэтому позвонить они могли.


– У вас были знакомые среди «истребков»?

– Нет. Нам такая задача не ставилась. И потом, это было почти невозможно. Хотя мы к ним нередко заходили домой, но на сближение они не шли. И мы местным не доверяли, и они особенно к нам не стремились.


– Убийства участковых часто происходили?

– Среди участковых уполномоченных большие потери были в основном в первоначальный период, после того как прошел фронт. Это 44-й год, начало 45-го. Когда я уже, будучи оперативным работником, после венгерских событий вернулся из-за границы в Прикарпатский военный округ и непосредственно в сам Львов, то там мне запомнился один момент.

Шел 1956-й год. Я работал в контрразведке во Львове и в числе других объектов обслуживал Львовский аэропорт. Он тогда считался международным. На линиях работали самолеты Ил-14, Ил-12. Дальность их полета по сегодняшним меркам была невысока, и им довольно часто приходилось заправляться. Допустим, идет борт Вена – Москва. Так он сначала в Праге посидит, потом у нас во Львове, дальше в Киеве, и таким образом до Москвы.

По служебным делам мне приходилось практически ежедневно встречаться с ребятами из 2-го отделения УКГБ. У них свои интересы, у меня свои. Поэтому приходилось часто контактировать… Каждую неделю я заезжал во Львовское управление КГБ, которое тогда размещалось в новом здании серого цвета.

В холле, возле дежурного, мне запомнилась такая высокая стена. Она вся была увешана небольшими портретами сотрудников оперативного состава, погибших в послевоенный период. Там этих портретов висело около сотни. И это не участковые, не милиция, а только сотрудники МГБ!

А почему так получилось? Потому что в начальный период, когда проходили большие общевойсковые операции против немцев, о количественном составе Украинской повстанческой армии не имели понятия. Дошло даже до того, что они убили маршала Ватутина…

Тогда оперативный состав не имел под рукой таких войсковых групп, как моя. Им крутись не крутись, но в село как-то надо идти, с людьми разговаривать. И все это часто заканчивалось печальным исходом. А вот когда уже изменили тактику и оперативный состав получил силовую поддержку, то они уже шли с нами в это село за милую душу. Понятное дело, десять штыков его охраняют и создают ему возможность спокойно заниматься своей работой.

Например, как мы делали? Вот в какой-то момент Башкиров мне говорит: «Дима, давай остановимся. Пусть ребята отдохнут, а мне кое-что надо поделать». – «Ну, давайте. Надо, так надо». Ему я всегда пойду навстречу.

И поначалу он привлекал только меня. Получается, что я у него, образно выражаясь, знал всю эту подпольную кухню. Ему тоже удобно – не надо лишний раз объяснять. Понимали друг друга с полуслова.

К селу подойдем, где-то он условный сигнал даст или сам сигнала ждет. Где-то тайничок у речки проверит. Села на Западной Украине, как правило, везде по речкам. Пока по этой речке движемся, он все с тайничков соберет. А то вдруг слышу, где-то по деревяшке стукнул, а через некоторое время кто-то в ответ стучит. Бывает, пальцами щелкает или еще как. А я в это время потихонечку впереди иду. В одной руке у меня автомат на боевом взводе, во второй ракетница. Как он позади меня идет, чувствую. Только услышу, что Башкиров остановился, значит, и я тут где-то в сторонке на корточки присяду…

Мы ему нормально обеспечивали работу. И я не знаю ни одного случая в нашей совместной работе, чтобы у них случались потери.


– А Башкиров не «нарывался» ни разу?

– Нет.


– То есть он удачно работал, так?

– Да, вероятно.


– А вам не доводилось видеть контакты Башкирова? Или он вам их не показывал?

– Нет, конечно. Я мог только догадываться. И кое о ком я, конечно, догадался. Но не более того… Еще у нас был такой капитан Дрыга – заместитель начальника районного отдела КГБ. Он со мной раз десять ходил.


– Это им вы обязаны дальнейшей карьерой?

– Трудно сказать. Был еще один интересный человек, тоже оперативный работник. Это я уже после соображал, он приходил иногда к нам вечером. Бывало, мы появимся в бане помыться или на комсомольское собрание, так он внимательно выслушает, совет даст… А обычно мы все время в лесах. У каждого вещмешок за плечами. Сухой паек. Раньше белого хлеба не было на довольствии в армии, один черный.


– Партизаны, короче говоря.

– Они самые, и одеты были похоже. Погоны мы носили только на гимнастерке. А ходили обычно в телогрейках.

Но надо сказать, одевали нас хорошо. Возможно, после войны осталось обмундирование, а может быть, внутренние войска уже так хорошо запаслись. Каждый из нас кроме обычной формы получал укороченную телогрейку и ватные брюки легкого пошива. Зимой выдавались белые маскхалаты и меховые рукавицы, которые мы носили на веревочках. В случае чего смело сбрасываешь с руки и не боишься, что потеряешь.


– Как работал Дрыга?

– Он иногда мне вдруг говорит: «Давай-ка пройдемся, мне в магазин надо зайти кое-зачем». Вот пойдет, с одним поговорит, со вторым посмеется, с третьим поздоровается. Кстати, оба хорошо говорили на местном диалекте. Самое интересное, что если капитан Дрыга украинец, то Башкиров-то был родом из Сибири.


– А у Дрыги тактика чем-то отличалась от Башкирова?

– Дело в том, что у Дрыги не было таких массовых источников на участке. Но, будучи заместителем начальника, он мог у любого оперативного работника увидеть какой-нибудь ценный источник и взять его себе на связь.


– То есть он работал с «крупной рыбой»?

– Совершенно верно. Он еще занимался другой специфической работой, но не менее важной. Бывало, спросит: «Кто там из военных на участке есть? Ага, Капранов ходит. Ну-ка, давайте ему наметим собрание. Я с ним туда и схожу». Тут мне, конечно, трудно приходилось – и свои дела надо было решать, и его.

Что за собрание? На таких мероприятиях он вполне официально встречался с так называемыми специалистами: директорами, учителями, медработниками. Они тоже все украинцы, но только с восточных областей. И от них тоже поступала кое-какая информация. Потому что люди и в школы ходят, и в больницы…


– Можете как-то оценить уровень жизни на Западной Украине? Помните ваше впечатление после родной Ивановской области?

– Я только видел, как живут в селах Западной Украины. Нищета еще почище нашей средней полосы. Хаты в основном мазанки с земляными полами. Около половины населения не имело обуви. Чуть ли не каждый второй на Западной Украине болел туберкулезом. А вот когда уже появились колхозы, хотя они и туго приживались, люди стали жить значительно лучше.


– А доводилось видеть выселение сел или семей?

– Доводилось. В 1949 году однажды с нашего участка выселяли. Мне тогда одна тетка еще сказала: «Какая же я была дура, что раньше этому чернявому сержанту вилы в живот не воткнула!» А что мне еще оставалось делать? Меня назначили старшим в операции по выселению ее семьи. А приказы, как известно, в армии не обсуждаются. Все осуществлялось быстро и без предупреждения. Накануне нас собрали, зачитали список.

С нашего участка, допустим, выселяется двадцать семей. Начальство сразу расписывает задачу каждому, кто и какую семью выселяет. Проверяется наличие транспорта для выселяемых семей. А транспорт – простые телеги и лошади.

В три часа ночи началась операция. Вошли на хутор, распределились по домам, зачитали выселяемым постановление. Дали им определенное время на сборы. С собой разрешали взять 500 килограммов личного имущества. Брали в основном одежду, питание, но некоторые даже овец забирали. Все же 500 килограммов – это порядочный вес. Смотришь – даже и корову за собой тащат. Мы не препятствовали, а там уж как в районе поступят.


– В тот раз выселялся весь хутор или отдельные семьи?

– Нет, только пособники и родственники, по списку. Надо добавить, что семьи убитых бандеровцев не трогали. Выселялись только те, кто оказывал бандитам реальную помощь. Да и весь хутор не выселишь. На нашем участке попадались хутора и по тысяче дворов.

Нужно сказать про один важный момент в отношениях с местным населением. Мне трудно ручаться за всех, но я отвечаю за свою группу – ни единого щелчка кому-либо из местных не дали! Никогда и ничего подобного быть не могло. Ни разу не было какого-либо хулиганства, злоупотребления оружием или, не дай бог, стрельбы. Все было очень строго! А та тетка мне прямо в глаза влепила. Она меня очень хорошо знала…


– А существовало какое-то пассивное сопротивление? Было такое, например, что сели и не пойдем никуда?

– Сопротивление, конечно, присутствовало. Как я говорил, мне только угрожали вилами и еще что-то в таком же духе. Но от слов к делу не дошло. Наверное, в какой-то мере их поведение нивелировало то, что после войны уже прошло четыре года и они видели, как корректно мы к ним относимся.

Вот допустим, оперативный работник со мной ходил. Ну, очень терпеливый был человек! А ведь некоторые ему очень сильно насолили…

Бывало, кого-то заподозрят в сотрудничестве с ним, так и убийства случались, и другие серьезные дела.


– Как вы считаете, давало ли выселение нужные результаты или можно было обойтись без таких жестких мер?

– Результат определенно был, потому что они сразу же отрезались от источников информации, а самое главное – от снабжения. Бандитам приходилось обращаться за помощью в другие семьи. А это было связано с определенными трудностями. Не каждый желал с ними особенно контачить, потому что люди очень боялись и вообще устали от войны в любом ее проявлении.


– Как себя чувствовали в таких селах люди с Восточной Украины?

– А там восточных украинцев и не было. Партактив только с района начинался. Председатель? Так и он из местных.


– Вот председатель, например. Ведь надо иметь большое мужество, чтобы стать им. Их часто убивали?

– Не часто, но бывало. Да что там бывало? Однажды мы в лесу наткнулись на захоронение, в котором обнаружили 15 трупов. А рядом с ямой нашли подземный схрон, где националисты, видимо, временно содержали погибших и там же их допрашивали. Так представьте, в этом бункере все стены были залиты кровью, а пол экскрементами. Тяжело люди умирали. Бандеровцы были большие умельцы на такие дела…

После эксгумации провели опознание. И сразу же обнаружились пропавшие в разное время председатели колхозов. Всех нашли. Правда, в таком печальном виде…


– Наиболее крупная группа, с которой вам довелось столкнуться?

– На тот период у них уже не осталось крупных групп. В основном большие соединения выбили в послевоенный период. А тогда уже встречались банды по четыре-пять, максимум шесть человек.


– Живым кого-то довелось взять?

– Живым? В 48-м к нам однажды пришел один. Его все звали Петро, никакого псевдо. С его слов получалось, что они с бандой жили в какой-то естественной пещере. И вроде бы часть группы ушла, а он там остался с кем-то вдвоем. И то ли что-то они не поделили, то ли он побоялся этому второму довериться, сейчас уже не помню. Но он такой бывалый мужик, уже в возрасте. Лет под сорок. И я так понял, что ему вся эта их антинародная политика очень сильно поднадоела. Они же издевались над многими, убивали, истязали…

В общем, напарника он убил, а сам прибежал в районный отдел МГБ в Борщове. Его там, конечно, допросили, потом какое-то время проверяли и решили, пока не разнеслось, где он, использовать в своих оперативных нуждах. А на той стороне могли только гадать о происходящем. Вот нашли одного убитого, а второй пропал… На непредвиденный случай у Петро имелось заранее обусловленное место встречи. Сейчас у меня такое впечатление, что у них он был связным.

И вот мы туда пошли двумя группами: моей и старшего лейтенанта Живакова. Расположились на опушке леса со стороны поля и ждем. Командир взвода остался в пятидесяти метрах позади, а мы с Петро в роли «подсадных уток» выдвинулись вперед. Петро – чуть ближе к лесу, а я – сбоку, в сторонке от него.

Вообще, с ним близко я еще не был знаком. Мне только сказали, что вот пришел какой-то бандит, и назвали его имя. Так что у меня к нему особого доверия не имелось.

Сидим, ждем. Смотрю на Петро, он вдруг в лице изменился, голову наклонил. Слышу только – щелк, оружие взвел. Видно, что-то услышал или почувствовал. А должны были прийти! Я к земле прижался, автомат поближе подтянул и думаю: «Единственное мое спасение, если я как-то на опережение успею».

Впереди сидит Петро с серым лицом, и я сижу… Вдруг чувствую, что у меня на голове волосами приподнимает пилотку… Но никто так и не появился, и ты никогда не узнаешь почему. Могли заметить нас, могли не поверить ему, могли просто осторожничать. Возможны тысячи вариантов.

После мы вместе с этим Петром много работали. Он с нами ходил, рассказывал, где они прятались, про состав банды. Их в пещере зимовало шесть человек. Рассказал про их планы, где их основные места обитания, кто их снабжает и прочее. В итоге вскоре всю банду уничтожили. Но я в этой операции не участвовал, потому что это уже не на моем участке, и там действовали другие группы. В пещере так больше никто и не появился. Они, вероятно, пришли, посмотрели – один убит, а второй пропал. Значит, все, сюда больше нельзя! Уже понятно, что разбираться некогда, надо уносить ноги…


– То есть причину своего ухода он в общих словах изложил. Не было какой-то конкретики?

– Нет. Во всяком случае, может, я просто чего-то не знал. Да мне и не положено было знать. А его наверняка инструктировали о том, что можно говорить и что нельзя. Когда он убежал из пещеры, то жил в районном отделе МГБ. По улицам ходил только в темное время суток и в сопровождении оперативников. Или же, бывало, его куда-то вывозили на машине. Одного не отпускали. И я не помню, чтоб он где-то расхаживал в одиночку. Была ли у него семья? Трудно сказать. Во всяком случае, он точно не из наших сел. В них я знал всех поголовно.


– Какое он произвел на вас впечатление? Надломленный или уверенный?

– Да нет, надломленным он не был. Понимал, что делает. Как-то я его встретил в выходной день. Наш командир роты жил неподалеку от райотдела МГБ. Как-то иду от него, смотрю, у райотдела Петро сидит, рукой мне машет, подзывает. Ну, я подошел, поздоровался. Он мне вдруг предлагает: «Давай выпьем!» А я в то время спиртного вообще в рот не брал. Отказался: «Да нет, спасибо. Я не пью». Он принес бутылочку спирта, выпил немножко, водой запил. Мы с ним немного посидели, поговорили как старые знакомые. Вспомнили о том, где побывали вместе, что пережили. Можно сказать, уже были в хороших отношениях и доверяли друг другу.

После этого разговора мы больше не виделись. Его потом решили использовать где-то на территории области, но уже не в нашем районе. Через некоторое время Башкиров вроде как бы случайно, вскользь, сообщил мне, что Петро пошел куда-то на встречу и ему там кто-то всадил пулю в лоб. Случайно или умышленно, не знаю. В общем, Петр погиб.


– А примерно к какому году ситуация стабилизировалась? Когда совсем спокойно стало?

– В августе 50-го меня оформили в контрразведку, и я уехал. А через месяц после моего отъезда в Мельнице-Подольском погиб командир соседнего взвода, старший лейтенант Чурилов. А он только месяц как женился…

Насколько мне известно, о чем-то официально объявили примерно в декабре 1950 года. По войскам прошел приказ о прекращении деятельности разведывательно-поисковых групп. Все операции полностью передавались под контроль МГБ.


– Помните, когда объявили амнистию и предложили бандеровцам выйти из леса?

– Черт его знает, что-то не помню такого. А так, конечно, этих мелких групп оставалось еще очень много. Хотя они, может, были и разрозненные, но бед от них хватало. Когда я учился в школе сержантского состава, у нас произошел один неприятный инцидент.

Видимо, людей не хватало, и поэтому нас постоянно привлекали к разным операциям. Как-то подняли по тревоге соседний взвод, которым командовал старший лейтенант Латышев. Он взял с собой десять человек курсантского состава и своего помощника старшего сержанта Шишова.

Из села где-то под Копычинцами (Тернопольская область) сообщили о бандпроявлении. Они туда приехали, цепью пошли по селу. Мы обычно гуськом в селах не ходили…

Вдруг с колокольни костела выстрел! Латышева сразу наповал… Следующими выстрелами сначала был ранен, а затем добит его помощник Шишов. Группа осталась без руководства и растерялась. И вот тут все на себя взял курсант Сапильченко… До сих пор я его вспоминаю. Так и стоит у меня перед глазами. Красавец парень, кудрявый русый блондин с Ростова-на-Дону. Шевелюра у него такая богатая была. В казарме два наших взвода располагались на одном этаже, и на занятиях мы все вместе занимались в большой комнате. Помню, что как раз за день до этого мы изучали станковый пулемет…

И ведь никто ему не приказывал, потому что и Латышев, и Шишов уже были убиты. Но в костел Сапильченко полез самостоятельно. Бандита убил, но и сам погиб. Увидел бандита на лестнице, но по какой-то причине не смог выстрелить и решил подорвать гранату…

Погибших ребят привезли ночью. Утром мы только поднялись, а нам говорят: «Идите к умывальникам. Там несколько человек из 2-го взвода. Попрощайтесь с товарищами…» Я тоже, конечно, зашел. Все трое лежат на шинелях на этом цементном полу… Все смотрели и молчали. Тягостное впечатление…


– А каких-то крупных разгромов групп МГБ бандеровцами не припомните?

– Нет, при мне такого не случалось. Но, кстати, в 49-м году я со своей группой в селе Глубочок Тернопольской области попал в засаду.

Нас тогда в группе было восемь человек. Примерно в два часа ночи мы шли цепочкой по сельской улице. Вдруг слышу какой-то стук, и вроде как с тыльной стороны дома.

Я, значит, Никонова туда направил. А он из нас самый старый по возрасту, 24-го года рождения – после войны его еще не демобилизовали. Да Титова Володю с ним отправил. Помню, Титову еще ракетницу дал. Показал им жестами: «Проверить потихоньку!»

Они сунулись, а по ним из-за хаты сразу с двух стволов как дадут! Видимо, на охрану напоролись. Никонова сразу насмерть, а Титова тяжело ранили в пах. Он упал, тоже не может ничего… А темно же, и я ракетницу ему отдал. Суматоха, ничего не понятно, в общем, тяжелая обстановка.

Сунулись к раненому – не подпускают, секут с автоматов. Мы втроем прижались к хате, слышим, там кто-то бродит. Потом дверь приоткрылась вовнутрь, кто-то высунулся. Мы ждем…

Потом этот кто-то, видать, не выдержал. Как выскочит! Мы от неожиданности все втроем по нему врезали! Оказалось, их главарь. Как его завалили, сразу стало тише.

Хату тут же оцепили, но что толку? Остальные «растворились». Преследование было исключено, потому что некем. Титова, еще опасаясь, оттащили, чтоб оказать помощь. А Никонов лежал без движения. Тут уже все…

Через некоторое время за раненым Титовым пришла машина. Его забрали и успели довезти в госпиталь. Он выжил, но после демобилизации из-за ранения ходил как-то боком.


– А как вы узнали, что погиб главарь?

– Это уже после в МГБ определили. В той хате, из которой он выпрыгнул, жила молодуха с дочуркой. Маленькая такая девчушка. Мы видели, как их потом забирали. Хозяйка и рассказала, кто он такой. Сожительствовал с ней. Вечером в сопровождении охраны пришел из леса повидаться, а тут мы некстати.


– Почему вы оказались не готовы к ситуации?

– Так получилось. У нас вроде как свободный поиск был. Сработал эффект неожиданности…


– Поговорим про известные всем «схроны», бункера, землянки? Вам доводилось их видеть?

– Довелось не только увидеть, а кое в чем и поучаствовать. В 49-м году мы с лейтенантом Живаковым применили одну интересную методу – одновременно работали в соседних селах. Ночью патрулировали по селам, а утром встречались за пределами села в небольшом лесном массиве и двумя группами прочесывали лесной массив.

Как-то раз привычно подошли к лесу, растянулись по опушке цепочкой на зрительную связь и начали прочес. И где-то, возможно, метров через сто, не больше, ко мне бежит солдат Бузин. Оказывается, он ногой влетел в ямку. Небольшая такая ямка, но очень занятная – с человеческим калом.

А вот это с их стороны уже прокол! Понятно, что с села в лес носить не будут. И если этого кала там так много, то это первый признак, что где-то рядом схрон. Получается, они в ведре выносили, здесь немножко прикопали и дерном замаскировали. Но тут, конечно, они обмишурились. Если бы хорошо закопали, то черта с два бы мы нашли.

Я всех остановил и Живакову по цепи передал, что вот так и так. Тот сразу принял решение выставить пулеметный расчет Бузина на холм возле ямки с фекалиями. А мы от пулеметчика вытянулись цепочкой и, как бы приняв его за центр, пошли по окружности. И буквально там немного прошли, как по нам открыли огонь.

Вот опять же, они, может быть, повторно ошибку совершили. Начали стрелять и тем самым обнаружили себя. С другой стороны, мы бы просто так, конечно, уже не ушли.

В общем, они ударили по нам, а мы повели ответную стрельбу. Постепенно определили, откуда они бьют, обложили кольцом. Командир взвода попросил: «Дима, давай организовывай! Пора уже заканчивать с ними!» А я решил сам пойти. Взял с собой своего солдата, однофамильца Башкирова. Но тот Башкиров с Сибири, а наш – владимирский. Остальным дал команду прикрыть огнем, чтобы не давали им из «схрона» высунуться и прицельно стрелять.

Их вроде вниз от люка отжали. Но они стали высовывать из люка руку с автоматом и лупить наугад в нашу сторону длинными очередями. Потихонечку вместе с Башкировым начали подбираться. Осталось совсем немного, и мне нет-нет тоже приходилось стрелять короткими очередями с правой руки. И тут в меня словно попало. Я даже почувствовал удар.

Потом к нам приезжал оружейный мастер, говорил, что патронник разносился, потому что я много стрелял. Получилось утыкание патрона. Может быть, и так. Но тогда мне уже делать было нечего. Автомат на месте не починишь.

Достаю гранату и ползу дальше. А вот он! Вижу – люк, открытый. Башкирову еще крикнул: «Держи их, чтоб никто не высунулся!»

Я сам левша, а в тот раз взял РГД в правую руку. Но ничего, попал точно, прямо в люк. Конечно, взрыв там, все затихло. Все четверо погибли. Дымовых шашек у нас просто не было, поэтому дали в люк пару-тройку сигнальных ракет…

После ракет сразу смотришь, откуда пойдет дым, определяешь воздухозаборные отверстия. Вместе с люком они закрываются брезентом примерно минут на 20–30, а потом уже можно смело спускаться вниз. Вот примерно таким методом практиковалось уничтожение бункера.

Как только мы доложили, сразу же приехал на машине начальник штаба, капитан Сиськов. Все интересное, конечно, забрал. И меня с Башкировым забрал с собой, на отдых. Остальных оставил все подчищать.

А этот однофамилец Башкирова вообще оказался парень интересный. До этого я его как-то не замечал. Но тут он, конечно, отличился: «Можно я туда первый полезу?» Ну, если хочет, пусть лезет. Спустился, все ждут…

Тишина! Я уже не выдержал, закричал ему вниз: «Ну, что ты там?» – «Все нормально, товарищ командир». Ладно, он вылез. Стали там разбираться чего-то, другие спустились вниз. А я смотрю, Башкиров какой-то странный вылез, бродит довольный. Я-то вижу, что голова у него какая-то дурная. Стал разбираться с ним. А он, оказывается, под землей успел хватануть самогона!

Приехали в село с капитаном Сиськовым. Я ему про столкновение доложил, отчитался. Он начал Башкирова переспрашивать. Потом присмотрелся, говорит: «Башкиров, ты что это… Твою мать, да ты пьяный, что ли?» А тот не растерялся: «Товарищ капитан, да вы что?! Вы спросите сержанта Капранова, какая там обстановка. Там здоровый-то человек и то хуже пьяного будет! Вот как там тяжело!» – «Ну, ладно, ладно. Ты уж извини меня. Давай в машину залезай. Поедете на отдых со своим командиром».


– Опишите, пожалуйста, «схрон».

– У него большой, двойной люк, чтоб человек мог свободно пролезть. Люк накрыт дерном. А сверху, если осень, засыпают кучей листьев. У них была такая хитрая, интересная система.

Допустим, вся группа спустилась вниз на зимовку. Последний же закрыл за собой люк, изнутри дернул – куча листьев упала сверху, все накрыла. Все, они на консервации. И попробуй найди! Бывали случаи, что мы рядом сидели, курили и не обнаруживали «схрон»! А то еще сантиметров на десять вниз накидают коры, чтоб шомпол втыкался и не шел дальше. Воздушные каналы так организовывали, что целая наука. Или к ручью их выведут, или между корнями деревьев.

«Схрон» обычно состоял из двух комнат. Иногда под землю закапывался целый сруб-пятистенок. Изнутри все обшивалось досками. Лавочки стоят, стеллажи с оружием, запас воды, мясо, залитое смальцем. Из второй комнаты под землей прокопан запасной ход. Ребята лазали, смотрели…

Мы в этом «схроне» нашли что-то связанное с английской или американской разведкой. Какая-то специализированная литература на английском языке. Правда, ее у нас сразу же забрали.


– Вы упомянули, что курили прямо на люке, но не обнаружили тайник. Как же вы узнали об этом?

– Однажды проводилась общая операция. Все так набегались, что к вечеру еле стояли на ногах. Решили из леса не выходить и заночевать прямо на крутом склоне над речкой. Поставили на ночь часового, повалились спать.

Ночью часовой что-то услышал, поднял тревогу. Пока мы разбирались, бандиты кувырком с горы в воду. И куда ты будешь стрелять? Темень такая – хоть глаз выколи. Упустили!

Утром смотрим – кто-то из нас чуть ли не на люке спал. А мы еще сидели над ними, обсуждали операцию…

С Киева приехало начальство… Стали разбираться. Оказалось, там сидели какие-то высокие чины, вроде как руководство оуновского движения. Ушли… Хорошо еще не перерезали всех по-тихому.


– Никому не всыпали за неудачу?

– Я не знаю. А за что нам-то всыпать? Вот сейчас принято ругать командование, правительство или другое какое-нибудь начальство. А я тебе скажу, что у нас командование было толковое. Мало того, оно относилось ко многим вещам с пониманием, а иногда даже с каким-то тактом. Но в то же время и не баловали, как сейчас.

Конечно же, никого не награждали в тот период. Официально нашей войны не существовало. Запрещалось писать о ситуации на Украине в письмах к родственникам. Также запрещался приезд в часть родным и близким служащих. Не разрешались отпуска домой. Только одному мне за тот «схрон» дали отпуск в 1949 году. Но даже по приезду домой я обязан был молчать о том, кто я и откуда приехал.

Вот приехал я домой, и пока со станции шел, уже начинало темнеть. Чтобы ночью через лес не идти, решил к сестре зайти. Стучал, стучал – никто не открывает. Потом мужик какой-то вышел, сказал, что сестра переехала. Тут стемнело уже. Снял я ремень, повесил на него свой фанерный чемодан с яблоками. В Тернополе поезд останавливался ненадолго, так я накупил красивых яблок полный чемодан.

По дороге встретил двух девушек. И надо же, в темноте в одной из них я узнал свою двоюродную сестру. Разговорились. И вот я не знаю почему, но мне как-то мгновенно пришла в голову идея соврать им. «А вы куда?» – спрашивают. Я говорю: «В деревню Большое Кстово. Я служу вместе с Митей Капрановым, а он просил к его родителям зайти». Они предложили меня проводить. Ну а мне же хочется узнать, как и что тут, начал их расспрашивать. И они сразу: «Наверное, вы из наших, уж больно хорошо все знаете». – «Да ну что вы». Достаю фонарик – «Нате, посмотрите!» Они на меня посветили, не узнают: «Нет, не наш!»

К нашему дому подходим. Сидит отец на скамеечке и курит. И вот двоюродная сестра представляет гостя: «Пожалуйста, вот папа Мити Капранова!» А меня почему-то называет Сережей. А я уже и забыл, как назвался. Отец на Сережу даже не отреагировал: «О, Митя приехал!» Они давай хохотать на то, что я вроде как их четыре километра вел и им эту ерунду травил. Вот такая небольшая история в сторону от нашей с вами темы…


– Постоянно в рассказах упоминаются шомпола, которыми проверяли землю. Они были у каждого?

– Да, у каждого имелся щуп, который всегда носили с собой. Но до схрона им не достанешь. Редко-редко случалось, и то если в бревенчатый потолок. А так нет. Щуп – он где-то солому или еще что-то проверить. А землю нет.


– В вашей РПГ был радист?

– Нет, ведь мы в основном ходили по селам. А там в каждой раде есть телефон. Если что, все туда. Случись что, так никуда и не денешься. Транспорта никакого нет. На весь батальон одна машина – ГАЗ-АА, полуторка. Иногда у меня не было другого выхода, как только идти звонить в сельраду или через дежурного организовывать повозку.


– Как вы оцените ваше командование, их реакцию и действия: нормально, хорошо, удовлетворительно?

– Нормально. Хорошие были командиры. Но вот чинами их не баловали. Командир дивизии – полковник. Начальник штаба полка у него – майор. Тогда тяжело было со званиями.

Вот смотрите, огромный полк, наверное, десять гарнизонов, даже больше. И по всей области руководит подполковник! Его в 49-м бандеровцы умудрились ранить в живот…

А как это получилось? Где-то мы проводили общую полковую операцию, а он по селу шел в открытую. Высокий чин издалека видно, и кто-то из них не выдержал искушения, ахнул в него. Еще повезло, что попало вскользь. Так и уволился подполковником, полковника не присвоили…


– А тот, который подстрелил его, сбежал?

– Если кто-то себя обнаружил, стреляя, то он уже никуда не денется. Уйти не дадут! Вообще, такие высокие чины не должны участвовать в операциях. Но он уж очень был энергичный мужик.

Бывало, выстроит в субботу всю школу сержантского состава. Духовой оркестр как даст! А впереди ставят, как сейчас помню, старшего лейтенанта Кособьяна. В порядке исключения ему разрешалось носить хромовые сапоги. Какой артист! Как он впереди идет, просто красавец!

С музыкой до Копычинцев, там примерно километра полтора, с песнями и с музыкой идет вся школа. В Копычинцах разворачиваемся и назад. И так каждую субботу. Люди смотрели, открыв рот! Таким вот образом, музыкой и танцами, воспитывал местное население. А заодно и нас вместе с ними.

Кстати, насчет музыки! Наш полковой музыкальный взвод ездил с концертами по гарнизонам. После их концерта мы приходили с выпученными глазами. Иногда с охраной ходили в Дом культуры посмотреть кино. Охрана на входе стоит, мы кино смотрим. А в последнее время уже и охрану-то убрали.


– Сейчас в украинской печати много упоминаний о том, что над трупами погибших бандеровцев чекисты творили надругательства и обезображивали их лица.

Да ну их… Напишут же! Вот как, допустим, вытаскивали из того же «схрона»? Ехал один дядька на телеге, уговорили его. Он зацеплял за ноги, лошадь тащила. На его же телеге всех увезли в ближайшее село и около сельской рады их разложили на опознание. И все село – давайте приходите, смотрите. Кто-то молча проходит, кто-то открыто говорит: «Я не знаю». Кто там потихонечку шепнул или кивнул. Постепенно всех опознали. Обезображивать-то зачем?


– Публикуется много фотографий бандеровцев. На них очень часто встречаются женщины и девушки. Вам довелось видеть среди них женщин?

– Вот я вам говорил, что я в 50-м году оттуда в августе уехал, а через месяц-полтора погиб командир взвода старший лейтенант Чурилов. И тоже не из-за угла убили, а во время проведения операции. В лесу в районе Мельнице-Подольского из кустов женщина застрелила его из автомата…

У меня имелся источник, девушка из числа связных заместителя Бандеры. Как бы тебе описать ситуацию… В общем, любовник этой девицы состоял в руководстве УПА-ОУН. После как я в 71-м году оттуда уехал, она погибла в авиакатастрофе в Симферополе. По-моему, в 1972–1973 годах. Там, говорят, даже памятник есть. Почти 100 человек погибло, а она работала старшей бортпроводницей.

Как сейчас помню, когда, уезжая из Львова, я знакомил ее со своим сменщиком, она расплакалась. Стал ее успокаивать: «Да что ж, ты, милая моя? Еще подумают, что у нас с тобой какие-то амурные связи были». А она говорит: «Дмитрий Федорович, я так любила вас. Вы меня ни разу ничем не обидели. Ведь остальные меня все время только упрекали. А в чем я виновата? Меня вовлекли в 14 лет, заставили быть связной. Что я понимала? Только одни угрозы кругом, никто слова хорошего не скажет…»


– Как же она на вас вышла? Сама, добровольно?

– Нет, мы на нее сами вышли… Тут стоп, больше нельзя рассказывать. Из наших кто-нибудь прочитает, скажут: «Что-то Капранов разболтался про такие вещи». Это связано уже непосредственно с…


– Я так понял, вы и в лесу ночевали.

– В лесу-то? Конечно! Да еще сколько раз. Это считалось нормальным явлением. Спали прямо на земле… Соломы можно подстелить или веток.

А хата что? Ведь если у нас группа 8–10 человек, то надо еще такую хату найти, чтоб все влезли. Да еще охрану обязательно надо поставить. И вот мучаешься сутки, проверяешь, чтобы на посту не спали – постовые менялись примерно через час. Тяжело, конечно, было, тяжело, что уж говорить… И потом, вечно эти вещмешки за спиной, на поясе гранаты, диски, автомат…

Зимой, бывало, зайдешь в помещение, оружие оттает. А на улицу выходишь, его на морозе сразу прихватывает. И знаешь, затвор отпустишь, а скоба ползет медленно так… Особенно, конечно, уязвим к холоду не столько автомат, сколько ручной пулемет. Если замерзнет, стрелять точно не будет. Но когда припрет, народ быстро учится. Не надо ни напоминаний, ни понуканий. Смотришь, у каждого тряпочки, щеточки… Мы тогда все смазывали не ружейным маслом, а щелочью. Она жидкая такая. Протрешь, и уже автомат или пулемет работает безотказно.

Я сначала таскал трехлинейную винтовку Мосина. До сих пор смеюсь – с примкнутым штыком она была выше меня на десять сантиметров. Потом выдали карабин. Считай, это та же винтовка, только укороченная. Их потому использовали, что такой же калибр патрона, как и у ручного пулемета. Очень удобно. Чтобы в случае чего патроны в пулеметном расчете были одинаковые у второго номера и у первого.

А вот интересный порядок был, когда ходили на стрельбище. Пока не расстреляем тысячу патронов, старшина никого не отпустит. Вообще, надо сказать, много стреляли. В зависимости от упражнений дают, допустим, десять патронов на автомат. И эти патроны нужно положить в цель короткими очередями. Я пристроился так, что кровь из носа, а пять очередей обязательно дам. По два патрона. Это величайшее искусство в стрельбе из автомата. А некоторые… Как только нажмет на курок, все десять и вылетят. Если раз попадет в мишень, то счастливый ходит.

Вспоминается занятный момент, связанный со стрельбой. Меня тогда уже взяли в органы, и я начал служить в особом отделе 70-го тяжелого бомбардировочного корпуса дальней авиации в Василькове Киевской области. Звания еще не присвоили, но форму офицерскую уже получил…

Начал осваиваться потихоньку, вдруг появляется старший уполномоченный, секретарь парторганизации, майор Хиля: «Дима, в субботу соревнования по стрельбе из пистолета. Готовься!» – «Товарищ майор, так я из пистолета-то ни разу не стрелял. Из винтовки, из ручного пулемета, из автомата – пожалуйста». – «Ничего-ничего, что-нибудь придумаем».

Часа через два приходит, кладет мне на стол мешочек с патронами и какой-то немецкий пистолет. Спрашиваю: «Это что?» – «Да вот сейчас у начальника штаба корпуса отобрал. Мне позвонили, сообщили, что он там буянит. В кабинете ляпнул прямо в стену…» А личное оружие уже стали запрещать, хотя его после войны у всех еще было навалом.

Покрутили этот пистолет: «Вот завтра с этой штукой и пойдем тренироваться. Есть тут один карьер». Постреляли. Выяснилось, что он неплохо стреляет. «Ну, – говорит, – все у тебя нормально пойдет!»

В воскресенье провели стрельбы. Первое место обычно брал начальник политотдела полковник Павловец. Хорошо, конечно, стрелял. Хотя… возможно, ему могли и подсуживать.

Выдали по три патрона, и мне удалось выбить 29 очков! Две «десятки» и «девятка». Никто и близко не подошел! М-да… И вроде перед стрельбой обещали денежную премию тому, кто 1-е место займет. Видимо, рассчитывали, что начальник политотдела, как обычно, не будет иметь конкурентов.


– Подпортили вы ему малину…

– Мне потом рассказывали ребята знакомые, как орал командир корпуса… На втором этаже вывесили газету, в которой сообщалось о результатах стрельб. Возле нее встретились кто-то из генералов и командир корпуса. Посмотрели, конечно. И начали обмениваться мнениями – матом: «Как вам не стыдно? Столько офицеров, и какого-то сопляка из Особого отдела не сумели перестрелять!»


– Чем вы занимались в бомбардировочном полку?

– Я тогда стажером был. Кто куда пошлет. Секретарше помогал пакеты делать, и еще по мелочи. Потому что, как обычно, секретарь то в отпуск, то заболела. Все время оперативный работник кого-то подменяет. Я тоже ей помогал, как был свободен. В общем-то, полк был неплохой. Он тогда летал на Ту-4.

А вскоре меня отправили в Москву учиться на 5-месячные курсы шифровальщиков. После их окончания и присвоения звания младшего лейтенанта получил направление в Австрию, в воздушную армию.

Вот если бы мне предлагали путевку куда-то поехать, то я выбрал бы только Австрию. Очень хороший народ, очень добрый, чистый и честный. Все аккуратно, все выглажено. За детьми хорошо присматривают. У каждого мальчонки прическа с косым пробором, рубашечка.

Мне запомнилось, что все они носили шорты из белой кожи. Но до того засаленные! Я еще поинтересовался: «Что это такое? Все чистое, опрятное, а шорты какие-то странные». А у них, оказывается, такая традиция – из поколения в поколение передавать эти штаны. И чем старше они, тем считается престижнее. О чистоплотности австрийцев можно говорить бесконечно. Я просто опишу пару ситуаций.

В 1955 году в выходной день я сидел дежурным. Мы готовились к окончательному выводу наших войск. Всем уже выдали окончательный расчет. Моя жена с машинисткой пошли по магазинам. И вдруг она прибегает вся в слезах: «Дима, я сумку или где-то оставила, или кто-то у меня украл!» А у нее в сумке кроме денег и паспорт, и комсомольский билет, и пропуск через границу!

Ну, оставил помощника дежурить и начал разбираться: «Давай-ка сейчас распишем. С чего вы начали?» – «С этого магазина». – «Что покупала?» – «Здесь ничего».

В другой магазин: «А вот здесь где-то покупала». Значит, этот уже отбрасываем. И таким образом дошли до нашего дома, у которого был внизу магазин. Его хозяйка нас хорошо знала, потому что мы ходили по одной лестнице. И только открываю дверь, а она к жене: «Фрау Нина, вы забыли сумку!» А моя «фрау Нина» в эту сумку положила 5100 шиллингов. Целый капитал!

Так мы ей вроде денег предложили, она аж вспыхнула: «Что вы, да как можно? У нас так не принято. Нет-нет, даже не думайте!»

Потом мы перед отъездом поехали в Баден. На вокзале зашли перекусить. После ресторана с магазинами, сытые и довольные, уселись в вагон. Поезд тронулся. Вдруг из здания вокзала выскакивает австриец, бежит вдоль состава и машет руками. Я посмотрел, говорю: «Видать, какой-то ротозей что-то оставил. Глянь, австриец чешет». А у жены глаза на лоб: «Дима, так это же моя сумка». Я соскакиваю, и тот ко мне бежит. Схватил сумку и успел заскочить в один из последних вагонов…

Честный народ. Наш бы разве кто-нибудь побежал? Скорее от поезда бы рванул. А из Австрии в 55-м меня перевели в Венгрию.


– Как раз назревали события?

– Да, напряжение уже висело в воздухе. Мне казалось, что мадьяры к нам неплохо относились. Нет, конечно, хуже, чем те же австрийцы. Но все-таки… Австрийцы, может быть, в душе что-то держали, но чтобы это продемонстрировать, ни в коем случае. А эти могли. И в магазине могли нахамить, и соврать, что какой-то товар, который ты покажешь, отсутствует: «У нас этого нет, это осталось только для рекламы».

Жили мы тогда в городе, в одном доме. Одним словом, там раньше был «бардак». Каждый из нас жил в маленькой комнатке размером три на четыре метра. Из мебели – одна железная кровать стоит, из удобств – кран с холодной водой. Потом большой коридор – хоть в футбол играй. В коридоре две такие большие ниши, в которых установили по три плитки, чтобы готовить. А с торца здания, справа, забегаловка. Одним словом, вечером начиналось веселье. Утром выходишь – у нас вся стена уписана…

Жена приехала в Секешфехервар, когда нашей дочери было два месяца и 13 дней. Только она появилась, нас подняли по тревоге. Хорошо еще меня отпустили, я их кое-как собрал, посадил на поезд до Львова. Там всех выбросили на стадион и забыли об их существовании.

А мы в этом здании забаррикадировались, на окна – мешки с песком. Помню, как обучали женщин бросать гранаты. Потом всех по тревоге бросили на окраину Будапешта. Там мне довелось увидеть Серова, который тогда был председателем КГБ.

Мы располагались на складе авиатехнического имущества на окраине Будапешта. Восемнадцать офицеров нашего отдела спали вповалку прямо на бетонном полу. Приблизительно в 12 часов ночи меня кто-то растолкал. Открываю глаза, смотрю, какой-то незнакомый майор и наш полковник Смирнов. Оба в шинелях, с портупеями, на боку противогазы и пистолеты.

И на меня с матом: «Ты что натворил?» Я говорю: «Что, товарищ полковник, я натворил?» – «Ты что, пьяный, что ли был?» – «Никак нет. Я не пью, товарищ полковник. У меня с печенью проблемы». – «Ничего не понимаю. Он приказал тебя сейчас же притащить к нему. Давай быстро умойся!» Подходим к комнате Серова. Постучались, заходим: «Товарищ председатель, начальник особого отдела особого корпуса полковник Смирнов по вашему приказанию прибыл!» Я сзади стою. Кабинет длинный, Серов за столом сидит: «Я вас, полковник, не вызывал. Я лейтенанта вызывал». Наш начальник опешил. А тот мне: «Шифровать умеете?» – «Так точно!» – «А в Москву сумеете?» – «Так точно!» – «А в Политбюро?» – «Так точно!» – «А лично товарищу Хрущеву?» – «Так точно!» – «Садитесь! Полковник, идите. Вы мне не нужны».

Дверь только закрылась, он со мной так спокойно: «Посиди немножко, я чуть-чуть не дописал еще». Когда дописал, отдает 17 листов доклада об оперативной обстановке, какие, по его мнению и по мнению товарища Микояна, нужно принимать меры. Заставил меня перечитать, все ли ясно, нет ли чего непонятного. «Все ясно!» – «Надо сейчас же, как можно быстрее все передать. Но предупреждаю, чтобы ни одна душа ничего не знала! Особенно твой начальник, потому что я знаю на сто процентов, что он будет интересоваться. Понял? Ну, вы последствия знаете, если не выполните указания».

Дали мне охрану, а свободного помещения нигде нет. У меня закрытый ящик с шифрами, тогда еще ручные шифры были. В итоге посадили меня под лестницей среди швабр и метелок. Дали две упаковки сухого спирта для освещения. Потом у меня из носа с неделю, наверное, чернота шла от этого спирта…

Сидел, шифровал эти 17 листов примерно четыре часа. Все сделал с двумя проверками. Можно ведь и ошибиться, я же понимаю. И на телеграф. Туда прибегаю: людей куча. Вижу начальника штаба корпуса, полковника, всех прогоняет. Меня увидел: «А ты чего?» Говорю: «Мне серию «Г»!» А серия «Г» – это вне очереди, правительственная. Принимающий посмотрел: «Какая еще серия «Г»?» А начальник штаба глянул: «Юра, если хочешь, чтобы у тебя осталась папаха на голове, то лучше вот сейчас послушай лейтенанта и обеспечь. Как можно быстрее надо передать! Ты же знаешь, что такое серия «Г».

Через день опять вызывают. Еще… В общей сложности я зашифровал 42 листа. Первая ушла в Политбюро ЦК КПСС, а вторая – в Политбюро лично Хрущеву. Все планы мероприятий, где Янош Кадар и насколько он дееспособен и надежен, где оппозиция. А оппозиция вся собралась в югославском посольстве. В югославском, не в американском! Югославы, кстати сказать, нам там пакостили больше, чем американцы. Тогда Тито и этот наш поругались, сложная создалась обстановка.

Они там просидели восемь дней. Потом вдруг ночью выехали оттуда колонной на машинах. Но тут по дороге сразу приняли: впереди встал наш бронетранспортер, по бокам машины, сзади… Всех, конечно же, арестовали.

В третий раз, опять ночью, меня разбудили. Смотрю, мой преподаватель из Москвы, который меня учил шифровальному делу: «Ну, что, Дима, как дела?» – «Да ничего». – «Молодец! Там было немножко неясно, но мы разобрались. Все хорошо сделал. Не твои ошибки, телеграф подвел. Из-за связи где-то».

Когда закончились венгерские события, мне позвонили из Москвы с 8-го отдела, предложили на выбор несколько мест. Но я отказался: «Нет, все, перехожу на оперативную работу». У меня от этих бумажек глаза уже стали болеть.

А ведь знаешь как делают бесчеловечно? Мы работали тогда до полуночи. Днем на четыре часа перерыв. Потом опять приходишь до полуночи. Так они только под самый занавес все у начальника подпишут. Да еще майор Безродный ехидный такой был: «Дима, я тебе вот на закусочку принес!» Пачку дает и пошел спать. А мне эти шифровки надо в срочном порядке делать. И вместо того чтоб спать ночью, я их шифрую.

Хорошо потом на меня начальник другого отделения внимание обратил. «Ты, – говорит, – что-то плохо выглядишь». – «Да глаза вот подводят, и все». – «А с чего это?» – «Так без перерыва же…»

Он к начальнику. Тот меня вызывает: «Что там у тебя? Обстановка такая?» – «Да». – «Да ты что, милый, с ума, что ли, сошел? Мне бы сказал. Или ложился бы спать, а утром все сделал». – «По инструкции обязан! Как поступает, я сразу должен». Тогда он это дело поломал. А мне уже все равно, думаю – нет, это всегда так будет. И потом, шифровальщики, вы знаете, в органах и везде – это бесперспективно, там роста нет никакого. Как-то встретил во Львове возле УКГБ знакомого капитана. Мы с ним вместе учились в Москве, я в звании лейтенанта, он – в звании капитана. А тут я уже майор на оперативной работе, а он так капитаном и ходит.


– В Интернете есть фотографии по Венгрии, где венгры на улицах убивают людей в венгерской форме…

– Было дело. На столбах вешали мертвых вверх ногами, а лицо обливали кислотой. Венгры те еще ребята!

У нас только по Будапешту почти тысячу убитых и около 10 тысяч раненых. Эти цифры я знаю из шифровки. Серов давал объективную информацию.

Когда все началось, у нас сразу же они обрезали ВЧ-связь. Наши отцы-командиры, недолго думая, послали 28 солдат и офицера с прапорщиком. Те пошли по линии, стали проверять. И попали в засаду. Всех до единого венгры убили! Хотя вроде бы какое они отношение имеют к этой политике? Могли бы прогнать их, сказать: «Уходите отсюда и никакой связи вы не получите!»


– В чем заключалась оперативная работа в войсках?

– А зачем вам это? Главная задача – ограждение войск от проникновения агентуры противника в войска. А также защита секретов в войсках и вопросы боеготовности. Вот это три главных кита. Расскажу немного – что можно.

Когда я обслуживал Львовский аэропорт, выявил заранее обусловленную связь установленного разведчика западного… ладно, скажу… израильского с неизвестным… э… В общем, мы его установили, этого неизвестного. В самолете… Мое мнение, что израильская разведка самая сильная в мире. Евреев-то везде полно, и все работают…

И вроде сидел он постоянно в синагоге во Львове по восемь часов безвылазно, и вроде УКГБ никаких контактов не выявил. А тут в самолете этот контакт проявился. И сразу возникли проблемы.

Меня сразу к начальнику: «Вот сиди и думай, как легализовать это дело и чтобы мы вышли с предложением в Москву». Сидел, сидел, придумал. Им очень понравилось, позвонили в Москву, доложили.

А в Москве как раз намечалось всесоюзное совещание работников, обслуживающих аэропорт. Тогда военная контрразведка всех обслуживала. Это сейчас гражданские специалисты. Я туда поехал. Мне зашили тезисы выступлений, какие вопросы там поднять и все такое прочее.

В Москву приехал, сижу, не записываю, слушаю выступления других. Совещание проводит начальник главка. Он тоже выступил с докладом, потом встает и говорит: «А из Львова кто-то есть, кто обслуживает аэропорт?» Я встал: «Старший лейтенант Капранов». – «Вот меня генерал Горянинов уже замучил. Оттуда звонит и все просит, чтобы я дал вам возможность выступить. Есть хороший материал».

Я вышел, его в глаза не вижу, начальства вокруг много. Вышел, и объявляют: «Слово имеет старший оперуполномоченный, старший лейтенант Капранов». А я говорю: «Товарищ генерал, прошу извинения. Я не старший оперуполномоченный, я оперуполномоченный». Он сначала ко мне: «А что, по штату оперуполномоченный или должность у вас там кадровики хитрые украли и кому-то по блату дали?» – «Не знаю, товарищ генерал, мне это неизвестно». Он кадровика подполковника дернул. Тот говорит: «Да нет, там по штату положен старший уполномоченный». – «Немедленно дать телеграмму туда, что с этой минуты вы старший уполномоченный!» И потом начали слушать мой доклад, мои предложения. Вот так я там засветился.


– Когда умер Сталин, как это восприняли в органах?

– Конечно, с сожалением. Я в то время в Австрии служил, помню. А вот когда Берию посадили, пошли шифровки… Были даны ориентировка и указание, чтобы мы уничтожили все руководящие документы за его подписью. В Австрии у нас условий для сжигания не имелось, а документов лежала целая кипа. Так мы на улице сделали из кроватей клетки и жгли костры. Как раз я возглавлял это дело. К нам приходили австрийские коммунисты, выражали соболезнования.

С высоты сегодняшнего дня мне кажется, что тогда в государстве был порядок. Я как сотрудник госбезопасности, конечно, по долгу службы часто обращался в архивы. Там такая мура была до войны…


– В смысле мура?!

– Столько в этой системе МВД-МГБ и вообще в советских органах работало неучей, безграмотных людей, что сам черт ногу сломит. А потом ведь смотрите, в то время, когда шли массовые аресты, работали тройки. А во главе этой тройки сидел первый секретарь обкома партии. А почему на КГБ это валят, если основные виновники они?


– Исполнители.

– Не только. Так вот, я поднимал иногда архивные дела и как человек с высшим юридическим образованием просто ужасался. Это страшное дело! Два слова где-то человек сказал, пишут ему – «Антисоветская агитация и пропаганда» или просто «Враг народа». А там везде расстрельная статья…

В позапрошлый год мы похоронили нашего ветерана на 102-м году жизни. Как раз в тот период он был старшим следователем МГБ, еще при Берии. Рассказывал нам: «Дел было полно. Нас вызывали раз в неделю, все время по субботам. Вот приволокут целую стопку таких дел, а нас сидит всего шесть следователей. И вот по три, по четыре дела я должен к следующей субботе рассмотреть и дать по ним свое заключение». А у всех одна и та же «окраска», как мы тогда выражались. Антисоветская агитация, пропаганда и прочее. Один следователь – подхалим, другой – карьерист, третий – равнодушный, и знай себе подмахивают. Доходит до меня – у одного есть состав преступления, а другой чист перед советской властью. И нет тут никакого состава преступления».

Так что ты думаешь? Видно, не захотели его держать. «Меня, – говорит, – отправили в Горький, помочь там. А то, мол, там завал что-то, плохо работают. Через полгода из командировки возвращаюсь, узнаю, что мою должность сократили. Отправили на фронт».


– По Польше какие впечатления остались?

– Поляки любят с комфортом жить. К примеру, я захожу к полковнику Шиманскому. В углу сидит секретарша, уже меня знает. Первое ее движение какое? Вилку в розетку всунуть, чтобы вода грелась. Знает, что надо угощать – чайку, кофейку. Если есть настроение, Шиманский скажет: «По килиху махнем, товарищ Капранов?»


– Где вы служили в 68-м году?

– Во Львове, в аэропорту. Я так понимаю, что ваш вопрос связан с чешскими событиями. Меня они задели косвенно…

К нам в округ неожиданно прибыл заместитель председателя КГБ. Никуда не поехал, остался на аэродроме. Ко мне бегут: «Дмитрий Федорович, вас вызывают!» Иду, ловлю на себе любопытные взгляды окружающих. Обстановка заметно накалена…

Наш разговор состоялся прямо на бетонке аэродрома: «Дмитрий Федорович, все поручается вам! Обеспечите проживание экипажей и стюардесс! Они должны быть изолированы от местного персонала. Самолетов, особо важных, транспортных – 27 штук. Мы думаем, что таким будет количество доставленных персон. По пассажирскому самолету на каждого оппозиционера. На каждый самолет пару оперативников».

Я ему говорю: «Товарищ генерал-полковник, у меня всего четыре человека здесь». – «Разумеется. Вы не переживайте, в ваше распоряжение поступает все управление КГБ по Закарпатской области во главе с начальником. В ваше подчинение и в ваше распоряжение! Вы ответственный, поскольку знаете здесь обстановку. Но одно небольшое условие – чтобы ни одна душа не знала! Никто! Видите, я никому ничего не сказал. Кроме вас, никто ничего не знает. Если что-то просочится, то я буду знать… вы понимаете? Отвечаете головой!» Ну, что мне оставалось делать? Как говорится, только щелкнуть каблуком, да и все.

Только они улетели, а я уже думаю, как же мне обеспечить такой режим секретности? Сорок боевых самолетов здесь стоят в линейку. Каждый день ходят летчики, техники, инженерно-технический состав, охрана. Как же я обеспечу секретность? Даже в холодный пот бросило… Думаю: «Нет, без генерала Клюева, командира дивизии, я никак не обойдусь». И вот я, майор, пригласил к себе на разговор генерала! А конечно, все вокруг меня ходят, круги накручивают. Стал ему объяснять: «Мне поставили чрезвычайно важную, государственной важности задачу. Я знаю, как ее выполнить. Но мне нужна ваша помощь. Только ваша! Нижестоящему я никому не могу, только вам. Но предупреждаю, если утечка какая произойдет, вплоть до генеральских погон…» – «Ну что вы, Дмитрий Федорович. Только скажите, все, что нужно, сделаю, и никто не узнает. Что нужно сделать?» Я ему вкратце рассказал: «Все боевые самолеты убрать туда, в конец аэродрома». – «Да ты что, Дмитрий Федорович! Да это же носители…» – «Надо сделать – значит надо сделать! Но чтобы никто не знал!» – «Все ясно!»

Утром приходим на завтрак, а там столы поставили на улице. Он сразу увидел: «Дмитрий Федорович, иди сюда, ко мне!» Смотрю, начальник политотдела, заместитель его рядом сидит. Повар сунулся было, а тот возьми да ляпни: «Стоп! Тут у них кроме Дмитрия Федоровича никто не работает. Ему первому положи!» Все на это заявление сразу глаза вылупили. Думаю, будь ты неладен…

После завтрака выходим, за мной сразу ухватился начальник политотдела: «Дмитрий Федорович, вы что тут с командиром затеяли?» – «Ну, разве это я затеял? Есть один вопрос, который поставил ЦК». – «Но меня же тоже ЦК утверждал!» – «Павел Иванович, при всем уважении к вам ничего не могу сказать. Будут события – следите. Сами все узнаете!»

И вот пошло дело, смотрю, приходят гражданские самолеты, и все в распоряжение майора Капранова. Бортпроводницы появились – девки красивые, одна к одной. Экипажи. У каждого вопросы. Всех надо спать уложить куда-то. Туалет, столовая…

Самолеты приходят один за другим, а на КП появился заместитель командующего Воздушной армией генерал Гвоздиков. Слышу по громкой связи: «Майору Капранову срочно зайти на КП!» Надо идти…

«Дмитрий Федорович, вот говорят, вы тут старший, ответственный. Меня главком ВВС Вершинин уже замучил, кишки мне все перевернул. Спрашивает, куда вы берете самолеты? И когда они пойдут назад, чтобы их встречать? Что ему ответить?» – «Отвечайте, что груз еще не поступил». – «…твою мать, так и сказать, главкому?» – «Так и скажите, сошлитесь на меня. Есть, мол, тут ответственный за это».

И вот как-то вечером заходит на посадку пассажирский самолет, садится. Ждали, ждали, никто не открывает. Потом вышел командир экипажа. И тут же подлетает вместе с колонной служебных машин начальник УКГБ. Поступает команда в Москву не отправлять, а развести всех по местным обкомовским дачам, по одному человеку. «Волга», два оперативных работника – посадили первого. Второй пошел…

В этом самолете прилетело все чехословацкое руководство, за исключением Свободы. Он пролетел сразу непосредственно в Москву. К нему отнеслись с уважением.

И вот вышли Дубчек, Смрковский и Черник. Дубчека отправили. Черник со Смрковским вышли, видят, что мы всех растаскиваем, руки сцепили замком, друг за друга держатся… Меня спрашивают: «Что делать?» – «Растащить и в разные машины!» И вот так всех отправил по дачам. А самолеты все ушли пустыми в Москву.


– Как вы попали на работу в Москву?

– Приведу вам пример бытового национализма. В 1973 году после двух лет службы в Польше я снова получил направление в Прикарпатский военный округ. Приехала жена из Москвы, начали советоваться: «Дима, куда тебя из Польши отправят?» – «Да не знаю, обычно откуда прибыл, туда и направляют, в тот же округ, в Прикарпатский». Тут она мне ультиматум поставила: «Как хочешь, но я с тобой на Украину больше не поеду!» – «Чего это ты не поедешь?»

И оказалось, что я как работник органов кое-чего не ощущал. Жена рассказала мне, как она во Львове сходила на рынок купить мяса. Конечно, базар есть базар, но все же… В общем, ей там одна тетка влепила прямо в глаза в таком плане: «Обождите, скоро мы вашей кровью крыши будем красить! А то ходите тут, еще выбираете, какое наше мясо жрать будете…» Мне, конечно, в свое время тоже много чего обещали, но жена была настроена серьезно: «Помнишь, я заикалась год? Неделю не могла прийти в себя. Я больше этого не хочу! У меня сердце хреновое, я с тобой не поеду!» Я подумал, подумал и сдал квартиру. А с квартирами тогда все было очень непросто! Стал проситься в Москву: «Слушайте, у меня жена больная, дочь учится здесь. Я ее прописать никак не могу». – «Да нет у нас здесь таких должностей. Тебя с большим повышением и перспективой роста отправляем на Дальний Восток!» – «Нет, я отвоевался. Теща умерла, жена еле ходит. В Москву или в Подмосковье хоть дворником сейчас же пойду!»

И на мое счастье, идет по коридору покойный ныне генерал Николаев – заместитель начальника главка. В Польше мы с ним много общались. Узнал меня, поздоровались: «Дмитрий Федорович, ты чего здесь?» – «Вот такая и такая проблема…» – «Хм, а знаешь что? Ты погуляй-ка здесь. Я поговорю с товарищами». Посоветовался с кем-то, спрашивает меня: «В Кубинку пойдешь?» – «Спрашиваете! Пойду, конечно!» Так я здесь и оказался. На пенсию вышел в 98-м…


Санников Георгий Захарович

– Все, что я хотел рассказать по данной тематике, описано в моей книге «Большая охота». Если у вас есть вопросы, я могу ответить на них…


– Обычно я прошу рассказать немного о детстве, учебе, о войне…

– Когда началась война, мы жили в поселке Красноармейск, в южной части Сталинграда. Отец работал инженером на заводе № 264 «Судоверфь», производство которого было перепрофилировано на выпуск танков. До августа 1942-го мы, дети, войны особо не чувствовали. Она пришла в нашу жизнь с первым воздушным налетом на наш район 8 августа 1942 года. Это был воскресный базарный день. Как обычно, рынок был полон народа. Много людей погибло. Отец пришел весь залитый кровью. Четко помню летящие вдоль завода над Волжским затоном совсем низко немецкие самолеты и бешеную стрельбу по ним девушек-зенитчиц из 37-миллиметровых зенитных пулеметов, установленных на крышах заводских цехов. Помню первые воздушные бои над нами. Помню, как разрушаемый беспрерывными бомбовыми ударами с воздуха горящий Сталинград яростно защищался.


Санников Георгий Захарович


Нас с мамой и сестрой вовремя отправили за Волгу, а отец остался в городе. Все рабочие завода были переведены на военное положение, им выдали оружие, и отец стал политруком рабочего батальона.

В 44-м я поступил в киевскую спецшколу ВВС. Потом учился в университете на юридическом факультете. В начале 50-х был приглашен на работу в органы. Так что воевать мне не пришлось. Но повидал многое. И с серьезным врагом довелось встречаться. Там (показывает вверх пальцем) лежат документы в моем деле о том, как я восемь месяцев работал с Василем Куком в тюрьме. Практически каждый день бывал там, даже в субботу и в воскресенье… Знаешь ли, когда работаешь с человеком ежедневно, то погружаешься в него, в зону его интересов… в сферы контакта человеческого. Враг-то он враг, но… Начинаешь пропитываться им, а он – тобой. Иначе невозможно. И вот здесь побеждает тот, у кого сильнее личность. Я не смог убедить его. Он блестяще владел – даже лучше меня – и земельным вопросом, и национальным.

(Василь Кук – один из последних крупных руководителей УПА. После смерти Р. Шухевича занял все основные должности погибшего. 23 мая 1954 года в результате специальной операции был арестован вместе с женой. После шести лет заключения в 1960 году В. Кук был освобожден. Скончался в 2007 году. – Прим. С. С.)


– Когда Кука и его жену взяли, не чувствовалось ли у них чисто физической усталости? Под землей ведь тяжко сидеть…

– Это были тяжелобольные люди. Когда они (оуновцы) после зимовки весной вылезали из своих нор, то вначале просто стояли на корячках, не имея сил двигаться. Люди слепли, теряли зубы от цинги. Молодые красивые девушки после пары зимовок превращались в старух. У Кука выпали зубы, пошаливало сердечко, была обнаружена язва двенадцатиперстной кишки, имелись определенные проблемы со зрением. В свое время он получил от нас послание – тюбик от зубной пасты, заряженный горчичным газом. Ему еще повезло, что он вовремя успел выскочить из бункера.

Но сразу подчеркну, к операции по захвату Кука я никакого отношения не имею, его брали мои близкие знакомые, а конкретно – завербованный органами боевик Чумак. (После вербовки Карпо. По некоторым данным, агента звали Никола Примас. – Прим. С. С.) Именно он заманил Кука в подготовленный для «теплой встречи» бункер. Кук потом все не мог поверить и переспрашивал, как нам это (вербовка) удалось, и удивлялся: «Этого быть не может! Чем вы его купили?» Чумак был жутким типом: бывший эсбист (СБ – служба безопасности. – Прим. С. С.), громадного роста, глаза такие… не каждый мог выдержать его взгляд. Улыбка – жуткая, все зубы выпали из-за цинги. В крови он, конечно, замарался по самое «не хочу» – народу от его рук полегло немало.

В результате сложных игр мы внедрили к бандитам нашего агента, в книге фигурирует под псевдонимом Партизан. Он повел Чумака на восток через всю Украину к несуществующему подполью. Партизану сказали: «Если что-то почувствуешь, сразу срежь его из автомата!» В условленном месте гостей «приняли». Бандит попытался покончить с собой, но брали-то его тоже не пальцем деланые ребята.

Потом осторожно начали Чумака ломать. Для начала ему показали Киев. Тот слегка опешил. Понятное дело, многие из них, сидя в своих ямах, одичали, а некоторые вообще не представляли, как выглядит город! А потом его добили – привезли в Крым! Черное море, пляжи, женщины, музыка… Представь, как это все воспринимается после сидения под землей возле своих же экскрементов. Да что он кроме своего села вообще видел? Элементарно, денег не держал в руках! В новом костюме мог часами стоять перед зеркалом. Была у него детская мечта – попробовать мороженое. Дали ему мороженого, в кино сводили – и он подломился…


Василь Кук


Чумак вместе с другими агентами заманил Кука и его жену в бункер. Там бывшие собратья по борьбе их скрутили и сообщили об этом по радио оперативной группе…


(Читая справку «О проведенных мероприятиях чекистскими органами Украины по розыску и захвату Василя Кука» <за подписью подполковника Махова>, можно судить о том, насколько масштабной и сложной была операция. В 1950 году после смерти Шухевича подрывную деятельность националистического подполья в западных областях УССР возглавил В. Кук, он же Лемиш, он же Юрко, Медведь и пр. Чекистскими органами были предприняты чрезвычайные меры по установлению мест укрытия Кука, его курьеров, каналов связи с прочими руководителями бандформирований и с заграничными центрами ОУН. К концу 1950 года удалось определить, что Кук использует для укрытия районы на стыке Львовской, Тернопольской и Станиславской областей.

В результате сложнейших мероприятий был перехвачен канал связи между Куком и Степаном Бандерой (в то время руководитель закордонного центра ЗЧ ОУН). В качестве курьера на эту линию связи был подставлен агент Проминь. С помощью агента удалось захватить шефа СБ ЗЧ ОУН Матвиейко М. В., который на следствии сообщил, что английская разведка активно использует Степана Бандеру в шпионской деятельности против СССР.

В 1951 году УКГБ Станиславской области разгромил т. н. Калушский окружной провод ОУН. Были ликвидированы бандиты Кравчук и Федун, а также захвачены радисты ЗП УГВР, заброшенные американской разведкой. Радисты сообщили, что ЗП УГВР, конкурируя с ЗЧ ОУН, поставило им цель установить связь с Куком, для чего американской разведкой с самолета был десантирован с группой радистов главарь ЗП УГВР Василий Охримович.

В июне 1952 года у ликвидированного бандита Сумрача была найдена записка Охримовича к оуновцу Жару. Используя данную записку, трое спецагентов Гай, Гаврило и Михайло договорились о встрече с Охримовичем. Явившийся на встречу в сопровождении трех телохранителей Охримович указанными спецагентами был захвачен, а боевики Демьян и Довбуш ликвидированы.

По показаниям Охримовича были вскрыты три бункера Кука, ликвидированы семь бандитов его личной охраны. От имени Охримовича началась оперативная игра, однако Кук узнал о его захвате и несколько раз уклонился от встречи с курьером.

В 1951 году органами госбезопасности была разгромлена бандгруппа Каменец-Подольского окружного провода, а его главарь Скоб был захвачен живым.

В период с декабря 1951 по май 1952 года оперативным группам удалось уничтожить несколько личных курьерских групп Кука. В Бережанском районе были ликвидированы восемь бандитов из групп «Липы» и «Оха», в Заболотцевском районе – две группы в составе семи бандитов-курьеров на линии связи Кук – Галаса, включая шефа канцелярии Кука Бориса, в Зборовском районе – бандгруппа «Ивана» с линии связи Кук – Охримович, в Велико-Глубочецком районе – десять бандитов из ближайшего окружения Кука, включая агента-предателя Уласа. Нанесением данных ударов Кук был ограничен в связях с другими звеньями подполья, тем самым была создана благоприятная обстановка для навязывания Куку агентуры от имени ликвидированных бандгрупп.

В июне 1952 года на линию связи Василь Галаса – Кук был навязан спецагент Н-26 (завербованный руководитель Каменец-Подольского провода ОУН Скоб), который заинтересовал Галасу и Кука информацией о якобы существующем подполье на востоке Украины. Василь Галаса (Орлан) по заданию Кука передал агенту Н-26 деньги и литературу, а также обусловил встречу в 1953 году.

Через год, в июне 1953 года, Василь Галаса возобновил связь с агентом Н-26 и вызвал его на встречу. Склонив Галасу к уходу на восток, агент доставил его на встречу с группой захвата, где Галаса с женой и бандитом Чумаком были захвачены.

На следствии Галаса сообщил, что осуществлял связь с Куком через курьерские бандитские группы Бурого и Юрко. Группа Бурого была ликвидирована, а два курьера Кука – Юрко и Старый в октябре 1953 года встретились со спецагентами Карпо (завербованный бандит Чумак) и Жаровым. На последующие встречи Юрко и Старый не явились. Тогда было принято решение на проведение операции по вскрытию бункера данных курьеров. В ходе операции руководитель курьерской группы Юрко был захвачен, а бандит Старый – застрелился. С наступлением весны бандит Юрко был взят в активную агентурную разработку…

КГБ при СМ УССР была создана агентурная группа в составе спецагентов Карпо, Жарова и Богуна (Юрко) для ожидания появления Кука в бункере «Почекальня».

Для успешных действий спецагентам была разработана тщательная легенда о линии поведения на каждый конкретный случай.

С группой была организована постоянная радиосвязь и отработано взаимодействие со специальной группой КГБ.


Захват Василя Кука неоднократно описывался, но есть смысл уйти от сухого языка ведомственной справки и добавить немного ярких подробностей.

Розыском и задержанием В. Кука занимался 1-й отдел 4-го Управления КГБ УССР. В Иванцевском лесу Львовской области для встречи Лемиша был выбран один из подземных бункеров, где он бывал раньше в 1947–1952 годах. Укрытие разминировали, побелили изнутри, просушили примусами, в итоге придав ему обжитый вид. Были установлены аппараты типа «Тревога». В ночь с 20 на 21 апреля 1954 года в бункер, получивший название «Почекальня», заселились спецагенты Карпо (Чумак), Жаров, Богун (Юрко).

На рассвете 23 мая агент Богун поднялся на поверхность и через некоторое время услышал треск веток в кустарнике, а затем характерный условный сигнал, имитирующий клекот лесной птицы. К бункеру прибыли В. Кук, его жена Ульяна Крюченко и два охранника – Владимир Задворный (Довбуш) и Михаил Фенин (Назар). Подробно расспросив «Богуна» об обстановке, Кук приказал охранникам оставаться на месте, а сам с женой отправился в укрытие.

Потом на допросах В. Кук вспомнит, что бункер удивил его образцовым порядком. Его насторожили дрожащие руки боевика, жарившего на керосинке картошку, и то, что Богун шел к бункеру, не сняв сапог, а также наличие хороших продуктов. Однако сказались страшная усталость и недостаток сна. Позавтракав, Лемиш много шутил, не скупился на похвалу, рассказывал, как успешно уйти от розыскной собаки, в общем, расслабился и пребывал в добром расположении духа.

Умывшись, Лемиш прилег отдохнуть. Когда «гости» уснули, «хозяева» разобрали импортный автомат Кука (подарок Охримовича), вытащили из-под подушки Ульяны пистолет ТТ, а затем надежно связали спящих…

По пробуждении Кука состоялся легендарный диалог. «Сколько вам заплатили?!» – гневно вопрошал связанный вождь. Агенты до поры ломали комедию: «Мы арестовали вас по приказу проводника Орлана, чтобы скорее покончить с войной и обеспечить нормальную жизнь народу». Взяв себя в руки, Кук предложил боевику деньги и золотые изделия. Ответ потряс его до глубины души. «Я не за деньги працюю». – «А за шо?» – «За идею!.. и потом, я бывший эсбист и знаю правило – кто приказал связать, тот и приказывает развязать. Разве не вы учили нас этому?»

Кто-то из агентов вызвал «Тревогой» опергруппу. В 10.35 прибыли: лейтенант государственной безопасности В. Агеев и старший группы Григорий Клименко. Прибывшие чекисты вежливо поздоровались и выразили радость от столь долго ожидаемой встречи. Кук пошутил, что если бы он получил в 1953-м письмо с подобными условиями сдачи, то, не исключено, мог бы ими воспользоваться.

Агеев с двумя агентами отправился за охранниками Кука. Зная строгую субординацию оуновцев, лейтенант объявил им, что они арестованы по приказу вышестоящего проводника. Возражений не последовало, охранники безропотно дали себя связать.

Пока Агеев занимался охраной, Клименко беседовал с «коллегой по цеху». Кук попросил развязать ему руки, но получил отказ, на что саркастически заметил: «Неужели я такой страшный человек? Знаете, и я, и ОУН стали заметно «левее», по поводу чего я неоднократно спорил с Шухевичем… А кто у вас писал письма мне в подполье? Он же совершенно не знает галицкого наречия! И к тому же от Петро я знал, что Охримович захвачен и от его имени со мною ведется игра».

Появился Клименко с охраной Кука и бойко отрапортовал майору: «Друже проводник, оба арестованы по вашему распоряжению!» «Друже проводник» игру поддержал, захваченных коротко допросили. Затем майор приказал: «Довольно играться, ведите их к машине!» Богуна трясло, он просил оставить его одного, но Агеев успокоил агента.

Во время обыска Ульяна попросила свитер: «Если вы боитесь, что приму яд, то он в жакете». Но снова последовал отказ. Им дали умыться, на Кука набросили фуфайку. «Нет ли вина? – вдруг попросил Лемиш. Когда спиртного не оказалось, иронично заметил: —Эх, люди-люди, как вам не совестно? Такой момент, и чарки вина немае». Задержанных погрузили в ГАЗ-67 и отправили во Львов, а оттуда – самолетом в Киев. Когда Кука везли по городу, он не скрывал восхищения столицей Украины, хотя и не одобрил обилия всюду развешанных плакатов и портретов «вождей»: «Это ж надо столько грошей иметь!» Для ведения дела В. Кука создали группу под руководством начальника Следственного отдела КГБ УССР подполковника Пивоварца. – Прим. С. С.)


Валентин Агеев и Вадим Кириллюк


О том, что Кук захвачен, знали только в ЦК Украины и на самом высоком уровне в Москве. Его еще долгое время разыскивали, для виду. Содержание в тюрьме было настолько секретным, что знавшие о нем сотрудники соответствующего отдела дали специальную подписку о неразглашении. Раз в неделю приходил помощник прокурора республики в рамках прокурорского надзора – и тот не знал. Кука на это время выводили в город на прогулку. Мне же довелось встретиться с Куком волею случая.

Я зашел по какой-то надобности в следственный корпус, а Кука как раз привели на допрос. Следователь, мой старший товарищ, попросил побыть с подследственным, но в разговоры с ним не вступать. Но мне так хотелось поговорить с Куком. Ему, вероятно, тоже. Мы так увлеклись разговором, что нас потом пришлось разнимать – когда следователь вернулся, да еще и в сопровождении высокого начальства, мы держали друг друга за грудки…

А потом Куку сказали, что за ним будет закреплен оперативный работник, который будет приносить литературу и с которым можно беседовать на любые темы, за исключением самого следствия. И тут он попросил, чтобы это был именно я. Начальство заинтересовалось. Мне было поручено оказывать на него идеологическое воздействие.

Но как я уже говорил, в определенных вопросах Кук ориентировался лучше меня. Он остался верен своей националистической идеологии. Стало понятно, что привлечь его к сотрудничеству в качестве нашего агента не получится. Но задействовать его в нужных нам мероприятиях мы все-таки сумели. Работать с ним было тяжело, но интересно. И все время приходилось быть начеку. В споре он был опасным противником, обладавшим обширными знаниями по истории Украины, по таким животрепещущим вопросам, как национальный и земельный. Споря со мной, Кук виртуозно вплетал в свою националистическую идеологию марксистско-ленинские выкладки. Я же иногда настолько увлекался дискуссией, что забывал о «прослушке» и допускал серьезные ляпы в разговоре. Потом пришлось с разрешения девчат из ОТО кое-что подтирать из записей. С другой стороны, не «подпевай» я ему в чем-то, диалога бы не получилось.


– Что собою представляла жена Кука?

– Матерая бандеровка, родом из Днепропетровска. Одно время он сидел в одиночке. Но потом его поселили вместе с женой в отдельной камере под номером 300, которая выглядела как обычная комната. (По другим данным, сам Кук именовался «300-й», а его жена – «88-я». – Прим. С. С.) Разумеется, там стояла «прослушка», и они это понимали, поэтому поначалу были предельно осторожны, разговаривали односложно, а ночью еле слышно шептались. Группой наблюдения не было отмечено интимной близости супругов. Но постепенно оба утратили чувство осторожности, и в сводке появилась отметка – п/а (половой акт). Запомнился еще один пикантный момент. Кук проговорился, что обожает клубнику со сливками. С разрешения начальства ее внесли в рацион питания. В тот период Кук сидел отдельно от жены. Как известно, клубника и сливки оказывают положительное влияние на мужчин. Наблюдение сообщило о том, что поднадзорный не выдержал и избавился от напряжения наиболее доступным способом. Начальство посчитало нужным убрать клубнику и сливки из рациона…


– Вы обмолвились, что лично общались с боевиком, который взял Кука…

– Я вместе с ним сидел в бункере, в пяти километрах от станции Здолбунов. Кстати, в тех местах провели последнюю операцию: обложили одного оуновца. Он застрелился в бункере. Так там и остался, даже не стали с ним возиться, просто засыпали его землей. А мы в бункере изображали подпольщиков, «боевку», ждали связных. Их, бывших бандитов, четверо: Чумак, Партизан, Матрос, четвертого забыл, да я пятый, – бункер большой был. Если бы пришли бандиты, то мы бы их нормально встретили. Матрос с рацией сидел… К чему рассказываю? Он (Чумак) настолько хотел угодить этому Партизану, просто души в нем не чаял. Сидим-сидим… Что-то пивка захотелось. А тот сразу к Партизану, смотрит: «Давай я сбегаю!» Но Партизан – это он в книге. На самом деле его по-другому звали.

(Судя по справке «О проведенных мероприятиях чекистскими органами Украины по розыску и захвату Василя Кука», это спецагент Н-26, завербованный руководитель Каменец-Подольского окружного «провода» ОУН Скоб. – Прим. С. С.)

Чумак мне как-то поведал: «Опер Григорий, честно признаться, была мысль порешить тебя и уйти в лес. Но ты не бойся, ты хороший человек».

После операции с Куком он какое-то время сотрудничал с органами. Потом ему помогли с квартирой, с документами, с устройством на работу. Мало того, он еще женился… на работнице партийных органов. В свое время Тимофей Амвросиевич Строкач, бывший тогда министром госбезопасности Украины, обещал ему за захват Кука живым звание Героя Советского Союза и квартиру аж на Крещатике. Вот Кука поймали, а из Москвы от Хрущева приходит указание – расстрелять! И тут уже не до Золотой Звезды – ее он, конечно же, так и не получил, – и пусть скажет спасибо чекистам Украины и лично Зубатенко за то, что остался жив.

В конце 60-х еду на троллейбусе по Киеву, смотрю – на остановке Чумак, собственной персоной. Я не окликнул его, решил не беспокоить…


– Что испытывали к завербованным агентам лично вы? Ведь они столько народу положили…

– Вот что я тебе скажу. Во-первых, есть такие понятия, как служба и приказ. Во-вторых, я был довольно молод. Ну и попробуй посидеть с кем-нибудь под землей с месяцок, он будет тебе ближе родного отца.


– Один из героев книги, оуновец Игорь, вспоминает следующую ситуацию. Волынь, 47-й год. В банде появляются двое: красивая женщина и молодой парень. Он – чекист, она – двойной агент. Женщина сдает чекиста, и его рвут на кусочки эсбисты ОУН… Насколько близка к жизни данная ситуация? Много ли вообще было провалов засланных агентов?

– Провалы были всегда. Но без агентуры в нашем деле никуда! Скажу, что внедрение в УПА началось еще в 42-м году, когда появилась наша «партизанка» и оуновская. А как иначе? Иначе нельзя. Потери мы, конечно, несли большие. Я хотя и не воевавший человек, но знаю об этом по рассказам тех, кто там воевал. Однажды в одном из документов написали слово «Эйзенхауэр» не так, как говорят галичане, – восточные украинцы писали. Все, п****ц! Нет человека.

А та, про которую ты спрашиваешь, это Апрельская, она же Людмила Фоя. И шла она не с чекистом. Это был наш агент. Но неважно…

(Людмила Адамовна Фоя, она же Апрельская, Оксана, Марко Перелесник (1923–1950) – активистка УПА, двойной агент. В 44-м году была арестована, а затем завербована органами НКВД. Выдала службе безопасности ОУН агентов НКВД-МГБ Ирину (Нину Калужную), Тарана (Михаила Захаржевского) и, по некоторым данным, Катерину Миньковскую. Все были казнены после пыток. 19 июля 1950 года Л. Фоя застрелилась во время спецоперации МГБ в Невирковском лесу Корецкого района Ровенской области. – Прим. С. С.)

В августе 1955 года по наводке Кука выкопали оуновский архив. Документы хранились в молочных бидонах. Вот тогда наконец прояснилась судьба оперативных работников-чекистов, которые пропали без вести в Западной Украине в 1944–1950-х годах. До этого мы могли только лишь гадать: дезертировал человек или его убили? Система сурово относилась к семьям пропавших без вести, они не получали ни пенсий, ни каких-либо других льгот. Были найдены записи допросов и ликвидаций службы безопасности ОУН. Всех чекистов зверски пытали. Молчавшим отрезали язык, о чем и было записано в «протоколах допросов».

Эта Людмила Фоя по прозвищу Перелесняк была симпатичная такая девица, жопастая, способная, – мне ребята рассказывали. Было в ней нечто… как сейчас говорят, сексапильная. Нельзя ее назвать сексуально озабоченной, но был там один момент…

Ею занимался эсбист Смок. Натуральный палач, человек с извращенной психикой. Смок изобрел станок, на котором человека ломало в двух плоскостях. Это мне лично Кук рассказывал. И еще… Кук его боялся смертельно и говорил: «Если бы меня посадили на этот станок, я бы не только сказал, что я агент КГБ, а назвался бы африканским Негусом».

(Казак Николай (Козак Микола) (Смок, Вивчар, Чупринка, Богдан, Петро) (1914–1949) – член ОУН с 1934 года. Сидел в польской тюрьме в 1937–1939 годах. За ликвидацию агентов НКВД-МГБ Калужной и Захаржевского был награжден Золотым Крестом Боевой Заслуги. Убит в бою со спецгруппой МГБ в Млыновском районе Ровенской области. – Прим. С. С.)

Что там у них произошло, неизвестно, но факт тот, что Апрельская стала жить со Смоком. Видишь, как получается, одно другому не мешает! В 49-м Смок вместе с четырьмя подручными был застрелен спецгруппой МГБ. После боя тело забрали на осмотр. Обследовали все абсолютно – это чистая медицина, никаких издевательств. Я смотрел его дело. Там есть медицинская справка, в которой фигурирует запись: «Пенис – аномальных размеров». Ты понимаешь? Взял ее к себе машинисткой, секретарем.

После смерти Смока она стала женой бандита по фамилии Ат.

(Максим Ат, он же Софрон. Окружной руководитель ОУН. Убит 14 октября 1951 года в результате спецоперации 4-го отдела управления 2-Н МГБ УССР. – Прим. С. С.)

Второму ее избраннику передали от нас подарок – мину-сюрприз. Пришла почта – упакованный пакет с начинкой в грамм 300 тола. Ат сидел на пеньке – мне показывали то место – и распаковывал почту. Кроме него там находился Орлан (Василь Галаса), его жена Маричка (Мария Савчин) и, по-моему, двое-трое боевиков. Горел огонь, кто-то спал. Задницей к Ату лежала Маричка, тоже приятная была девица. Долбануло так, что у него ноги ушли в землю вместе с сапогами. Маричке посекло ее шикарный зад. Ты понимаешь, какая сложная и долгая игра. Только через много месяцев мы узнали, что почта нашла свой адресат…

(Возможно, читателю будет интересен рассказ одного из тех, кому предназначалась эта посылка. В книге Марии Савчин (Марички) «Тысяча дорог» этот эпизод описывается следующим образом:

«Ат верил в сны. Того дня бросил нам нехотя, что снилось ему вот такое дурное: он шел дорогою, как вдруг перед ним открылась глубокая яма. Появился какой-то незнакомый человек и затолкал его в ту яму.

Сон Ата, однако, не испортил всем настроения – чего нам только не снилось. Завтра Покров, а это же праздник УПА…

За полночь мы прибыли в Цуманский лес и в нем задержались, Иван да еще один пошли на встречу со связными с Цуманского р-на, а мы разложили огонь. Не то что бы огонь, а лишь разожгли несколько сухих кореньев, какие не давали ни пламени, ни дыму, только тлели да выделяли много тепла. Ночь была холодна, с хрустким заморозком. Чтоб хоть немного задержать тепло, мы развесили вокруг огнища на деревьях палатки и разлеглись погреться, зная, что связные вернутся не скорее чем через несколько часов. Было так тихо в лесу, что мы слышали, как на далекой от нас дороге поскрипывает воз…

…Согретая теплом, я скоро заснула. Пробудилась только, как вернулись связные со встречи. С ними пришли свежие связные, Дмитро и Чорный. Они принесли пакеты почты, что пришла с юга. «Утром поздороваюсь», – подумала я спросонья и, закутавшись еще крепче в фуфайку, снова заснула.

Недолго я спала, как вдруг меня разбудил пронзительный свист и одновременно острая боль в бедрах. Разлепила глаза и вижу, что хлопцы, согнувшись, отбегают в темень леса. Угли с костра раскиданы во все стороны, а я лежу в горячем пепле. Схватилась рукою за обожженное бедро, однако не почувствовала прикосновения. Тело было одеревеневшим, а ладонь мокра от теплой крови. Я была поранена.

Что тут происходит? Пробую встать, но в глазах почернело, и я снова сползла в пепел.

– О-о-о-х, я умираю, – услышала слабый стон Колодки. Вокруг темнота, ни души.

Воцарилась тишина, среди которой доносились чуть слышные хрипы за моею спиною… все тише, медленнее, потом все смолкло.

Осмотрелась уже привыкшими к темноте глазами. Клочки порванной бумаги снегом белели вокруг, а вместо развешанных палаток висело тряпье. Я поняла, что пока спала, тут случилось нечто ужасное, только не знала что.

Не знали также все остальные, что сидели около огня. В первый момент они подумали, что нас подстерегла опергруппа, которая здесь поблизости держала засаду и кинула промеж нас гранату. Потому все отбежали от огня, опасаясь нового нападения. Однако повсюду было тихо. Через несколько минут кто-то из хлопцев приблизился ко мне. Неподалеку от огня лежал пораненный Колодка.

– Где проводник? – спросил кто-то вдалеке шепотом. Двое вынесли меня из пепла, положили в сторону.

В лесу далее господствовала тишина, никто не стрелял. Тогда пришла мысль, что на том месте, где мы разложили костер, таилась в земле бомба со времен войны. Нагревшись, она могла взорваться. Проверили тщательно место, но не нашли никаких нарушений поверхности, лишь раскиданные угли. Мы далее стояли перед загадкою.

К тому моменту уже все вернулись. Каждый был тяжело или легко поранен, и всем заложило уши на какое-то время. Орлану осколок лишь поцарапал грудь. Только Чорный, что в критический момент отошел по дрова для огнища, остался невредимым. Двое были тяжело ранены: Колодка – в грудь, я – в ноги.

Взялись искать, кого не хватает. Выявилось, что Ата. Там, откуда доносилось до меня хрипение, нашли его разорванное тело, с оторванною головою, распаханной грудью, оторванными руками и ногами. На месте, где он сидел, чернела в земле яма. Теперь уже не было сомнения, что именно в том месте произошел взрыв. Ат распаковал пакет с литературой, что пришла связью, и в тот момент взорвалась бомба, вмонтированная в пакет…

…Тем временем мы, пораненные, дрожали от холода. Нас прикрыли кусками палаток, снова разложили огонь. Один пошел по воду, чтоб сделать перевязку…

Пока выкопали могилу, было уже ясное утро. Меня положили боком, и я с глубокой печалью смотрела, как хоронят Ата.

Бережно сложили оторванные части тела и обвили наиболее целою палаткою. А пока заворачивали его, Орлан вытащил из кармана мундира окровавленную записную книжечку, еще один блокнотик и два кружевных платочка – памятки по Оксане. Платочки вложил назад. Тогда опустили тело в могилу…

…Похоронили, сровняв могилу с землею. Еще и листьям дубовыми притрусили, чтоб найти ее не было можно, чтоб ворог и по смерти не бесчестил тело повстанца. А во мне душа бунтовала, раздираемая болью. «И на том конец? – не могла я согласиться. – Человек отдал жизнь за других и вот так пропадет бесследно. Даже ворог не запишет о его смерти, отмечая свой успех. Никто никогда не найдет его могилы, не склонит головы над нею, не произнесет молитвы за его душу. Какая жестокая несправедливость…» Досл. перевод. – Прим. С. С.)

А вот сцену гибели Апрельской в Карпатах я сочинил. На самом деле все было по-другому, она застрелилась.

Так что всякое случалось. Некоторые завербованные агенты уходили, и их подполье прощало. Выходил такой товарищ на своих руководителей и говорил им: «Меня завербовали. Простите». Прощали-прощали, было дело…

– Орлан и Маричка – это те самые, кто переиграл вас?

– Да. Эффектная пара. Там такая любовь была. Маричка – женщина привлекательной наружности, женственная, напористая. Ее я видел не один раз, а она меня, возможно к счастью, ни разу. Потому как дама была довольно жесткая и убила бы любого оппонента не моргнув глазом. У них с Орланом родилось двое детей. Первый остался у родственников как заложник. А второго она вынужденно бросила еще младенцем. Ее как-то во время облавы в монастыре прихватила польская «безпека». Но она их обманула, удрала по крышам. Ребенка, правда, пришлось бросить. Мы его отдали на воспитание польской семье. То есть людям той нации, которую она ненавидела еще больше нас, русских…

– Вы сказали, что видели ее не один раз. Можно пару моментов?

– Ну, например, когда решили выгулять ее на пляж, чтобы она немного пришла в себя после «боротьбы». Я «загорал» в пяти метрах от нее…

– К ним тоже применили «кнут и пряник»?

– Да, в тюрьме сразу же начали «обработку». Мы рассчитывали завербовать их и забросить на Запад. Казалось, нам удалось привлечь обоих на свою сторону. Но это только казалось. Мы не смогли проконтролировать семейный сговор – а она очень тонко сыграла свою роль. Женщина, что тут скажешь! Мы тогда были уверены, что, даже если что-то пойдет не так, она в любом случае вернется к нему, к детям… А она не вернулась. Никого не выдала, но и назад не вернулась. Слишком поздно пришло понимание, что надо было выводить на Запад Орлана. Он безумно любил ее и детей, и он бы точно вернулся. Мы потом вспоминали, как она перед разлукой на негласном свидании наблюдала за старшим сыном. Не проронила ни слезинки! А вот провожавший ее муж безудержно рыдал. Хорошо еще, что мы на Западе уже имели надежный источник, который через короткое время сообщил, что американцы поверили Маричке.

Используя Орлана, мы начали оперативную игру: через контролируемую линию связи было решено внедрить наших агентов в западные спецслужбы. Из всех оперативных игр провалилась только операция с Маричкой. Однако вместе с ней на Запад отбыл наш агент, которого американцы потом забросили в Западную Украину на специальном самолете. Мы уже знали об этом и ожидали их. Неожиданно в нашу комбинацию влез сам Хрущев – он приказал сбить самолет! Ему, видите ли, понадобился компромат на американцев для выступления в ООН. Большого труда стоило уговорить Никиту не делать этого.

В 64-м году во время первомайской демонстрации в Киеве я стоял на трибуне. Мимо шли колонны трудящихся. Вдруг в одном из рядов я увидел человека с транспарантом «Слава Труду!» в руках, чье лицо мне показалось очень знакомым. Это был Орлан. Потом спросил у него: «Помнишь, как ты?..» Он встрепенулся: «Не было такого! Я что-то не припомню».

Орлан умер в Киеве в 2002 году. Маричка эмигрировала в США, вышла замуж, родила детей. Умерла совсем недавно.

(Орлан и Маричка вместе с тем самым Чумаком были конспиративно захвачены группой агентов во главе с завербованным боевиком ОУН Скобом. Весьма интересно описаны ощущения и впечатления перед часом икс тех, на кого велась «Большая охота». Интересно также описание поведения агентов и непосредственно самого Скоба. Как потом писала Маричка в своей книге, Скоб сразу же не понравился ей:

«…ночью вернулись со связи Бурый и Олесь. Они привели с собою Скоба вместе с двумя боевиками из его охраны. Бурый имел наказ привести только самого Скоба и не хотел брать боевиков, однако Скоб уперся: контактирует, молвил, с новыми людьми и поэтому хочет иметь при себе свою охрану…

Отчитываясь Орлану о ходе встречи, Бурый высказал свои замечания о поведении группы Скоба. Встреча могла не состояться, потому что связные Скоба заспались и откликнулись, только когда Бурый подал последний сигнал. В дороге они вели себя неконспиративно. «Как мы дневали в хлебах, они легли спать все трое разом, как братья, и вытоптали такие проплешины, что в момент уборки комбайнер поймет, что там дневали повстанцы», – рассказал Бурый.

Мы подошли к новоприбывшим поздороваться, а они сбились в кучу, как гуси, смущенные, даже жаль было на них смотреть. Его боевики, Олесь да еще один, псевдо которого я не запомнила, были статные, красивые хлопцы, похожие больше на спортсменов, чем на повстанцев…

…Мы до этого момента уже знали про жизнь подпольщиков на востоке и встречались с людьми, что там работали. Приходил Роман, а в прошлом году виделись с Морозом. Они были исхудавшие, истощенные, в изношенных мундирах и не были так прилично одеты, как эти связные. Те, что приходили раньше, про свои контакты рассказывали только руководителям, а в разговорах с нами ничем их не проявляли…

…К вечеру мы все уже были добрыми знакомыми. Новоприбывшие – здоровые, веселые хлопцы – принесли с собою крохи радости, напевая под носом современные романсы. Какой контраст для нас, физически вкрай вымотанных. Мы тяжело переживали многочисленные потери наших друзей. Нас тут с каждой неделей, днем становилось все меньше, и не до романсов было нам…

– Вы тут все уже настроены на смерть, а мы думаем про жизнь, – сказал мне один из них, когда я в голос удивилась, что они отличаются от нас…

…Орлан взял с собою Скоба, а его связные вернулись того ж вечера в свои места, договорившись со Скобом о встрече ночью с 9 на 10 июля. Чумак да Олесь подались на связь, а Орлан со мною, Бурым и Скобом вернулся к нашей краевке в лесу.

В наших тяжелейших условиях люди в большинстве выглядели старше своих лет, через это тяжело было угадать их возраст. Однако Скоб неплохо держался. На вид ему было между 1918–1920 годом рождения. Родом с окраин Галича, учитель по специальности. Вступил в подполье в час немецкой оккупации. У него были жена и сын. Жену вывезли в Сибирь, а сына МВД поместило в детдом. В сороковых годах подпольный провод назначил Скоба на подпольную работу в Хмельницкую область. Все это он мне поведал в момент совместного пребывания в бункере.

Те несколько дней мне приходилось крепко сдерживать себя, чтоб ничем не выдать, что, невзирая на столь почтенный подпольный стаж, Скоб произвел на меня плохое впечатление. Он был худой, среднего роста, с остатками редкого светлого волоса на почти лысой голове. Линялой краски очи бесперерывно бегали, перескакивали с предмета на предмет. Собственно глаза его, а также претенциозные манеры, такие неестественные в наших условиях, да еще и иные, нечетко очерченные субъективные признаки вызывали во мне антипатию к нему…

…Как обычно, харчи в бункере были поганые. Скоб кривился, не мог есть их, отговорился, что болен язвой желудка. У него была запасная нейлоновая сорочка, недоступный для подпольщиков люкс и свежий новый рушник с вышивкой, сделанной, возможно, женскою рукою…

…Седьмого июля нас четверо, Орлан, Скоб, Чумак и я, вышли с Кременецких лесов. Взяли с собою стольки припасов, чтоб нам хватило на три дня, пока не встретимся со Скобовыми связными.

…Встреча была назначена в леске за старым польско-советском кордоном. Мы добрались туда, уже как развиднелось. Скоб ушел на встречу, потом вернулся, приведя с собою трех связных. Третий был из местных, молодой, здоровый, недавно принятый в подполье.

– Почему вы так сделали? Я ж вам внятно сказал, что на встречу могут прийти лишь те два, каких я видел, – резким тоном спросил его Орлан.

Скоб смолчал на то. Потом посоветовал Орлану, сказав, что нас тут слишком много, чтоб разом расквартироваться, нехай Чумак пойдет ночевать с тем молодым на другое место. Орлан согласился.

Те люди решительно не были осторожны. До места нашего постоя уже вытоптали тропку, какую не только что опергруппа, а даже пастухи могли нас выследить. Мне стало охватывать беспокойство…

На месте ночевки нас ждали свежий хлеб, сало и даже белые коржики. Какая роскошь – мы и на Пасху белого хлеба не видели. Скоб не ел, лишь сразу улегся спать. Голодные, мы оба поели с аппетитом, и сон нас свалил прямо на месте.

Еще подложила под голову свою «котомку», переложила кобуру с пистолетом, чтоб не давила мне в бок, и сразу заснула каменным сном…

Только я крепко заснула, как меня разбудил один из связных.

– Что случилось? Облава, может?

– Вы агенты, вы ликвидировали проводника Уласа, и мы берем вас под следствие, – ответил он мне.

Сон сняло волшебной палочкой. Глянула на Орлана, а возле него уже их двое. Еще когда он спал, Скоб отбросил от него автомат, а теперь отцеплял пистолет. Другой «связник», сильный, спортивный, держал Орлана за руки. Мой пистолет они забрали еще в момент сна. Нам связали руки шнурками. Уверенные в своей «работе», агенты с завидной быстротой управились с нами.

– Хлопцы, вы обезумели? Мы и не видели Уласа, – словно громом пораженный, еще не понявший ситуации, сказал Орлан.

Однако я сразу все поняла:

– Кому ты поясняешь? Неужели не видишь, что мы попались в руки агентов?

– Да, мы агенты. Вы в руках МГБ и не пытайтесь пробовать бежать. Лесок сей плотно окружен войсками, мы тут уже сколько дней вас ждем, – подтвердил тот, что раньше называл себя Олесем.

Не было надобности им, отдохнувшим, вооруженным, бояться нас, вкрай истощенных дорогою, без оружия, со связанными руками. Я сидела и даже не пыталась встать. В голове шумело от сонного порошка, каким накормили нас вместе с вкусным хлебом и коржиками.

Страшные минуты, когда действительность хуже, чем наикошмарнейший сон. Тяжко передать весь драматизм тех первых минут. В них сгустилось так много разочарований, боли, ужаса, отчаяния, что их хватило б на всю жизнь. Те минуты были для нас страшнее смерти… Досл. перевод. – Прим. С. С.)

Если говорить на тему «женского вопроса», так мне кажется, что тот же Охримович полетел не столько по заданию установить связь с подпольем, сколько к своей невесте, сидевшей в бункере в Карпатах. Он, вероятно, хотел вывести ее с Украины на Запад, считая, что каналы еще есть. А они на тот момент в основном были нами перехвачены.

В книге я написал, что его брали в бункере – поднимал авторитет нашей службы. На самом деле Грузина (Охримовича) брали на улице, на воздухе, и только потом спустили в бункер. Там с ходу начали работать с ним, ломать его. Но он хотя и был в шоке, не сломался. Применяли к нему и проверенные методы «перековки»: магазины, поездки на Днепрогэс, походы в кино, в оперу… Вроде бы сговорились: он будет сотрудничать, если его невесту не тронут. Ждали, ждали, рассчитывая, что весной боевка «расконсервируется» и можно будет их взять, но похоже, что у кого-то из начальствующего состава кончилось терпение. Решили применить новейшую систему – усыпляющий газ. Мне рассказывали, что шланг просунули в вентиляционный канал бункера, но из баллона газ пошел с громким хлопком. Под землей прозвучали взрывы гранат.

Когда Грузину показали фотографии погибшей невесты, он послал всех подальше. После суда его расстреляли. Так что женщина имела большое значение. Вообще, любовь – это вещь…

(Охримович Василий Остапович, он же Философ, Бард, Кузьма, Грузин и пр. (1914–1954) – краевой руководитель ОУН, член УГВР, руководитель политико-информационной службы ЗП УГВР.

В мае 1951 года В. Охримович десантировался с американского самолета на территорию УССР. 6 октября 1952 года был захвачен завербованными агентами. Согласно воспоминаниям ветерана КГБ В.В. Чубенко, агенты ожидали курьеров от Грузина. Однако на встречу явился сам… Охримович. Решение было принято немедленно. Когда Охримович после нескольких минут разговора сел на пенек писать «грипс», старший группы подал соответствующий сигнал. Из автоматов скосили сопровождение, а несколько человек бросились на Охримовича.

По свидетельствам оперативников, Охримович был глубоко шокирован произошедшим. К сожалению, один из боевиков смог скрыться, сообщив о провале Грузина В. Куку.

Главной задачей эмиссара было получение от В. Кука мандата доверия для ЗП УГВР. Кук, являясь председателем Генерального секретариата УГВР, согласился выдать мандат доверия, написанный Грузином на папиросной бумаге еще 5 сентября 1952-го. Более того, еще и наградил Грузина Золотым Крестом заслуги ОУН.

С такой же задачей конкурирующей организацией ЗЧ ОУН, но уже британским самолетом забрасывался руководитель службы безопасности ЗЧ ОУН Мирон Матвиейко, который также был захвачен спецгруппой МГБ. Матвиейко стал главной фигурой одной из оперативных игр, продолжавшейся до 1960 года.

Грузин лично указал в лесу около села Калшув расположение бункера, в котором при попытке захвата застрелились близкие Куку боевики Тарас, Вишневый, Илько. В селе Курники-Иванченские Збаражского района Тернопольской области по его же показаниям был ликвидирован бункер, где погибли боевики Андрей, Чубатый, Мыкола. 22 января 1953-го в селе Стратин Рогатинского района Станиславской области был разгромлен очередной бункер. Во время операции погибли охранники Кука Петро, Дмитро и возлюбленная Охримовича Зенка. Всего же по наводке Грузина было вскрыто 4 бункера, убито 7 боевиков, а также ликвидировано два курьера Кука.

Придя в себя от потрясения после ареста, Охримович категорически отказался сотрудничать с органами госбезопасности, сорвав оперативную игру «Трасса». 23 ноября 1953-го радисту Бересту пришлось отправить в эфир радиограмму: «Меня окружают, жгу шифры…»

В докладе МВД от 25 мая 1953 года сообщалось: «Продолжает вести себя враждебно… Ведет себя неискренне, открыто заявляет о своем враждебном отношении к советскому государству и его политике, высказывает свои националистические убеждения и категорически отказывается от сотрудничества с органами МВД. Трижды отказывался от выполнения наших заданий, настаивал на окончании следствия и предании его суду».

ЦК КПСС принимается решение о казни Охримовича. 29 марта 1954-го Военный трибунал КВО приговорил его к высшей мере наказания. 18 мая приговор был приведен в исполнение. На следующий день появились сообщения в печати и по радио. – Прим. С. С.)


– Когда вы впервые забросили агента на Запад?

– В 51-м году. Игры продолжались до 60-х годов. Последняя игра называлась «Бумеранг». А прекратили ее, по-моему, в 68-м году.


– Насколько активно американцы помогали оуновцам?

– Если рассматривать материальную помощь, то она носила чисто символический характер. Американцы не рисковали поставлять большие партии оружия и боеприпасов, так как мог разгореться политический сандал и СССР мог в ООН поставить американцев в неудобное положение. Овчинка выделки не стоила.


– Бандеровцы в своих воспоминаниях пишут об избиениях на допросах. Могу ли я просить вас прокомментировать?..

– Если говорить о ситуации в целом, то могу сказать, что, когда я пришел на работу в органы госбезопасности летом 1952 года, этого не наблюдалось. Безусловно, могли быть и исключения. Что касательно меня лично, то я тебе рассказывал, как чуть не погиб, не давая спать Мудрому. Но тут все по-честному – он не спал, я не спал.

А допусти кто-либо из нас оплошность и попади к такому вот Мудрому, так он бы тебе такой «сон» устроил… Заталкивать бутылки в анальное отверстие было для них детской шалостью. Про пыточный станок не буду повторяться. Если же говорить об исключительных случаях, то вспоминается момент, когда взяли только что приземлившуюся группу вместе с радистом, который должен был дать радиограмму своему западному куратору и не позднее определенного времени после десантирования. Начали его уговаривать, а он уперся. Время идет, надо что-то решать. Что делать? Зажали ему пальчики шомполами и п*****ли молотком. Брызнула кровь…

Покричал, упал в обморок. Но мужчина оказался здоровый, с крепким сердцем. Дал нужную радиограмму, и началась оперативная игра. Вполне возможно, он до сих пор жив…


– Расскажите, пожалуйста, как вы не давали спать Мудрому.

– Я мурыжил его двое суток, один на один. Он сидел у печи, я – за столом. За дверью в коридоре дежурили два автоматчика. Мне было тогда 23 года, ему чуть больше. Мы не спали две ночи. Я вдруг почувствовал, что если сейчас хоть на секунду не закрою глаза, то умру. И я закрыл их…

Не знаю, как долго я спал, но когда я очнулся, Мудрый стоял передо мной, положив руки на чернильницу из мрамора. Если бы я еще секунду промедлил, он мог бы проломить мне голову и взять мое оружие.

Говорю ему: «Ты чего?» – «Пить хочу». – «Ну-ка сядь туда!» Он сел в углу…

Мы знали наверняка о его связях с бандитами. Наши агенты организовали в селе драку, умело втянув в нее Мудрого. Затем арестовали его и повезли в тюрьму в Дрогобыч.

По дороге машина «сломалась», и сопровождающие вместе с арестованным попросились на ночлег в дом у дороги. Посреди ночи в хату вдруг врываются «повстанцы», стреляют милиционеров холостыми патронами. Те валятся «замертво». Арестованный кричит: «Я свой, не стреляйте!» Для пущей убедительности на него тоже направляют автомат, но тот вдруг дает осечку. Мудрый стал молить о пощаде: «Я такой-то, знаю того-то».

Тогда ему на башку мешок, несколько часов поводили кругами вокруг хаты, потом спустили в «бункер», оборудованный в ее подвале, где эсбист подробно его допросил.

Мы тогда допустили ошибку. Надо было сразу дожимать парня, а мы повезли его в тюрьму в Дрогобыч. Доложили руководству об удачно проведенной операции, а тот вдруг заявил, что в хате испугался и себя оговорил. Как я потом ни старался склонить его к сотрудничеству, чтобы он помог нам эту банду захватить, ничего у меня не вышло.


– Вы ходили на встречи с агентурой в селах?

– Ходил, по ночам с прикрытием из трех автоматчиков. Темноты боялся жутко. С трудом перебарывал себя. Вот так работал. Идешь, трясешься. К агенту приходишь – того тоже трясет…

В 50-е уже работали по-другому. Если в конце 40-х шла форменная война, органы старались в первую очередь уничтожить крупные формирования, то впоследствии перешли к ликвидации руководящей верхушки, и это сразу же эффективно сказалось на результатах.

Вербовка агентуры в Западной Украине носила массовый характер. Практически не было хаты, в которой не пытались бы провести вербовку или оперативный контакт. Не стояла на месте и наука. Появились химические препараты «Нептун-47» и «Нептун-80». Препарат «47» местные окрестили «отрута», то бишь «отрава». Его можно было добавлять в водку, в воду, в молоко, в борщ… Тот, кто принимал угощение, через 7–8 минут терял возможность передернуть затвор, нажать на спусковой крючок, передвигался в полубессознательном состоянии, а спустя еще 5–7 минут «отключался» полностью на несколько часов. Когда же приходил в себя, то испытывал жуткую жажду, становился очень общительным и охотно отвечал на любые вопросы. Поскольку местные знали про препарат, то о нем узнали и бандиты. Они стали осторожничать, предлагать сначала попробовать хозяину. Тогда появились хитрые фляжки с комбинациями кнопок…


Когда освобождали заложников, захваченных на мюзикле «Норд-Ост», я с удивлением увидел, как людей укладывают на спину. Как же так? Они же захлебнутся рвотой! Неужели вас не инструктировали? Ну, спросите вы, я расскажу. Что, они изобрели нечто новое, сегодняшние ребята? Нет, конечно. Такой же «Нептун», только название сменили…


Препарат «Нептун-80» выливали на напольный коврик или обувь, после чего разыскные собаки в течение нескольких суток уверенно брали след. Водой или чем-то другим этот химический состав смыть было нельзя.

Наверняка тебе рассказывали о специальных системах под названием «Тревога». Небольшая такая штука, размером с большую консервную банку. Работала от аккумуляторных батарей. При нажатии кнопки посылался радиосигнал. И в каком-то из отделов МВД на щите у дежурного начинала мигать соответствующая лампочка. Сигнал означал, что в определенном селе в определенном месте появились боевики. Туда сразу же выезжала тревожная группа в составе нескольких оперативников и бойцов специальных войсковых подразделений МВД. В некоторых случаях привлекались армейские части. Из-за этого мы однажды чуть было не провалили операцию.

Осенью 1953-го в селе Черче Тернопольской области появились два бандитских курьера – Сирко и Соловей. Мы их давно ждали. Они несли почту от одного из руководителей среднего звена к высшему, поэтому мы хотели прихватить их живыми и по возможности завербовать.

Хозяин хаты, наш агент, их приютил, накормил «Нептуном» и нажал кнопку «Тревоги». Прибывшая группа блокировала хату и пути отхода. Идиотизм, но по соображениям секретности от военных скрывали информацию о существовании химических препаратов! Уже и бандиты, и почти все местные знали про «отруту», а военные – нет. Инструктаж, опять же, провели безобразно. Ночью в темноте двое бандитов, покачиваясь и волоча за собой на ремне автоматы, вышли из хаты прямо на солдат. Один из них выстрелил из ракетницы, а потом очередью свалил обоих. Первого – наповал, а у второго пуля зацепила позвоночник. Как мы ни старались, но он умер в самолете, которым его везли во Львов.

Хорошо еще у раненого курьера в портупее, в карманчике для командирского свистка, обнаружили вложенное послание – «грипс». Такая маленькая записочка на вощеной бумаге. Ее обычно закатывали, прошивали ниткой и запечатывали парафином. Таким способом бандиты доставляли почту. Та записка была следующего содержания: «Друже Игорь! Очередная встреча с вами может состояться каждый первый понедельник каждого месяца в 17 часов по московскому времени около того белого камня в горелом лесу, где в 1948 году славной памяти друже Жук убил двух большевиков».

Как тебе конспирация? Иди найди этот камень и горелый лес! И бандитов с псевдо Жук в 1948 году были сотни. Но наши умельцы в Киеве «переписали» послание, изменив время и место рандеву. «Грипс» удалось передать «друже» Игорю. Восемь месяцев мы ждали его, восемь! Игорь и еще один боевик Роман все-таки пришли…

Сначала их осветили ракетой. Потом прозвучало традиционное предложение: «Оружие на землю, сдавайтесь!» Они ответили огнем. Здесь уже без шансов, их расстреляли из автоматов…


– Когда был последний рецидив?

– В 64-м году. Оуновец вдруг обнаружился. Уже забыли, что был такой, думали, мало ли, пропал, умер. А он живой оказался. И когда его брали, он принял бой.


– Смерть Сталина. Что вспоминается?

– Мы ходили по городу, патрулировали. Помню, как отчисляли из комсомола тех, кто отмечал после этого 8 Марта.


– Что происходило в управлении после ареста Берии?

– Здание контролировали мотострелки и люди из МВД. В коридорах стояли пулеметы Горюнова. У нас забрали табельное оружие. Потом выступил Строкач, оценил ситуацию, и нам вернули оружие. Были арестованы ставленники Берии на Украине: министр Мешик и его зам.


– Как вы лично относились к Берии?

– Москва арестовала Берию, не мы… После смерти вождя интересный пошел курс, очень интересный. Лаврентий Павлович был весьма неординарным товарищем.


– Вы не боялись, что будет еще хуже, чем при Сталине?

– Нет.


– Мы сейчас неправильно все понимаем?

– Правильно формулируешь – неправильно понимаете! Какой он, к черту, агент империализма? Берия выполнял задания партии. Но для меня он все равно подонок. И опасный.


– Я заметил ваше прохладное отношение к Хрущеву…

– Его сын подарил мне книгу, трехтомник Хрущева-отца. Подает мне свою визитку: «Вы его хорошо знали. Ваши книги я читал». Подписывает мне книгу. «Очень приятно», – говорю. Прихожу домой, открываю книгу, читаю: «Вот что касается крови, то на руках моего отца ее нет». Просто отлично! Я даже дальше читать не стал, выбросил.

Молодец, что сказать. Поехал в Штаты, книжки пописывает… Танцевал там, когда гражданство получил. Позорище! Крови на руках нет? Да эти руки санкционировали не один расстрел, по 350, по 400, по 850 человек… Вы мне будете сказки рассказывать. Вы не учите меня морали и нравственности, которой нет. И не должно быть в политике морали. Не учите меня морали и нравственности, дорогой товарищ. Вам напомнить, как в 48-м записывали в колхоз, как гасили в зале свет?

– Кто пойдет? Убедительно прошу поднять руки.

А люди молчат. Ни одной руки. Пойди перевешай всех! А сидят фронтовики, с войны пришли. Ну, у Никиты Сергеича же все просто:

– Не будете вступать в колхоз – в Сибирь поедете.

– А нас, фронтовиков, Никита Сергеевич?

– И вас тоже.

Это Хрущев, во всей красе. Так что не учите меня морали и нравственности, вам не положено. Надо понять, суровое было время. Фронтовик считался обычным человеком.


– Как материально жили рядовые сотрудники КГБ в 50-е?

– Скромно. Но не голодали. Лучше, конечно, чем в МВД. Зарплата была больше. Отсюда зависть между ведомствами…


– В вашей карьере были рискованные ситуации?

– Я шел по Львову. У меня за пазухой был пистолет, во внутреннем кармане – два паспорта боевиков плюс наши советские паспорта, и кроме этого нес несколько сообщений.

Прошел через парк, метров, наверное, сто, не больше. Кусты, аллея такая… Вдруг сзади и почему-то на русском языке: «Который час?» Подросток! «У меня нет часов», – иду дальше. Он же говорит: «Тогда закурить дай». – «А я не курю». И чувствую, сзади забегают. Я как рванул – бегал я хорошо. Бегу… это все секунды. Думаю: «Сейчас вот кусты, завалюсь в них и всех положу». Потом подумал: «Не, так не пойдет. Убьешь какого-нибудь ударника коммунистического труда, потом не отмоешься. Начнется: «Не смог обеспечить, пятое-десятое…» В общем, продолжаю бежать. И как-то удачно голову наклонил… Удар сзади пришелся по позвонку. Он рассек мне рубашку, пиджак… Чувствую – весь в крови. Я так посунулся, пять метров и через забор перемахнул.

Пришел, рассказываю Ваське, начальнику: «Вася, тут такая ситуация». «Правильно сделал. Молодец, что ушел. Правильно. Может, простой бандитизм, может подростки…»

Или еще момент. Ехали трамваем по Львову. Рядом стоял Валя Агеев, чуть дальше – еще один работник. И ехали с нами два интересных человека, ценнейшие источники. И вдруг завязалась драка. А Валька парень такой крепкий, матерый «бандолов», фронтовик, ранен не один раз. А ответить не можем – в драку вступать нельзя! Нам надо этих чудаков на букву «м» привезти живыми и здоровыми. А они тоже ребята непростые, бывшие бандиты. Вот мы там крутились, как ужи. В другое время узелком бы завязали, а тут нельзя.

К местному населению относились трепетно. А как иначе? Это же граждане твоей страны! Ты их защищать обязан. А бандит он или ударник труда – это твои проблемы. Попробуй обидь его. Хорошо еще если взыскание или понижение в должности получишь, обычно же следовало увольнение со службы, а то и суд. Вот был реальный случай.

Группа майора Селиванова обложила хату с бандитами. Предложили сдаться – какое там! Со всех окон секут из автоматов. Час возились! Погибло трое солдат. Собаки заходятся до хрипоты. Постреляли их к чертовой матери, в окошко хаты гранату… На полу в крови плавают четверо бандитов, по углам бабка и молодая женщина – тоже мертвы. Группа была опытная. Ребята сразу засекли, что огонь одновременно велся из семи точек. Ведь час колупались. Трое погибших, семеро раненых! Селиванов в ярости ворвался в хату, а там по полу ползет раненый, с перебитыми ногами, 12-летний пацан. И в руках у него ТТ. Патронов уже нет, он их расстрелял все.

Что тут началось! Разбирательство. Из органов уволили… Тяжело.

Да что далеко ходить, взять того же Борю Птушко. Они сидели с женой в ресторане. К ним привязался поддатый «товарищ» с Кавказа. Слово за слово, Боря получил пощечину. Не выдержал, конечно, не стал дожидаться милиции, выхватил табельный «ствол», поставил обидчика на колени и убедительно попросил извиниться. Закончилось все разбирательством в милиции. Тогда все обошлось, но потом Боре это припомнили. Глупейшая ситуация. А он был от Бога работник. Боевой офицер. Прошел бог знает что.

С одной стороны, Борис был не прав, размахивая в кабаке служебным оружием. А с другой стороны, все-таки существуют такие понятия, как честь офицера и чувство собственного достоинства. Не знаю, видел ли ты ролик, в котором какая-то майданная сволота на заправке в Киеве требует документы у офицера дорожно-патрульной службы и чуть ли не плюет ему в лицо. Вот пусть это был бы мой последний день, но я бы положил этих сук прямо на месте!..

Теперь становится ясно, что происходило бы в стране, если бы мы не разгромили УПА. Сколько бы людей еще погибло. Националистическая идея несет смерть. Снова заговорили о чистоте нации. Но ведь сегодня почти не осталось чистых наций. Сейчас авантюристы, пришедшие к власти на Украине, обещают прекрасную жизнь без виз в Европе в скором будущем. Однако они не сообщают, когда же это будущее наступит.

Что сегодня происходит на Украине, это уму непостижимо. Да что далеко ходить. Мой коллега A. S. указал место, где закопали Шухевича после ликвидации. Как он мог? Они сегодня кричат до хрипоты: «Я люблю мою Украину». А мы не любим ее?! Разве право любить свою родину принадлежит исключительно только им? А что делать тем, кто любит свою Украину, кто там родился, но кому пришлось уехать, и тем, кто думает и верит иначе, кто говорит на другом языке?


По данным КГБ УССР, в 1944–1953 годах безвозвратные потери советской стороны в боевых столкновениях и от «бандпроявлений» составили 30 676 человек. Среди них: 697 сотрудников органов госбезопасности, 1864 – органов внутренних дел, 3199 военнослужащих, 2590 бойцов истребительных батальонов; представителей органов власти – 2732; функционеров компартии – 251; комсомольских работников – 207; председателей колхозов – 314, колхозников, крестьян – 15 355; рабочих – 676; представителей интеллигенции – 1931; детей, стариков, домохозяек – 860. Напомним для сравнения, что в результате боевых действий и репрессивных мероприятий советской стороны погибло около 156 тыс. участников ОУН-УПА и жителей-некомбатантов Западной Украины, 87 тыс. было осуждено, 203 тыс. – депортировано, еще 77 тыс. участников массового движения сопротивления добровольно сложило оружие.


Оглавление

  • Предисловие
  • Рогак Алексей Павлович
  • Лаврентьев Ульян Романович
  • Лавренюк Антон Иванович
  • Калинин Виталий Семенович
  • Молчанов Иван Тимофеевич
  • Басов Сергей Михайлович
  • Конончук Павел Никанорович
  • Лысык Степан Васильевич
  • Стекляр Борис Ефимович
  • Шрамко Евген Филимонович
  • Капранов Дмитрий Федорович
  • Санников Георгий Захарович
  • X