Роберт Рик Маккаммон - Лесной Охотник

Лесной Охотник [The Hunter From the Woods ru] (пер. Московских) (Майкл Галлатин-2)   (скачать) - Роберт Рик Маккаммон

Роберт Рик Маккаммон
Лесной Охотник

Боль и сила неразделимы.

Одно рождается из другого.

Вслед за болью начинается прилив сил, неведомый обычным людям. После того, как кости изменяются… после того, как десны лопаются и вырастают клыки зверя… после того, как форма черепа и лица деформируется и приобретает черты, отличные от человеческих… после того, как жесткая шерсть прорывается через каждую пору кожи, а сердце словно переживает свой разрыв — вот тогда легкие наполняются новым дыханием. Вокруг просыпаются звуки, запахи, цвета и формы, недоступные обыкновенным людям. Органы человеческих чувств попросту взорвались бы от яркости ощущений, мозг сошел бы с ума, обрабатывая их, потому что язык настолько сильных чувств может понимать только тот, кто един с дикой природой.

… поэтому боль и сила — неразделимы. Боль и сила. Альфа и Омега волка.


Часть Первая. Великий Белый Путь

Они путешествуют по ночам.

Вдоль дороги, что прорезает под молчаливыми звездами и бдительно-настороженным лунным светом огромные поля пшеницы и подсолнечника с человеческий рост, движется караван запряженных лошадьми цыганских повозок, несмазанные крепления которых тоскливо скрипят при каждом шаге. Они проходят через города, деревни и даже небольшие поселки, которые погружаются в сон на закате. Они поднимают пыль, и та, блистая и переливаясь в лунном свете, подобно бриллиантам, вновь оседает на русскую землю. Они будут идти, пока распорядитель цирка, белобородый Громелко, не решит остановить свою повозку, что маячит впереди, выбрав удобную точку между парой или более поселений, жители которых не видели цирка с тех самых пор, как казак заточил свою шашку о кроваво-красный камень. Именно там Громелко своим крючковатым носом втянет запах летнего ветра, и, если ветер будет правильным, он с удовольствием сообщит своей многострадальной жене: Это наш дом на сегодняшнюю ночь!

Вагоны и прицепы образуют свое собственное поселение. Факелы зажгутся и будут помещены на столбы, а вверх взметнется главный тент. Затем — те, что поменьше. Далее в ход пойдут полотна с объявлениями тех развлечений, что будут ждать зрителей, которые захотят посетить бродячий цирк. Одна из таких вывесок возвестит, сколько монет необходимо для входа или сколько кур можно принести взамен. Рабочих лошадей перегонят в загоны, а зверей для выступления — одного молодого мула, умеющего считать до двадцати, двух подряхлевших белоснежных коней и одну кривоногую зебру — запачканных в пыли с долгой дороги, заведут под зеленый тент, где накормят, напоят, вымоют и подготовят к их звездному часу. Черная одноглазая пантера, как водится, будет дожидаться в своей клетке, пока не придет кормящая рука, которую неприручаемый хищник все равно попытается укусить. Волк тоже будет до нужного срока содержаться в отдельной клетке, потому что из него так и не получилось выбить природную дикость. Зато престарелый беззубый медведь сможет везде разгуливать совершенно свободно, пока не захочет вернуться в свою обитель, чтобы скрыться от злобных глаз пантеры, волка и маленьких детей, которые, как водится, не уступают в жестокости самым изощренным природным хищникам.

Так рождается Великий Белый Путь.

Так было и сейчас.

Для Громелко это являлось самым большим удовольствием в жизни… по крайней мере теперь, когда в свои семьдесят пять лет он не мог больше ни пить, ни курить, ни развлекаться с девицами. Посему он стоял — бдительный, как никогда — в ожидании чудес и любых незаурядностей, которые будут отличаться от обрыдлой глазу грязи и пыли, что поднималась на протяжении множества часов, пока просыпался и воскресал бродячий цирк. А далее — о, чудо из чудес! — Великий Белый Путь мигнет несколько раз, как старик, просыпающийся от своей торжественной дремоты, а в нос ударит едва уловимый электрический запах, как после короткой грозы, когда множество лампочек загорятся и создадут светящийся коридор на подступе к цирку. Пока будет продолжать работу тот, кто крутит педали стационарного велосипеда, питающего генератор, лампочки будут светиться. Громелко расстраивался лишь оттого, что сие чудо будет длиться недолго, да и свет — в глубине души он это понимал — распространялся не на большое расстояние. Однако лучше уж синица в руках, чем журавль в небе.

А утром, когда проснутся поселения и начнется дневная деятельность — нудная и рутинная — кто-то в полях заметит растянутые тенты. Чуть позже тенты с развешенными на них вывесками пойдут небольшой рябью, как потревоженная водная гладь и, возможно (если артисты не слишком рано приложатся к бутылкам с водкой), начнется демонстрация основных развлечений. Появятся раскрашенные под кошек сестры Болдаченко — Вана и Велика — которые продемонстрируют чудеса акробатики и трюки на трапециях на высоте больше сорока футов. Сударыня Татьяна вместе со своей дочерью Золли оседлают лошадей на скаку и будут выполнять умопомрачительные трюки на ужасно маленькой арене. Клоун-чревовещатель Юрий со своим кукольным автопортретом по имени Лука также продемонстрирует верх своего мастерства. Красавчик Арман, канатоходец в черном смокинге, обязательно бросит розу удачливой жене крестьянина — эта традиция стала для него нерушимой на каждом представлении. А глотатель огня Гаврель выпустит изо рта струи пламени, которые будут кружить под тентом, как глаза голодных демонов, рыщущих в темноте.

Ах, как не упомянуть звезд Великого Белого Пути! Когда основное представление закончится, зрителям предложат пройти в лучах освещенной белой дороги и расстаться с еще большим количеством монет или кур, чтобы увидеть бородатую женщину по имени Ева; Мотьку — человека со столь прочной кожей, что молоток ломается пополам, врезаясь в его грудь; сморщенную карлицу Иришу, которая искусно сыграет Чайковского на своем розовом игрушечном пианино; тощую женщину-паука Наталью и последнего (но не менее примечательного) борца Октавия Злого в пурпурном плаще и шлеме римского легионера, способного гнуть голыми руками стальные балки и тянуть, скрестив руки на груди, вагон одними челюстями. Одновременно он будет приглашать любого сына русской земли дерзнуть сравниться с ним в силе. И хотя многие хотели потягаться с ним, пока что никто не одолел его, потому что Октавий Злой не имел ни капли милосердия к тем, кто выходил с ним на бой. Некоторые его прошлые соперники превращались в кровавое месиво, и их буквально уносили с ринга, а Октавий победно, с видом сверхчеловека, коим он себя и полагал, покидал поле боя под руку со своей молодой и красивой женой Деворой.

Местные не знали, что Деворе, при всей ее дикой девятнадцатилетней цыганской красоте уже не достает нескольких зубов, да и нос ее раньше был прямее. Никто не знает, что прошлым летом эта привлекательная цыганка ломала руку, а еще ей пришлось ходить в полусогнутой позе, чтобы уменьшить боль от огромного черного ушиба на спине. Однако сейчас был уже поздний август 1927-го года, и история продолжалась своим чередом. Как говорится, когда Злость и Отмщение женятся, породить они могут только Жестокость.

Все дело в водке, думала Девора. Дело всегда в водке. Он позволяет ей овладеть собой. И когда Октавий Злой напивался достаточно сильно, чтобы отпустить на свободу свой крутой нрав, но недостаточно сильно, чтобы уснуть от опьянения, он вскакивал — всклокоченный и разъяренный — и не мог успокоиться, пока кто-либо не получал увечий.

Чаще всего… именно его жена.

О, а как мастерски он мог пользоваться своими руками! Его руки были буквально созданы для того, чтобы карать других людей. Они были сильными, как лопаты, и тяжелыми, как кирпичи. Именно такие руки, как никакие другие, были иллюстрацией его воинственной души.

Поэтому в такую ночь, как эта, когда представление заканчивалось, и все зрители уходили… после того, как монеты или куры отправлялись в надлежащие места, а лампочки на пути гасли, все отправлялись в свои передвижные дома, которыми служили прикрепленные болтами к повозкам прицепы, ставни лениво опускались, и Великий Белый Путь исчезал в темноте. Именно в этот час Девора вытирала кровь, текшую из ее носа, куском хлопковой ткани и тихо проходила мимо пьяной груды мышц Октавия Злого, храпящего на кровати. Перед выходом она смотрела в овальное зеркало, что висело у двери и проверяла, насколько заметно то, как ее глаза цвета черного дерева опухали от слез и боли.

Этой ночью ее нос распух, а глаза сильно раскраснелись. Уголки губ недовольно опускались вниз, и только густая черная грива с рыжеватыми прядями, похожими на бесовское пламя, горделиво блестела. Когда Октавий хватал свою жену за волосы, рыжие пряди в них и впрямь напоминали пламя.

Девора смотрела на себя и понимала, как далеко она ушла от той хрупкой и беззащитной девушки, которой она была когда-то.

Что ж, подумала она, пора идти, если вообще собираюсь это сделать.

Она нежно погрузила свое тело в чистое серое платье, которое ничем не отличалось от других ее нарядов. Октавий Злой говорил, что предпочитает ее голой. Предпочитает ее распластанной на кровати под его мощным телом… предпочитает, чтобы она была придавлена и не имела возможности сопротивляться.

Девора вздохнула и кончиком дрожащего пальца нанесла на губы слой ярко-красной помады. Октавий Злой не одобрил бы этого, если б увидел, но он и не увидит. А когда он проснется, на Деворе не останется и следа косметики. Девушка проделывала такое уже не раз, и сегодня, как и всегда, выйдя, она возьмет с собой ключ и осторожно запрет дверь, после чего растворится во тьме молчаливой деревне, образованной бродячим цирком.

Точнее сказать, не совсем молчаливой. Выходя, Девора услышала отдаленный звук чьей-то скрипки — протяжный и печальный… и осторожные переливы нот игрушечного пианино. Она не понимала, что за музыку играет Ириша — это было за гранью разума деревенской девушки — но она по достоинству могла оценить мастерство маленьких шустрых ручек карлицы.

Девора шла мимо погруженного в темноту Великого Белого Пути. Ночной ветер шевелил тенты. Тени, произведенные игрой лунного света, плясали под ее ногами. Сердце девушки начало биться чаще с каждым шагом. Она шла все увереннее, чтобы увидеть таинственного юношу, который занят заботой о животных. Своего любовника. Он был ее желанием и ее свободой… хотя бы на некоторое время.

Как говорится: Зимы нет только на землях надежды.

Он будет ждать ее, как и всегда, в зеленой палатке.

Он был странным мальчиком. Большую часть времени держался особняком и, похоже, лучшей компанией для себя полагал животных. Однажды юноша признался Деворе, что ему всего семнадцать лет. А еще назвал свое имя. Михаил. Фамилии он не называл, а она не стала спрашивать. Михаил появился в цирке чуть больше месяца назад, вещей при нем не было, одежда висела на нем мешком — похоже он украл ее с чьей-то бельевой веревки, пока она сушилась на солнце. Девора задавалась вопросом, были ли у него хотя бы ботинки? Чаще всего он ходил босиком. Михаил имел худощавое телосложение — даже ребра можно было пересчитать — а кожу его украшал оливковый загар. Черные волосы всегда торчали в разные стороны, и, казалось, в них постоянно запутывалась солома. Когда он смотрел на Девору спокойным и неподвижным взглядом своих зеленых глаз, что-то в ее душе оттаивало и начинало согреваться. А в Михаиле словно что-то стягивалось и сжималось, будто подготавливая себя к тому, чтобы переродиться в нечто, неподвластное контролю. Именно таким он показался ей, когда она увидела его впервые. И так было до сих пор…

Он специально зажег несколько свечей для них в своей личной палатке, неподалеку от настила из сена, на котором спал. Для Деворы он расстелил мягкое одеяло пшеничного цвета. Но сначала, перед тем, как она полностью вошла в его скромную обитель, он повернулся к ней и предложил завернутое в светлую холщовую ткань синее платье. Она ахнула и улыбнулась, приняв подарок, не зная, что сказать, потому что уже очень давно никто не делал для нее ничего подобного. Вдобавок к этому дару, разумеется, Михаил собрал для нее полевые цветы… он всегда делал это, но платье…

— Ну же, примерь, — сказал он ей. Он хотел, чтобы она оделась для него. Ему доставит большое удовольствие после этого раздеть ее самому.

Где-то далеко от тента, в лесу, Девора услышала отдаленный волчий вой. Волк, заточенный в клетке, протяжно завыл в ответ.

Девушка прикрыла глаза и с истинным удовольствием сделала, что просил Михаил. Платье позволило ей почувствовать себя желанной и женственной. Оно помогло ей почувствовать… а, впрочем, какое вообще чувство в мире могло сравниться с этим? Столь… необычным. Нет, Девора не станет спрашивать, где Михаил раздобыл или украл платье, потому что отныне оно принадлежало только ей. А ведь у нее было так мало красивых вещей!

— Оно… прекрасно! — ответила она ему. — Я обожаю его! Обожаю, обожаю, обожаю!

Она говорила о подарке так, словно он был самым дорогим сокровищем в ее жизни. Так может говорить мать о своем едва рожденном дитя, и Девора знала, что Михаил захочет это услышать. Он был добрым человеком. Юношей. Мальчиком… кем бы он ни был.

И она знала, что ему понравится сама возможность начать медленно и нежно раздевать ее, пока она будет страстно обвивать руками его шею, позволяя целовать себя в губы — бережно и мягко, как если б ее касалось перо ангела. Девора не раз думала, что этого мальчика ей послали Небеса.

Он отстранился и задул все свечи, кроме одной.

Волк в клетке забеспокоился и начал нервно перемещаться из стороны в сторону. Пантера наблюдала, и ее единственный глаз блестел в свете свечи. Медведь дремал и вздрагивал во сне, вероятно, грезя о сладком мёде. Лошади тоже изображали сон, хотя их уши любопытно подергивались в такт звукам человеческой страсти.

Девора прервала горячие поцелуи, чтобы снять одежду со своего любовника, после чего они, обнявшись, опустились на одеяло. Он запустил руку в ее волосы и нежно провел по ним, снова прикоснувшись к ней нежным поцелуем. А затем поцелуи начали спускаться все ниже и ниже, пока не остановились между ее ногами, и он знал — этого она жаждет больше всего. Девушка страстно застонала, потому что в своем искусстве ее молодой возлюбленный был несравненно хорош: движения его языка были терпеливыми и настойчивыми, позволяя ей получить все желанное наслаждение.

Иногда, вспоминая их жаркие, страстные ночи, Девора спрашивала себя, где он научился так умело доставлять женщине наслаждение, кого еще любил так же, как ее, но она никогда не спрашивала. Она просто любила его, наслаждалась им, упиваясь этим эгоистичным чувством, которого Октавий Злой ей никогда не позволял испытать.

Прикрывая рот в попытке сдержать рвущийся наружу стон наслаждения, она задрожала от удовольствия, тело облилось жарким потом.

— Я сделаю все для тебя! — в порыве страсти прошептала Девора. — Чего ты хочешь? Скажи!

— Ничего, — ответил он своим бархатным голосом. — Сегодня я просто хочу быть твоим.

Эти слова звучали для нее приятнее любой музыки. Однажды она откровенно рассказала Михаилу, что ее муж всегда был груб с нею во время секса: размерами он блистал везде, кроме причинного места, и, возможно, именно это заставляло его быть столь озлобленно яростным. Он проталкивал свой член в ее горло, как таран, будто надеялся, что в одном из этих насильственных актов его молодая жена попросту задохнется. Девора задрожала, сказав, что больше никому не позволит так с собой обращаться. Михаил утешил ее.

— В нашей жизни хватает боли. Что угодно может сопровождаться болью, но любовь, — сказал он, проводя рукой по ее оголенному плечу. — Любовь должна быть удовольствием.

Ему не потребовалось произносить это вновь сегодняшней ночью. Он молча опустил ее обратно на одеяло, игриво проведя языком по ее животу, а затем медленно возвысился над ней и, одновременно страстно прикоснувшись поцелуем к ее губам, соединился с нею.

Его движения были сильны, нежны и настойчивы одновременно. Задыхаясь от страсти, Девора посмотрела на прекрасное лицо юноши: на висках и щеках чуть заблестел пот. Она подумала, что смогла бы прожить с ним всю жизнь… могла бы последовать за ним куда угодно, но, к несчастью, он был нищим и ничего не имел за душой, в то время как у Октавия Злого где-то в вагоне был спрятан целый ящик денег. Девора никогда не осмеливалась искать их, но знала это наверняка, потому что ее муж никогда не проигрывал бой и никогда не возвращал монеты.

Ритм любви становился все быстрее. Глядя на этого юношу и требовательно сжимая его мускулистые руки, Девора невольно задумывалась, что в душе он кажется явно старше своего фактического возраста. Пламенный, сильный, уверенный… настоящим мужчина, не мальчик.

На протяжении многих ночей после жаркой любви она рассказывала ему о своей жизни, не опуская деталей того, как жестоко муж избивал ее. Впрочем, отметины он видел и сам. Она рассказала Михаилу, как этот своевольный и несокрушимый боец забрал ее из дома, когда ей было только шестнадцать. Октавий положил на нее глаз, потому что в своей деревне она слыла самой красивой девушкой, а он был хулиганом, которому никто не мог противостоять. Таким образом, тридцатилетний Октавий Злой (по-настоящему его звали не так, но это имя подходило ему больше других) со своей эгоистичной и жестокой натурой, привыкший брать все, что захочет, увез Девору с собой, сочтя ее своей собственностью.

— Он был таким огромным и таким ужасающим, — рассказывала она Михаилу. — Он запугивал всех! Сражаться с ним — все равно что биться с ураганом. Поэтому… поэтому я просто жду шанса сбежать от него, и иногда мне кажется… что этот момент никогда не наступит.

Да и куда она могла пойти? У кого попросила бы помощи? А если он пустится в погоню и поймает ее? Точнее, даже не «если», а «когда». Трудно было вообразить весь ужас предстоящих побоев, но можно было с уверенностью сказать, что крови на его кулаке будет куда меньше, чем у нее на лице.

Возможно, думала она, таким образом Октавий просто пытается заставить меня снаружи выглядеть столь же уродливо, сколь он сам уродлив внутри.

Она не хотела об этом думать. В который раз она предпочла забыться, полностью отдавшись акту волшебной любви с Михаилом. Они целовались, тела их пламенно соприкасались, и они игриво покусывали друг друга в губы, а животные в клетках заинтересованно наблюдали за ними, словно это было особым представлением для них одних.

Наконец, когда нетерпеливая дрожь пробежала по телам обоих любовников, Девора зажмурилась и позволила себе закричать от наслаждения, в то время как Михаил оказался снаружи и оставил свою белую подпись на влажных волосах между ее бедрами.

Резко выдохнув, она уткнулась ему в плечо в золотом свете единственной свечи, затем они легли рядом и обнялись.

— Октавий на этот раз так рассвирепел, что обещал убить меня, когда проснется, — призналась она. — Как я могу освободиться от него? Как освободиться от такого безумца, как он?

Некоторое время Михаил молчал. А затем:

— Я поговорю с ним, — отозвался он.

Девора вздрогнула, нервно покачав головой.

— Даже не думай, разговором ничего не решишь! Октавий Злой понимает только насилие, поэтому, если хочешь мне помочь, лучше застань его спящим и разнеси ему голову первым предметом, что попадется тебе под руку! Только так я смогу избавиться от него. Только так мир может быть избавлен от него. И я буду свободна… впрочем, вряд ли я успею решить эту проблему. Если он убьет меня, как только проснется… Боже, я не знаю, что будет дальше!

Она прижалась головой к плечу Михаила и заплакала. Он лежал рядом, молча гладя ее. Лицо его было мрачным, губы плотно сжались. Затем, когда девушка успокоилась, он поднялся, быстро надел свою мешковатую одежду и сказал:

— Я все же пойду и поговорю с ним.

На этот раз Девора ничего не сказала.

— Не волнуйся, я скоро вернусь, — пообещал он, и девушка не понимала, как он может быть так уверен. Неужто ему невдомек, что безоружный худощавый юноша с помощью одних лишь кулаков не сможет сладить с грудой мышц борца, который никогда не проигрывает?

Однако Михаил, все такой же самоуверенный, спешно вышел из палатки, ведомый своей срочной миссией.

Какое-то время Девора ждала.

Затем встала и надела свое серое с заплатками платье, казавшееся ей предательски уродливым на фоне синего шедевра, что подарил ей ее небесный ангел. Однако в сердце ее горело теперь и другое чувство. Ревность. Поэтому она знала, что сегодня прекрасный мальчик получит тяжелый жизненный урок: не смей держать за руку Золли и стоять рядом с ней, раз ты принадлежишь мне! Не улыбайся ей, не смейся глупым шуткам этой мелкой суки, потому что ты мой! Ты думаешь, я не вижу, что вы делаете? Я могла бы пронзить сердце Золли ножом и провернуть его сотню раз, но вместо этого я использую лезвие по имени Октавий Злой, провалиться мне на моем цыганском месте!

Да, подумала она. Ее глаза прищурились, лицо исказилось выражением несдерживаемой ярости. Ревность… о да, ревность — тот самый недуг, с которым она никогда не могла справиться. Да, иди, поговори с ним. Он уже должен проснуться. Пойди, поговори с его кулаками, потому что я предупредила его, что ты был и остаешься воришкой и собираешься прийти, чтобы украсть его деньги в ночной тьме!

А я выживу, убеждала она себя. Выживу, как и всегда выживала. Переживу все удары, потому что знаю, что он бьет меня исключительно из страстной любви, когда овладевает мною!

Она знала, что Михаил приводил сюда и Золли. Прямо сюда, на то же самое любовное ложе. Она знала, что вместе они, должно быть, смеялись над ее глупостью, потому что Девора позволила себе поверить, будто молодой Михаил увлечен ею одной и не заботится больше ни о ком.

О нет, никто не заботился о ней по-настоящему. Только Октавий Злой.

Они были предназначены друг другу.

Девора вышла из палатки медленно и грациозно, словно во сне, миновала весь проделанный путь обратно по затемненной дороге Великого Белого Пути, чтобы вновь войти в свой цыганский передвижной дом, в котором ее дражайший супруг уже должен был вбить правосудие в голову этого злого мальчишки.

Как говорится, чужая душа — потемки. О, она не сомневалась, что душа Михаила очень темна, и внутри нее живет необузданная дикость, и эту дикость она не собиралась делить ни с одной другой женщиной в цирке, особенно с этой замарашкой Золли.

Дверь прицепа была открыта. Широко открыта. А внутри царила лишь темнота.

Девора поднялась по ступеням и вошла внутрь, мягким и осторожным окликом позвав своего мужа. В непроглядной тьме послышалось чье-то дыхание — резкое и жесткое. Отчего-то девушке показалось, что здесь сильно несет псиной.

Несколько секунд у Деворы ушло на то, чтобы нашарить спички и зажечь свечу возле двери. Пока дрожащие руки не слушались ее, она продолжала тихо звать мужа. Наконец, фитиль зажегся, она резко развернулась со свечой в руке… и увидела кровь.

Что ж, подумала она, справедливость восторжествовала. Может быть, мальчик и не заслужил такой жестокости, и все же…

Она слабо улыбнулась и уже начала продумывать, что расскажет своему мужу о том, где была, и остановилась на версии с прогулкой по ночному цирку под луной. Иногда она рассказывала ему всякие истории по ночам, потому что, просыпаясь от своего хмельного сна, он нередко плакал, как ребенок.

Следуя за светом свечи, Девора увидела красную массу на полу прямо у своих ног… похожую на мускулистую руку, вырванную из плечевой сумки… и на ногу, разодранную когтями какого-то животного так, что через рассеченную кожу и мышцы виднелись белые кости.

На полу валялась перепачканная кровью одежда. Девора уже видела эту одежду сегодня. Она снимала эту одежду сегодня…

— Октавий? — дрожащим и слабым шепотом позвала она мужа, защитника и похитителя ее сердца. Ответа не было.

Свет свечей очень скоро выхватил из темноты очертания головы на кровавых половицах. Горло было вскрыто, массивный подбородок поджался, а в глазах застыло выражение неконтролируемого ужаса. На одной руке, плечевая часть которой была изорвана в клочья, был заметен посиневший от ударов сжатый кулак.

Девора собиралась закричать, когда что-то вдруг зашевелилось где-то в темноте, куда не проникал свет.

Он заговорил с нею из темноты. Она не понимала, что он говорит, потому что голос больше походил на рычание. Словно какое-то животное внезапно захотело заговорить человеческим голосом. А затем он повторил, и теперь слова произносил уже человек:

— Ты свободна, — сказал он. А затем произнес это снова. — Свободна.

Девора покачала головой и пролепетала нечто бессвязное. Она не хотела быть свободной. Она не знала, как быть свободной. Она знала только, что муж бил ее из большой любви, а любил он ее по-настоящему сильно. Он хотел, чтобы она была выносливой женой, чтобы стала подобием великого человека, коим являлся он сам. И фильм о его жизни… она должна была сниматься в нем вместе с ним, чтобы они вместе стали звездами кинематографа, чтобы все девки в их деревне смотрели и кусали себе локти от зависти. Октавий обещал Деворе фильм. Обещал, что кинокартина обязательно родится, как только он заработает достаточно денег.

И тогда вся жизнь была бы в радость, потому что огромное количество людей позавидовало бы ей. Но теперь… теперь…

Свет выхватил руку из тени, эта рука тянулась к Деворе. Она казалась не совсем человеческой… но будто бы менялась на глазах, шерстяной покров втягивался обратно в кожу…

— Я тебя люблю, — прошептал мальчик.

С искривленных губ Деворы сорвалось одно единственное слово.

Это слово: Убийца.

И она повторила это — уже громче.

— Убийца!

Глаза ее испуганно округлились, и она позволила крику прорваться наружу, вовсе не боясь, что это разбудит все цирковое поселение. Они имеют право знать, что здесь произошло убийство.

Фигура вынырнула из темноты. Она была странной формы… словно только что вышла из кошмарного сна. Пока Девора продолжала вопить, фигура бросилась в окно и окончательно испортила оконную раму. Девушка упала на пол, все еще выкрикивая одно и то же слово, но теперь она осталась одна в этом прицепе рядом с изуродованным трупом мужа.

Прибежавшие люди попытались успокоить ее, увели в безопасное место и постарались уложить ее спать, но спать она сейчас не могла, а они не могли вырвать свечу из ее руки. Она лежала на кровати с широко раскрытыми глазами, смотрела в потолок и ни на что не реагировала. Татьяна и Золли — такие добрые ко всем — решили остаться и посидеть с нею. Вскоре Деворе стало ясно, что она ступила на дорогу, конца которой нет.

Охота на убийцу продолжалась, но дикий мальчишка словно испарился. Как ему удалось сотворить такое с Октавием Злым, оставалось загадкой без ответа. Почему мальчишка решил снять одежду? И еще одна странность: почему он помочился на пол? Неужели это было своеобразным актом унижения? Об этом будут говорить во всей деревне Великого Белого Пути. Тема не исчерпает себя до конца этого сезона… и в следующем… и, может, даже через один…

Но жизнь была представлением, которое должно продолжаться.

За несколькими бутылками водки, посовещавшись с группой человек в ранних сумерках августа, старый белобородый Громелко решил, что цирк это переживет. И это будет лучше всего.

— Худшее из зол — то, что добром прикидывается, — со знанием дела проскрипел он. — Видите, как бывает: человек человеку волк.

И в самом деле: если решил водить дружбу с волком, лучше держи свой топор наготове.




Часть вторая. Человек из Лондона


Человек из Лондона, вернувшийся сегодня на запряженных лошадьми салазках из небольшого русского городка под названием Пружаны, носил темные очки. Без них блики солнца на бескрайнем просторе белого снежного одеяла казались ему ослепляющими. Человек из Лондона относился к своим глазам с осторожностью. Укутанный в грубые шерстяные одеяла, он сидел на заднем сидении салазок, пока возница неистово хлестал плетью заартачившихся лошадей. На голове у него сидела коричневая норковая шапка-ушанка.

Человек из Лондона сегодня разгуливал по миру под именем Уильяма Бартлетта. Вчера же, в Минске, он называл себя Кейтом Саддингзом, и, нося это имя, он настиг и застрелил свою цель, пустив ему пулю точно в правый висок, пока тот разгуливал по 53-й комнате отеля «Стойкость».

Прошлой ночью поезд привез его в Пружаны, и сегодня сани должны были доставить его в еще одно место. Он был уравновешенным человеком с прохладным характером, собранным и спокойным англичанином. Но сегодня он уже несколько раз оглядывался через плечо на море снега, что раскидывалось за его спиной, и бледно-голубые глаза за затемненными линзами очков начинали чуть блестеть от беспокойства. Он знал, что поезда из Минска в Пружаны ходят исправно, но, если б он не пытался попасть в этот захолустный городок, сейчас он мог бы уже быть в Варшаве, сидеть в уюте и тепле с чашечкой чего-то, что поляки называют чаем, и отправлять шифрованную телеграмму по соответствующему каналу. Однако ему дали это задание, поэтому выбора не оставалось. Так или иначе, все свободные концы были связаны. Разве не так?

Он постучал пальцами затянутых в толстые кожаные перчатки рук по своим ногам в серых вельветовых брюках. Сейчас на нем было несколько слоев одежды под флисовой подкладкой его пальто, потому что холод стоял неумолимый, и даже столь яркое солнце русской зимы казалось фригидным. Или, может быть, думал Человек из Лондона, все дело во мне самом?

Месть, разумеется, относится к тому виду блюд, которое надо подавать холодным. Он толком не знал человека, которого казнил в комнате 53 в отеле «Стойкость», знал лишь, что был избран для этой работы. Избран принести месть, которой желал другой человек, и теперь, чье-то желание мести, вероятно, обрушится на него с другой стороны.

Человек из Лондона чувствовал себя мальчишкой мальчиком… хотя ему уже исполнилось тридцать шесть. Он получил образование в Оксфорде, и со всей накопленной мудростью его отправили в этот маленький грязный мирок, усыпанный снегом в отдаленной русской глуши. На дворе стояло 11 февраля 1928-го года. В Германии боль Великой Депрессии уже нешуточно грозилась пошатнуть сложившийся порядок вещей: амбициозный человек, зовущийся Гитлером, возник на мировой арене, провозгласив себя лидером военного общества со средневековыми милитаристическими атрибутами и настроениями.

В России столь же амбициозный Сталин только что начал реализовывать свой первый план-пятилетку для продвижения военной отрасли и для одновременного контроля сельского населения.

Но британские львы тоже не спали. На деле они не спали никогда. В подсобных помещениях под тусклым светом ламп, направленных на разложенные на столах карты и расшифровки радиосигналов, бравые и преданные стипендиаты таких звездных университетов, как Оксфорд, Кембридж, Лидс, Манчестер и Бирмингем, сделали свои выводы и приняли решения, последствием которых, возможно, будет потеря здоровья и сна и превращение кожи лица в уставшую пожелтевшую маску… но такова уж была эта работа.

Кто-то должен был ее делать.

Человек из Лондона снова оглянулся через плечо, но увидел позади себя — как и в предыдущие разы — только снег. Он старался вспомнить подходящую русскую пословицу. Она была сложной, но…

Верно.

Где был, там теперь нет: где шел, там след.

В понимании человека из Лондона это значило, что прошлое — другая страна.

— Далеко еще? — спросил он возницу, осторожно и опасливо пользуясь русским языком. Ответом было лишь пожимание плечами. И отчего эти русские такие неприветливые? Просто волы какие-то, а не люди!

Не менее занимательным фактом для Человека из Лондона было то, что веселый звон бубенчиков на салазках не сводил возницу с ума.

Прошло, казалось, бессчетное количество времени, прежде чем угрюмый человек-вол пробасил:

— Поди, прибыли, — он обвел для наглядности своей рукой с зажженной сигаретой пространство вокруг, указывая на скопление деревянных изб примерно в тысяче метров отсюда по заснеженному долу. По мере того как салазки с их чудовищно позвякивающими бубенчиками сокращали расстояние до деревни, Человек из Лондона изучал взглядом окрестности.

Изучал не без интереса.

Из своих домов вышло несколько человек, чтобы посмотреть, кого привезли сани. Эти люди кутались в сильно прохудившиеся тулупы, что свидетельствовало об их бедности, и качались, как пугала, от каждого порыва ветра. Один из них — маленький ребенок — поднял руку и приветственно помахал. Человек из Лондона весело помахал в ответ, потому что знал, как важно произвести хорошее первое впечатление.

Затем он немного сместился на своем сидении, потому что компактный пистолет убийцы, настигавшего свою цель с одного выстрела, немного давил ему на бок под всеми этими многочисленными слоями одежды.

Огромный грузный мужчина — настоящий бык — вышел из избы и подошел к саням, как если бы весь этот кусок покрытой снегом земли принадлежал ему одному. Впрочем, быть может, так дела и обстояли.

Возница явно признавал авторитет этого мужчины. Он напряг мышцы, натянув поводья, и лошади остановились, выдохнув клубы пара. Человек-бык, одетый в коричневые штаны и плотный красный свитер, вышел вперед, словно олицетворение сил природы, в сопровождении двоих подручных, у которых была такая же походка, но заметно менее внушительные габариты. Человек-бык был полностью лысым, зато носил толстые седые усы и бороду. Огромные серые брови, казалось, застыли, грозно сдвинувшись к переносице, а в обоих ушах блестели золотые кольца. Ботинки великана хрустели по снегу, пока он шел к саням.

— Здравствуйте, — произнес Человек из Лондона на родном языке, его милая улыбка широко растянулась, показав большие квадратные белые зубы и продемонстрировав самые лучшие намерения.

— Кто ты, черт возьми, такой, и чего тебе здесь надо? — тут же прогремело в ответ с громкостью пушечного выстрела.

Очевидно, это кто-то вроде деревенского старосты, подумал Человек из Лондона. Из этого следовало, что, возможно, у этого джентльмена попросту больше всех коров или свиней в деревне… или самое большое ружье… или самый большой член.

— Меня зовут Уильям Бартлетт. Я…

— Англичанин? — это было произнесено с недоверием. Другие жители начали подбираться ближе. Дома опустошались от своих постоянных обитателей. По-русски исковерканный английский язык отрывистым эхом разлетался по округе.

— Да. Англичанин, — отозвался Человек из Лондона. — Могу я выйти?

Не получив ответа сразу, он решил добавить:

— Прошу вас, сэр, я проделал очень долгий путь.

Староста лишь прищурился. Маленькая сморщенная старуха, возникшая, словно призрак, рядом с этой громадиной, вдруг пнула его локтем под ребра.

— Ладно, выходи, — ответил тот, чуть поморщившись от боли.

— О, благодарю вас, — Человек из Лондона опустил свои ботинки в снег, освободившись, наконец, от предательски жесткого сидения, и выпутался из вонючих одеял. Он вытянулся на шесть футов и три дюйма в высоту, что оказалось внушительным ростом относительно многих селян. Человек из Лондона был широкоплечим и статным, в его облике сквозила сила и властность — в юности он был чемпионом по боксу, а след от тяжких тренировок и боевитая стать, как известно, с годами не утрачивается. Очередным доказательством того, что он не привык расти в условиях нежности и мягкости, был заметно искривленный несколькими переломами нос. Впрочем, тем, кто нанес ему эти удары, Человек из Лондона отплатил сторицей.

— Могу я зайти в ваш дом, сэр? — вежливейшим из своих тонов поинтересовался он у старосты.

— Я спросил, чего тебе здесь надо.

— Верно, вы спросили, — Человек из Лондона снял солнцезащитные очки и открыл миру свои светло-голубые глаза, взгляд которых был острым, как бритва… а в случае необходимости мог и порезать собеседника не хуже имперских кинжалов. Во время растянувшегося молчания он позволил своему взгляду резко пройтись по окружившим его селянам. — Но я не ответил, не так ли?

В эту самую секунду пространство наполнилось звоном угрозы насилия.

Но Человек из Лондона знал, как работает русское сознание. Возможно, угрожавший ему человек и был здоров, как бык, да, но в нем сквозило детское любопытство. А еще такие, как он, очень уважали мужество, и прибывший гость разделял их почтение к сему качеству.

Рот старосты скривился. Глаза превратились в две подозрительные щелки.

— Черт с тобой… как тебя там… Бартлетт? Заходи, давай, — сказал он, буквально выплюнув это имя, и повел нежданного гостя к своему дому, стоявшему неподалеку.

***

В печи потрескивал огонь, оконные ставни держали мороз подальше от уютной избы, в передней комнате которой стояли стол, стулья и пуфик для ног. Перед тем, как Человек из Лондона снял пальто, ему уже сунули в руку кружку крепкого русского чая. Коричневую кружку подала та самая старуха, что подтолкнула старосту к гостеприимству. Гость сделал глоток, чтобы согреть свои оледеневшие внутренности, а затем снял пальто, показав свои пепельно-светлые волосы и аристократический профиль англичанина, в венах которого текла кровь викингов. У него была квадратная челюсть, высокий лоб, наводящий на мысли о том, что это умный человек, и мозг его полнится фактами и сведениями. А на щеках показывалась россыпь веснушек, что придавало облику англичанина некоторой детскости и сводило с ума многих женщин.

— Прекрасный чай, — поблагодарил он, хотя больше напиток напоминал ему отвар древесной коры.

— А ты прекрасно бросаешь дерьмовые комплименты, — отозвался староста. — Давай к делу. Не заговаривай зубы.

Он уставился на гостя с истинной суровостью и явно не собирался выказывать терпеливости.

— Что ж, вы правы, — хмыкнул Человек из Лондона. — Но, в свою очередь, должен заметить: вы ведь уже знаете, зачем я здесь. Вы ведь не глупый человек, так?

— Не глупый.

— Вот и хорошо. Итак, насколько я понимаю, он живет в руинах.

— В церкви, — поправил староста. — Это церковь нашей деревни.

— В руинах церкви, — исправился Человек из Лондона. — Стало быть, он живет там, так?

— Может быть.

— Он там живет. Да, — утвердительно кивнул Человек из Лондона. Его посетила мысль о том, чтобы присесть, но стулья здесь выглядели не сильно надежными, а упасть на глазах у этого самодовольного мужлана и старой женщины — не лучшее, что он мог сделать.

Староста смотрел на него с чем-то вроде мольбы в своих черных маленьких глазах.

— Что ты от него хочешь? Что может заставить англичанина приехать в нашу глушь?

— Я просто хочу поговорить с ним. Насколько я осведомлен, по-английски он понимает?

Староста упорно всматривался в огонь.

— Я знаю, что его разыскивают за убийство. И я знаю, что его найдут — это лишь вопрос времени.

— Не найдут. Мы прячем его.

— Не столь хорошо, сколь вы думаете, — снисходительно ответил Человек из Лондона. И добавил. — Это очевидно. Раз уж я здесь.

— Нечего сотрясать воздух громкими словами, — угрожающе произнес староста, и лицо его помрачнело. — Тот последний англичанин, что приходил сюда… он тоже сотрясал воздух громкими словами. Со всеми этими своими… камерами и прочими… штуками. Ох, — рот старосты широко открылся на несколько секунд, а затем медленно закрылся. Он тонко улыбнулся. — Я понял. Тот англичанин… журналист в газете… это он кому-то рассказал, так ведь?

— Он сказал это человеку, который рассказал это еще одному человеку, который уже отправил сюда меня. Так что… вы правы.

— Мы хотели помочь этому бедному англичанину починить его сломанную повозку, — сказал староста с устрашающей гримасой, которая быстро превратилась в печальную полуулыбку. — Мы сказали, что сделаем работу всего за несколько монет, и он может остаться на ночь. Но потом он кое-что увидел, не так ли?

— Верно.

Это было в октябре. Английский журналист, который в действительности являлся сотрудником секретной разведывательной службы Британии, был отправлен на пустяковое задание, которое заключалось в переправке нескольких документов и фотографий через польскую границу. Незначительная работенка… но затем россказни привели его в эту деревушку — засилье сырых ветров и грозных морозов. Именно поэтому Человек из Лондона, убив в Минске русского двойного агента, был вынужден предпринять еще одно путешествие: он был ближайшим оперативником к этому пункту, поэтому из Минска направился сюда.

Лысый человек-бык довольно долго ничего не говорил. А затем произнес — очень тихо:

— Он ловит для нас еду. Он кормит всю деревню. И он очень хороший мальчик, просто… проблемный.

— Да, быть разыскиваемым за убийство — это и впрямь некоторая… проблема, — историю искомого субъекта агент слышал. И даже разговаривал с девушкой, что стала свидетельницей того самого убийства. За пару шелковых чулок или коробку конфет такие девушки вообще могут рассказать все и даже больше.

— Не только это. У него проблемы… тут, — рука старосты потянулась к сердцу. — Глубоко.

— Хм, — только и сказал Человек из Лондона. Пожалуй, это был недостаточно эмоциональный комментарий. — В историю, которую я слышал, довольно трудно поверить, знаете ли.

— Верь или нет — дело твое, — отозвался человек-бык, пожав плечами. — Какое тебе, в сущности, дело-то до него? Я же сказал: он ловит для нас еду. Даже при таком снегопаде. Кролики и не думают убегать, потому что он может завалить кабана или оленя… ему нипочем все, что движется в лесу за холмом. Так что не верь, если не хочешь, какая тебе разница?

— Разница есть. И дело есть тоже. Точнее сказать, дело может быть. Но мне нужно с ним поговорить.

— Он не принимает посетителей.

— Предпочту выяснить это самостоятельно.

Староста упрямо встал и грозно двинулся на человека из Лондона, который не желал сдаваться и продолжал упорствовать. Его нос-картошка уперся в самый кадык англичанину.

— Это моя деревня. Ты не можешь прийти сюда и раздавать команды! Я здесь решаю, что делать, и я буду говорить тебе, на что ты здесь имеешь право. Итак, насчет мальчика… я не знаю, что он такое, я никогда прежде не видел подобного и не знаю ни одного человека, кто мог бы видеть… но я так тебе скажу, мистер Англичанин, этот мальчик живет с нами, его место здесь, и он с тобой не пойдет по первой твоей прихоти, ясно?

— Я не смогу уехать, не поговорив с ним, — голос был все еще спокойным, собранным, прохладным. Но ледяные голубые кинжалы внутри его глаз казались крайне острыми. — И я не уеду, пока не поговорю с ним, — он одарил присутствующих задорной мальчишеской улыбкой, которая считалась его визитной карточкой. — Давайте не будем горячиться, это весьма неприятно и отнюдь не необходимо. Хорошо?

— Покажи ему, — проскрипела прищурившаяся старуха. — А то он до вечера будет говорить всякую чепуху.

Она говорила на русском языке, однако суть ее слов Человек из Лондона уловил. Пожалев, что недостаточно хорошо владеет местным наречием, чтобы ответить на нем, он предпочел обратиться к старой женщине по-английски. Он был уверен: одно то, что он ее понял и способен сказать что-то в ответ, уже произведет должное впечатление.

— Сама эта история может оказаться чепухой, мадам, — отозвался англичанин, уставившись своим острым взглядом прямо в глаза человека-быка. — Покажите мне.

На пути через деревню к стоявшим на холме руинам к ним присоединилась группа людей. Похоже, они хотели понаблюдать за англичанином, поизучать его. Внезапно девушка лет шестнадцати с теплыми карими глазами и кудрявыми золотистыми волосами под своей меховой шапкой дернула человека из Лондона за рукав пальто.

— Скажите ему, что Нэна прощает его, — пролепетала она. — Он не будет больше разговаривать со мной… но вы можете ему это передать?

— Я передам, — пообещал Человек из Лондона. Он заметил, что правая рука девушки перевязана.

Группа людей остановилась возле разрушенной церкви и принялась наблюдать. Староста проследовал с гостем до самых руин, а затем остановился у входа. Человек из Лондона продолжил свой путь в одиночку, поднявшись по припорошенным снегом ступеням бывшей церкви.

Он вошел в обитель холодных теней и прислушался к тишине.

В поле зрения попала лестница, ведущая вниз. Он спустился. Свет, который жил в этом каменном могильнике, чуть отдавал синевой, вокруг витал запах дыма. Человек из Лондона проследовал дальше, в более глубокую синеву. Его шаги гулко отражались эхом от стен, и этого шума было достаточно, чтобы кого-то разбудить, поэтому агент на мгновение остановился и понял, что спокойствие и хладнокровие покинули его. Он заметил слабые блики огня за аркой впереди. Сердце забилось быстрее.

— Привет? — попытался поздороваться он по-русски. Ответа не было. Что ж, на родном языке говорить будет проще. — Привет! Я могу войти?

Снова ничего. Он слышал лишь потрескивание огня и угрожающее эхо собственных шагов.

— Здесь кто-нибудь есть? — спросил он на языке Короля.

— Вы — здесь, — прозвучал тихий ответ по-английски. Голос донесся из-за арки, и в нем звучала тихая угроза. — И вам не следует здесь находиться. Я бы не пришел сюда на вашем месте.

Человек из Лондона прочистил горло.

— Нэна просила передать, что прощает тебя.

Ответом было молчание, тишину нарушал лишь треск огня.

— Я из Лондона, — сказал агент. — Родом, я имею в виду. Сегодня я прибыл из Пружан. Меня зовут Уильям Бартлетт.

И снова — никакого ответа. Несколько секунд стояла звенящая тишина, а затем тихий голос спросил:

— Это ваше настоящее имя?

Человек из Лондона внезапно понял, что сейчас следует быть честнее, чем когда-либо.

— Нет. Мое настоящее имя Валентин Вивиан.

— О… ну тогда я понимаю, зачем вам псевдонимы.

— На самом деле, мое имя помогло мне стать жестче. Мне приходилось быть по-настоящему крепким с таким именем. Пришлось учиться быстро реагировать и быть острым на язык. И думать быстрее, чем делать, — он начал осторожно подбираться к арке. — Видел бы ты моего отца! Его зовут Милдред.

— Стойте, — скомандовал голос, и Валентин Вивиан немедленно подчинился.

— Я бы очень хотел увидеть тебя, — аккуратно произнес Вивиан. Горло его сжималось от напряжения. — Ты позволишь мне войти?

Прошло несколько секунд, в течение которых Вивиан задавался вопросом, мог ли этот молодой человек (если он и впрямь такой особенный) услышать, как участилось его сердцебиение.

— Входите, — ответствовал голос.

Вивиан вошел в комнату.



Костер был действительно совсем небольшим, сложенным из сломанных веток. Несколько кроличьих скелетов было разбросано вокруг. Наличествовал также кувшин… возможно, с водой. Молодой человек сидел в дальнем углу комнаты, но неприятный запах разносился от него по всему помещению. Свернувшись в темном углу так, чтобы сидеть поближе к огню, он кутался в грязные лохмотья.

Вивиан разглядел некоторые черты юноши. Заметил грязные ноги, грязные руки, грязную копну черных волос и маленький участок лица, на котором виднелся пристально следящий за ним глаз. Глаз этот был ярким и поразительно зеленым. Один взгляд заставил Валентина Вивиана замереть и остановиться в центре комнаты. В конце концов, кроме отваги и бравады в нем также присутствовали опыт и ум, которые сейчас призывали к осторожности.

— Могу я узнать твое имя? — спросил Вивиан, стараясь держать голос непринужденным.

— Михаил.

— А фамилия?

На этот ответ ушло чуть больше времени для раздумий. Но затем:

— Галлатинов.

— Сколько тебе лет?

— А сколько лет вам? — парировал юноша.

— Много, — хмыкнул Вивиан. Он постарался улыбнуться, но дружественной улыбки не получилось. — По правде говоря, я не просто любопытствующий прохожий. Я майор Валентин Вивиан.

— Британская армия?

— В некотором смысле. Могу я поинтересоваться, где ты научился так хорошо говорить по-английски?

— У меня был превосходный учитель, — ответил Михаил.

— Да, могу подтвердить, — Вивиан опустился на колени. Небольшой череп лежал прямо у его ног. Похоже, крыса. Молодого человека трудно было назвать гурманом. — Ты так и не сказал свой возраст.

— Я достаточно взрослый, — ответили губы, прикрытые лохмотьями. А затем решили добавить. — Семнадцать.

— А когда у тебя день рождения?

Снова потребовалось довольно много времени, прежде чем молодой человек воскресил дату в своей памяти.

— Март. Семнадцатое марта.

— Хорошо, — кивнул Вивиан. — Это уже кое-что.

— Да? Что именно? — лохмотья чуть сдвинулись, и теперь на майора смотрело уже два зеленых глаза.

Вивиан поудобнее сел на полу. Он не забывал, что вооружен, и знал, что мог достаточно быстро достать пистолет.

— Я понимаю, — осторожно заговорил он. — Что ты очень уникальный. И у тебя есть очень необычный… давай подберем подходящее слово… дар.

— Дар, — опустошенно повторил Михаил.

— Я лишь пересказываю то, что мне рассказали. Детали весьма размыты. Но я не сомневаюсь, что ты… эм… прирожденный охотник?

— Скорее, посвященный. И мое призвание в том, чтобы не голодать. И не позволять своим друзьям голодать.

— Да, совершенно верно. Это тоже замечательно. О, кстати… мне известно об убийстве. Этот инцидент… случился прошлым летом, верно? Случай с борцом в цирке.

Завернутый в тряпье молодой человек отозвался молчанием.

— Могу я… попросить тебя о маленькой услуге? Просто об услуге, больше ничего, — на лице Вивиана появилась и тут же исчезла улыбка. — Если бы ты мог… все, что угодно… показать мне. Показать, что ты можешь делать…

— Это, — резко заговорил Михаил. — Вам не цирк.

— Разумеется, нет. Я не хотел тебя обидеть. Но… в самом деле, кое-кто просил меня явиться сюда к тебе и увидеть тебя… поговорить с тобой… понять, кто ты такой.

Он едва не добавил: «Или что ты такое».

— Тебя видели в прошлом октябре. Видели, как ты… как бы это сказать. Ох, Боже. Говорят, что ты мог… якобы… изменять свою форму, — сказал Вивиан. Улыбка его была очень напряженной. — Человек, который был свидетелем этому, не пьет. У него не слишком бурная фантазия, он не страдает галлюцинациями. Таких людей, как он, обычно называют занудами. Зануды не делают ничего, что могло бы отвлечь их от работы. Но они наблюдают и докладывают. Там, где я работаю, такие люди называются дроны. Поэтому… как ты и сам понимаешь, твоя история вызвала определенный интерес у нас.

— У вас? — он приподнял бровь. — У кого «у вас»?

— Ох, прости, что не представился тебе, как подобает. Я майор британской армии, все верно, но на самом деле я являюсь сотрудником британской секретной службы. Отдел специальных операций. Именно поэтому я здесь. Видишь ли… я вербовщик.

Тело под лохмотьями немного сместилось, но комментариев не последовало.

— Я вербую специальные кадры оперативников, — продолжил Вивиан. — И мы заинтересованы… в тебе. А ты, должно быть, заинтересован в том, чтобы получить соответствующее образование. Ты можешь изменить свою жизнь. Но сначала… ты должен показать мне то, что умеешь.

— Что именно?

— Нечто удивительное, Михаил, — сказал Вивиан и принялся ждать. Однако ничего не произошло.

— Я русский, — донесся голос Михаила из-под тряпья. — С чего бы мне хотеть покинуть свою родину и жить в Англии?

Валентин Вивиан подтянул колени к подбородку. В свете небольшого костерка глаза его блестели.

— Я мог бы сделать тебя гражданином мира, — сказал он. — Ты сможешь путешествовать по разным странам и везде чувствовать себя своим. Ходить с гордо поднятой головой, как джентльмен, с честью и достоинством. И у тебя могла бы появиться цель, Михаил. Ты не возражаешь, если я буду звать тебя по имени?

Ему показалось, или тело под тряпками пожало плечами? Быть может.

— Тебя обучат и преобразуют в… в весьма уникальное оружие, Михаил. В уникальный инструмент, если угодно. Тебе выпадут шансы, о которых ты и не мечтал. Шансы изменить мир, ты понимаешь это? Ты сможешь влиять на ход истории, сможешь наблюдать, как вершатся великие дела, и вносить в них коррективы. Иногда сможешь не допустить, чтобы случилось нечто непоправимое. Как мне кажется, это достойное призвание.

Молодой человек молчал.

— Но, если ты хочешь остаться в этой едва протапливаемой дыре в русской глуши, — продолжил Вивиан. — Это будет только твой выбор. Речь о твоем будущем. Кормить этих селян… это очень благородно с твоей стороны, но это не большое будущее. Я обещаю, что, если ты покажешь мне нечто удивительное, я сегодня же заберу тебя отсюда в Варшаву — границу мы пересечем вне всякого сомнения, можешь на меня положиться. К тому же я уполномочен заплатить этим селянам достаточно денег, чтобы они могли восстановить эту разрушенную церковь и купить бронированный автомобиль или даже два, чтобы ее защищать. А твое будущее сложится далеко отсюда, в целом мире, — Вивиан затих, позволив этой новости повиснуть в затхлом воздухе на несколько секунд. — Я считаю, что ты очень умный и способный молодой человек. Являешься ли ты в действительности тем, кого я ищу, мне еще предстоит выяснить. Но я могу сказать тебе — и ты уже это знаешь — что, если ты останешься в этой стране, ты не выживешь. Тебя сожрут заживо. Если же поедешь в Англию со мной, продемонстрировав нужные способности, у тебя появится шанс стать одним из величайших охотников, каких только знала Земля! Скажи, разве тебе не хочется принять такой вызов?

Михаил все еще молчал и не двигался.

Стало быть, нечего здесь делать, подумал Вивиан. Это просто запуганный юноша в лохмотьях, свернувшийся на полу. Как же дрон мог так ошибиться?

— Страна Шекспира, — вдруг сказал Михаил. — Блаженный сюжет. Кое-кто рассказывал мне о нем. Это был прекрасный человек. Он был… — что-то словно задушило его слова. Похоже, он сдерживался, чтобы не всхлипнуть. — Я… одиночка, — продолжил молодой человек, и теперь голос его был твердым и жестким. — Вам известно, что Нэна приходила ко мне и приносила дикие ягоды? Вам известно, что однажды… она кормила меня ими, а я лизал ее пальцы, а потом… что-то нашло на меня… кое-что ужасное… и я откусил ей целую фалангу мизинца на правой руке! Вы знали это?

Михаил сбросил лохмотья, чтобы Вивиан мог увидеть полностью его истощенное, призрачное лицо. Зеленые глаза светились, как два фонаря.

— И я хрустел откушенным пальцем с наслаждением, — выдохнул Михаил. — А потом проглотил его.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Затем Валентин Вивиан поднялся с пола — чуть более осторожно, чем планировал — и сказал:

— Но она простила тебя.

— А я себя не простил, — ответил юноша. — Я причинил ей боль. И за это я себя никогда не прощу.

— Тогда покажи мне что-нибудь, — настоял Вивиан, почти умоляя. — Покажи мне! Если покажешь, мы просто уйдем отсюда вместе, и ты сможешь сделать так, чтобы множество людей никогда не страдало! А тех, кто причиняет страдания, сможешь наказать по справедливости. Покажи мне.

Двигаясь медленно и осторожно, Михаил снова натянул лохмотья на свое лицо, чтобы оно полностью пропало из поля зрения агента.

Вивиан тяжело вздохнул. Какая нелепая трата времени! Одному журналисту за это причинное место прижгут углями! И ведь теперь придется проделывать этот адский путь обратно под звон проклятых бубенчиков!

Нужно было убираться из этой дыры, из этого вонючего разорения. Из этой деревни. И из этой страны.

Выходя из арки, он обернулся к неподвижному свертку.

— До свидания, — сказал он, и решил использовать английский вариант имени юноши. — Майкл.

Затем он вышел на синеватый свет, поднялся по лестнице… и на полпути услышал рев двигателей. Он уже знал, кто приближался к нему сюда через этот снежный пейзаж. Знал, кто его ищет.

Это были аэросани[1] в количестве трех штук, выкрашенные в белый цвет с красной звездой на боках — хитро устроенные деревянные сооружения, предназначенные для перевозки трех или четырех человек в закрытой кабине. Эти замысловатые машины передвигались на четырех понтонах, похожих на лыжи, и их двигатели с толкающими винтами в задней части могли разгонять аэросани до семидесяти километров в час. За ними тянулись борозды в снегу. Поверх каждых аэросаней сидел солдат с вращающимся пулеметом на шарнире. Пришельцы почти нагрянули в деревню, и лошади уже начинали паниковать и разбегаться от шума двигателей, а возницы не могли справиться с ними. Аэросани приближались с шумом адских шершней.

О, боже! — подумал Вивиан. Очевидно, что не все концы были связаны. И все же… он мог попытаться выбраться из этой передряги. Его обаяние не знало границ. Он одернул шинель и направился через деревню с намерением встретить аэросани, будто собираясь пригласить милых гостей прогуляться в воскресенье по площади Пикадилли. Но, как только сани остановились, двигатели замолчали, а двери открылись, Вивиан обнаружил, что смотрит прямо на ствол нагана, направленного ему в живот.

— Валентин, мой дорогой друг! — возвестил Варга Разнаков. На нем было черное пальто и серая папаха. Он улыбнулся своей уродливой улыбкой. У него было длинное, лошадиное лицо с тонким носом и небольшими постриженными усиками, выглядевшими так, будто их нарисовали карандашом. — Что ты забыл в этом захолустье? — он ожег его взглядом и быстро оглядел собравшихся рядом деревенских жителей. — А? — подтолкнул он Вивиана, подойдя к майору и приставив наган к его горлу. — Говори!

В то же время двое солдат из аэросаней начали обыскивать агента.

Они нашли однозарядный пистолет и, забрав его, передали Разнакову.

— Прекрасная вещица! — оценил Разнаков. Его левый глаз начал едва заметно дергаться в знак волнения. Опасный знак, подумал Вивиан. Он знал своего серьезного и уважаемого врага достаточно хорошо, чтобы понять: тот явился сюда с намерением убивать. — Вот этим ты пользовался в отеле «Стойкость» в Минске? Серьезно, Валентин! Ты выдохся? Слишком много пьешь? Или слишком увлекся какой-нибудь дешевой киской? Ты даже не заметил слежки в Минске! Неужели ты думал, что я не узнаю, кто стоял за этой грязной работенкой? Нас не заботил тот кусок дерьма, которого ты застрелил — он ничего не значил — основной нашей задачей было взять тебя, мой дорогой британский осёл. Ты был нашим золотым трофеем! — он переместил оружие к щеке, сильно надавил на ствол, так, чтобы у Вивиана на лице остался отпечаток дула. — Ну, хорошо! Идем!

— Я думаю, я лучше останусь здесь, если ты не против, — хмыкнул Вивиан. — Я не думаю, что ты убьешь меня на глазах у всех этих…

Варга Разнаков плавно развернулся и выстрелил в лысого старосту. Человек-бык тут же рухнул на спину, выпустив из своей головы красный фонтан на белый снег. Иссушенная старуха завопила и упала на колени рядом с убитым.

— Свидетелей? — усмехнулся Разнаков. — Да, ты прав, я не убью тебя прямо здесь, Валентин. Нам о многом нужно поговорить. Но все эти крестьяне в этой забытой глуши… кому они нужны? А теперь будь хорошим мальчиком и пойдем со мной, тогда мне не придется тратить пулю и выбивать мозги еще кому-нибудь.

Вивиан поколебался, и Разнаков повернул свое оружие на светловолосую девушку с перевязанной рукой. Та отшатнулась, ее мать вскрикнула, но солдат отпихнул женщину от дочери, и взял девочку за плечи, чтобы она не вырывалась.

— Не надо, — сказал майор. Он поднял руки, обнажая ладони. — Я пойду с тобой.

— Разумеется, — согласился Разнаков и направился к саням.

Солдаты также вернулись на позиции. Пулеметы были укомплектованы, защитные механизмы сняты. Водители заняли свои места. Разнаков сел позади Вивиана с наганом наготове. Двигатели завелись, издав жуткий шум и выпустив облако черного дыма. Пропеллеры принялись вращаться быстрее и быстрее, а затем — одни за другими — аэросани вылетели вперед, набирая скорость, взяв курс на восток.

Шум был ошеломляющим. Ветер хлестал аэросани плетьми и выл за открытыми люками. Вивиан попытался закрыть глаза и подумать, но мысли путались и ускользали от него, потому что он знал, что ему предстоит. У него даже не будет возможности отправить сообщение. В Лондоне никто не узнает о том, как он умер, он будет считаться одним из тех, кто пропал без вести на задании. Но… возможно, его не станут убивать? После того, как выбьют из него всю необходимую информацию, его могут бросить в тюремную камеру. О, грязная, кишащая паразитами русская клетка будет для него потрясающим последним пристанищем! Вивиан подумал, что лучше бы он…

Солдат на крыше вдруг принялся палить из пулемета. Прогремело два выстрела.

— В кого ты, черт тебя побери, стреляешь? — закричал Разнаков.

Солдат посмотрел вниз. У него было мясистое, толстощекое лицо и жестокие голубые глаза.

— Там черный волк, он быстро приближается к нам справа! — крикнул он в ответ.

Валентин Вивиан выпрямился и встрепенулся. Он наклонился к смотровой щели и там действительно увидел, что к ним приближается зверь. Это было не большое животное, немного исхудавшее, лохматое, но двигалось оно чертовски быстро.

Солдат снова начал стрельбу. Вивиан увидел, что волк уклонился в сторону, прыгнул на снег, а пули угодили мимо — ровно в то место, где он только что был. Затем Вивиан выпрямился и снова нашел глазами зверя… у которого были светящиеся зеленые глаза.

Он не сумел совладать с собой и воскликнул:

— Боже Праведный!

Стрелок на других аэросанях тоже открыл огонь. Это было настоящей охотой. Пули свистели по ветру и врезались в снег, но волк успешно уклонялся от них. Третий пулеметчик на аэросанях принял участие в стрельбе, выдавая долгие очереди. Вивиан видел, как снег взметается вверх вихрями и спреем ударяет волку в лицо. Господи, а ведь еще бы чуть-чуть, и…

Зверь опустил голову, свернул в сторону, бросился прямо к аэросаням и позаботился о нетерпеливом стрелке. А затем… произошла удивительная вещь.

Пока Вивиан наблюдал за происходящим, его сердце билось яростно и быстро, а черный волк по диагонали несся по снегу, чтобы столкнуться с третьими аэросанями. В следующую секунду он забрался на деревянный корпус, ухватился лапой за прорезь, и пальцы были человеческими!

В течение нескольких секунд черная плоть животного стала белой человеческой кожей. Перед взглядом видавшего виды британского агента предстало нагое тело семнадцатилетнего мальчика.

— О мой Бог! Иисус милосердный! — закричал пулеметчик в санях, в которых везли Вивиана. Это лишний раз доказывало, что коммунист, который пропагандировал воинствующий атеизм, в самые страшные минуты все же готов был обратиться к Богу.

Аэросани, что ехали впереди, свернули вправо и исполнили бешеный поворот. Вивиан понял, что они тоже видели это чудо. Но Михаил Галлатинов теперь взбирался по боковой стороне третьих аэросаней и, когда добрался до крыши с пулеметчиком, он ударил пораженного и онемевшего солдата в лицо так сильно, что зубы вылетели у того изо рта, как мелкая морская галька, поднятая волной. Солдат соскользнул, аэросани накренились, Вивиан сжал челюсти и упал, как и сани. Мальчик же снова начал меняться: череп исказился, позвоночник принялся стремительно изламываться, появился хвост, дернувшийся, как фЛюггер на ветру, и вот удивительное создание прыгнуло в кабину водителя.

Через несколько секунд дверь распахнулась, и три человека были выброшены наружу. Аэросани повернулись влево и направились наперерез тем, что везли Вивиана и Разнакова. Разумеется, целью было протаранить то жуткое существо, что явил собой Михаил Галлатинов.

— Застрели его! — заорал Разнаков. — Застрели тварь!

Пулеметчик принялся выполнять команду. Пули рассекали снег и попадали в другие аэросани. И тогда Вивиан понял, что не может просто сидеть сложа руки. Он развернулся резким рывком, схватил Разнакова за руку, державшую оружие, а вытянутыми пальцами другой руки ткнул в оба глаза своего врага. Ослепленный Разнаков взвыл и выстрелил, едва не прочертив кровавую полосу на лице Вивиана, но пуля лишь угодила в крышу аэросаней и пробила себе путь наружу. Вивиан ударил Разнакова лбом в нос и, пусть это было не самым джентльменским поступком, эффект не заставил себя ждать: переносица врага буквально лопнула, и майор британской разведки успел перехватить оружие.

Пулеметчик первых саней выдавал вспышку за вспышкой, стараясь попасть в Михаила. Осколки пробитого корпуса взметались в воздух, пули свистели мимо лица Михаила, плеч и груди, а он продолжал невозмутимо править незатейливым транспортным средством.

Вивиан тем временем приставил наган к груди Разнакова и выстрелил ему прямо в сердце. Михаил же оставил руль, вылез через люк и прицелился из пулемета, чтобы снять врага с оставшихся аэросаней. Он выстрелил два раза, но стрелял не по пулеметчику, а по водителю. Затем… он прыгнул.

И этот прыжок снова продемонстрировал боль и силу.

Аэросани врезались друг в друга. Дерево треснуло и смялось. Один из огромных пропеллеров взлетел в воздух, все еще продолжая вращаться. Бензин и масло воспламенились от вспыхнувшей искры. Взрыв настиг первые аэросани. Вторые же, и те, чей пропеллер остался на месте, начали вращаться в бешеном вихре, разбрасывая повсюду раскаленное топливо. Горящие солдаты вырвались наружу и принялись отчаянно кататься по снегу в попытке сбить пламя.

Черный волк устроил быструю бойню, а затем помчался к последним, третьим саням, внутри которых уже взял на себя бразды правления майор Валентин Вивиан. Он видел, как уцелевший пулеметчик целится в волка из своего оружия, и, не задумываясь, выстрелил врагу в пах. Попытка стрельбы была жестко прекращена: раненый взвыл от боли и поплелся в снег, оставляя за собой кровавый след. Волк прошел мимо него удивительно близко, но не удостоил раненого своим вниманием.

Остался только водитель.

Вивиан приставил пистолет к голове врага и закричал:

— Останавливайтесь, черт вас побери!

Водитель — разумный и видавший виды солдат с женой и шестью детьми, решил, что хочет жить. Он заглушил двигатель и остановил аэросани.

Через минуту или чуть больше, голый молодой человек подошел к саням и заглянул в щель. Похоже, Михаил Галлатинов даже не запыхался.

Вивиан некоторое время не мог произнести ни слова. Но кто-то должен был заговорить, в конце концов.

— Вы! — скомандовал он водителю. — Живо наружу и раздевайтесь!

Затем он обратился к Михаилу.

— Ради Бога, прикройся! В Лондоне так дела не делаются! — Вивиан вытащил тело Разнакова. Уже скоро Михаил был одет в форму, которая оказалась ему слишком велика, но ничего другого сейчас под рукой не было. Затем юноша вошел в оставшиеся аэросани и сел. Голый водитель, мотивируемый пистолетом, запустил двигатель снова. Пропеллер принялся вращаться все быстрее и быстрее…

— Ты в порядке? — спросил Вивиан молодого человека, когда аэросани набрали достаточную скорость и направились на запад.

Михаил кивнул, но глаза его были пусты, а лицо помрачнело.

— Послушай меня, — обратился Вивиан. Мысли путались у него в голове, в горле пересохло, и ему пришлось подождать, пока его английское хладнокровие вернется к нему, насколько это было возможно. — Ты чудо, — сказал он надтреснутым голосом. — Ты это понимаешь? Тебе… очень… очень повезло.

— Вы так думаете? — хмыкнул Михаил. — Что ж, надеюсь, что вы правы. Но, я полагаю, это нам еще предстоит узнать, ведь так?

Вивиан не мог загадывать наперед. Он положил руку на плечо молодого человека и сочувственно похлопал по нему. В голове его мелькнула мысль, что он погладил дикое животное.

Теперь следовало подумать о том, чтобы доставить нужную сумму в небольшую русскую деревушку, где на вершине холма возвышались руины старой церкви. После этого аэросани смогут пересечь границу с Польшей. По прибытии туда, водитель будет выброшен и предан судьбе — голый и растерянный. Но, возможно, он выживет. Шанс у него будет.

А двое мужчин отправятся домой, на землю Шекспира. К новому благословенному сюжету.

В страну, где правит свой бал город Лондон.



Часть третья. Морская Погоня


Глава первая. Полночная работа


Одинокий джентльмен прогуливался по городу в поисках хорошего куска мяса. Он наслаждался вечером, неспешно шагая по очаровательным улицам Данцига, по шумной и людной гавани города на побережье Балтийского моря. Когда-то давно это место было известно как Гданьск и изначально причислялось к территории Северной Польши, однако при этом у него была весьма сложная политическая история с двумя претендовавшими на него государствами: Польшей и Германией. Нынче, в апреле 1938-го года это был «свободный город» со своим национальным гимном, конституцией, правительством и даже собственной валютой помимо польской. Население по большей части состояло из немцев, они составляли почти 98 процентов, что сильно сказалось на языке Данцига.

Пока джентльмен прогуливался вдоль того, что местные называли Королевской Дорогой — именующейся так, потому что здесь проходил крестный путь королей — он миновал такие достопримечательности, как Фонтан Нептуна и Золотые Ворота с их символическим статуями, изображавшими Мир, Свободу, Богатство и Славу.

Он любил мир и наслаждался свободой, однако богатства и славы не желал никогда. Сегодня он искал лишь идеальный Шатобриан[2].

Клерк в очень дорогом отеле «Золотой Дуб» посоветовал ресторан «Максимиллиан». Слишком далеко, чтобы идти пешком? Отнюдь. Три мили были прекрасной прогулкой этим прохладным вечером, когда на город опустилась ночь, во время которой, как и в любую другую ночь, обострилось само ощущение жизни. Поэтому он, одетый в темно-синий костюм от «Сэвил-Роу» с накрахмаленной белой рубашкой и черным галстуком, отправился на улицу, предпочтя идти не слишком медленно, но и не слишком быстро, чтобы вдоволь насладиться атмосферой ночного города.

Ему было двадцать восемь лет, и он пребывал в отличной физической форме, как, наверное, будет пребывать и всегда. Это был статный человек, ростом в шесть футов и два дюйма с широкой грудью, узкими бедрами и длинными тонкими ногами. По сложению он напоминал легкоатлета, не бросающего тренировки. Волосы у него были густые и темные, коротко остриженные, а на смуглом и привлекательном лице сияло два ярко-зеленых глаза, с интересом и вниманием изучавших окружающее пространство, изредка вспыхивая огоньком умиления и юмора в ответ на то, что именовалось цивилизацией.

Его глаза не преминули отметить ярко-красные плакаты на углах некоторых улиц, которые провозглашали громкое будущее набиравшей обороты нацистской партии, которая называла себя будущим Германии. Однако об этом он предпочел сейчас не думать.

Это был вечер для сочного стейка, бокала вина и, возможно, хорошей музыки. Впрочем, у мужчины был строгий график, и он не мог растянуть удовольствие слишком надолго: к полуночи нужно быть на работе.

В тихом ресторане «Максимиллиан», отделанном дубовыми досками, он, изъясняясь по-немецки, заказал себе Шатобриан, и официант проинформировал его, что это блюдо обыкновенно подается на две персоны. Гость ответил, что слишком давно не пробовал хороший стейк, поэтому попросил подать ему порцию для двоих и принести бутылку Каберне на выбор официанта.

— Sehr gut [Хорошо (нем.)], сэр, — был ответ.

Девушка-гардеробщица — очень стройная, рыжеволосая, с обветренными губами — когда он пил свой первый бокал вина, решила заговорить с ним, поинтересовалась, впервые ли он ужинает в этом ресторане, нравится ли ему в городе и так далее. Все свелось к тому, что она спросила, свободен ли он сегодня после десяти, чтобы вернуться сюда и вместе с нею посетить один отличный музыкальный клуб и удовлетворить свой интерес.

Он улыбнулся и поблагодарил ее, но вынужден был отказаться из-за полночной работы.

— Что за работа? — поинтересовалась она, и в ее глазах мелькнула тень легкого разочарования.

— Морская торговля, — ответил он, после чего пожелал ей хорошего вечера, и она ушла.

Неторопливо отужинав, мужчина возобновил свою прогулку. За углом он обнаружил таверну со стенами из красного кирпича, который, похоже, закладывался еще в 1788-м! За барной стойкой выложенного темным кирпичом зала — немного затхлого — он заказал светлое пиво Тиски. Молодая женщина за стойкой обладала ангельской внешностью: вьющимися светлыми волосами, умопомрачительной фигурой и глазами примерно одного тона с поданным напитком. К северу от ее экватора располагалось два совершенно необъятных глобуса, от объема которых завязки на ее корсаже должны были вот-вот лопнуть. За разговором она наклонилась ближе, и от нее повеяло персиками и мятой. Девушка доверительно сказала, что считает, будто все люди в душе настоящие дети, до самой старости жаждущие прильнуть к соску, который хотят положить себе в рот и сосать без остановки. Она считала, что это запечатлено в сердце каждого.

— Что ты об этом думаешь? — спросила девушка, и ее красные губы одарили его неровной, заговорщицкой улыбкой.

Мужчина ответил, что не имеет четкого мнения по этому вопросу и не может об этом подумать сейчас из-за предстоящей полночной работы.

— Какой работы? — спросила она, поиграв пальцем с одной из лент, вплетенных в волосы.

— Морская торговля, — ответил он ей, допил свое пиво и ушел.

Ночь двигалась дальше, а он — вместе с нею. Через две улицы мужчина нашел тускло освещенный и хорошо обставленный музыкальный клуб и занял столик, чтобы послушать, как играет сегодняшнее трио — пианист, трубач и барабанщик. Он заказал бокал имбирного эля и погрузился в музыку, наблюдая за тем, как играют в помещении разноцветные фонари, закрепленные на потолке. После третьей композиции он заметил, как мужчина в сером костюме поднялся из-за соседнего столика, который делил с женщиной, и направился к двери сбоку от сцены. Когда мужчина покинул комнату, женщина встала со своего места и направилась прямо к зеленоглазому посетителю, изображавшему из себя морского торговца.

У нее были прямые черные волосы примерно одного тона с платьем, глубокое декольте которого подчеркивало ее формы. Голову украшала модная шляпка с кружевами, чуть склоненная набок, к левому глазу. Проходя по помещению, незнакомка будто искала хороший кусок мяса. И вот, нашла его.

Завязав разговор, она поинтересовалась, не будет ли ее собеседник джентльменом и не спасет ли ее от того «отброса человечества», с коим она вынуждена проводить этот вечер. В это время ее спутник как раз ушел в уборную, и она была бы рада воспользоваться возможностью покинуть этот клуб и посетить другое место, где можно было бы познакомиться получше.

Зеленоглазый мужчина ответил ей слабой улыбкой, отпил немного имбирного эля и сказал, что ее выбор потенциального спасителя ему лестен, но уже через несколько минут ему придется покинуть это место из-за предстоящей полночной работы.

— К тому же, — сказал он. — Вам следует знать, что ваш спутник уже покинул уборную и может начать бить тревогу из-за вашего отсутствия. Он как раз возвращается к столу.

На этот раз ему не пришлось говорить, что он промышляет морской торговлей.

Мужчина посмотрел на наручные часы. Пора. Он заплатил за напиток, покинул клуб и направился обратно к отелю «Золотой Дуб». И снова — шел, не спеша и не медля.

В своем номере в отеле он подумал том, чтобы принять душ и побриться, но время оставалось лишь на что-то одно, посему бритье победило. Он снял костюм и галстук, затем заглянул в шкаф и нашел там холщовую сумку грязно-коричневого цвета. Из нее он извлек выцветшее серое белье и пару белых носков. Поверх он надел красную клетчатую рубашку с заплатками на обоих локтях, затем натянул коричневые брюки и зашнуровал старые, поношенные ботинки. Немного помедлив, он вытащил коричневую шерстяную шапку, а после натянул на плечи грубую брезентовую куртку с тремя отсутствовавшими кнопками и с количеством стежков и заплаток, которое могло заставить Франкенштейна ревновать. Свой тонкий английский бумажник он заменил на поддельный и грубоватый польский, а вместо наручных часов «Ролекс» взял с собой старые карманные часы — они могли считаться новыми, наверное, только тогда, когда англичане заражались всевозможными болезнями от своих соратников в окопах в первой битве при Марне. Его бритва была немного ржавой, а на кабаньей щетке не хватало множества волосков. По запаху он понял, что мыло в номере сделано из свиного жира.

Пора было идти.

Свои аксессуары и костюм он оставил на кровати. Собрать и увезти все это смогут после. Не было никакой необходимости изучать себя в зеркале: сейчас в отражении больше не появится джентльмен, сейчас там появится заядлый хулиган. Как и планировалось.

Мужчина закрыл сумку — пахнувшую столь же кисло, сколь и потрепанная одежда — и набросил ее на плечо. Пересекая отделанный дубовыми панелями вестибюль отеля «Золотой Дуб» с кремовыми диванами, он понял, что здесь попросту нельзя появляться в такой одежде. Ему казалось, что вокруг него воздух сейчас становился более спертым.

Вдруг сидевший на одном из диванов человек с галстуком-бабочкой — кто он, домашний детектив? — побежал за ним, требуя, чтобы зеленоглазый мужчина остановился.

Он этого не сделал.

Снаружи, на улице, он попросил швейцара вызвать такси до гавани. В ответ мужчина получил надменный взгляд, который длился, пока в его кулаке не появились деньги.

Приехал довольно пугливый таксист, который поначалу явно не хотел иметь дело с таким клиентом, но деньги снова исправили положение. Автомобиль тронулся с хулиганом и его вещмешком на заднем сидении.

Водитель получил указание остановиться у ворот в гавань, и это указание тут же было исполнено. Хулиган перекинул сумку через плечо и пошел по направлению к гавани, пахнувшей Балтийской солью, маслом, мертвой рыбой и металлическим трением кабелей.

За воротами, освещенными прожекторами, маячили черные контуры пришвартованных грузовых судов. Фигуры на их бортах двигались, изредка попадая в лучи света. Где-то в отдалении раздавались звуки молота, то и дело взметались вверх снопы искр. Кран одного из кораблей зарычал, подтягивая ящики с грузом на борт. То и дело в порту выкрикивались и повторялись команды. Кто-то отщелкнул горящий окурок прочь, и тот полетел в воду, как падающая звезда. Канаты скрипели, поднимаясь из моря, из труб валил черный дым, а буксиры с плоскими прицепами привозили еще большее количество ящиков и уложенных штабелями мешков.

Мужчина остановился у кабины безопасности, чтобы подписать данный ему документ. Он извлек из кармана авторучку и написал: Майкл Галлатин, матрос 2-го класса.

Затем он поправил сумку на плече и пошел дальше в своих стоптанных ботинках в сторону буксовки № 4 к норвежскому кораблю «София».



Глава вторая. Руки моряка


Когда последний мешок с сельскохозяйственными удобрениями вместе с шестью десятками ящиков с шариковыми подшипниками и тремя сотнями бочек с маслом были погружены на борт «Софии», на горизонте УЖЕ забрезжил рассвет.

Огромные двойные дизельные двигатели запульсировали и задребезжали, за счет чего по старому кораблю пробежала вибрация, похожая на стон камертона или лопнувшей скрипки. По всей палубе разносились командные выкрики. Вскоре швартовы были отданы. Коричневая вода поднялась с илистого дна. Корабль, рожденный на свет в 1921-м году, чуть накренился, покидая причал, напоминая пожилую даму. «София» — длиной в сто четырнадцать метров — качалась из стороны в сторону, находя равновесие. Ее центральная рулевая рубка состояла словно бы из листов проржавевшей стали, как снаружи, так и изнутри. На двухмачтовом судне паучья сеть проводов оплетала и нос, и корму. Вентиляционные воронки казались прикованными к палубе лишь честным словом, крепления были совершенно незаметны, что вполне являло собой триумф скандинавских судостроителей. При этом вся надводная часть дымчато-серого корпуса корабля, а также якорь и якорная цепь покрывались неопределенными пятнами желтой, бурой и рыжей ржавчины. «София» — несолидная и изрядно потрепанная хозяйка моря — сотрясалась даже от самой невинной волны, и ее проржавевшие суставы болезненно и натужно скрипели. Стонами отдавались все крепления, переборки и палубные доски. Этот корабль был недотрогой, страшащейся любого прикосновения Посейдона — столь любимого когда-то давно.

Корабль покидал свою спокойную гавань с чувством тихого стыда.

В столовой под палубой Майкл Галлатин искоса смотрел на тарелку жареной картошки, буквально плавающей в масле. Приготовленная местным коком яичница тоже была пропитана маслом, и ломтики бекона казались сделанными из жира и коричневого каучука.

Майкл невольно подумал о недавнем кулинарном шедевре — Шатобриане — который ему довелось отведать в Данциге.

Единственным, что на этом корабле можно было не бояться отправить в желудок, был кофе, который оказался вполне сносным. Хорошим, правда, его тоже назвать было нельзя, зато напиток оказался достаточно крепким, чтобы прибавить бодрости… а также, чтобы заставить зубы болезненно заныть, а желудок сжаться.

Полковник Вивиан предупреждал, что пища будет далека от высоких стандартов, поэтому новостью это не стало. В первые дни плавания, пока живот Майкла не привык к морской качке, подставной моряк старался не особенно набивать его и питался крайне умеренно. Как выразился Вивиан, эти бродяжьи корыта качаются, как пьяные шлюхи, так что лучше уж тебя будет тошнить на пустой желудок. Потреблять эту дрянь — уже пытка, а уж блевать ею — пытка вдвойне.

Но сейчас завтрак был подан, а Майкл был голоден. Ему нужно было есть. В столовой, несмотря на ранний час, было людно, и вокруг витали облака дыма от сигарет, которые моряки перекатывали зубами из одного уголка рта в другой. Майкл бегло подсчитал количество человек и понял, что сорок два члена экипажа находилось сейчас в его поле видимости. Грохот и скрежет столовых приборов по тарелкам играл свою дьявольскую симфонию. Работа на судне была тяжелой, времени на отдых оставалось мало, и матросам приходилось работать до самой полуночи. «София» шла со скоростью около пяти узлов в час — Майкл ощущал это по вибрации, пока наблюдал, как подают завтрак, и отслеживал настроение среди неотесанных, грубых и потрепанных жизнью мужчин.

Толком он еще ни с кем не пересекался — его определили на погрузочные работы, но там он для всех так и остался незнакомцем. Он сидел за одним столом с жилистым мужчиной лет пятидесяти с изборожденным морщинами лицом, который умудрялся одновременно есть и курить, перекатывая сигарету во рту и чудом не откусывая от нее кусок. Вторым за стол уселся плотный парень с песчано-коричневыми волосами и в пропитанной потом синей рубахе. Этот человек почти постоянно ухмылялся и хихикал по поводу и без. Третьим был тощий чернокожий мужчина примерно лет тридцати с бритой головой, лишившийся части кожи на правой половине носа вследствие травмы или болезни — часть кожи была срезана и теперь грубо зарубцевалась розоватой плотью. Похоже, он работал слишком острой бритвой, подумал про себя Майкл, пробуя на вкус одну из полосок бекона. На чернокожем человеке красовалось три ожерелья — одно грубоватое, из раковин каури, другое из бисера и черного дерева, а третье с одним шестигранным синим камнем. Его глубоко запавшие глаза никого не удостаивали своим взглядом, однако, похоже, улавливали многое периферийным зрением.

— Ах, йа! — вдруг прогремел голос позади Майкла. — Фот тот сукин сын, которого я искал!

Майкл повернулся на своем сидении. Над ним возвышался огромный плечистый гигант, которого, как он успел услышать, звали Олаф. Он тоже работал на погрузке сегодня. Майкл уже извинился за какое-то нарушение, в котором был обвинен, пока ходил за очередным тяжелым ящиком, но так и не понял, чем именно так прогневал этого Олафа, что тот разорался и принялся изрыгать проклятия и ругательства на палубе. Майкла проинструктировали и подготовили к подобным ситуациям, но все же инструкции, информация и уроки, которые давались на суше, не имели ничего общего с тем, какая работа на самом деле ожидала его на судне.

— Я с тобой говорю! — прорычал Олаф так, словно Майкл еще этого не понял. Беспорядочная болтовня в столовой смолкла. — Так и будешь рассижифаться, или мне тебя тащить?!

Выступающий огромный лоб великана покрылся красными пятнами гнева. Его темно-карие глаза раскраснелись от ярости и стали походить на раскаленные лавой вулканические камни. У него были грязные, свалявшиеся, сальные волосы, спутанные в совершенно непреодолимые колтуны на затылке. На огромных бедрах были закреплены крюки для мяса, и он угрожающе потянулся к ним в ожидании решения Майкла.

У Майкла же было огромное желание просто проигнорировать угрозу и вернуться к своему завтраку, но он рассудил, что разумнее будет подняться.

— Слушай сюда, ты! — палец гиганта с грязным ногтем уткнулся в грудь объекта его гнева. — Никто не смеет преграждать путь Олафу! Никто не смеет пихать Олафа! А? Никто не смеет заставлять Олафа выглядеть медлительным перед кем-то! А?

— Я ведь уже сказал, что я…

— А ну заткнись! — проревел Олаф, вновь довольно болезненно ткнув Майкла в грудь. Затем окинул его презрительным взглядом с головы до пят. — Ты не моряк.

Майкл ничего не ответил. А ведь ситуация накалялась. Каким образом этому тупице удалось так легко сделать столь верный обличительный вывод о подготовленном агенте?

— Не моряк! — повторил Олаф. — Я видел, как ты совсем не соображаешь, что делаешь! И эти руки! Это не руки моряка! Вот, — хмуро произнес он, демонстрируя свои огрубевшие, пересеченные шрамами и ожогами ладони. — Руки моряка! Так что отвечай, какого настоящего моряка ты лишил работы, когда записался сюда? А? Какого из моих друзей ты оставил на берегу без гроша… а у него, может быть, жена и три-четыре ребенка! — он казался настолько суровым, что чернокожий человек наморщил свой искалеченный нос, глядя на великана. — Ты плохой! Я чую, как от тебя воняет!

У Майкла не было ответа на эту тираду, искаженную сильным акцентом. Он счел, что выказал уже достаточно сожаления…

Олаф сжал левую руку в кулак и ударил ею в раскрытую правую ладонь. На лице его появилась жуткая злобная гримаса.

— Ах, я проучу тебя! Олаф тебя выбросит, самодовольный ублюдок! Олаф подправит тебе нос и подобьет оба глаза! Олаф тебе шею растянет так, что тебе новый набор зубов понадобится! Олаф тебя…

Но Олаф был вынужден прервать поток своих угроз, потому что рука Майкла врезалась ему в челюсть справа со всей силой, на которую только была способна.

Олаф повернулся на пятках и рухнул на двоих мужчин, сидевших за соседним столом. Те попытались разбежаться, но не успели, и тело этого борова придавило их всем своим огромным весом. Потеряв ориентацию, Олаф сполз на болезненно зеленые плитки пола, под его губами начала растекаться лужица крови, глаза его двигались под закрытыми веками, а кулак все еще был сжат, но вреда он уже никому причинить не мог. Олаф издал булькающий звук, нижняя губа дернулась, он прикусил ее, а в следующую секунду дал оглушительный вонючий залп из своей необъятной задницы, после чего свернулся на полу и уснул, как примерный маменькин сынок.

Майкл сел на свое место и вернулся к завтраку. Он едва не сломал костяшки пальцев об эту мощнейшую челюсть… впрочем, теперь его руки стали чуточку ближе к тому, чтобы называться руками моряка.

Послышались выкрики и смешки. Кто-то уважительно присвистнул, а кто-то нараспев произнес что-то на языке, которого Майкл никогда не слышал. Грохот посуды и скрежет приборов по тарелкам возобновился, сигаретный дым снова наполнил помещение, и чернобородый второй помощник ворвался в столовую вместе с коком, чтобы выяснить, что здесь, черт побери, происходит.

— Что тут, на хрен, творится? Кто дрался?

Никто ничего не сказал. Второй помощник — испанец по имени Медина — стоял и тупо пялился на лежавшего без движения Олафа. Он нахмурился и повторил:

— Я спросил, кто, блядь, здесь кулаками махал?!

— Эй, мон[3]! — обратился чернокожий человек с изрезанным носом. Он хитро улыбнулся, обнажив белые зубы, заточенные жеванием ямайского сахарного тростника. — Этот увалень споткнулся и сам себе челюсть разбил. Не было никакой драки.

Медина огляделся, надеясь услышать другую версию, но все внезапно полностью предались наслаждению, поедая свой промасленный картофель, яйца и резиновый бекон. Второй помощник схватил чашку кофе с другого стола и выплеснул ее содержимое в лицо Олафа. Гигант начал приходить в себя, отплевываясь кровью.

— Ты! И ты! Отведите его в душ! И воду попросту не тратить, понятно? — вскричал Медина. Два человека, на которых он указал, сморщились так, будто что-то скрутило им позвоночники, однако нахмурились, сжали зубами сигареты и повиновались, подхватив Олафа и потащив его к выходу. Медина попятился от остальных обитателей столовой, словно те были дикими животными. — И чтобы больше никаких драк! — предупредил он перед тем, как выйти.

Ритуал поедания продолжался. Вскоре часть экипажа отправится спать, а другая часть приступит к работе. Майклу в шесть часов предстояло таскать мешки.

Он посмотрел через стол на чернокожего мужчину.

— Спасибо. Я Майкл Галлатин, — он протянул руку.

— Я не спрашивал, — ответствовал мужчина, холодно уставившись на протянутую ладонь. — И не хочу.

Он скрипнул стулом, встал и побрел прочь из столовой гордой павлиньей походкой — настолько гордой, что Майкл невольно изумился. Он не ожидал ничего подобного от неотесанного моряка.

Кофе, наконец, был выпит. Сидящий с другой стороны стола ухмыляющийся тупица продолжал хихикать в воздух.

А «София» тем временем взяла курс на Данию через залитые солнцем волны Северного Моря.



Глава третья. Лучший человек


На третье утро в море после того, как дребезжащая, как тетива лука, и сопровождаемая криком чаек «София» вышла из гавани в синие волны под ярким светом Балтийского солнца, Майкл встретил девушку.

Как диктовал ему статус обыкновенного моряка, он вел себя непринужденно и брался за любую ручную работу, которую ему приказывали выполнять. Часто она состояла в очистке участков, пораженных ржавчиной, в закрытии брешей герметиком; также он занимался грунтовкой и покраской. В некоторых местах приходилось счищать очень много ржавчины, весьма тщательно грунтовать и слишком долго красить — проблемных зон на судне хватало. Еще его работа включала в себя швабру, ведро и процесс отдраивания палубы, которая казалась бесконечной. Но, работая руками, мысленно он позволял себе плыть по течению под убаюкивающий ритм монотонного труда.

За время нахождения здесь он успел проанализировать состав экипажа и насчитал пятнадцать норвежцев, девять шведов, пять поляков, трех испанцев, трех французов, двух голландцев, одного британца (помимо себя), одного русского, одного африканца и одного ямайца. Впрочем, эти данные лишь подтвердили то, что он уже знал, поднимаясь на борт «Софии». Кроме того, он знал их имена и даже часть биографий, собрать которые стало большой трудностью даже для британской секретной службы.

Ямайца звали Дилан Кустис. Его арестовали в Кингстоне за многоженство: по полученным данным он был женат на трех женщинах одновременно. Позже власти узнали также и о фальшивых деньгах, которые он печатал в подвале дома своего кузена. Кустис, очевидно, имел определенный художественный талант, позволяющий ему довольно правдоподобно имитировать пятифунтовую банкноту.

Олаф Торгримсен, уроженец Тронхейма, первый раз попал в море на борт парового сухогруза, еще когда был тринадцатилетним мальчуганом. Судя по тому, на каких кораблях ему доводилось бывать, «Софию» он вполне справедливо считал королевой красоты. Единственные его проблемы с законом были связаны с многочисленными публичными драками, но за более серьезные дела он не привлекался. После инцидента в столовой Олафа поместили в лазарет, и с кровати он не вставал, жалуясь на то, что у него двоится в глазах… впрочем, ходили слухи, что он симулировал.

Вторым британцем на судне был восемнадцатилетний матрос второго класса по имени Билли Бауэрс. Майкл несколько раз замечал его рядом с собой во время работы. Криминального прошлого у Бауэрса не было, единственным более-менее известным фактом биографии было то, что в пятнадцать лет он оставил свой дом в Колчестере после смерти матери.

О первом помощнике Майкл знал, что это двадцатишестилетний африканец по имени Энам Кпанга. Судимостей за ним не числилось, известна была лишь история его образования в области бизнеса и морского права в Лондонском Университете.

Капитан «Софии» был случаем более занимательным. Пятидесятиоднолетний француз по имени Гюстав Бушен — уроженец Парижа — вышел в море у самого порога своего тридцатилетия в качестве матроса французского грузового судна фирмы «Френч-Лайн» и оставался в штате компании, пока, наконец, Норвежская «Голубая Звезда» не предложила ему место капитана. На тот момент Гюставу было сорок девять лет. В докладе упоминалось, что капитан баловался крепкими напитками и был подвержен вспышкам ярости. Майкл до сих пор толком не имел возможности пообщаться с капитаном Бушеном, потому что капитан не считал своим долгом встречаться с членами экипажа того ранга, что присвоили Майклу.

Агент Галлатин не горел желанием браться за это задание и пытался уклониться от него со всем возможным рвением. Его вовсе не привлекала перспектива быть запертым на корабле так долго, и он сообщил об этом полковнику Вивиану. Это было против его природы, да и его особые таланты здесь совершенно не требовались. К тому же, у него не было никакого опыта в мореплавании, и он справедливо полагал, что стоило отправить на это задание кого-то более подготовленного.

— Мы посылаем лучшего человека на данный момент, — сообщил ему тогда полковник Вивиан, и голос его был раздражающе спокойным, прохладным и собранным. Этот человек демонстрировал потрясающее самообладание. — Тебя обучали всему, что требуется. В твои обязанности входит работать по необходимости. Сейчас — это необходимо. Так что, пожалуйста, возьми отчеты с собой и изучи. Должен тебе напомнить, что ускоренная тренировка начнется в восемь утра на борту грузового судна «Джон Уиллис Скотт», пришвартованного в сухом доке в Баттерси.

— Да вы, верно, шутите! — воскликнул Майкл. — Вы для этого предоставили целый корабль?! Ради чего? Чтобы я подготовился?

— Я имел обыкновение шутить, — ответил Вивиан, уже указывая Майклу на другой документ, лежавший на столе перед ним, — когда был мелким и добрым мальчишкой. А теперь я вырос, и шутки кончились. Так что хорошего тебе дня, Майкл, и охоты — тоже хорошей.

Майкл Галлатин нахмурился.

— Что ж, будем надеяться, что никакой необходимости в охоте на этом задании не возникнет.

— К делу, — кивнул полковник, выдавив из себя одну из своих напряженных улыбок. Теперь он весьма редко показывал зубы. — Насладись ночью в Данциге. Отель «Золотой Дуб» я нахожу очень недурственным.

Майкл перемещал малярную кисть из стороны в сторону, маскируя пожелтевшие области и царапины, которые появились, пока он отскабливал ржавчину. Сейчас ржавчина казалась ему врагом, который никогда не спал.

Он стоял на коленях на палубе правого борта, работая над одной из великого множества вентиляционных труб, когда заметил девушку, выходящую из дверного проема корабельной надстройки. Разумеется, ему было доподлинно известно, кем она была, хотя она сама старалась держаться незаметно и одета была так, чтобы ни холодный порыв ветра, ни брызги воды, ни любопытные взгляды даже не предпринимали попыток направиться в ее сторону. На ней была бесформенная серя шинель, застегнутая до самого горла, стоячий воротник которой изрядно потрепало временем. Глаза защищали большие круглые темные очки, а темно-серый шелковый шарф был натянут до самого подбородка, перехватывая и пряча в себе волосы, что делало девушку почти безликой. Майкл, тем не менее, отметил, что у нее стройное тело, и он прекрасно знал, что она молода, потому что в начале второй недели марта Мариэль Вессхаузер исполнилось шестнадцать лет. Походку ее нельзя было назвать грациозной: девушка хромала, потому что ее левая нога была короче правой на целых три дюйма, за счет чего приходилось ходить в ортопедической, неуклюже постукивающей по доскам палубы обуви. Подошва левого ботинка была заметно поднята и увеличена, чтобы сбалансировать походку, но, разумеется, ношение ортопедической обуви не добавляло Мариэль Вессхаузер грациозности.

Заметила ли она его мимолетный взгляд, или ему лишь показалось, что скрытые темными очками глаза обратились в его сторону? Как знать.

Так или иначе, она поспешила уйти прочь из его поля зрения, и вид у нее был заметно подавленный. Девушка удалялась так быстро, как только могла, злой ветер трепал мышиного цвета шарф, а толстая подошва левого ботинка отбивала по доскам палубы уродливый ломанный ритм.

Она скрылась на корме, явно намереваясь посетить столько корабельных отсеков, сколько сможет, пока сила не покинет ее слабую ногу или пока шум, производимый уродливым ботинком, не сломит ее силу воли.

Майкл отвлекся от своих мыслей, заметив, что на него упала чья-то тень. По лекарственному запаху он понял, кто к нему явился, прежде, чем пришелец заговорил. Майкл обернулся и увидел перед собой Олафа Торгримсена — на вид он выглядел чище, чем раньше: волосы были зачесаны назад и блестели от влаги, словно он только что вышел из душа. Удивительно, но неуправляемый вихрь его волос при этом так и не поддался контролю до конца — похоже, никому было не под силу расчесать эти жуткие колтуны.

— А вот и ты, — констатировал Олаф.

— Да, — пожал плечами Майкл, не поднимаясь с колен. — А вот и я.

Они несколько секунд смотрели друг на друга, никто не двигался, лишь корабль под ними продолжал свое путешествие по морю.

Наконец, Олаф нырнул рукой в карман своих брюк и извлек оттуда нечто, завернутое в лист норвежской газеты.

— Дам тебе вот это, — прорычал Олаф и выпустил предмет из рук.

Майкл отложил кисть и взял протянутый предмет. Развернув кусок газеты, он увидел, что в нем лежит овсяное печенье с изюмом — еще теплое, только с подноса в столовой. Повара, как и ржавчина, никогда не спали.

— Спасибо, — сумел выговорить Майкл, не представляя, как реагировать на этот… подарок.

— Ты не моряк, — буркнул Олаф. — Пока. Но, может, ты боец? А?

Майкл не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул.

— Олаф любить боец, — только и сказал гигант в ответ, после чего, видимо, сочтя этот комментарий достаточным, развернулся, и его толстая масса побрела прочь с залитой солнцем палубы в тень под синим тентом, натянутым рядом с надстройкой. Майкл услышал, как открывается, а затем закрывается дверь.

Он решил вернуться к работе, но сначала съел принесенное печенье и позволил себе несколько минут поразмышлять, как вдруг услышал звук шагов Мариэль Вессхаузер. Теперь она шла заметно медленнее, при этом поступь левой ноги казалась тяжелее, словно уродливый ботинок был якорем, тянувшим ее назад.

Девушка обошла спасательную шлюпку, прохромала между вентиляционными трубами и, казалось, даже бросила быстрый взгляд на Майкла, избегая взглядов других обыкновенных моряков, делавших ту же работу, что и он, а затем исчезла в дверном проеме, из которого появилась. Скорее всего, вернулась к себе в каюту, которую делила со своим двенадцатилетним братом Эмилем. Их отец и мать занимали другую каюту, дальше по коридору пассажирского отсека. Еще два помещения — Майкл прекрасно это знал — были оплачены В. Вивианом, но сам В. Вивиан не появился к отплытию, поэтому выкупленные им пассажирские места пустовали. Майкл был также осведомлен, что Пауль и Аннелиза Вессхаузер получали еду прямо в каюту, а в списке пассажиров (очень коротком) они значились под именами Клауса и Лили Хендрикс.

Майкл завершил работу по покраске, но лишь на одном участке, а на таком большом судне, как «София» работы всегда было много, и бывший капитан грузового судна «Джон Уиллис Скотт» не раз демонстрировал ему это, находя для него занятие прежде, чем он мог позволить себе хоть несколько минут передышки, причем, если Майкл не находил себе занятие самостоятельно, ему наглядно показывали, что леность на борту наказывается усложненными, суровыми заданиями. Поэтому сейчас Майкл решил направиться к дымоходу и приступить к очистке рыжей ржавчины.

При этом он не забывал о своей настоящей работе на борту этого грузового судна. Ему необходимо было внимательно следить за членами экипажа, слушать их разговоры, подмечать их движения и соответствовать (если это вообще возможно) их облику, продолжая держать ухо востро. Он должен был быть наблюдательным, как волк на охоте, так сказать. От Майкла зависело очень много. Быть может, многие тысячи жизней…

Хотя на деле речь шла о четырех жизнях.

Он подумал о своем нынешнем положении и счел, что ситуация пока что находится полностью под контролем. И будет под контролем на протяжении всего пути, если повезет. «София» прошла уже больше четырехсот морских миль, но оставалось еще восемьсот шестьдесят (или около того) впереди. Путешествие из Данцига в Дувр должно было занять от десяти-двенадцати дней до двух недель в зависимости от погодных условий.

Внезапно Майкл захотел вскочить с колен, оглянуться вокруг и окинуть взглядом безбрежную водную гладь, которую они пересекали, что он и сделал. Море было безмятежно, лишь под кораблем клубилась белая пена.

Майкл вздохнул, вспоминая наставления полковника Вивиана. Тот говорил своему агенту, что иногда упущение свободных концов может обернуться плачевными и опасными последствиями, поэтому необходимо всегда быть готовым к неожиданностям.

Хороший совет, хмыкнул про себя Майкл.

— Эй, ты! А ну, за работу! — прогремел голос с испанским акцентом. Это был второй помощник, следивший за порядком. У него был достаточно громкий голос, чтобы каждый на судне мог услышать, что приказ отдает настоящий мужчина. На лице оборотня, рожденного на русской земле, не дрогнул ни один мускул, а выражение глаз его осталось непроницаемым. Он покорно опустился на колени и продолжил делать свою работу.



Глава четвертая. Вулкан и его кузница


«София» достигла Северного Моря на пятую ночь, остановившись в Копенгагене, чтобы погрузить на свой борт дополнительный груз — очередные машинные детали и пару сотню бревен.

Майкл лежал на своей койке в полутемном спальном отсеке для экипажа и думал, что место, в которое он угодил, может быть расценено, как некое преддверье Ада. Вонь потных тел мужчин, привыкших работать усердно и самоотверженно, уже, наверное, никогда не смоется до конца — особенно теми жалкими струйками воды, которые текли из местного душа. Об уборной и говорить было нечего — она производила не менее тошнотворное впечатление. Едкий запах машинного масла и дизельного топлива заставлял невольно морщить нос, и Майклу казалось, что он даже видит желтые частички топлива и масла, которые носятся в воздухе перед ним. Если в таких условиях кто-то вдобавок ко всему начинал храпеть, как у себя дома, то он вполне мог быть задушен и навсегда оставлен в своей беспокойной дремоте, раз уж его глуховатая жена не сотворила с ним такой милости раньше. А еще одной проблемой для Майкла оказалось постоянное общество людей. Здесь он нигде не мог найти уединения и подышать воздухом в одиночестве. Он мечтал о том, чтобы пробежаться в волчьем облике по лесу. А еще мечтал о том, чтобы убраться подальше от вездесущего сигаретного дыма и людской гнусности. Но он был здесь и должен был здесь оставаться, пока не завершится плавание. Лежа на спине и ощущая, как кренится корабль, сопротивляясь суровым волнам Северного моря, как стонут и скрипят внутренности «Софии» и как грохочет двигатель, Майкл злобно выругался про себя в адрес полковника Валентина Вивиана. Он поминал его недобрым словом каждый раз, когда слышал этот проклятый шум, а слышать его он не переставал ни на минуту с первого дня морского путешествия.

Каждый мужчина на борту уже успел зарасти густой бородой. Бритье здесь было слишком затруднительным. Впрочем, похоже, с тем, чтобы просто сменить одежду, здесь тоже было слишком много трудностей…

Майкл положил руку на лоб, прикрыв ею глаза, и постарался отгородиться от грязного света лампы, которая всегда горела на входе в душ. Вдруг в коридоре кто-то упал, принялся кряхтеть, с усилием поднялся и бросился в уборную, чтобы освободить желудок. Майкл покривился: он с трудом мог выносить звуки рвотных позывов от слишком жирной и промасленной местной еды. Коки знали дюжину способов приготовить рыбу, но ни один продукт, вышедший из-под их «умелых» рук, не был пригоден для еды. Майкл невольно задумался о том, что пассажиры «Софии», должно быть, тоже голодают, но тут же одернул себя: надо думать, за деньги, которые они заплатили за каюты, они смогли позволить себе и еду лучшего качества.

Он понял, что запросто мог бы выпустить волка прямо здесь, в этой ничтожной комнатушке и получить то, что ему хочется… а ему хотелось просто выбраться отсюда. Превращение было не столько делом готовности, сколько делом желания обратиться. Превращению нужно было открыть душу — по крайней мере, так Майкл считал.

А ведь чуть меньше бдительности, и волк вырвется на свободу. Иногда ночью, не имея никакой возможности уснуть в такой обстановке, он подскакивал в поту, чувствуя, что превращение вот-вот начнется. Выскальзывая из самых глубин его существа, из кожи начинала пробиваться темная шерсть, а затем жгучая боль пронзала кости, готовые к резким изменениям. Собственный животный запах бил в ноздри, рот горел в агонии, десны начинали разрываться, а в горло текла кровь от рвущихся наружу клыков. Ему пришлось захлопнуть зверя в своей душе насильно и на время выбросить ключ, пока дело не зашло слишком далеко… но волка нельзя было усмирить так просто — он всегда был внутри и всегда стремился выбраться наружу.

Жизнь на борту грузового судна для ликантропа никак не подходила.

Не было никаких сил больше терпеть шум и запах. Ему нужно было выбраться наружу, глотнуть свежего воздуха и найти какое-нибудь тихое, уединенное место. Майкл соскочил с койки, извлек из своего вещмешка красную клетчатую рубашку, запачканные краской штаны и потертые сапоги, затем оделся, пожал плечами, глядя на свою куртку из грубой ткани, после чего все же решил накинуть ее и вышел через дверь, направившись к лестнице вверх.

«София» освещалась маленькими фонариками, закрепленными на мачтах, а также ходовыми огнями на корме. В окне рулевой рубки горел тусклый желтый свет, который как раз подходил для привыкших к ночной темноте глаз. Волны вдруг сильно ударились о борт, и корабль содрогнулся, словно от холода. Майкл поежился, сунул руки в карманы куртки и глубоко вздохнул, с благодарностью и наслаждением позволяя свежему морскому воздуху войти в его легкие. Затем он направился вдоль по палубе, глядя на следовавшую за ним тень. Ночь была очень темной и облачной, и ей предшествовал столь же пасмурный день — облака заволокли небо, и уже на закате стало очень темно. Ни одна звезда так и не показалась на плотно затянутом небосводе, однако прерывистые вспышки молний периодически озаряли суровые тучи, а где-то очень далеко раздавался звук грома.

Майкл услышал чавкающий звук подошв и почувствовал, что кто-то приближается к нему. Звук становился все громче, и он сразу понял, что у нее тоже проблемы со сном. Он решил не поворачиваться, пока они не поравняются, а затем, когда они оказались на одной линии, перевел на нее взгляд, улыбнулся и по-немецки произнес:

— Привет.

Она вздрогнула, как дрожал несколько секунд назад корабль. Ее голова опустилась, девушка обняла себя руками, кутаясь все в ту же шинель и в тот же мышино-серый шарф, через который проступал лишь блик ее светлых волос. Сейчас, разумеется, нужды в солнечных очках не было, и Майкл разглядел, что глаза Мариэль под густыми белокурыми бровями имели один из холодных оттенков аквамарина. Носик у девушки был маленьким и заостренным к концу, а на подбородке красовалась очаровательная маленькая ямочка. Она посмотрела на Майкла с отпечатком ужаса на лице, подалась в сторону и постаралась сделать это настолько быстро, насколько позволял ее левый ботинок.

— Постой… можно мне пройтись с тобой? — позвал Майкл, прежде чем Мариэль совсем перепугалась и сбежала от него.

— Нет, — скорее, не сказала, а прошептала она. — Пожалуйста. Оставьте меня в покое, — она старалась двигаться быстрее, но вдруг споткнулась, и сохранить равновесие ей удалось только благодаря тому, что она схватилась за трубу.

— Ты разве не хочешь увидеть Вулкана в своей кузнице? — заговорщицки спросил Майкл. Мариэль все еще старалась уйти прочь, не осмеливаясь столкнуться с ним взглядом. Он вновь улыбнулся и мягко произнес ее фальшивое имя. — Кристен?

Молодая девушка сделала еще два мучительных шага вперед перед тем, как оглянуться через плечо.

— Давай посмотрим на Вулкана за работой, — сказал он ей, стоя напротив фальшборта. — Это займет всего минуту.

— Я должна идти, — отозвалась Мариэль, но при этом не двинулась. Ее взгляд лихорадочно метался из стороны в сторону, стараясь остановиться на любом другом объекте, кроме его ярких зеленых глаз. А затем:

— А… откуда вы знаете мое имя?

— Я полагаю, кто-то упоминал его при мне. Из списка пассажиров, — он снова улыбнулся. — Как по мне, у тебя очень красивое имя.

— Мне нужно идти, — вновь сказала она.

Правая нога двинулась, но тяжелая левая осталась на месте.

Молния вновь прорезала облака.

— Вот! — воскликнул Майкл. — Вулкан работает в своей кузнице. Ты ведь видела, верно?

— Нет…

— Тогда смотри внимательнее. Уже скоро… вот! Теперь видела?

— Это молния, — пробормотала она с ноткой раздражения в голосе.

— Это Вулкан, — возразил он. — Работающий в своей кузнице. Он бог кузнечного дела, знаешь ли. Ах, слушай… слышишь звук, как его молот бьет по наковальне?

— Гром, — буркнула она.

— У Вулкана интересная история, — Майкл стал в пол-оборота, чтобы было удобно показывать на облака и одновременно наблюдать за собеседницей. — Он был сыном Юпитера и Юноны. Но Юнона подумала, что он слишком уродлив. Она сбросила ребенка с вершины горы Олимп прямо в море. И пока он пролетал весь этот путь, он, разумеется, поранился.

Некоторое время ответа не было. А затем тихий, похожий на шепот голос задал вопрос:

— Поранился? Как?

— Он сломал ногу, — кивнул Майкл. — И она так и не излечилась до конца. После этого он навсегда остался калекой. О, гляди, снова! Теперь слушай, как стучит молот!

Мариэль Вессхаузер, дочь Пауля и Аннелизы, замерла и затихла. Некоторое время она не произносила ни слова, а затем, наконец, вымолвила:

— Я не должна с вами разговаривать. Мой отец говорит, чтобы я ни с кем не разговаривала…

— Он прав. На этом корабле есть не очень хорошие люди.

Она нахмурилась, окинув недоверчивым взглядом палубу. Майкл заметил, что она и его быстро изучила с головы до пят, после чего вновь отвела глаза в сторону.

— А вы? Вы — хороший? — осторожно спросила она.

— Если б я сказал, что это так, ты бы поверила, что я говорю тебе правду?

Ей нужно было мгновение, чтобы подумать над этим.

Майкл наблюдал за молнией. На этот раз звук грома раздался ближе — надвигался шторм. Погода в Северном море, особенно во время смены сезонов, всегда была непредсказуемой.

— Тебе не нужно говорить, Кристен. Я буду говорить. Можно мне еще немного рассказать тебе о Вулкане? — он стал к ней лицом, но она все еще не решалась на него посмотреть. Вместо ответа девушка лишь пожала плечами под своей серой шинелью.

— Вулкан, — продолжил Майкл. — Опустился на морское дно. Морская нимфа Фетида нашла его и забрала к себе в грот, где вырастила, как своего родного сына, — он сделал паузу, вспоминая детали этой истории, которую читал в книгах по мифологии. — Лучшими друзьями Вулкана были дельфины. У него было все, и море он считал своим родным домом… родным миром. И в один прекрасный день он обнаружил кое-что, что осталось от рыбачьего костра на берегу. Знаешь, что это было?

Она покачала головой, а глаза ее вновь посмотрели в сторону после того, как на пару секунд задержались на Майкле.

— Уголек, — улыбнулся он. — Светящийся и раскаленный. И Вулкан был очарован им. Он был очарован огнем и теми удивительными чудесами, которые можно было создать из огня. Он раньше делал редкие и очень красивые ожерелья и браслеты из морских камней и металлов для своей приемной матери. А увидев уголек, он подумал, что мог бы сделать что-нибудь из огня. Это был его элемент, которым он подспудно умел пользоваться и которым восхищался. Вот! — мелькнувшая вспышка окрасила облака электрической синей дугой. — Сегодня он работает особенно усердно.

— Но… — пробормотала Мариэль, тут же замявшись. Она колебалась, словно решив, будто уже сказала слишком много. — Но, — продолжила она. — Как же Вулкан добрался обратно до облаков? Вы же сказали, что он жил в море. Как ему удалось вернуться на небо?

— Его настоящая мать пригласила Фетиду на гору Олимп на празднование. Эти старые олимпийские боги всегда любили закатывать вечеринки. И тогда Юнона увидела великолепное ожерелье и браслет из редких морских камней и захотела узнать, кто выковал их, потому что ей захотелось заполучить такую красоту. Узнав, кто это сделал, она предложила сыну Фетиды придумать и выковать особое украшение и для нее. Вот, как он вернулся на гору Олимп, и после этого Юнона поняла, кто он такой.

— И Вулкан стал жить там, со своей настоящей матерью? — девушка нахмурилась сильнее прежнего. — После всего, что она сделала? После того, как сочла его уродливым?

— Он обманул ее, — качнул головой Майкл. — Он построил для нее удивительный металлический трон, который поймал ее в ловушку и не отпускал. Даже Юпитер не смог освободить ее. После этого Юпитер был вынужден просить Вулкана освободить Юнону. А у Вулкана было доброе сердце, поэтому он отпустил свою мать. Юпитер запретил своей жене мстить мальчику и приказал оставить его в покое. Ты знаешь, что было потом?

— Нет. Что?

— В Вулкана влюбилась Венера. Самая красивая богиня, богиня любви. А он был лишь хромым кузнецом. Но Венера смотрела в его сердце и видела в нем то, что по-настоящему любила. После этого Вулкан начал работать в небесной кузнице, делая броню для всех героев Олимпа. И молнии для Юпитера. Смотри туда! Видишь? Только что он сотворил новую.

Девушка склонила голову набок и изучающе посмотрела на Майкла. Немного застенчивая улыбка, словно короткая зарница, мелькнула в уголке ее рта и снова исчезла.

— Я думаю, что вы слишком долго пробыли на этом корабле.

— Ты права, действительно права, — согласился он. — Меня зовут Майкл Галлатин, — он предложил ей руку.

Теперь отяжелевшая левая нога девушки пошевелилась, скрипнув по палубным доскам. Она отступила с опаской, как будто перед нею находился не человек, а опасный дикий дверь.

— Я не кусаюсь, — усмехнулся он. По крайней мере, не всегда, завершил он уже про себя.

Но она не слушала. Не глядя на него, она снова отвернулась и изо всех сил поспешила прочь по качающейся палубе. Майкл решил отпустить ее. Впереди было еще много времени… плавание еще не закончилось.

Времени для чего? — спросил он себя. Для судового романа с шестнадцатилетней девчонкой? Конечно, нет! Но наблюдать, как она еле волочит ногу за собой, старается быть незаметной и скрывается от мира… было слишком больно.

Он знал, каково это — скрываться от мира и не желать рядом никого и ничего. Майкл никому не пожелал бы испытать такую потребность в одиночестве. Особенно не пожелал бы он этого маленькой девочке с такими красивыми глазами и застенчивой улыбкой.

Он вздохнул. В любом случае, пришло время двигаться вперед. В сгустившемся воздухе витал запах надвигающегося дождя.

Майкл быстро зашагал к корме и, проходя мимо шлюпки, наткнулся на две фигуры, что стояли близко друг к другу и глядели в бинокль на огни корабля, шедшего в отдалении. Майкл решил, что второе судно находится примерно милях в трех от них или около того.

Его резкое приближение — неуклюже громкое, неосторожное — заставило двоих мужчин тут же опустить бинокль и повернуться к нему. Одним из неожиданных встречных оказался Медина, чернобородое лицо которого исказилось гримасой гнева.

— Что это ты тут забыл, парень? Сейчас не твое время исполнять служебные обязанности. Какого черта ты не в своей койке? — прорычал он.

— Я просто гуляю, — был спокойный ответ.

— Гуляешь? — Медина подался вперед, его грудь раздалась в размерах, а подбородок словно втянулся. — Это тебе не стадион! Не дорога! Скажите ему, что это такое, мистер Кпанга!

— Это корабль, — произнес Энам Кпанга, хотя его внимание уже вновь было обращено к свету, который он разглядывал через бинокль. Майкл подумал, что Кпанга, будучи первым помощником, слишком уж безропотно исполнил команду второго помощника. Африканец был одет в черный костюм и рубашку с открытым воротом цвета индиго. Плоть его имела оттенок чистейшего черного дерева из самого сердца Черного Континента. Он был худым и высоким, примерно одного роста с Майклом. На шапке из коротко стриженных волос кое-где уже виднелись залысины. Он носил очки в проволочной оправе с круглыми стеклами, и Майкл, глядя на них, подумал, что он больше похож на студента-первогодку юридического факультета, чем на первого помощника на этой ржавой посудине.

— И куда ты направляешься? — едко спросил Медина, прищурившись. Он ухмыльнулся, и от желчи в этой ухмылки буквально можно было умереть. — Домой, к мамочке?

Глаза Майкла Галлатина стали чуть ярче. Он ничего не сказал, лицо его осталось непроницаемым, и это заставило ухмылку Медины угаснуть.

— Осторожнее, — предупредил второй помощник, который для него значил не больше зубной щетки, а то и меньше. — Нечего так смотреть на меня, парень. Доиграешься.

— Это очень странно, — сказал Кпанга, опуская бинокль. У него был мелодичный британский акцент, окрашенный плавным ритмом его родной земли и ее племенного языка. Он бросил взгляд на своенравного члена экипажа. Огни «Софии» отразились в линзах его очков. — Вернитесь, пожалуйста, в трюм.

— Ему следует преподать урок, — Медина не собирался останавливаться на этом и явно пытался на скорую руку придумать механизм жестокой расплаты за слишком вольное поведение.

— Вернитесь, пожалуйста, в трюм, — повторил Кпанга, словно второй помощник и вовсе ничего не говорил… или даже не стоял здесь.

Майкл кивнул. Африканец снова посмотрел в бинокль. Медина ждал дальнейшей провокации, но Майкл подумал, что этот испанец не стоит даже того, чтобы просто вырвать ему его чертову бороду за три секунды. Он посмотрел вперед на отдаленные огни. Вероятнее всего, это другое грузовое судно. Тоже идет в Англию? Пожалуй, что так.

Перед тем, как Медина снова заговорил, Майкл повернулся и направился к лестнице, которая вела в его личный маленький отсек в Аду.



Глава пятая. Капитан


Это было небольшое движение. Едва слышный звук. Изменение в интенсивности ударов волн о корпус судна. Что-то в двигательном отсеке начало работать тише.

Майкл Галлатин сел на своей койке.

Неужели он совсем не спал? Быть может, удалось подремать пару часов. На улице все еще было полутемно. Несколько других членов экипажа тоже почувствовали это изменение, пробудились ото сна и теперь растерянно переглядывались. Кто-то заговорил по-польски, словно все еще находился в сюжете своего сновидения. На вопрос, высказанный им, никто не ответил.

Сердце Майкла забилось чаще, он соскочил с койки. Так как он был уже почти полностью одет, все, что ему оставалось, это обуться, набросить куртку и надеть шерстяную шапку. Сделав это в одно мгновение, он бросился вверх по лестнице навстречу ночи.

Холодный, пронизывающий ветер ударил его по лицу. Майкл увидел прежде всего, что огни другого судна находились в пяти сотнях метров от них. Нос его был направлен прямо на «Софию». Майкл решил, что скорость второго корабля составляет, наверное, узлов десять. Пронзительная тревога импульсом пробежала по его телу. «София» замедлилась до легкого скольжения по водной глади. Майкл заметил, как в рубке второго корабля замигала сигнальная лампа, и в этом мерцании был определенный порядок. Морзянка. Они отправляли на «Софию» сообщение азбукой Морзе. Потребовалась всего минута, чтобы расшифровать его.

Остановите двигатели. Мы нагоняем.



— Вот черт! — выдохнул Майкл, тут же бросившись к лестнице, ведущей к боковой надстройке, и помчался к рубке наверху. Дверь оказалась заперта, и он принялся настойчиво молотить в нее кулаком.

Из рубки выглянул изумленный Энам Кпанга, на его очках собрались капли дождя.

— Что вы тут… — начал он, но договорить у него не получилось, потому что Майкл оттолкнул его с пути и вошел в тускло освещенную рубку, где швед с деловым, как лезвие топора, выражением лица, держал рулевое колесо, глядя в исполосованное линиями дождя стекло.

Медина стоял у гидравлического лага[4] — устройства, с помощью которого на мостик передавались изменения скорости судна. Майкл отметил также, что сейчас судно шло в режиме среднего хода на мощности около двух третей, вместо положенного «полный вперед». Рука Медины уже тянулась к тому, чтобы сбавить мощность до одной трети и перейти на малый ход.

— Увеличивайте скорость! — приказал Майкл.

Время будто замерло, повисла тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя по стеклу. «София» преодолела волну и опустилась на ней, после чего вновь начала подниматься, и по ее корпусу прошел усталый металлический стон.

— Матрос! — Кпанга не прокричал это слово, но, тем не менее, в его голосе звучала заметная мощь. — Покиньте мостик!

Майкл повернулся к нему.

— Я хочу видеть капитана.

— Вы спятили?

— Я сказал, я хочу видеть…

Не дав ему договорить, в затылок уперся ствол пистолета.

— Убирайся отсюда. Сейчас же, — прошипел испанец. — Или я тебе твою хренову башку разнесу.

— Меня зовут Майкл Галлатин, — обратился он к первому помощнику, не обращая внимания на оружие. — Я агент британской секретной службы. Подразделение специальных операций. Ваш немецкий пассажир является экспертом по оружию, его зовут Пауль Вессхаузер. Он и его семья скрываются от нацистов, пытаются перебраться в Британию. Очевидно, нацисты не хотят этого допустить. Мы сочли, что на грузовом судне Вессхаузерам будет безопаснее перебираться, потому что нацистская секретная полиция вела круглосуточное и вездесущее наблюдение по всем вокзалам и станциям.

Свободные концы, подумал он с ухмылкой, вспоминая наставления полковника Вивиана. Похоже, кто-то из их сети был подкуплен и проговорился, став тем самым свободным концом, за которым не проследили. Впрочем, ему запросто могли развязать язык и с помощью клещей…

— Этот корабль прибыл сюда за Вессхаузером, и я могу вас уверить, что ваш пассажир не горит желанием возвращаться в Германию. Мы тоже этого не хотим, — он слегка повернул голову. — Если вы не опустите этот чертов пистолет в ближайшую секунду, я вас убью.

Пистолет, приставленный к затылку, заметно дрогнул.

— Я жду, — пригрозил Майкл, учуяв страх.

— Опустите его, монсеньор Медина, — произнес другой голос: тяжелый, с заметным французским акцентом.

Давление ствола пистолета на затылок исчезло.

Майкл повернулся налево, в сторону голоса. Фигура появилась из темного коридора в задней части рулевой рубки. Это был коренастый, широкоплечий человек наполеоновского роста — самое большое пять футов и шесть дюймов. Он вышел вперед, в круг тусклого света желтых ламп, и выглядел он вовсе не так, как подобает капитану «Софии» — больше он напоминал обыкновенного старого матроса. Передняя часть его грязной (некогда белой) рубашки была покрыта противным узором пятен кофе, еды и другими брызгами неизвестной природы. Живот его выпирал над матерчатыми брюками, которые, в свою очередь, свободно болтались на бедрах его коротких ног, поддерживаемые уродливыми, болотно-зелеными подтяжками. Ботинки у него были настолько потертыми и сношенными, что уже трудно было понять их изначальный цвет — черный или темно-коричневый. Пожалуй, лучше всего этот цвет было назвать оттенком неосторожного отчаяния…

Капитан Гюстав Бушен подошел к Майклу и вгляделся в его глаза. Лицо Бушена уродовала неаккуратная седая борода, а щеки бороздили глубокие рытвины от оспы. Глаза больше напоминали глубокие старые морщины, которые наводили на мысль о том, насколько тяжела служба на грузовом судне. Его волосы — седые и растрепанные — свисали грязными крысиными лохмами на уши и затылок. Майкл уже уловил несколько резких характерных запахов от его тела… самым резким был запах виски, разумеется. Впрочем, нет… не совсем. Коньяк. В конце концов, капитан ведь был французом.

Бушен протянул руку и взял пистолет Медины. Не колеблясь, он направил оружие прямо в центр лба Майкла Галлатина.

— Я даю вам три секунды, — сказал он, и маленький красный огонек ярости загорелся в глубине его глаз. — На то, чтобы убедить меня в том, что вы не лжец и не сумасшедший.

Майкл не видел необходимости зря тратить время.

— Я нанялся на корабль, чтобы защитить Вессхаузера и его семью, если на то возникнет необходимость. Но по большей части, я должен был приглядывать за экипажем, просто чтобы убедиться, что никто из секретной полиции не проник на борт. Я знаю истории каждого здесь. Ваша, мистер Кпанга, говорит о вас, как о самом интеллигентном, образованном и амбициозном человеке на этом борту, который продемонстрировал очень хорошие результаты во время обучения в Лондонском Университете. Медина, вы сломали правую руку вашей жене во время семейной ссоры два года назад, и ваш зять поклялся убить вас. Вы доставили его в больницу в Севилье с ножевой раной на животе чуть позже. И вы, капитан… вашу историю я знаю тоже. Но, может, хотите, чтобы я рассказал вам о шведе?

— Нет, — ответил Бушен.

Майкл кивнул. Вряд ли история о том, что за рулевым колесом стоит отвратительный растлитель малолетних, пойдет хоть кому-то на пользу здесь.

Бушен передал пистолет обратно своему второму помощнику, после чего, двигаясь на удивление быстро для человека его комплекции, ударил Майкла в челюсть правой рукой так сильно, что нижняя губа почти мгновенно окрасилась кровью, а от боли глаза наводнились слезами.

— Как ты посмел! — воскликнул капитан, и голос его был острым, как края гравия. — Как ты посмел втравить во все это дерьмо меня, мою команду и мой корабль?! Вы, британцы! Вы эгоцентричные свиньи! Вечно играетесь в какие-то шпионские игры! К черту вас! К черту всех вас! — из его рта вылетел неконтролируемый плевок. — Надеюсь, вы будете очень довольны тем, чем все это закончится! Монсеньор Медина!

— Сэр! — тут же отозвался испанец.

— Стоп-машина!

Медина подался вперед, собираясь полностью заглушить двигатель.

— Не трогайте, — строго сказал Майкл.

— О, как угрожающе, — уродливая гримаса Бушена исказилась еще сильнее. — А ведь ты безоружен, дружок. Ну-ка, насмеши меня, пораздавай еще приказов!

— Остановите корабль, и каждый человек на этом судне будет мертв.

— Боже, а он довольно самоуверен, а? Хорошо, ебучая ты британская заноза, как ты собираешься убить каждого члена моего экипажа? Расскажи-ка мне.

— Я не собираюсь никого убивать. Это сделаете вы сами. Остановив двигатели. Вы позволите Вессхаузерам подняться на второй корабль… неужели вы думаете, что этим все закончится? После того, как Вессхаузеры поднимутся на борт другого судна, немцы откроют огонь по вам… пустят в ход пулеметы, гранаты… все, что у них есть на борту. Они убьют здесь всех и каждого. Почему? Потому что это нацисты, которые не хотят допускать международного инцидента. Они не хотят, чтобы британская пресса или пресса в любой другой стране на земле получила хоть отголосок того, что они похитили специалиста по оружию, который пытался сбежать от них и забрал свою семью с собой, — Майкл сделал паузу, чтобы отереть кровоточащую губу тыльной стороной ладони. Запах собственной крови пробуждал спящего внутри волка, заполнял рулевую рубку.

— Вы знаете, что они будут делать, — продолжил Майкл, на этот раз обратив свой взор на помощников, привлекая их внимание. — Они убьют здесь всех, а потом потопят «Софию». Уверен, они хорошо подготовились. «София» станет лишь еще одной строчкой в их статистике, не более. Грузовое судно, пропавшее в водах Северного моря. Кто сможет рассказать, что произошло? Никто. Потому что — могу обещать вам — ни одного выжившего не останется, кто бы мог рассказать о случившемся. Так что, капитан Бушен, если остановите двигатели и позволите Вессхаузерам сойти, вы решите судьбу каждого члена своего экипажа, приговорив всех к смерти.

Никто не мог вымолвить ни слова.

Никто не мог пошевелиться, кроме «Софии», которая продолжала бороздить море на тихом ходу.

— Madre de Dios [Матерь Божья (исп.)]! — прошептал Медина, и глаза его в ужасе округлились, бородатое лицо вытянулось.

— Капитан, сэр! — прозвучал голос из комнаты, располагавшейся недалеко, в затемненном коридоре за дверью. Майкл расслышал русский акцент. — Мы получили сообщение по радио!

Никто не попытался остановить Майкла, когда он последовал за капитаном и помощниками в небольшую радиорубку. Русский радист, приземистый человек с широкой челюстью, изо рта которого заметно пахло рассолом, опустил наушники на шею и начал настраивать что-то на приборной панели. Сердцебиение его было учащенным.

Сквозь статический шум и помехи звучал голос, похожий на игру полупьяного шотландского волынщика, вокруг которого носился ошпаренный кот. Тем не менее, слова, доносившиеся из громкоговорителя, можно было разобрать.

Повторяю: немецкое судно «Копье» — норвежскому судну «София». Говорит Капитан Мансон Кённиг. Следуйте моим инструкциям. Заглушите двигатели и подготовьтесь к абордажу. Повторяю: заглушите двигатели и приготовьтесь к абордажу.

Помехи и статический треск прорвались вновь, и радисту пришлось уменьшить громкость, чтобы убрать этот раздражающий шум.

— Они нас глушат, — обратился русский к Бушену. — Мы даже отправить ничего не можем, сэр…

— Merde! [Дерьмо (фр.)] — капитан ударил кулаком в собственную раскрытую ладонь. — Merde! Merde! Пробить его не получается? Послать сигнал…

— Нет, сэр.

Бушен бросил полный отвращения взгляд на Майкла.

— Видите, что вы, британцы, натворили? Мы даже сигнал SOS не можем послать! Мы беспомощны!

— Расскажите мне об их корабле, — обратился Майкл, и Энам Кпанга удивленно встрепенулся. — Когда вы впервые заметили его?

— Только после захода солнца. В бинокль это казалось лишь еще одним грузовым кораблем. В длину примерно метров сто тридцать. Рулевая рубка на носу. Обыкновенные ходовые огни. Две мачты с нанизанной грузовой сеткой. Судно идет высоко, так что на нагруженное не похоже. Кажется, на нем развевался норвежский флаг, что странно. Мы пытались связаться с ними по радио, но никакого ответа не получили. Это еще тогда насторожило меня. Какое-то время этот корабль специально держался на приличном расстоянии, а после набрал скорость. Мы с Мединой заметили, что норвежский флаг был спущен, зато поднялся немецкий. И сразу после этого нас начали глушить.

— Скорость его можете определить?

Кпанга поправил очки. Показалось, или его рука едва заметно дрогнула? Трудно сказать наверняка.

— Если вы о том, что «Копье» быстрее «Софии», то я определенно готов это подтвердить. Это судно догнало нас очень быстро. Мы можем развить максимальную скорость в семь узлов…

— Восемь, — прервал его капитан с насмешкой. — Лишний раз доказывает, как мало ты знаешь!

— Я бы сказал, что «Копье» способно развить шестнадцать, — сказал Кпанга, обратившись к Майклу и проигнорировав Бушена. Лицо его оставалось бесстрастным, как камень.

Проще говоря, подумал Майкл, этот немецкий корабль может кругами вокруг нас плавать и обстреливать корпус, пока от нас не останутся лишь металлические обломки…

Треск и гудение по радио пошли на убыль, хотя и не смолкли окончательно. Русский вновь прибавил громкость. Искаженный голос произнес:

Повторяю: у вас есть тридцать минут на выполнение нашей просьбы. Повторяю: у вас есть тридцать минут на выполнение нашей просьбы. После — мы вынуждены будем принять меры.

Помехи вновь усилились, и радист решил не мучить уши присутствующих, убавив громкость.

— У вас на борту есть оружие? — спросил Майкл, надеясь, что хоть кто-то сохранит самообладание и ответит ему.

— Есть… кое-что в кладовой, — сказал Медина. Он казался ошеломленным, а лицо его побледнело на несколько тонов. — Четыре или пять винтовок. Пара пистолетов, возможно. На случай бунта на корабле, понимаете? — он сокрушенно покачал головой. — Больше… ничего нет.

— Автоматы? Любые.

— У меня в каюте «Томпсон», — Бушен жестом указал на закрытую дверь в противоположной стороне коридора. — Мне тоже требовалась страховка против мятежа.

— Хорошо. И теперь придется ею воспользоваться, я полагаю.

Глаза Бушена прищурились.

— Как тебя там зовут, ты сказал? Галлатин? Ну, что ж, мистер Галлатин, ты за это заплатишь, когда мы выпутаемся из этой передряги, ясно тебе? Уж можешь мне поверить. Месье Медина, давайте полный вперед. И измените курс, тридцать градусов на правый борт. А через десять минут снова поменяйте курс… ох… на восемь градусов на левый. Двигайтесь зигзагами, меняйте курс каждые десять минут, пусть этому немецкому хряку тяжело будет сидеть у нас на хвосте, — испанец помедлил с ответом. — Да двигайтесь же! — прорычал капитан.

Медина встрепенулся, едва не споткнулся, но послушно направился к рулевой рубке.

— Капитан, — обратился Кпанга. — Хотите, чтобы я…

— Я хочу, чтобы ты заткнул свою черную дыру, — последовал ответ. — Галлатин, я пойду, возьму своего «Томми», а ты пойдешь со мной. Соберемся позже, чтобы найти еще нескольких человек, которые умеют обращаться с огнестрельным оружием. Тогда и дадим этим немецким дерьмоедам понять, как непросто им будет опустить на наши шеи ебучую гильотину!



Глава шестая. Грузовая помойка


При всем своем бахвальстве и грубости, Гюстав Бушен был мастером по части управления экипажем. Майкл стоял в задней части столовой, когда капитан обращался ко всем своим людям, без прикрас объясняя им ситуацию. Бушен точно знал, какие слова требуется подобрать, он описал все относительно немецкого судна, а также рассказал, что немецкие беженцы находятся на борту «Софии». Из его уст проникновенно и призывно звучали слова о том, что их преследует нацистский корабль, который, вероятно, собирается применить в ближайшее время жесткие, насильственные меры ко всем, кто здесь находится. Вероятность того, что они попытаются потопить «Софию» и убить каждого, кто присутствует на борту, была очень велика, и они не могут этого позволить, не могут позволить этим поклоняющимся свастике свиньям забрать господина Вессхаузера, который пытается сбежать от этого темного культа.

— Никто из нас не просил этого, — продолжал Бушен, расхаживая из стороны в сторону, словно маленький Наполеон в своей грязной рубашке и в желтом дождевике, доходившем ему до бедер. — И вам ничего за это не заплатят, — Майкл заметил обращенный к нему тяжелый, осуждающий взгляд. Секунду спустя к нему повернулись все присутствующие: норвежцы, шведы, поляки, испанцы, французы, голландцы, молодой британец Билли Бауэрс, помешанный на ожерельях ямаец Дилан Кустис… и даже недалекий гигант Олаф Торгримсен уделил ему внимание столь пристальное, что таким мог похвастаться не каждый студент Оксфорда в день экзамена.

— Вы рабочие, а не бойцы, — продолжил капитан. — Ну… некоторые из вас — рабочие, я имею в виду. Но все мы увязли в этом, и теперь поделать уже ничего нельзя.

— Мы можем взять спасательные шлюпки и убраться отсюда, — внес предложение один из норвежцев. — Покинуть корабль! Разве не можем?

— И бросить эту прекрасную сучку? — ухмыльнулся Бушен, что вызвало еще несколько нервных смешков и ухмылок. — О, вы можете поступить так. Разумеется! Но вы когда-нибудь видели лодку, которая могла бы остановить пулю? По крайней мере, здесь у вас есть сталь. Стены из стали, за которыми можно спрятаться. Гнилой стали, да, но она у вас есть, — он вновь начал шагать из стороны в сторону. — Вы знаете, ребята, что раньше я был пекарем? Все верно. Обычным, гребаным богобоязненным пекарем, мужики. В Городе Света. Это было семейным делом. Да, смейтесь, если вам хочется, чтобы я отрезал вам ваши бубенцы! Я к тебе обращаюсь. Ты, да, ты, в синей рубашке. Чем ты занимаешься? Яйца свои носишь? — он сконцентрировал все свое внимание на указанном хихикающем идиоте. — Пекарем, — продолжил он. — Вот, кем я был. Так вот, можно приготовить смесь, взбить ее, замесить ее, сделать с ней все, что угодно, хоть, блядь, молиться над ней, но она не будет готова, пока не попадет в печь, — он кивнул, изучая лица собравшихся. — Джентльмены, нравится нам это или нет… но нам придется самим пройти через настоящую печку. Очень скоро. Я хочу верить, что это лишь опасения, но мы все знаем, что это не так. Эти нацисты… они не уйдут так просто, не оставят нас в покое, потому что они не сдаются. Они не оставят целое грузовое судно, полное свидетелей и не позволят какой-то грузовой помойке встать у них на пути. Теперь…. я не знаю, что случится, но когда оно начнется… никто не будет вас винить, если вы просто скроетесь в своей каюте, спрятавшись под койку. Слышали? Повторять не буду, — его грудь словно раздалась в размерах. Затем он кивнул в сторону пяти действующих винтовок и двух револьверов, что лежали на столе перед ним вместе с коробками для патронов. Его «Томпсон» — «Томми», как он его называл — был помещен в углу. — У нас могут быть незваные гости. И мне нужно семь человек, которые не собираются расходиться по койкам. Семь человек, которые способны держать оружие. И не только свое собственное, которым надо бабам детей заделывать, но и то, которым надо стрелять, мать вашу, уяснили? Итак. Есть добровольцы?

Майкл сосредоточился. За его собственным поясом покоился револьвер, который отдал ему Медина.

Примерно минуту никто не двигался. А затем высокий норвежец с татуировкой на затылке встал и взял одну из винтовок.

— Хорошо. Встань там, — кивнул ему капитан.

Еще двое человек — один голландец, другой швед — взяли винтовки. Билли Бауэрс поднялся и выбрал один из пистолетов. Олаф Торгримсен взял второй пистолет. Испанец ухватил винтовку. За последней винтовкой вышел другой норвежец — приземистый, дородный мужчина с густыми черными бровями.

— Заряжайте, — сказал Бушен. — Выходите на палубу, займите позиции и наблюдайте. И смотрите, сами себя не подстрелите.

По мере того, как люди покидали столовую, сероглазый шатен Билли Бауэрс посмотрел на Майкла, на своего земляка, и кивнул ему.

— Это все. Если у вас есть работа, займитесь ею. Завтрак через два часа, — Бушен взял свой «Томпсон» и приказал Майклу следовать за ним.

Они направились к двери каюты Вессхаузеров. Бушен постучал в нее прикладом автомата, устроив такой шум, что вполне мог и мертвеца из могилы поднять.

— О, Боже! О, Боже! Что случилось? — беспокойно спросил тощий бледный мужчина, выглянувший из каюты, не успев даже надеть очки.

— Ваш круиз окончен, котики, — криво усмехнулся Бушен и прошел внутрь, поманив за собой Майкла, явно при этом чувствуя себя истинным джентльменом. Он деликатно отвернулся от Аннелизы Вессхаузер, которая к своим сорока годам все еще обладала притягательной внешностью кудрявой блондинки с зеленовато-голубыми глазами, как и у ее дочери. Ее лавандовая ночная сорочка с высоким горлом чуть задралась, когда она встала с постели.

— В чем дело? — красные пятна злости проступили на щеках Пауля Вессхаузера. На нем была белая футболка и серые пижамные штаны. Его темные глаза за линзами спешно надвинутых очков выглядели очень злыми. На его голове из копны каштановых волос образовалось сплошное взъерошенное бедствие, в котором застряли колючки из соломенной подушки. Казалось, если бы он был хоть немного худее, то мог бы запросто проходить сквозь трещины в стенах. Но Майкл был уверен, что этому человеку удавалось демонстрировать небывалую выдержку, скрывая себя и свою семью от нацистов в течение нескольких недель перед тем, как состоялась эта поездка.

— Вот ваш Бог, — сообщил Бушен супружеской паре, кивнув в направлении Майкла. — Его можете восхвалять.

Пауль и Аннелиза переглянулись, и в глазах обоих явно скользнула мысль, что они очнулись посреди какого-то безумия.

— Мое имя Майкл Галлатин, — сказал Человек из Лондона. — Британская секретная служба. Меня послали убедиться, что ваше путешествие будет…

— Неинтересным, — вставил Бушен, приземлившись в кресло с автоматом на коленях.

— Беспрепятственным, — поправил Майкл. — И, к сожалению, у меня не получилось сделать его таковым до конца.

— Мамочка? — послышался голос Эмиля, который вошел в комнату со столь же взъерошенными каштановыми волосами, как у отца. Следом за ним, хромая, шла Мариэль, одетая в длинный свободный синий халат. Увидев Майкла, она отшатнулась и шагнула назад, в коридор, словно пол комнаты показался ей раскаленным докрасна.

— Все в порядке, — тихо произнесла Аннелиза, заметив испуг в глазах Эмиля, который уставился на автомат. — Не волнуйтесь, все в порядке.

Лицо Мариэль, вокруг которого ниспадали кудрявые светлые волосы, показалось в дверном проеме снова.

— Нас нагнало немецкое судно «Копье», и оно собирается забрать вас, — объяснил Майкл, стоя в центре комнаты. — А мы не собираемся позволить этому случиться.

Пауль, наконец, совладал с собой, чуть расслабляя напряженные мышцы челюсти, чтобы заговорить.

— Как они узнали?

— Развязанный язык способен топить корабли, — фыркнул капитан. — Это было известно тысячу лет назад, не потеряло это актуальности и сегодня.

— Вероятно, человека пытали, чтобы выяснить это, — ответил Майкл. — Или хорошо заплатили ему. Было несколько человек, которые знали о вашем присутствии на этом судне. Один, возможно, оказался двойным агентом. В любом случае, эту версию удастся проверить только, когда доберемся до Англии. А пока что у нас на пути «Копье»…

— Капитан! Простите меня, пожалуйста! — в комнату вошел Энам Кпанга. Он кивнул на Вессхаузеров, прежде чем сосредоточить свое внимание на Бушене. — Сэр, судно прижимается к левому борту. Они приветствуют нас мегафоном.

Бушен молча смотрел на африканца.

— Сэр, вы…

— Покинь каюту, она принадлежит пассажирам. Хорошая комната. Думаешь, люди, живущие здесь, хотят чувствовать твою вонь?

Майкл нахмурился. Он заметил, что Кпанга тяжело сглотнул.

— Сэр? — вымолвил африканец, с ноткой мольбы в голосе. — Я только хотел…

— Провонять эту комнату, oui [да (фр.)]. У тебя есть работа. Выметайся отсюда.

Кпанга посмотрел на Майкла, лицо которого было преисполнено возмущения. Рот африканца раскрылся, словно он собирался что-то сказать — возможно, объяснить, почему капитан говорит с ним так — но никакого объяснения не последовало. Кпанга закрыл рот, выпрямил спину, которая уже начала сутулиться, будто готовилась принимать плети, и быстро покинул каюту.

— Ты и я, — Бушен обратился к Майклу. — Нам пора на палубу.

Он перебросил «Томпсон» через плечо и, не говоря больше ни слова Вессхаузерам или их детям, направился в коридор.

— Не слишком ли сурово это было? — спросил Майкл, пока они шли.

— Он черный ниггер, — последовал плоский ответ. — Хуже того, он мальчишка из колледжа.

Дождь снова превратился в противную морось. Мазок слабого серого света показался на востоке. «Копье» было так близко к «Софии», что эти два корабля могли запросто устроить торговлю прямо через борт. Майкл вытащил револьвер из-за пояса. Остальные вооруженные члены экипажа выстроились вдоль фальшборта. Они столкнулись с десятком облаченных в черную униформу мужчин, также вооруженных винтовками и пистолетами и выстроившихся вдоль фальшборта «Копья». Прожектор «Копья» качнулся назад и вперед, освещая палубу «Софии» колким, режущим глаза светом. «София» до сих пор шла на полной скорости и содрогалась на волнах, осколки разбитой пены взметались вверх к ее корпусу. Звук работающих на полной мощности дизельных двигателей напоминал приглушенный стук военных барабанов.

— Капитан «Софии»! — обратился голос через мегафон. — Покажитесь!

Проследовала пауза длинною в несколько секунд.

— Капитан «Софии»! Покажитесь! — прежний запрос повторялся снова и снова.

Майкл мог хорошо рассмотреть «Копье». Этот корабль действительно выглядел, как обычное грузовое судно. Мачты, ходовые огни, освещавшие несколько мотков веревки, спасательные шлюпки, вентиляционные трубы шпили, сети, различные машины и кабели, используемые на грузовых судах, и тому подобное.

Майкл заметил фигуру в черном плаще и белой капитанской фуражке, стоявшю у перил в голубой, хорошо освещенной рубке. Капитан Мансон Кённиг собственной персоной, надо думать?

— Капитан «Софии»! Покажи…

Гюстав Бушен шагнул вперед и выстрелил в воздух из своего «Томми». Выстрел угодил прямо в прожектор и моментально погасил свет.



Глава седьмая. В корабельной одежде


Через пару секунд после смерти прожектора прогремел выстрел с «Копья». Пуля угодила в фальшборт прямо перед Бушеном. Кто-то на «Софии» нажал на спусковой курок. Пуля попала в надстройку «Копья». А затем между судами началась беспорядочная пальба. Один иллюминатор «Софии» разлетелся вдребезги. Люди бросились врассыпную, пытаясь найти себе любое приемлемое укрытие. Пуля проскочила мимо левого плеча Майкла, когда он присел на колени за фальшборт. «Томпсон» Бушена содрогался от выстрелов и попадал в сталь.

Несколько выстрелов раздались буквально друг за другом, после чего последовал полный боли крик кого-то из экипажа «Софии». Майкл заметил человека в черном дождевике и шапке, который несся вверх по лестнице. Человека зацепило в левое бедро.

Пули врезались в фальшборт снова, заставив Майкла втянуть голову в плечи.

Вдруг откуда-то с «Копья» послышался звук отводимого затвора.

Затем заголосила пулеметная очередь, и тон ее был смертельным. Пули врезались в палубу, проникали внутрь «Софии», рикошетили от более прочных металлических покрытий и пробивали отверстия в спасательных шлюпках. Майкл поднял голову и увидел пулемет и команду, которая им управляла, стоя за бронированным металлическим щитом, который несколько секунд назад был скрыт под брезентом. Стрелок поворачивал свое орудие из стороны в сторону, буквально разбрызгивая пули по палубе «Софии». Прогремело еще два выстрела, и Майкл заметил искры, отскочившие от металлического щита. Затем пулемет принялся охотиться на него, и кусачие патроны лишь чудом не пробили фальшборт, чтобы достичь цели.

Шум выпускаемых пуль больше напоминал гул разворошенного гнезда раздраженных шершней. Майкл извлек дополнительные пули и принялся срочно перезаряжать оружие. Внезапно прорвавший пространство пронзительный сигнал клаксона едва не заставил его барабанные перепонки лопнуть. Звук исходил от электрического свистка на вершине надстройки. «Копье» набирало скорость и начинало менять курс, двигаясь вдоль левого борта «Софии». Стрельба продолжалась, пока два корабля увеличивали разделявшее их расстояние, хотя в ней уже не было никакого смысла — слишком далеко.

Майкл поднялся. Пороховой дым все еще кружил в воздухе. Майкл оглянулся и изучил «Копье», спешно пробивавшееся через серые волны.

— Кто ранен? — крикнул он, и Олаф отозвался, сказав, что голландцу прострелили правое запястье.

— Мы их обошли! — Гюстав Бушен был на ногах, хотя стоял нетвердо, пошатываясь от пережитого шока. — Мы их обошли! Mon Dieu, nous l’avons fait [Боже мой, мы сделали это! (фр.) ] — однако его легкомысленная улыбка быстро угасла: он посмотрел в сторону и в нескольких футах от себя увидел испанца, голова которого была пробита пулей, а сверкающие частички мозга брызгами осели на палубных досках.

Майкл тем временем, прищурившись, продолжал наблюдать, как «Копье» со скоростью в десять узлов уходит на другой курс. На корме вражеского судна вновь началась активность — с палубы поднималась темная фигура… нечто, покрытое брезентом. Майкл задался вопросом, уж не электрическая ли это лебедка.

В носовой части тоже кипела деятельность. Чуть выше фальшборта показался еще один невнятный контур, накрытый матерчатой тканью. При этом люди вокруг этого предмета двигались слаженно и упорядоченно.

Наконец, брезент был снят.

Майкл понял, что видит перед собой стальные бронированные щиты и стволы двух пятидюймовых пушек, которые были до этого искусно спрятаны под палубой.

«Копье» никогда не было грузовым судном — это был военный корабль.

Волк в овечьей шкуре, невольно подумал Майкл. И как только первый шок от увиденного чуть схлынул, он осознал, что «Копье» кренится, начиная разворот.

— Господи! — воскликнул Билли Бауэрс, стоя в нескольких футах от Майкла. — У них большие пушки!

Передняя пушка выстрелила, выпустив облако дыма. Настоящий водяной ураган с шумом громового раската разразился прямо перед носовой частью «Софии», которая со стоном качнулась на волнах, накренившись на правый борт. Шум дезориентировал и напугал многих — некоторые потеряли равновесие на скользких от дождя досках палубы.

Выстрелила кормовая пушка.

Повиснув на фальшборте, Майкл почувствовал смертоносный удар в корпус «Софии» и услышал ее болезненный металлический стон. В носовой части образовалась пробоина.

Первая пушка выстрелила снова, и до Майкла донеслось шипение воздуха, а у правого борта снова взметнулся водяной смерч, от которого судно угрожающе закачалось на волнах. Кормовая пушка не медлила, от ее второго удара «София» сотряслась еще сильнее, и только Медина — или швед — сейчас могли предотвратить завал, героически стоя в рулевой рубке, продолжая агрессивно лавировать. Стекла еще нескольких иллюминаторов от удара разлетелись вдребезги.

— Ложись! Ложись! — кричал кто-то. Впрочем, вряд ли это могло помочь. Отчаявшиеся бойцы-добровольцы попросту пытались превратить себя в более мелкие, неудобные цели, и толк стрелять по ним был весьма сомнительным. Если не считать троих: Майкл, Билли и Гюстав Бушен остались стоять, капитан нацелил «Томпсон» на ныне далекое «Копье» и открыл огонь, зайдясь в крике, в то время как его автомат вместе с ним выкрикивал пороховые ругательства в пропитанный дымом воздух. Орудия вражеского корабля начали палить почти в унисон. «София» качнулась, раненая в двух местах. Сноп пламени взметнулся в носовой части, вибрация прокатилась по палубе. Другой снаряд врезался в надстройку в опасной близости от рулевой рубки. Грузовое судно снова накренилось на правый борт, отчаянно пытаясь уйти из-под обстрела.

— Потушить пожар! — приказал Бушен своей команде, но тут же, пошатываясь, направился через палубу к очагу возгорания, чтобы выполнить свой приказ самостоятельно.

Еще один снаряд врезался в борт «Софии» рядом с тем местом, где стоял Майкл. Ударная волна оторвала его от палубных досок и опрокинула на борт. В ушах зазвенело, и звуки бедствия на обстреливаемом корабле смешались в один смутный гул. В течение нескольких секунд он лежал, не в силах подняться, чувствуя мощнейшее желание волка прорваться наружу из своей клетки.

— Вставай! — крикнул кто-то, протянув ему руку. Дезориентированный и ошеломленный, Майкл потянулся к руке, испугавшись, что его собственные пальцы уже могли деформироваться в звериные лапы и зацепить своего помощника когтями, но… обошлось.

Билли помог ему подняться.

— Ты в порядке?

Майкл рассеянно кивнул. Интересно, не кровоточат ли уши? Вроде бы, нет.

Новый снаряд ударил в кормовую часть, и «София» задрожала в агонии. В это время усилился дождь, рухнув почти сплошной стеной, резко ухудшив видимость. Майкл больше не мог разглядеть «Копье» через серую мокрую завесу. Повлияло ли ухудшение видимости на дальномеры, он не знал, но пушки прекратили обстрел.

Взгляд Билли упал на лежавший на палубе труп.

— Черт! — прошипел он. Майкл обратил внимание, что глаза его широко раскрылись, а лицо побледнело, став белым, как известка. На деле Билли был ребенком, просто игравшим роль мужчины. — Мне жаль… мне очень жаль, — сумел выдавить он из себя, а затем рванулся в сторону, оперся на борт, и его стошнило.

Группа мужчин сражалась с пожаром и пыталась сбить пламя. Бушен, принимавший активное участие, параллельно сыпал ругательствами и проклятьями, работая огнетушителем. Наконец, пламя сдалось, и от него остался только едкий черный дым, окрашивающий серый дождь в еще более мутный оттенок.

Майкл стоял над телом мертвого испанца. Несколько других членов экипажа — в том числе Олаф Торгримсен и Дилан Кустис — молча изучали последствия бойни, и это словно роднило их. К какому бы племени, к какой бы нации ни принадлежал человек, вид насильственной смерти одинаково больно колет сердце любого.

Дождь продолжал лить, попадая в раскрытые глаза мертвеца, и это заставило Майкла встрепенуться.

— Кто-нибудь найдет, во что завернуть его? — спросил он, и Олаф тут же очнулся от оцепенения и отправился за брезентом.

Капитан вышел и стал перед командой, словно одинокий артист печальной сцены. Плечи его поникли, а лицо было черным от копоти. Мысок его ботинка уперся в пробитую голову мертвеца.

— Кто-нибудь, уберите это! — приказал он, указывая на остатки мозга, разбросанные по палубе, но никто не пошевелился. Лишь через несколько секунд кое-кто вышел вперед. Он наклонился. Пара черных рук подняла то, что осталось от выбитого мозга, а затем Энам Кпанга подошел к фальшборту и отпустил свою ношу в море. Когда он снова повернулся к присутствующим, лицо его было непроницаемым, и невозможно было определить, намокли его глаза за стеклами очков от слез или от дождя. Кпанга опустил свои окровавленные руки по швам черных брюк и прошел мимо Майкла и остальных молчаливым духом.

— Заверни его! — сказал Бушен, завидев Олафа, вернувшегося с брезентом. — Кто-нибудь, кто хочет что-нибудь сказать, говорите сейчас. Я не знал его. Когда закончите, бросьте тело за борт. Кто-нибудь, заберите его винтовку и патроны. Comprenez? [Понятно? (фр.)] — его взгляд переместился на Майкла. — Ты мне нужен, — кивнул он. — Дойди до рулевой рубки. Передай Медине мой приказ вернуться на курс 4-2-0. Иди!

Похоже, самостоятельно Бушен сейчас этого сделать не мог, потому что ему предстояло поспешить и поговорить с грузным седобородым человеком — одним из двоих бортовых инженеров.

Майкл поднялся по лестнице в рубку. Неприятный, но, несомненно, способный швед все еще был у руля. Дождь неустанно хлестал по ветровому стеклу, и, хотя утро уже полностью вступило в свои права, видимость в выдавшуюся погоду была ограничена серыми прожилками капель, и разглядеть что-то можно было лишь метров на двадцать вперед от носа «Софии». Медина развалился в кожаном кресле, закрыв лицо руками.

— Вернитесь к своим обязанностям! — строго и возмущенно проговорил Майкл, тут же передав ему команду Бушена.

Медина отнял руки от лица, глаза у него были запавшие, словно он постарел на несколько десятков лет за последние полчаса.

— Мы все умрем здесь, — пролепетал он.

Майкл положил руку на рукоять револьвера на поясе.

— Если не станете выполнять приказ капитана, я этот процесс могу ускорить.

Итак, команда была исполнена. «София» легла на новый курс и, израненная и искалеченная, направилась в Англию.

— Мистер Медина! — позвал русский радист из своей радиорубки. — У нас сообщение для капитана!

Майкл не стал дожидаться, пока второй помощник соберет волю в кулак для ответа. Он сам направился в радиорубку. Странный статический шум, напоминавший игру на волынке, кошачий дурной вой и работу бензопилы одновременно, продолжал пульсировать из динамика.

— Нас все еще глушат? — спросил Майкл по-русски.

Радист ошеломленно уставился на него. Секунду назад он курил сигарету, а теперь едва не выронил ее, но удержал, выпустив из носа две струи дыма. Несколько мгновений у него ушло на осознание, а затем он выдавил слабую улыбку и ответил на родном языке.

— Глушат, да. Иногда они уменьшают помехи, чтобы послать нам сообщение и, может, получить от нас ответ, но потом снова запускают. У них шумовой генератор. Очень мощная штуковина, — он с уважением посмотрел на Майкла. — Ты откуда будешь?

— Я родился в Петербурге.

— Ах! — радист с улыбкой ударил себя в грудь и кивнул. — А я из Сталинграда… ну, когда я только родился, он еще Царицыном назывался. А ты хорошо говоришь по-английски.

— Ты тоже.

— Да. Мы тут русское красноречие не тратим на лишние уши, правильно? — он заговорщицки улыбнулся и протянул руку к ящику, где держал инструменты для радио, затем извлек оттуда самокрутку и предложил ее Майклу. — На, держи! Личный запас.

— Спасибо, — Майкл с благодарностью принял сигарету, но вовсе не потому, что собирался курить, а потому, что это был подарок от земляка.

Шум помех затих достаточно, для того, чтобы передать новое сообщение.

От немецкого судна «Копье» — норвежскому грузовому кораблю «София». Повторяем наше сообщение: капитан Мансон Кённиг просит о встрече между братьями по морю. Он искренне сожалеет, что пришлось применить такие жесткие меры. Капитан Кённиг просит дозволения ступить на борт вашего прекрасного судна. Капитан Кённиг прибудет безоружным, лишь с необходимой поддержкой экипажа. Он достаточно смел, чтобы ступить на борт вашего судна безоружным. Приемлемо ли это для капитана «Софии»?

Майкл задумчиво потер подбородок.

Помехи все еще были слабыми — немцы ждали. И Майкл собирался сделать то, за что его запросто могли повесить на этом судне сотню раз. Но, так как жизнь Вессхаузеров была под его личной ответственностью, необходимо было принять важное решение.

— Скажи им, что они могут прийти, — приказал Майкл.

— Я не могу этого сделать! — воскликнул радист, продолжая говорить по-русски. — Я понимаю, что ты корчишь из себя тут большого зверя, но полномочий у тебя нет, — его взгляд невольно опустился на револьвер. — Если только ты, конечно, не собрался форсировать события…

Намек был понят.

— Что ж, ладно, — вздохнул Майкл, извлек оружие и поднял его. — Скажи им, что они могут прийти. Полагаю, они все еще находятся по левому борту от нас. Скажи, что к капитану Кённигу мы отнесемся справедливо, но мы — будем вооружены. И если нам дадут хоть малейший повод, мы разнесем наших визитеров в щепки. Давай!

Радист нахмурился, но передал сообщение на немецком языке, которым владел на удивление хорошо.

Пауза длилась примерно минуты две, и помехи за это время усилились. А затем искаженный голос снова прорвался сквозь шум, произнеся одно лишь слово:

Принято.

И вновь зазвучали лишь помехи. Радисту пришлось убавить громкость.

— Итак, они в пути, — заявил он с кривой ухмылкой и ироничным фатализмом, понятным только истинному русскому человеку.



Глава восьмая. Приятный момент


— Что ты сделал?

Майкл стоял лицом к лицу с капитаном Бушеном в коридоре за радиорубкой, и лицо его собеседника было багровым от ярости. Оставшись спокойным, Майкл повторил то, что говорил до этого. Это случилось через двадцать минут после отправки сообщения, когда Бушен, наконец, освободился от огромного количества задач, которые было необходимо решить, чтобы сохранить «Софию» на плаву и удержать часть экипажа от панического бегства на спасательных шлюпках.

— Я позволил им прийти.

— Ты не имел права!

— Мне нужно увидеть, с кем мы имеем дело.

— Oui [Да (фр.)], а о том, что они увидят, ты подумал? — Бушен посмотрел Майклу прямо в глаза. — Что у нас только несколько винтовок и пистолетов, которыми мы отстреливались от их блядских пулеметов! Впрочем, они, надо думать, и так это поняли, но… Merde! [Дерьмо (фр.)], что за бардак!

— Да, бардак, согласен. Но мы сумеем найти пару способов разобрать его, как только встретимся с Кённигом.

— Твоими бы молитвами…

— Не волнуйтесь, — заверил Майкл. — Я знаю, о чем говорю.

Бушен ненадолго задержал взгляд на Майкле, затем покачал головой и лихорадочно провел рукой по мокрым волосам. С усталым вздохом он сказал:

— Так, заходи ко мне. Выпьем.

Майкл последовал за ним через дверь на другой стороне коридора. В каюте Бушена был иллюминатор, из которого открывался бы прекрасный вид на море, если б погода была не такой скверной. И, пожалуй, эта деталь была лучшей во всей каюте. В остальном здесь наличествовала двухъярусная кровать, стол, два стула, нуждавшихся в замене обивки, грязный зеленоватый ковер, старая напольная лампа, карикатурная картина, изображавшая марширующих солдатиков (казалось, ее принесли сюда из игровой детской комнаты), тусклая настольная лампа и стопка книг и газет, разбросанных по столу. На полке тоже стояло несколько книг — все в весьма плачевном состоянии. Было очевидно, что капитан любил есть здесь в одиночку и частенько пачкал книги остатками еды. К слову, несколько грязных тарелок тоже были сгружены в углу, и подходить к ним лишний раз не хотелось. В каюте совершенно жутко пахло — здесь стоял затхлый и спертый смрад грязных носков… как в дешевой ночлежке. Стены соответствовали навеянному образу: они были сделаны из сосновых панелей, но имели совершенно унылый и грязный вид.

Бушен ничего не объяснял и оправдываться за внешний вид своего обиталища явно не собирался. Он запер дверь и поставил свой автомат в углу, затем сел за стол, открыл нижний ящик, из которого извлек полупустую бутылку коньяка и один стакан, стекло которого — Майкл отметил это — уже потемнело от пятен янтарного напитка, потому что его, видимо, никогда не мыли. Бушен налил коньяк в грязный стакан и протянул его Майклу. Тот принял его без колебаний — в конце концов, это был явно не самый худший напиток, который ему приходилось пить в жизни.

Бушен глотнул из бутылки.

— Пятеро получили ранения, двое погибли, — сказал он, когда жидкий огонь крепкого коньяка прошел по его горлу. — В остальном… можно сказать, что нам повезло. В следующий раз вряд ли так поведет. Сильных повреждений на судне нет, слава Богу. Рулевая рубка и двигатели целы, — он глотнул снова. — По сути, нам больше беспорядка здесь навели, чем повредили корабль. Как будто здесь пробежала толпа раскидывающих игрушки детей… но это пока. Дальше игры будут далеко не детские. А самой большой проблемой для меня сейчас является вопрос, как накормить мою команду. Большая часть посуды была разбита, пока люди носились по столовой, как ужаленные в жопу маньяки. У повара рука сломана. Похоже, у доктора сегодня не останется героина, когда он всех залатает. Ты чего не пьешь?

Майкл сделал небольшой глоток, решив сначала распробовать напиток. Что ж, лучшим во Франции его назвать было нельзя…

— Садись, где нравится, — предложил Бушен, и Майкл выбрал один из двух старых стульев. — Ну вот, — казалось, Бушен обращался уже не к Майклу, а к бутылке. Тревожный признак. Можно сказать, один из главных признаков алкогольной зависимости. Впрочем, Майкл подумал, трудно выделить худшее из зол между привыканием к героину и привыканием к алкоголю.

— Ah, oui! [О, да (фр.)] — Бушен снова сделал глоток и прикрыл глаза от удовольствия, откинувшись на спинку стула. — Le moment mignon [Приятный момент (фр.)]

Майкл кивнул, потому что знал перевод.

— И много их было? — хмыкнул он. — Помимо тех, что связаны с бутылкой.

— Не так много, но спасибо, что спросил, — капитан печально усмехнулся, но глаза его остались закрытыми. А затем вдруг распахнулись, и в них заплясал огонек прежней ярости. — Да кто ты, черт возьми!? Точнее, кем ты, блядь, себя тут возомнил?! Принимаешь мои радиограммы, отдаешь приказы… да тебя застрелить мало…

— И что потом? — бесстрастно спросил Майкл. — Вы просто лишитесь одного из действующих стрелков.

— И одной занозы в заднице. Надо бы тебе мозги вышибить за то, что ты устроил, — что-то в собственных мыслях заставило его нахмуриться и снова всмотреться в бутылку. На этот раз он сделал большой глоток, словно это был не коньяк, а живительная вода, которой можно было утолить мучительную жажду. — Черт, ну что за день? — сокрушился он.

Майкл должен был задать вопрос.

— Почему вы его ненавидите?

— Его? Кого «его»?

— Вы знаете.

Бушен хмыкнул.

— Я уже тебе сказал. Он черный ниггер и мальчик из колледжа. Они подсадили его сюда, чтобы он мне плешь проел! Только представь! Все эти годы у меня на спине сидел чертов ниггер. И не просто ниггер, а обученный мальчик из колледжа! О, у них на него большие планы, можешь не сомневаться, — он наклонился вперед и уперся локтями в столешницу. — Ко мне его определили, чтобы он, видите ли, опыта набрался. Так они сказали. Чтобы он получил реальный опыт моряка. Корабельного человека. Но, знаешь… знаешь… это не все! Non! [Нет (фр.)] Они хотят, чтобы он приглядывал за мной. Делал заметки. Судил меня за любые ошибки. Потому что в прошлом я делал ошибки. Впрочем, ты же шпион, ты и так все знаешь. И знаешь, что это были пустяки. Несколько царапин и немного «левого» груза, и все. Во мне пробоина, так они считают. Во всем, что происходит на судне, всегда виноват капитан, oui [да (фр.)]? А теперь только посмотри, во что втянул меня ты! Если мы вообще сумеем выбраться из этой передряги, как ты мне предлагаешь искать работу? — еще один глоток смертельного янтаря опустился ему в пищевод. — Двое мужчин уже никогда не вернутся домой. Они мертвы, понимаешь ты это?! А скольким еще предстоит такая участь? А? Как после такого капитану Гюставу Бушену искать работу? — он поставил бутылку на стол, грозно стукнув дном о столешницу. — Ответь мне! — закричал он, и лицо его исказилось уродливой гримасой чистой ярости.

Майкл знал, что ему необходимо быть крайне осторожным в своем ответе.

— Когда мы выберемся из этой передряги, британская секретная служба поможет с трудоустройством вам и любому из членов вашего экипажа, кому это потребуется. Это я могу обещать.

— Серьезно? — скептически хмыкнул Бушен. — Прямо можешь обещать? Обещать мне работу по перекладыванию бумажек вместо моря? Или, может, поможешь мне снова устроиться пекарем? Печь булки и маленькие чайные тортики?

Пожалуй, только сейчас Майкл окончательно понял: Гюстав Бушен ненавидел не только своего помощника-африканца, но и весь остальной мир.

Бушен был довольно умен. Он уже увидел возможность своей будущей реализации в лице представителя британской секретной службы. Подтверждая эту догадку, капитан мрачно улыбнулся и сказал:

— Ты хоть знаешь, что это для меня значит? Разве об этом писали в твоих жалких шпионских докладах? Ты знаешь, что я был пекарем в третьем поколении там, в Париже? Это должно было стать делом моей жизни. Я должен был продолжать семейный бизнес Бушенов. О, да! Когда я не сплавлялся по Сене, я был занят только тем, что в нашей семье называли традицией. Великой традицией Бушенов! — он произнес это так, будто эта фраза несла в себе некую заразную болезнь.

Капитан вновь взялся за бутылку и взглянул в залитый дождем иллюминатор. По морю шли небольшие волны, цеплявшиеся за корабль, словно раненые.

— А потом, — сказал он, и что-то в его голосе изменилось: словно углубилось и пересохло. — Я встретил женщину. Она была очень красива… и удивительна. Я был недостоин ее, и все же она не отказала мне. И я постарался оправдать ее ожидания. Эта женщина… ох, что я могу сказать? — он прикоснулся к бутылке губами, но пить не стал, а опустил ее снова. Из его груди вырвался вздох, полный внутренней печали. — Мы поженились, — продолжил он. — И она хотела… многого. Ей было нужно многое. Красивые и дорогие вещи, в которых нуждается красивая женщина. И я… ну… я должен был зарабатывать больше денег для нее, не так ли? Я должен был дать ей то, чего она хотела. Чтобы она не оставила меня, понимаешь? Потому что такая женщина… если ты потеряешь такую, ты будешь ненавидеть себя до конца своих дней. Поэтому я начал играть в азартные игры. Все больше, чаще. И вскоре это само по себе сделалось привычкой. О, я иногда выигрывал, oui [да (фр.)], но, ты сам знаешь, у таких, как я, игорный дом всегда выигрывает.

Бушен на некоторое время замолчал. Молчание хранил и Майкл Галлатин.

— Дом, — наконец, снова заговорил капитан. — Всегда выигрывает. Пришлось заняться семейным делом. А потом… я узнал о других мужчинах. Узнал случайно — только об одном. Потом я начал наблюдать и следить за ней. И оказалось, этих других у нее было очень много! Похоже, для нее это было настоящим захватывающим приключением. И тогда я подумал… ну конечно, такая красивая женщина, как она, просто не может быть удовлетворена всего одним человеком. И уж точно не мной. Ну, ты только посмотри на меня! А ведь тогда я был лучше, чем сейчас, но все равно не мог выдерживать конкуренцию с ее фаворитами. Обычный бедняк, каких миллионы… как бы я мог удержать такую женщину?

Он качнул головой.

— А потом… потом… я последовал за ней в гостиницу. Прошел за ней вверх по лестнице. К комнате. Я позволил ей войти туда. Она шла туда так, как идет женщина, ожидающая встретить любовника. Когда-то так она приходила ко мне. В тот день я немного подождал, а потом пнул дверь и вошел…

Он снова поднес бутылку к губам — и снова опустил. Похоже, напиток был сильным, но не сильнее воспоминаний, которые он так и не сумел за эти годы заглушить.

— Она была там, — произнес Бушен, глядя через иллюминатор на серый мир, залитый дождем. — В постели. И эти черные руки лапали ее. Они оба тогда посмотрели на меня так, будто я был никем. У нее в глазах не было ни капли стыда. Думаю, она и так знала, что я следую за ней, поэтому ожидала меня увидеть. Может быть, это добавляло остроты ощущениям? Она даже улыбнулась… знаешь… слабо так улыбнулась. Ты когда-нибудь испытывал на себе, месье Галлатин, какую смертоносную силу может иметь простая улыбка?

Вопрос его был острым, как клинок.

— О, — выдохнул Бушен с печальнейшей из улыбок. — Я любил ее больше жизни.

Майкл отвернулся, чтобы не глядеть на лицо этого человека. Он не хотел… не мог сейчас его видеть.

— Знаешь, в чем основная ирония? — нервно усмехнулся он, но в голосе его звучала настоящая агония. Это была так и не зарубцевавшаяся рана, все еще влажная от крови, постоянно открывающаяся. — Судьба — ироничная сука, месье Галлатин. Она сделала меня капитаном корабля, носящего ее имя, — он повернулся к Майклу, и весь серый и дождливый мир был в его глазах. — Ты понимаешь теперь, откуда во мне столько ненависти? Да, ты прав. Я ненавижу кавказцев, азиатов, африканцев, британцев, поляков, шведов, норвежцев, голландцев, испанцев, немцев, русских и всех остальных. Я ненавижу французов и ненавижу французских женщин. Я ненавижу высоких, низкорослых, страшных и красивых. Я ненавижу тех, кто недоволен, и тех, кто улыбается. Я ненавижу везунчиков в жизни и любви. А больше всего, месье Галлатин, я ненавижу…

Раздался стук в дверь.

— Капитан?

Это был молодой африканец.

— Больше всего я ненавижу людей с зелеными глазами, — прошипел Бушен, вновь делая глоток, после чего направился к двери. — Чего тебе?

— Сэр… корабль приближается по левому борту. Нас просят не стрелять. Вы нужны…

Бушен наклонил бутылку к губам и допил коньяк.

— Опустить лестницу. Один человек должен ступить на борт. Только один. Как только он попадет сюда, обыскать его на предмет оружия и завязать ему глаза. Проводить его в столовую и приказать всем не стрелять в него. Приказ ясен?

— Да, сэр, — кивнул Кпанга и удалился.

— Ну, хорошо, — Бушен вернулся к столу и поднял свой «Томпсон», перезарядив его. — Не волнуйся, — усмехнулся он, глядя на Майкла, который в самом деле начинал волноваться. — Я буду нежным, как сливочный сыр. Готов?

Майкл был готов.

Они вышли из каюты, чтобы встретить своего гостя.



Глава девятая. Хозяин «Копья»


Мужчина стоял посреди столовой, и глаза его были завязаны куском черной ткани. Энам Кпанга, Олаф Торгримсен и Билли Бауэрс находились с ним, когда Майкл и Бушен вошли в помещение. Держа пистолет наготове, Олаф расхаживал вокруг капитана «Копья», словно пытаясь рассмотреть его со всех сторон и оценить противника. Билли стоял у двери с усталым видом, от недостатка сна под глазами его пролегли темные круги.

— Могу я снять повязку с глаз? — спросил Мансон Кённиг по-английски с ярко выраженным немецким акцентом. В голосе его не звучало никаких эмоций, не слышалось и толики страха.

— Oui [Да (фр.)], — ответил Бушен.

Кённиг потянулся длинными пальцами, снял идеально белую капитанскую фуражку с нацистской символикой, а затем освободился от повязки. У него были коротко стриженные, но довольно густые светло-рыжие волосы, он носил аккуратные усы и козлиную бородку, рыжий оттенок которой выделялся ярче всего. На нем аккуратно сидел длинный черный плащ поверх идеально пошитого мундира. Ботинки выглядели так, словно их только что покрыли лаком цвета черного дерева. Он положил повязку в карман плаща и снова водрузил фуражку на голову, чуть сдвинув ее набок.

Осторожные темно-карие глаза хозяина «Копья» изучили сначала Бушена, затем Майкла.

— Капитан? — спросил он, протянув руку ликантропу.

— Я хозяин этого корабля, — строго проговорил Бушен, нахмурившись.

— Ах! Да! — Кённиг перенаправил свою руку Бушену, однако тот на рукопожатие не ответил. Хозяин «Копья» кивнул и опустил руку по шву. — Что ж… прошу простить. Я ожидал увидеть капитана, а не мусорщика.

Бушен натянуто улыбнулся, не сводя глаз с нациста.

— Вы двое, можете уйти, — обратился он к Билли Бауэрсу и Олафу Торгримсену. — Кпанга, ты остаешься.

— Ох, — поморщился Кённиг. — Неужели этому обязательно находиться в комнате?

— Он остается.

Билли и Олаф повиновались и покинули столовую. Майкл пододвинул себе стул и присел, с интересом наблюдая за ходом встречи и попутно изучая Кённига. Это был высокий и статный человек примерно тридцати пяти лет, внешность которого вполне можно было назвать привлекательной. У него был длинный аристократический нос, квадратный подбородок и белозубая, но ничего не выражающая улыбка. Манера держаться выдавала в нем нынешнего представителя немецкой знати, которого в высший свет произвели из деревенского дома.

— Могу я просить вас не размахивать оружием? — Кённиг кивнул на автомат, который Бушен держал в руках. — Я полагаю, вы совершили достаточное насилие, уничтожив им мой прожектор.

— От вашего прожектора у меня глаза болели.

Кённиг тихо хохотнул. Он заложил руки за спину и сцепил пальцы.

— Я ощущаю здесь некоторую враждебность, — ухмыльнулся он.

— Может, это обусловлено тем, что вы убили двух членов моей команды?

— В самом деле? И сколько же членов команды у вас еще осталось?

— Достаточно, на это можете рассчитывать.

— Рассчитывать на что? На большее количество гробов?

— Лучше вам побеспокоиться о гробах для собственного экипажа.

— О, разумеется! — Кённиг вновь усмехнулся и принялся расхаживать из стороны в сторону, изучая помещение. — Вы убили одного из моих людей, кстати говоря. Молодой моряк из Гамбурга, у него была жена и две дочери. Пуля прошла через легкое. Он умер перед тем, как я покинул корабль. Это заставляет вас гордиться собой?

— Это заставляет меня желать, чтобы мои люди лучше целились.

— А вы суровый! — ответил Кённиг с легкой злой усмешкой. — Француз из… — он сделал паузу, ожидая услышать название города.

— Франции, — мрачно отозвался Бушен.

— Хм. А что насчет вас? — Кённиг обратил внимание на Майкла. — Кто и что вы такое?

— Я — человек на стуле, — ответил Майкл.

— Нет. Вы человек на стуле, который будет мертв еще до конца этого дня, — сказал Кённиг, и теперь он больше не ухмылялся. — Как и все вы будете мертвы, если откажетесь выдать ваших пассажиров, — он показал свои ладони. — А теперь слушайте внимательно! Чего вы добьетесь с помощью этого сопротивления? Ничего, если смотреть в долгосрочной перспективе. Мы все знаем, чем это закончится, — он указал на африканца с нескрываемой презрительной гримасой. — Даже этот знает. Капитан, почему вы хотите, чтобы ваш экипаж был убит? И это — из-за нескольких человек, которых вы даже не знаете! Какое значение для вас и вашего экипажа имеет то, что станет с этими людьми?

— Капитан Бушен, — вмешался Майкл. — Прекрасно знает, что вы убьете всех на борту и потопите этот корабль, как только получите их. Вот, почему это важно.

— Неверно! — Кённиг указал пальцем в его сторону. — Я предлагаю вот, что: мы получаем Вессхаузеров, а затем перемещаем вашу команду к нам на борт. Потому что… как вы верно заметили, я собираюсь потопить это судно, но разве оно уже не тонет? Мы переправим вас в Германию, капитан Бушен, где сможем обеспечить вам и вашим людям жилье, питание и все необходимое. Мы не монстры, сэр! Мы просто хотим, чтобы…

— Жилье? — брови Бушена взметнулись вверх. — И надолго, мать вашу?

— До тех пор, — отозвался Кённиг, пожав плечами. — Пока не будем заинтересованы переправить вас домой. Это может занять… недели, месяцы или годы. Мы не можем знать наверняка. Да и кто может?

— Похоже, ваш большеротый нацистский босс знает!

— Ну, он особенный, — с благоговением в голосе признался Кённиг. — Единственный в своем роде.

— Мы не сдадим вам Вессхаузеров, — категорично заявил Майкл.

— Простите, — нахмурился Кённиг нарочито задумчиво. — Но кто здесь капитан? Покойник на стуле или французский мусорщик?

Бушен рассмеялся, и это был злой смех.

Он резко направился в сторону Майкла, и, когда неприятный смех уже угасал в его груди, вырвал револьвер из-за пояса британского агента, развернулся и направил оружие в сторону Мансона Кённига, который отчаянно замигал и сделал шаг назад.

Бушен был быстр. Дуло револьвера смотрело прямо в центр капитанской фуражки. Один выстрел сорвал ее с головы Кённига, заставив уши наполниться неистовым звоном.

Кённиг отшатнулся и едва не потерял равновесие. Он уже открыл рот, чтобы изрыгнуть поток новых ругательств и унижений, однако он был достаточно умен, чтобы не злить человека с револьвером в одной руке и «Томпсоном» в другой.

Бушен стоял в облаке порохового дыма.

— Всегда хотел проделать дыру в одной из таких, — сказал он, с самодовольной улыбкой кивнув на сбитую фуражку.

Кённиг, наконец, сумел выдохнуть. Прядь светло-рыжих волос упала ему на лоб, покрывшийся легкой испариной. Его натянутая улыбка теперь казалась еще более неестественной, и в любой момент словно бы могла оплыть.

— Впечатляет, — выдавил он.

— Этот человек дает себе труд выражать мое мнение, но я способен говорить за себя сам, — сказал Бушен. — Можете вернуться на свой корабль в одиночестве. Мы останемся на борту «Софии», и наши пассажиры тоже.

— Боюсь, вам не удастся уплыть достаточно далеко, — Кённиг осторожно тронул лоб правой рукой. — Мы, разумеется, вас остановим. Расскажу вам, что моя миссия включает в себя два варианта. В первом мы должны были забрать Вессхаузеров с борта вашего корабля и доставить их на родину живыми. Во втором варианте предусмотрен другой исход — на случай, если первый вариант окажется невыполним. Мы должны будем удостовериться, что никто на этой чертовой посудине не преодолеет Северное море. И вы вынуждаете меня пойти на этот шаг, сэр. Выбор все еще за вами.

— Я могу сделать вашу башку похожей на вашу простреленную фуражку этим самым пистолетом.

— Это было бы неразумно, — ответил Кённиг с деланным спокойствием. — Хотите знать, почему? Потому что, если через десять минут я не вернусь к запуску двигателя, «Копье» начнет скучать по мне. А когда оно скучает по мне, оно очень сердится. Оно начинает выпускать зажигательные снаряды, которые заставляют попавшие под горячую руку корабли гореть дотла, а экипажи этих кораблей корчиться в агонии. К тому же моя смерть вам ничем не поможет: у меня на борту трое опытных и ответственных офицеров, которые запросто могут взять на себя командование. Поэтому… если вы сделаете глупость и откажетесь выполнять наши требования, мы уничтожим ваше судно. Но мы будем рады этого не делать и спасем ваш экипаж, если вы согласитесь сотрудничать. Итак, что вы выбираете?

Воцарилось молчание, которое было внезапно нарушено совершенно неожиданным участником встречи. Африканец подался в сторону противника.

— Вы! — выкрикнул он сердито. — Вы не имеете права говорить с моим капитаном, как…

Правая рука Кённига вытянулась. Прозвучал металлический щелчок. В его руке возник маленький «Дерринджер», спрятанный на металлической дорожке, закрепленной между локтем и запястьем. Майкл понял, что это упустили, пока досматривали его, вероятно, потому что, как правило, скрытое оружие ищут в области подмышек, боков и паха.

Майкл отчаянно потянулся за револьвером, которого недавно лишился, и не сразу осознал, что оружия при нем уже нет.

Раздался один громкий выстрел, и голова африканца резко качнулась назад. Очки слетели, а на лбу появилась маленькая, но смертельная рана. Энам Кпанга начал оседать на подогнувшихся коленях, упал на пол, несколько раз дернулся и замер. Кённиг возвысился над телом.

— Всегда хотел проделать дыру в одном из таких, — не скрывая презрительной насмешки проговорил он, вторя недавнему тону Бушена. «Дерринджер» спрятался обратно в свое укрытие.

Бушен испустил прерывистый вздох и взвел оба своих оружия. Майкл был уже на ногах и готовился броситься на врага, разорвать его на куски…

— Господа, — обратился Кённиг непринужденным тоном. — Я собираюсь уходить.

Абсолютное, совершенное, прохладное спокойствие его голоса заставило пальцы Бушена замереть на спусковых курках, а подошвы Майкла буквально прирасти к полу.

— Честно говоря, толку в том, чтобы держать меня здесь, еще меньше, чем в том, чтобы убить меня, — Кённиг перешагнул через умершего (или умирающего, трудно было сказать наверняка) африканца и приблизился к двери. — Я не думаю, что на этот раз мне понадобится повязка на глаза, — он вновь покосился на убитого. — В самом деле, этот — не стоил даже вязанки дров на погребальном костре, разве сами вы так не думаете? — его заговорщицкий, нарочито понимающий взгляд обратился у Бушену. Он будто ждал ответа, но, не получив его, пожал плечами. — Итак, господа, мои условия вы получили. Если молчание продлится слишком долго, я начну использовать зажигательные снаряды, и последние ваши минуты будут не из приятных. Но помните, что мы действительно спасем каждого члена экипажа, готового сотрудничать. Вы могли бы распространить эту информацию, чтобы ускорить ход дела. О… и, к слову, у меня есть другая фуражка, — у самой двери он замер. — Те двое, что покинули нас, знают о нашем соглашении?

Вновь не получив ответа ни от Майкла, ни от Бушена, Мансон Кённиг повернулся к двери и вышел с видом сытого человека, который устал наслаждаться яствами и желает вздремнуть.

Майкл и Бушен вышли вслед за ним.

На палубе члены команды направили на противника свое оружие и держали его на прицеле до самого фальшборта, где была привязана веревочная лестница.

Дождь ослаб, но водная гладь по-прежнему рябила от падавшей в нее мелкой мороси. «Копье» было совсем рядом, и Кённиг махнул рукой своему экипажу в знак запуска двигателей. Бушен следил за ним, и лицо его было серым, как сам этот день.

У фальшборта капитан «Копья» остановился.

— Сэр! — обратился он к Майклу, державшемуся позади Бушена. — Усмирите вашего капитана, если сможете. Он сейчас несколько на взводе, что помешает ему прийти к мирному решению нашей проблемы, а это будет гораздо разумнее. Иначе… поверьте, из вашего корабля получится отличный костер.

Бушен побагровел от ярости и ринулся на Кённига, готовый врезаться в него, словно огромный грузовик. Остановившись возле своего врага, он взвел «Томпсон» и приставил его к самому подбородку нациста.

— Конечно, — протянул Кённиг с легкой полуулыбкой. — Стало быть, вы готовы принести в жертву весь свой экипаж ради одного негра?

Майкл заметил, что палец Бушена на курке дрогнул.

Но «Томпсон» молчал.

Кённиг смотрел в глаза француза еще несколько секунд, а затем, довольный тем, что увидел, отвел ствол от своего лица и принялся спускаться по лестнице. Уже скоро он вновь окажется в своей плавучей крепости.

А Бушен остался стоять на месте в прежней позе, покачиваясь вместе с «Софией». Когда враг пропал внизу, он резко отвернулся и прошел мимо Майкла, который счел своим долгом последовать за ним, потому что он знал, где искать капитана.

В столовой Бушен подошел к телу африканца. Кровь, вытекшая из пулевого отверстия во лбу, образовала на полу отвратительный узор. Кпанга лежал неподвижно, глаза его были открыты, а лоб чуть деформировался. Бушен положил свой автомат на стол и наклонился, чтобы подобрать очки убитого. Встав над телом, он заботливо протер линзы своей грязной — некогда белой — рубашкой.

Майкл, молча наблюдая за этим, нашел свой револьвер и убрал его за пояс. Он ничего не говорил — сейчас, в этой комнате слова уже не могли помочь.

Бушен опустился на колени и вложил протертые очки во внутренний карман пальто африканца. Капитан простоял на коленях еще минуту, скорбно склонив голову. Глаза его не знали, на чем остановить взгляд. Он издал звук, похожий на скорбный, едва слышный стон, и на этом… все.

Затем Бушен поднялся.

— Я должен найти кого-то, чтобы он… сказал что-нибудь, — объявил он Майклу. — Я совсем не знал его, а слово… оно нужно, понимаешь?

Майкл понимал.

Капитан направился к двери, и замер у самого выхода.

— Нам нужно подготовиться. Ты идешь?

Майкл кивнул.

— Да.

Они оставили столовую с мертвым африканцем позади и вернулись на палубу, где экипаж ожидал вестей.



Глава десятая. Ведро крови


К концу дня Вессхаузеров поместили в наиболее безопасную каюту с мягкими стенами. Они старались храбриться и даже подшучивали над тем, что не ожидали оказаться в клетке для умалишенных, но их нервное веселье никто не разделил, потому что все знали, что грядет.

Экипаж кормили досуха прожаренным мясом и поили очень крепким кофе. Те, кому требовался бензедрин, получили таблетки от корабельного врача.

Оставшиеся матрасы с коек команды были связаны вместе и прикреплены к фальшборту так, что свисали ниже ватерлинии — это позволило создать пятидюймовый щит, который мог хоть немного помешать снарядам проделывать пробоины в корабле. Члены экипажа стояли на страже вдоль палубы и наблюдали с мачт. Дождь лил с перерывами, море пенилось и закручивалось волнами, а «София» — раненая и перепуганная — продолжала свое путешествие к родине Шекспира. Сквозь туман отдалившееся для будущей атаки «Копье» не было видно.

Майкл Галлатин стоял с подзорной трубой, стараясь разглядеть врага через завесу непогоды, и в это время услышал, как она приближается. Она остановилась с другой стороны спасательной шлюпки, которой не посчастливилось поймать пятнадцать пуль пулеметной очереди с «Копья».

— Тебе не следует быть здесь, — настоятельно сказал Майкл, опустив подзорную трубу.

— Я хотела погулять…

— Тогда продолжай гулять, но лучше делай это не на палубе, а на нижних уровнях. Здесь небезопасно.

— Вы говорите, как мой отец.

— Я удивлен, что твой отец позволил тебе сюда прийти. Разве ты не знаешь, что может случиться?

Мариэль с опаской выглянула из-за пробитой шлюпки. Она снова была одета в свою старую шинель с поднятым воротником, ее светлые волосы выглядывали из-под винно-красного берета. Девушка стояла, опустив руки в карманы.

— Я знаю, — сказала она и вновь посмотрела мимо Майкла. — И мой отец тоже знает. Но он думает, что с наступлением темноты мы уже будем на пути в Германию, так что…

— Нет, если я помогу вам, — он вновь поднял подзорную трубу и продолжил поиски.

— Мой отец не уверен, что хоть кто-то способен помочь, — вздохнула Мариэль. — Они нашли нас и собираются забрать. Вы ведь знаете, они не остановятся.

Майкл хмыкнул.

— Не думал, что твой отец так легко сдается. О тебе тоже так не думал, кстати сказать.

— Мы не сдаемся. Мы принимаем реальность. Так говорит отец.

— Чью реальность? Гитлера? — вопрос Майкла повис в воздухе. Он снова опустил трубу и повернулся, стараясь найти взгляд зеленовато-голубых глаз Мариэль. Она отстранилась, но не столь резко, как раньше. — До сих пор твой отец держался очень храбро. Ему необходимо было быть по-настоящему храбрым человеком, чтобы пойти на такой риск для себя и своей семьи. Он ведь и в самом деле рисковал. Я — не сдаюсь, капитан этого корабля тоже. Так почему же он…

— Он не хочет, чтобы кто-то еще пострадал.

— Кто-то еще пострадает вне зависимости от того, заберут вас с этого корабля или нет. Так действуют нацисты, — он выдавил из себя слабую, натянутую улыбку.

Девушка несколько мгновений изучала его, а затем оглянулась по сторонам и прошептала:

— В вас есть что-то странное, — сказала она и решила исправиться. — Другое, я хочу сказать. Ни на кого не похожее.

— Может, и так.

Он невольно задался вопросом: может, она чувствует, что внутри меня сидит зверь? Там, в той клетке, где я его запер…

Она смотрела на море.

— Я думаю, — вновь заговорила Мариэль. — Вы джентльмен, который пытается притворяться мужланом.

— Интересная мысль, — усмехнулся он, вновь вглядевшись в туман через подзорную трубу. — Я всегда думал о себе, как о мужлане, который притворяется джентльменом.

— Вы что-то скрываете.

— А кто в наше время ничего не скрывает?

— Да, но вы… скрываете что-то совсем другое. Это, — Мариэль нахмурилась. — Нечто очень глубокое.

— Не думаю, что настолько, — ответил Майкл, понимая, что не может сказать больше.

Некоторое время она молчала, и Майклу вдруг искренне захотелось, чтобы она ушла, потому что, вглядываясь в глаза этой молодой девочки, можно было сказать, что увидела она гораздо больше, чем думает.

— Вы смотрите на меня, как на калеку, — печально произнесла она вдруг, заставив его встрепенуться. — Поэтому и рассказали ту историю о Вулкане? Потому что он тоже был калекой?

— Я рассказал тебе историю о Вулкане, потому что видел, как он работает в своей небесной кузнице.

— Нет, — на удивление твердо произнесла Мариэль, сделала шаг вперед, качнувшись из-за своего корректирующего ботинка, и посмотрела на Майкла со спокойным и понимающим хладнокровием истинной женщины. — Герр Галлатин, я никого не прошу жалеть меня. Я не хочу этого и никогда не хотела. Мне не очень-то нравится, какая я. Мне не нравится звук, который сопровождает мою походку, не нравится внимание, которое это привлекает, потому что постоянно находятся люди, которые жалеют меня. Другие же смеются у меня за спиной. Но у меня не самая худшая жизнь, бывает намного хуже. Мне противно стоять, вглядываться в лица людей и видеть в них жалость ко мне. Они думают, что я бедный жалкий ребенок, который вынужден носить тяжелый ботинок. Ребенок, который никогда не сможет ходить прямо или танцевать. Но я не прошу никого из них жалеть меня, герр Галлатин. Я увидела это в ваших глазах, как только посмотрела на вас впервые. То же самое, что у других матросов на этом корабле. Вы жалеете меня и сторонитесь меня из-за своей жалости. Да, я могу быть калекой, и, возможно многим неприятно и неуютно находиться рядом со мной, я уже об этом говорила, но… — она поколебалась, потому что явно собиралась сказать нечто, идущее из глубины души. — Пожалуйста, не калечьте свое достоинство красивыми историями для девочки-урода.

В глазах ее застыли слезы. Он стоял, возвышаясь над ней.

— Я и помыслить о таком не мог, — серьезно ответил Майкл. — Я рассказал тебе о Вулкане не потому, что он был калекой. Нет. Я сделал это, потому что Вулкан знает, что такое боль. И я думаю, ты тоже знаешь это, Мариэль. Я думаю, это именно то, что скрываешь ты, и скрываешь очень глубоко. А еще я думаю, что тебе нужно найти способ отпустить ее, чтобы продолжать жить.

Глаза ее остекленели, а рот немного покривился.

— Да что вы можете знать об этом? — спросила она горьким шепотом.

Как ответить на такой вопрос? — спрашивал он у своего внутреннего голоса и не получал ответа. Одновременно с тем он осознал, что Мариэль не видит себя. Не понимает, насколько красива, не понимает, сколько радости может испытать. Она не замечает, насколько прекрасны ее глаза или какие мягкие у нее волосы. Она не видит розового немецкого румянца на своих щеках или стройной фигуры под бесформенным пальто. Она видит только искалеченную ногу и тяжелую обувь, держащую ее, словно якорь. И из всех лиц, которые испытывали жалость к Мариэль Вессхаузер, никто не испытывал ее больше, чем она сама, глядя в зеркало.

С левой стороны раздался крик с мачты. С правой тут же отозвались.

«Копье» приближалось. Майкл ожидал со стороны левого борта. Пусть он пока и не видел судно, но услышал, что кричали дозорные и понял, что вражеский корабль подготовил пушки. Похоже, пальба начнется прямо сейчас.

Билли Бауэрс находился на доступном расстоянии. Майкл напряженно окликнул его.

— Билли! Иди сюда! Отведи девушку вниз.

Билли подоспел, и, хотя Мариэль испуганно отпрянула, он успел поймать ее за руку и ободряюще улыбнуться.

— Не бойся, я тебя не укушу, — сказал он. Она принялась сопротивляться, отшатнулась, потеряла равновесие и упала на фальшборт. Билли, похоже, испугался не меньше, чем она. — Черт возьми, девочка! Сиди смирно! — после этого он схватил ее на руки и припустился бежать с ней по палубе.

Майкл подошел к правому борту и сквозь густой туман разглядел смертельно опасный силуэт плавучей крепости Мансона Кённига. Для пулеметной стрельбы судно находилось слишком далеко…

Майкл заметил пламя, алеющее возле передней пушки, услышал далекий хлопок и с замиранием сердца понял, что через несколько секунд «София» может превратиться в ведро крови.

Вода взметнулась высоко вдоль корпуса корабля. Члены экипажа с винтовками пытались стрелять, но от этой пальбы толку не было никакого. Следующий снаряд «Копья» прошипел над палубой и опустился в море с левого борта.

Прощупывают расстояние, понял Майкл. Черт возьми, где Бушен?! Хотя, впрочем, что он может сделать?..

Майкл внутренне грубо обругал Валентина Вивиана, который так рассчитывал на «лучшего человека», потому что лучший человек — скрытый волк. Но разве он учел, что волк может утонуть так же легко, как человек?

Третий снаряд ударил «Софию» чуть выше ватерлинии. Возможно, удар был немного смягчен матрасами, как знать! Так или иначе, по палубе пробежала неприятная вибрация. Другой снаряд проделал глубокую рану в передней мачте, задев ее по касательной. А затем обе пушки «Копья» принялись стрелять в ускоренном режиме, и в следующую секунду визжащие снаряды принялись один за другим приземляться в корпус «Софии», попадая в палубу и надстройку…

Судно накренилось на левый борт. Майкл потерял равновесие и отлетел назад, но опустился на колени, тут же почувствовав, как еще одна пущенная с «Копья» смерть просвистела прямо над ним, источая запах горелых спичек. Спасательная лодка позади него разлетелась в щепки. Майкл услышал, как падают новые снаряды, как яростно они атакуют человеческую плоть. Мимо него пронеслась фигура, зажимавшая кровоточащую культю правой руки. «Софию» мотало из стороны в сторону под смертельным градом и, когда Майкл посмотрел в сторону рулевой рубки, он понял, что в надстройке появилось несколько дыр, словно она была сделана из хрупкого картона. Иллюминаторы взрывались. Корабль трещал и содрогался по всей длине, а снаряды продолжали бить.

Мозг ликантропа познал достаточно ужаса. И вновь он испытал его, увидев, как стекло рулевой рубки от удара снаряда взорвалось и вылетело стеклами внутрь.

За гулом, забившим уши, Майкл не понял, чей крик слышит: свой собственный, или крик своего товарища. Он знал только, что теперь судно, скорее всего, потеряло рулевого… если только швед каким-то чудом не избежал смерти.

Майкл встал с колен и помчался по дрожащей палубе. Он достиг лестницы, поднялся, забрался внутрь рулевой рубки, замечая, как издали от «Копья» вспыхивают языки пламени, которые отправляли в корпус «Софии» все новые снаряды.

На мостике русский радист боролся с рулевым колесом. Швед распластался на полу с кровавой маской вместо лица, его горло обзавелось вторым раскрытым ртом. Медина лежал в луже собственной запекшейся крови рядом с панелью управления мощностью двигателя, из которой торчали высекающие искры провода.

Свежие капли дождя, словно издеваясь, полились через уничтоженное лобовое стекло. «София» сходила с ума от ран и боли, кренясь на правый борт, словно надеясь, что «Копье» скоро закончит ее агонию.

— Я помогу! — выкрикнул Майкл, схватившись за рулевое колесо и резко вывернув его влево. Сколько же времени уйдет на то, чтобы корабль отреагировал на это движение? «София» продолжала следовать своему курсу, не обращая внимания на человеческие руки. Майкл подумал, что, возможно, управление кораблем было окончательно потеряно после атаки.

Кровавые доски под ногами скользили, когда требовалось держать равновесие под градом новых ударов.

И вдруг судно начало слушаться, с запозданием отреагировав на сигналы. Майкл постарался взять на себя управление, и русский радист отступил, чтобы освободить ему место. Огненный снаряд, шипя, пролетел над самой головой Майкла, но он не уделил опасности внимания, чувствуя, как корабль поворачивается на несколько дюймов.

По обе стороны «Софии» взметнулась вода, а затем впереди Майкл увидел белую массу, скрытую морем.

Туман…

Он посмотрел на указатель режима хода судна — был установлен «полный вперед», похоже, Медина перед смертью успел набрать максимальную скорость, и теперь «София» неслась прямо в густой туман. Что ж… можно было попытаться.

И вдруг позади раздалось.

— Отойди, сукин сын!

Кто-то толкнул Майкла в сторону.

Гюстав Бушен, истекая кровью из раны на лбу, взялся за управление. Он тоже понял план и хотел осуществить его, чтобы не даться врагу так просто.

Грохот пушек эхом разносился над морем. Майкл чувствовал запах крови, пота и страха.

— Иди на корму! — приказал Бушен русскому. — Найти того, кто может бросать веревки и сети! Иди, быстро!

Русский радист понесся вниз по лестнице. Майкл понял, на что были направлены надежды Бушена, потому что военный корабль должен был идти прямо за ними…

Итак, дрожа, «София» вошла в туман, и тот сомкнулся вокруг израненного грузового судна, как огромное облако. За считанные секунды завитки тумана окутали палубу и сократили видимость почти до нуля.

— Allez, Allez! [Вперед, вперед! (фр).] — отчаянно шептал Бушен, пока кровь сбегала по его дождевику и грязной рубашке. В следующий миг он повернул руль немного влево. Потом снова вправо. Белый туман прокрался в рубку, словно дыхание призраков.

Майкл подошел к Бушену, нашел рядом тряпку сомнительной чистоты и протянул ее капитану, чтобы тот прижал ее к ране на лбу.

Бушен снова повернул влево.

— Прижмите к ране. Нужно остановить кровь, — порекомендовал Майкл и взял на себя управление. Капитан подошел к переключению скорости и перевел двигатель в режим полной остановки.

Голоса больших дизельных двигателей начали стремительно усмиряться.

Затем… осталось только шипение моря и туман, обволакивающий измученную ранами плоть «Софии». В отдалении слышались крики людей в сгущающейся темноте.

Корабль дрейфовал. Оголенные провода продолжали искрить.

Бушен достал огнетушитель и совладал с начавшим заниматься пламенем. Его окровавленное лицо бесстрастно обратилось к Майклу Галлатину. Голос был сухим и больше напоминал скрип.

— Я собираюсь пойти и оценить ущерб. Понять, тонем мы или нет. Узнать, сколько еще убито. Твои люди тоже могут быть мертвы. И, возможно, это к лучшему. Для них. Мы не перенесем еще одной такой атаки.

— Я понимаю, — ответил Майкл.

— Ей больно, — сказал Бушен, словно его судно и впрямь было живой страдающей женщиной. А затем хозяин «Софии» — утомленный маленький человек — отвернулся и, спотыкаясь, спустился по лестнице, оставляя кровавые отпечатки ладоней на перилах.



Глава одиннадцатая. Специалист


По общим подсчетам, двенадцать человек получили ранения, четверо из них находились в тяжелом состоянии. Пятеро мужчин погибло, в том числе и врач — ему не посчастливилось находиться в лазарете на своем посту, когда туда угодило два снаряда один за другим. Насосы работали на полную мощность в попытке устранить большую течь в кормовой части, чтобы можно было начать работать сваркой. Некоторые электросети также были повреждены, как и множество участков корпуса, палубы и надстройки…

Впрочем, могло быть гораздо хуже — «Софию» изрядно потрепало, но критическими эти увечья назвать было нельзя. Во время обстрела был задет один двигатель, но, к счастью, инженеры обещали устранить поломку в течение нескольких часов.

На море опустилась ночь, но туман не рассеялся. Все огни «Софии» были погашены, за исключением нескольких ламп в трюме, так что по большей части корабль был поглощен тенями.

— Дела, мать их, плохи, — отчитался Бушен перед оставшейся частью команды, когда та собралась в столовой. Повязка прилипла к ране, и уставшие глаза были налиты болью. — Мы все живы, корабль не тонет, но… как только туман рассеется, нас можно считать покойниками, все просто и ясно. У нас осталось всего три спасательных шлюпки, и, если кто-то желает попытать счастье на них, можете это сделать. Надевайте максимально теплую одежду и убирайтесь отсюда. Может, вас тогда подберет другое грузовое судно, вы выживете и сможете рассказать о том, что здесь произошло. Хорошо, если так. Да поможет вам Бог.

Но три шлюпки остались там же, где и были.

Ночь продолжалась.

Члены экипажа несли вахту, вглядываясь в туман со своих участков, прислушиваясь к пульсации двигателя и пытаясь услышать «Копье». Если оно и было неподалеку, то двигатели его были заглушены. В чудеса верить не приходилось — члены экипажа были уверены, что враг не дремлет и вот-вот окажется рядом.

У Бушена имелся своего рода план. Он часто приказывал запускать двигатели и преодолевать небольшое расстояние, после чего вновь позволял «Софии» дрейфовать. Его намерение состояло в том, чтобы производить как можно меньше шума и продолжать держать курс на Англию и, возможно — возможно! — перебраться на другую сторону туманной завесы до того, как «Копье» настигнет их. Радиопомехи все еще не позволяли отправить сигнал SOS, поэтому выбирать не приходилось.

Около полуночи, когда несколько измученных членов экипажа явились в столовую, чтобы наполнить из кофейника чашки, счет которым давно потеряли, Майкл сидел за столом с Олафом Торгримсеном и Билли Бауэрсом. Повар поставил на стол малиновый пирог, который и в самом деле был на вкус, как малина, и это было настоящим кулинарным шедевром, учитывая обстоятельства. Струйки сигаретного дыма медленно перемещались в воздухе, и разговор велся тихим и приглушенным тоном.

В этот момент в столовую вошел тощий человек, тут же привлекший всеобщее внимание.

Пауль Вессхаузер в своих черных брюках и сером свитере тихо прошел мимо Майкла с собеседниками и налил себе чашку кофе. Под глазами за стеклами очков пролегли темные круги, плечи были тяжело опущены. Вессхаузер выглядел как человек, несущий тяжкое бремя. Он сел за стол в одиночестве, положил в свой крепкий напиток пол-ложки сахара, закурил сигарету и затянулся со всей силы своих легких.

Майкл вздохнул, встал из-за стола и сделал несколько шагов к Вессхаузеру.

— Вы не возражаете, если я сяду с вами?

Тот лишь пожал плечами, и Майкл сел.

— Вы как? Держитесь? — спросил он. Глупый вопрос: вид этого человека говорил сам за себя.

— Я в порядке, — Вессхаузер снова выпустил облако дыма и позволил его остаткам медленно тянуться из его рта сквозь сомкнутые губы. Через несколько секунд он сумел заговорить снова. — Сколько умерло сегодня?

— Пятеро.

— Пятеро, — повторил Вессхаузер. Он рассматривал горящий кончик сигареты так, словно это был маяк в царстве непроглядной тьмы. — Господи… я никогда не желал ничего подобного…

— Разумеется, нет. И в этих смертях нет вашей вины.

— Нет, есть, — Вессхаузер сверкнул глазами на Майкла. — Если бы я не принял решение уехать из Германии, ничего этого бы не произошло! Все шло бы своим чередом…

— Это верно, — согласился Майкл. Он сделал глоток из собственной чашки с крепким кофе. — Вы бы все еще были в Германии, работая на нацистов против воли. Прекрасное будущее, не правда ли? Создавать для них оружие. А вы ведь создаете оружие, я не ошибаюсь? — Майкл знал, что Вессхаузер был оружейным экспертом, но не знал точно, в какой области.

— Я проектировщик, — опустил глаза Пауль.

— Из ваших уст это звучит весьма внушительно, — Майкл наблюдал за тем, как дым дрейфует вокруг Вессхаузера. — Я думаю, что вы все сделали правильно. Раз вы чувствовали, что руки нацистов — это не те руки, в которых должно было оказаться ваше детище, можно сказать, что выбора у вас не было. И риск, на который вы пошли, требовал большого мужества.

— Видимо, я должен гордиться собой за убийство такого количества людей. И в конце концов, я убью свою жену, дочь и сына, — Вессхаузер нервно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни намека на веселье. — Потому что ничего другого их не ждет, — он вновь прикурил сигарету. — Я ходил капитану Бушену и просил, чтобы он сдал нас. Вы знаете, что он мне сказал?

— Нет. Что?

— Он сказал, что не допустит, чтобы его команду отдали, как овец, на заклание. Он сказал, что они умрут, как подобает мужчинам, чтобы те, кому уже пришлось пожертвовать своей жизнью, погибли не напрасно. Нет, он не собирается сдавать нас. Я стоял перед ним и умолял, но он сказал, чтобы я убрался от него подальше сейчас же, пока еще могу сделать это на своих ногах.

— Хороший совет, — сказал Майкл. Он знал и другую часть этого: Гюстав Бушен и сам отчасти считал себя мусорщиком в сравнении с аристократом Мансоном Кённигом, и осознание этого частично подстегнуло самоотверженность капитана «Софии». Майкл поймал себя на мысли, что смотрит на то место, где умер Энам Кпанга. Ему казалось, что он до сих пор видит там кровь африканца, хотя швабра давно справилась с этим пятном насилия, а тело обернули в брезент и предали морю.

— Моя дочь сказала мне, что вы говорили с ней, — Вессхаузер поправил очки, словно собирался рассмотреть Майкла под другим углом. — Рассказывали ей историю о Вулкане. Она нашла ее очень интересной. Знаете, Мариэль иногда бывает несдержанной…

— Неужели?

— О, да. Дело в ноге, конечно же. И в этом ботинке. Она очень стесняется его и пытается выделиться каким-то образом. Мы с женой… мы делаем все возможное, чтобы не давать ей чувствовать себя плохо, но… вы ведь понимаете… она навсегда останется калекой.

— Хм… — только и сумел выдавить Майкл.

— Это трудно, — с тяжелым вздохом произнес Вессхаузер. — Говорить о таком, когда речь идет о твоей дочери. Говорить о стандартах, когда твой ребенок родился с таким дефектом. Мой собственный отец был перфекционистом. Ярким примером немецкого инженера. Он говорил, что все должно быть гармонично, соответствовать стандартам, и всю жизнь я старался жить по этому принципу. Так что… трудно, когда…

— Когда под эти идеалы удается подстроить не все, — перебил Майкл.

— Да. Трудно, — кивнул Вессхаузер. — А труднее всего приходится самой Мариэль.

— Понимаю, — Майкл допил кофе. Он был готов вернуться к компании Олафа и Билли.

— Но мне мои высокие стандарты подходят, — с жаром произнес Вессхаузер, снова глубоко затянувшись. — Вот, почему они не хотят позволять мне перебраться в Англию. Я знаю, что будет очень скоро. Они не хотят, чтобы мои знания попали в руки британского флота. Они очень дорожат тем, что я знаю о торпедах.

— Хм, — вновь выдавил Майкл, не находя лучшего комментария. Он считал своего собеседника человеком с высоким самомнением, и находиться рядом с ним было неприятно. — Что ж, спасибо за ваше время, — сказал он, и холода в этих словах звучало больше, чем хотелось бы. Он взял пустую чашку с кофе и вновь поднес ее к кофейнику, чтобы наполнить.

Но прежде, чем он это сделал, слова о торпедах эхом отозвались в его голове. Он резко остановился, ведомый идеей, пришедшей в его сознание. Позади него шел человек — один из инженеров — который едва не врезался ему в спину.

— Вессхаузер, — строго окликнул Майкл, возвращаясь к столу пассажира. Блестящий взгляд зеленых глаз направился в сторону Вессхаузера сквозь дымовую завесу. — А вы можете… сделать торпеду?

— Сделать… торпеду, — повторил Вессхаузер ровным голосом.

— Да. Вы специалист. Вы же можете сделать ее? Собрать по кусочкам из того, что… ну… находится на этом судне?

Он изумился.

— Я понятия не имею, что находится на этом судне. Разумеется, здесь должны иметься некоторые взрывчатые вещества. Нужен ведь еще стальной корпус и детонатор… — он нахмурился и бросил окурок в чашку. — А что у нас есть?

— Детали машин, шариковые подшипники, большие бревна и удобрения.

— Удобрения… — недоверчиво повторил Вессхаузер.

— Верно. Около трехсот бочек. Особой ценности не представляют, я так понимаю?

— Вопрос в том, есть ли в составе нитрат аммония…

— Этого я не знаю.

— И, разумеется, у нас в достатке дизельного топлива?

— Да.

Вессхаузер кивнул. Глаза его теперь смотрели с энтузиазмом

— Вы понимаете, что нитрат аммония может сдетонировать и взорвать этот корабль, запустив его в космос? Особенно в сочетании с дизельным топливом…

Майкл сглотнул.

— Я полагаю… вы имеете в виду…

— Я имею в виду, что если удобрения производились с нитратом аммония в составе, то вы на этом судне везете почти готовую бомбу! Господи! Вы, люди, что, с ума посходили?! Что вы делаете, чтобы предотвратить окисление в трюме?

— Есть вентиляторы, — неуверенно произнес Майкл. — Но они работают не всегда…

Вессхаузер вскочил.

— Послушайте! — голос его звучал тревожно, потому что он осознал, что выход всего один. — У вас есть машинный цех? А сварочный аппарат?

— Да. И то, и другое.

— В стали недостатка тоже нет, — Вессхаузер уже говорил больше сам с собой. Однако сведения от Майкла ему все еще требовались. — Вы говорили о деталях машин. Какого рода детали?

— Об этом лучше спросить капитана… но даже он может толком не знать.

— Хорошо… ладно, — Вессхаузер нервно приложил руку к губам. — Давайте предположим, что водонепроницаемый корпус можно сделать из имеющихся материалов… и детонатор, сделанный из машинных деталей будет вполне подходящим… подождите. Подождите! — он отчаянно покачал головой. — Нет! Безумие! Нет никакой возможности сделать оружие, потому что у нас не будет способа навести торпеду, — его рука прикоснулась к лихорадочно стучащей венке на правом виске. — Математика, — пробормотал он. — В наведении торпеды слишком много математики. И даже, если нам удастся создать оружие… мы никогда не заставим его попасть в цель. Этот корабль… нет, мы не сможем нанести точечный удар по «Копью». Я мог был сделать хоть десяток торпед из подручных материалов, будь у меня время, но без системы наведения…

Вессхаузер замолчал. Он моргнул, словно в его мозгу мелькнула поразившая его вспышка.

— Вы говорили о бревнах, — почти прошептал он. — Какой они длины?

— Есть разные. От пяти до десяти метров примерно. А что?

— Герр Галлатин, — важно обратился немец. — Нам срочно нужно увидеть капитана Бушена. Идемте!

Они поднялись по лестнице к разрушенному мостику, куда проникал круживший над морем туман через разбитое стекло. Один низкий фонарь со слабой подсветкой принадлежал хозяину «Софии», который яростно держал управление дрейфующим судном и держался относительно собранно… учитывая полупустую бутылку коньяка.

— Что вам, мать вашу, опять надо?! — прорычал он…

… В каюте капитана Вессхаузер склонился над грязным куском бумаги и нарисовал схему ручкой.

— Ну, хорошо, я так понимаю, это часть торпеды, — буркнул Бушен, когда понял, что перед ним появляется на рисунке. — Я понял, что вы говорили об удобрениях, — документ, подписанный капитаном, гласил, что нитрат аммония и в самом деле наличествовал в составе перевозимых веществ. — Я понимаю, что вы имели в виду, когда говорили про корпус и детонатор… но… что вы там рисуете?

— Конструкцию, — объяснил Вессхаузер, и пламя свечи отразилась в стеклах его очков. — Для системы наведения с этого корабля. Послушайте, — сказал он, постучав ручкой по рисунку. — Это подобие лука. Нам нужен стальной разъем, прикрепленный к носовой части на уровне ватерлинии. Сделать это можно с помощью зажимов, которые сумеют вместить десятиметровые бревна. Если у нас есть пилы, это замечательно, потому что бревно должно быть квадратным с одного конца до другого, и армировано со всех сторон, чтобы сохранить жесткость. Тогда… вот… вы видите?

— Я смотрю, но ничего не вижу. И все же… — Бушен прищурился.

— Здесь, на дальнем конце бревна, должен быть другой разъем. Таким образом мы сумеем зафиксировать торпеду. Сама она будет под водой, на глубине, быть может, метра или около того. Вы понимаете, что я изобразил?

— Подобие катапульты, — пожал плечами Майкл.

— Систему наведения, — хмыкнул Вессхаузер. — Примитивную, но… да, в целом принцип похож. Торпеда на конце армированной балки крепится к носовой части судна. Если повезет, наше оружие попадет в «Копье» и пробьет его ниже ватерлинии, после чего пошлет искру взрывчатому веществу. Добавим сюда полезную нагрузку от шариковых подшипников, и потенциал повреждения «Копья» заметно увеличится. В лучшем случае этот проект можно назвать сомнительным из-за несовершенных условий труда… но, если на борту я найду нужные элементы, то я уверен, что смогу сделать эту торпеду.

Бушен нахмурился.

— Есть только одна проблема, сэр, — сухо сказал он. — Un peu de pas [В данном контексте — «Совсем небольшая» (фр.)] Мы должны будем в своем гениальном мозгу рассчитать, как сделать это, находясь менее, чем в десяти метрах от «Копья», потому что, как вы, господа, помните, у Кённига гребаные пушки для ближнего боя. И что мы получим, если «Копье» взлетит на воздух в десяти метрах от нас? — он закончил свой вопрос и запил его глотком коньяка.

— Мы должны стать охотниками, — заговорил Майкл, осознавая план немца. — Мы должны сами найти «Копье» в тумане и выбрать момент для атаки. Это единственный путь.

— В таком тумане? — переспросил Бушен. — И как вы предлагаете найти в нем корабль? Если он рассеется, нам предстоит сразу же расплатиться за это. А нужной скорости мы не разовьем, так что…

— Придется частично уповать на чудо и надеяться, что туман продержится достаточно долго, — качнул головой Вессхаузер. — На нашей стороне лишь элемент внезапности. Никто на «Копье» не будет ждать от нас таких сюрпризов. Герр Галлатин прав, это единственный путь.

— Если они не могут найти нас — а они, я уповаю на Господа — не могут этого сделать, то и мы не сможем найти их.

— Это может быть не совсем верно, — сказал Майкл. — Непрерывный сигнал помех. Может ли радист определить, откуда он исходит?

— Я понятия не имею, — буркнул капитан. Радиста на время ночи освободили от его обязанностей, а радиорубку закрыли, чтобы раздражающая какофония помех не мешала остальным своим визгом. — Может быть, он и может наколдовать что-то, чтобы понять, откуда исходит эта гадость. Но не знаю, насколько обоснованным будет это предположение.

Он русский, подумал Майкл. Он вспомнил одно высказывание, которое вынес из своей жизни в цирке: русские знают, откуда может повеять дерьмом.

— Догадка — это уже хорошо, — сказал он.

Бушен перевел взгляд с Майкла на Вессхаузера и обратно, ища здравый смысл и надежду. Он сделал еще один глоток.

— Рассветет в пять часов, — сказал он, наконец. — Что вам нужно, чтобы начать работу?



Глава двенадцатая. Прямо по курсу


Лампы были закреплены на носовой части «Софии». В их приглушенном туманом свечении мужчины работали в трех спасательных шлюпках. На тросах с пневматическими заклепками вниз спускали огромную торпеду, которая должна была спасти жизнь остаткам экипажа. Работа шла напряженная, потому что где-то неподалеку шумело и перемещалось «Копье», и большинство людей, занятых в безумной идее Пауля Вессхаузера, не верили, что им доведется встретить следующий рассвет.

Стальная клетка с клешнеобразными зажимами была закреплена на ватерлинии. Теперь, двигаясь медленно и осторожно, люди в лодках руководствовались указаниями, чтобы правильно закрепить в клетке армированные бревна. Зажимы были закрыты и дополнительно укреплены. Уменьшенный вариант такого же похожего на клетку устройства был уже водружен на дальнем конце конструкции и замаскирован под стальную балку. В клетке находился специальный паз для цилиндрического объекта, который еще предстояло вставить и закрепить зажимами.

На паре канатов опустился деревянный стул. Дилан Кустис спустился с ведром желтой краски и кистью и принялся рисовать на носу корабля пару женских глаз, обрамленных густыми ресницами, а мужчины, находившиеся внизу терпеливо ждали.

— Вы знаете, кэп, — сказал Кустис, приблизившись к капитану, ожидавшему в компании Майкла Галлатина. — Этот корабль… женщина, но в этом мало смысла. Она не может жить безликой, кэп. И если ей предстоит пойти на дно и кормить рыб, у нее тоже должны быть зубы. Должно быть лицо. А еще… вам не кажется, что ей нужны будут глаза, чтобы видеть?

Бушен согласился на это, решив, что его «София» действительно может в этом нуждаться в свой последний миг.

— Я сделаю их такими красивыми, — пообещал Кустис, просияв. — Что вы по-настоящему влюбитесь в эти глаза!

Они ждали на палубе, пока торпеду принесут из комнаты, освещенной тусклыми лампами, где воздух нагревался от сварочной горелки, где блестел ярко-синий шлифовальный станок, чтобы придать мелким деталям идеальные характеристики. Достаточно ли идеальные? Никто не мог сказать этого наверняка.

Майкл с палубы наблюдал за работами, ведущимися в носовой части группой других членов экипажа.

Бушен перегнулся через борт. Не было никакой необходимости выкрикивать команды, потому что люди и так знали, что сражаются за свою жизнь, делая все с достаточным энтузиазмом, и эта проклятая работа выполнялась ими, как самая добросовестная из всех, которую они проводили за всю жизнь.

Примерно через час должен был начаться рассвет.

Бушен спустился ниже, чтобы узнать, есть ли у акулы зубы.

Майкл услышал, как к нему приближается девушка. Никто даже не смотрел в ее сторону, пусть она и была едва ли не единственной женщиной на этом борту. Мариэль остановилась рядом с Майклом, когда тот перегибался через помятый фальшборт. Когда он посмотрел на нее, она быстро и нервно улыбнулась в ответ, а он ответил ей с поклоном. В ту же секунду Майкл заметил в другой стороне Билли Бауэрса, который явно наблюдал за девушкой. Он приближался.

Что ж, третий лишний, подумал Майкл и направился прочь. Он сделал шаг назад, и лишь после этого увидел, как Билли молча берет за руку Мариэль, а она так же молча отвечает ему тем же. Майкл задался вопросом, насколько же мощным чувством должна быть любовь, раз она пересиливает даже инстинкт выживания? А как же иначе, раз этот роман вспыхнул на почти тонущем корабле в условиях смертельной морской погони! Может быть, искра была брошена из кузницы Вулкана, подумал он. Упала на землю и зажгла все вокруг своим ослепительным светом, чтобы указать друг на друга юноше, несущему на руках девушку с красивыми глазами и светлыми волосами, а девушке — указать на него? Может быть, у них и есть будущее, предначертанное им искалеченным богом, подумал Майкл. По крайней мере, он надеялся, что это было так.

Когда забрезжил рассвет, торпеда была выкачена на тележке. Вслед за катившими ее членами экипажа шел капитан Бушен, Пауль Вессхаузер, двое инженеров, механик, электрик, операторы насоса и обычные моряки. Торпеда была чуть более трех метров в длину и, возможно, полметра в диаметре. На ее пулеобразном конце торчало три металлических штыря. Ее выкрасили в желтый пестрый цвет в сочетании с черным, но оставили специальный белый участок, чтобы на нем можно было писать. Каждый, кто работал над созданием торпеды, должен был нанести на нее свое имя. А после то же должны были сделать и оставшиеся члены экипажа.

— Давайте, — подбодрил своих людей капитан Бушен. — Походите и пишите свои имена, — он держал банку с водонепроницаемой краской, сидя рядом с тележкой.

Люди подходили и писали свои имена снова и снова, пока капитан вдруг не встал и не подошел с банкой краски к Майклу.

— Подписывай, — сказал он.

Это был приказ.

Майкл опустил кисть в краску, нашел чистое место на участке и попутно отметил, что люди писали не только свои собственные имена, но и имена раненых и убитых. Ему в глаза бросились буквы, составившие имя, отзывавшееся наибольшей досадой: Энам Кпанга.

Он вздохнул и вывел: Майкл Галлатин, а затем опустил кисть обратно и передал банку капитану, который добавил свое имя возле самого детонатора.

Переносной подъемник был закреплен в носовой части. Тяжелые тросы поддерживали торпеду, которая — Майкл в этом не сомневался — весила в районе пятисот фунтов. Если что-то пойдет не так, эта взрывоопасная акула пойдет на самое дно Северного Моря. Требовалась ювелирная осторожность в этой операции, потому что, если бы торпеда потеряла равновесие и закачалась на тросах, ее вес переломал бы кости всех участвующих в ее перемещении и уничтожил бы спасательные шлюпки. К тому же, никому не хотелось, чтобы торпеда сдетонировала, ударившись о «Софию», хотя Вессхаузер и заверял Майкла и Бушена, что его детище рассчитано на то, чтобы сдетонировать только при скорости в пять узлов и выше.

— Осторожно! Осторожно! — предостерег Бушен, когда лебедка, опускающая торпеду, пришла в движение. — Следите за тросами! — приказал он операторам подъемников. А затем громче. — Господи! Не так быстро!

Торпеда, все еще прикрепленная к кораблю, была помещена между двумя лодками и после отправлена в нужный отсек клетки, несколько человек в водолазных костюмах нырнули в холодные воды Северного моря, чтобы довести работу до конца. Оператор лебедки следил за тросами, чтобы не позволить им оборваться и отправить торпеду на огромную глубину.

Затем водолазы помогли направить торпеду в стальное гнездо. Инструменты были переданы обратно в лодки, зажимы были затянуты. Закончив работу, водолазы показали знаком сигнал успеха, и тросы можно было отцеплять. Теперь торпеда покоилась на глубине метра под водой.

Спасательные шлюпки подобрали водолазов, и экипаж, вернувшись со своей опасной миссии отправился в столовую, где мог согреться и выпить кружку горячего кофе.

Майкл оценил проделанную работу и понял, что она была хороша!

Теперь «София» была готова стать охотницей.

Через густой туман начали пробиваться ничтожные лучики серого света. Бушен приказал членам экипажа занять свои места и приготовиться к действию. Майкла он позвал за собой на мостик. В рубке он настроил режим хода на «полный вперед», и корабль принялся набирать скорость, подпрыгивая на волнах. Русский радист в своей рубке тем временем пытался по методу триангуляции определить положение объекта, от которого исходили помехи.

Майкл старался разглядеть что-либо впереди, но видел лишь туман и море.

— Тридцать градусов на левый борт, — объявил радист. Бушен повторил его команду и скорректировал курс. Затем, через несколько секунд прозвучала новая директива. — Правый борт, двенадцать градусов.

— Правый борт, двенадцать градусов, — повторил Бушен. Рулевое колесо было повернуто вправо, и Майкл уставился на стрелку корабельного компаса — та передвинулась.

Туман все еще не рассеивался…

По своим древним карманным часам Майкл отмерил двадцать минут, когда русский снова выкрикнул:

— Правый борт, восемь градусов!

Капитан повторил команду, и судно вновь поменяло курс, после чего стрелка компаса снова отклонилась. «София» пробивала себе путь сквозь мягкие призрачные облака тумана. От напряжения у Майкла засосало под ложечкой. Он вытащил револьвер из-за пояса, но не с конкретной целью, а лишь с надеждой придать себе уверенности. Если его земляк просчитался, «Копье» запросто может ударить по «Софии» первым, наведя свои пушки так, чтобы стрелять в упор.

— Держите ровно, — скомандовал русский.

— Ровно, — повторил капитан. Его пальцы, сомкнутые на рулевом колесе, побелели.

Соленый ветер подул в лицо Майкла через выбитое стекло, и в этом порыве чувствовался корабельный запах: смесь нефти, бревен, старой смазки, обожженного металла, немытых тел и тонкий, сырой запах страха.

На секунду ему показалось, что он вспотел в своей клетчатой рубашке, однако почти сразу пришло осознание, что это не пот щекочет кожу, а волчья шерсть пробивается наружу на спине и груди. Зверь просыпался внутри него, ведомый переплетениями древних уз, недоступных современному человеку. По счастью, Майкл был достаточно опытен в приручении этого дикого животного, поэтому сумел вновь заставить свое звериное нутро уснуть. Шерсть послушно втянулась в зудящие, раздраженные поры. Однако часть сознания волка не желала засыпать окончательно, подначивая Майкла либо к тому, чтобы сорваться и бежать, либо к тому, чтобы пометить территорию, и он невольно вспомнил, что чувствовал то же самое после того, как убил Октавия Злого в бродячем цирке. Застряв между миром зверей и людей, он поддался инстинкту и оставил за собой лужу мочи в комнате убитого, а после — убежал, как и положено зверю.

Но сейчас бежать было некуда, и вряд ли капитан правильно поймет его, если он вдруг помочится на пол.

— Юрий! — позвал Бушен. — Есть расстояние?

— Точно сказать невозможно, сэр!

— Точным быть и необязательно, просто оцени расстояние, насколько сможешь.

Несколько секунд длилось молчание, в течение которого радист старался произвести вычисления.

— Я думаю… шестьсот-семьсот метров, сэр. Точнее сказать не смогу.

— Прямо по курсу?

— Да, сэр.

Бушен кивнул и обратился к Майклу.

— Управление на тебе, — приказал он, отлучившись в командную рубку, чтобы подтвердить режим «полный вперед».

«София» уверенно ринулась в указанном направлении, ее торпеда маячила перед ней, как стальной кулак, готовый ударить.

— Отойди в сторону, — сказал капитан Майклу, вновь вернувшись к управлению судном.

Однако перед тем, как он совершил основное действие, раздался крик на корме. Голос был неразборчивым, но резким и взволнованным. Бушен всмотрелся в туман вдоль пути торпеды, глаза его напряженно прищурились.

Майкл взялся за рулевое колесо и принялся держать его как можно крепче. Гудение двигателей пробегало тихой вибрацией по всей длине «Софии». И вдруг внизу, а палубе кто-то закричал.

— Корабль! Прямо по курсу!

Его контур показался раньше, чем Майкл успел сделать очередной вздох.

Только что судна не было, и вот — оно здесь. Бушен сдавленно вскрикнул от страха — «Копье» направляло свой нос к «Софии» под небольшим углом, и Майкл даже мог разглядеть нескольких членов вражеского экипажа на борту. Стволы пушек начали методично разворачиваться к цели.

Но было слишком поздно.

Одна из пушек выстрелила, взбугрив краску левого борта вдоль рулевой рубки. В следующий миг Бушен оказался подле Майкла и с мучительным стоном рванул рулевое колесо вправо, прежде чем «Копье» успело проскользнуть мимо. Майкл заметил торпедный выстрел со стороны правого борта.

Миновала смертоносная пара секунд.

Затем раздался взрыв.

Кузница Вулкана полыхнула вдоль корпуса «Копья», огромный гейзер вспененной белой воды взмыл ввысь, а затем раздались множественные громы. Ударная волна вернулась к «Софии» огрев ее, словно кулаком Нептуна, наотмашь. Грузовое судно силой волны было оттянуто назад, Бушен свалился на пол, а Майкл успел уцепиться за руль. «София» резко поднялась, словно встающая на дыбы кобыла, и опустилась. Часть взметнувшейся вверх воды тяжело опустилась на палубу, сбив с ног большинство людей и едва не потопив их. Вода сомкнулась над крышей рулевой рубки. Рулевое колесо дернулось с такой силой, что чуть не сломало Майклу запястье, когда «София» накренилась на правый борт и вновь вернулась на прежний вектор.

Последовал второй взрыв на «Копье». Горячий ветер расщепил призрачное одеяло тумана. Часть пылающих предметов с вражеского борта взлетела на воздух и приземлилась на палубу «Софии». Майкл с трудом успел вовремя подняться, чтобы увидеть полыхающее по всей своей длине «Копье», находившееся недалеко от «Софии» по правому борту. То, что он увидел дальше, напоминало Пляску Смерти.

Казалось, что Врата Ада разверзлись.

Белый горячий огненный шар взорвался на палубе «Копья», в огромной пламенной воронке на воздух взлетели веревки, части обугленных тел, стволы пушек — словно они были сделаны из легкого картона. Ввысь поднимались столбы газового пламени. Обшивка корабля сияла фиолетовым огнем, ярко-красные всполохи повсеместно возникали на палубе, разбрасывая искры во все стороны.

Майкл понял, что произошло.

— Загорелись боеприпасы! Скорее, сейчас взорвутся зажигательные снаряды!

Бушен поспешил дать «полный назад», едва держась на ногах.

По мере того, как снаряды взрывались на борту «Копья» и распространяли прожорливое пламя над рулевой рубкой и палубой, массивная стена серого дыма срывалась с борта вражеского судна и летела в сторону «Софии», но даже через эту завесу было видно, как горящие люди отчаянно пытаются перебраться через борт и, быть может, попасть на другой корабль. Некоторые из них даже надеялись захватить «Софию» и выбраться на ней, однако экипаж Бушена не дремал и расстреливал амбициозных налетчиков, не позволяя им даже помыслить о приближении. Когда двигатели потянули «Софию» назад, огромные языки пламени взвились над «Копьем». С борта слышались мольбы и крики о пощаде, но норвежское судно хладнокровно отступало прочь от пожарища, увеличивая расстояние между собой и врагом.

Все больше горящих тел бросалось в холодные воды Северного моря. Майкл смотрел на происходящее бесстрастно, но на лице его все же проступали серые следы усталости. Отражение пламени плясало в его зеленых глазах. Он подумал, что сегодня, пожалуй, акулам не придется особенно трудиться, чтобы найти себе пропитание.

«Копье» накренилось на правый борт, объятое огнем от носа до кормы.

Словно выкрикивая последнее проклятье, враг попытался вновь выстрелить из чего-то уцелевшего по «Софии», однако уже скоро море скрыло врага под собой, а изможденное грузовое судно попятилось в туман.



Глава тринадцатая. Работа Хорошего Дня


Приближалась ночь, в которую «София» вступила плавучим лазаретом, лишенным врача.

Бушен провел свою изувеченную красавицу через дым и огонь, чтобы по возможности спасти выживших. Вытащить из воды удалось четырнадцать человек — все они сильно обгорели, и лишь шестеро из них были в состоянии самостоятельно передвигаться. Акулы действительно подоспели и через несколько часов могли лишить всех уцелевших членов экипажа «Копья» возможности ходить. Никаких признаков тела Мансона Кённига обнаружено не было.

Впереди ждала долгая дорога — остальная часть пути в Англию — и за время оставшегося путешествия, несомненно, еще не одно тело, завернутое полностью в брезент, отправится за борт, не выдержав травм. Впрочем, для некоторых из этих обожженных чучел смерть была бы милосердным избавлением.

После осмотра судна выяснилось, что еще восьми членам экипажа «Копья» удалось перебраться на борт «Софии»: один из них скрылся в шкафу пустующей каюты, выкупленной на это плавание полковником Вивианом; другой скрывался в вентиляционной трубе; третий, атаковав Олафа Торгримсена карманным ножом, был убит на месте.

«София» представляла из себя сплошное месиво: помятая, изрисованная, испещренная ударами вражеского судна, она едва могла выдавать скорость в четыре узла. В трюме открылось еще несколько течей, насосы работали на полной мощности, но корабль был изранен и изувечен.

— Суровая погодка, — сказал Бушен Майклу, встретившись с ним в столовой. — Надеюсь, шторма не предвидится, потому что корабль не выдержит больше никаких атак, даже погодных, а у нас теперь не осталось ни одной спасательной шлюпки.

Удар с «Копья» попал в надстройку «Софии» со стороны левого борта, обуглив ее; от детонации торпеды ударная волна сломала кости нескольким членам экипажа и прорвала барабанные перепонки. На корабле не осталось ни одного целого иллюминатора — каждый из них либо треснул, либо и вовсе разбился.

Оценив ущерб и, наконец, полностью осознав, какую опасность представляла вся эта операция, Бушен высказал только одно в адрес Пауля Вессхаузера:

— Черт, этот тощий ублюдок уж точно знает, как упаковать длинный член.

Майкл, вспомнив о Вессхаузере, в ответ посоветовал капитану снова включить вентиляторы в трюмах с удобрениями.

Бушен и Майкл прогулялись по опаленной палубе, когда время перевалило за семь часов. Капитан все еще нес свой «Томпсон», а при Майкле был его револьвер, потому что матросы «Копья» все еще обнаруживались на борту помимо подобранных раненых — пару часов назад один из идейных членов вражеского экипажа, скрывавшийся под брезентом, попытался напасть.

Большинство огней «Софии», по счастью, не пострадало и до сих пор работало. Столовая также работала — оставалась возможность прокормить экипаж. Первым делом еду выдавали раненым.

После уничтожения «Копья» удалось, наконец, послать сигнал SOS и получить ответ, после чего примерно к десяти часам «София» была встречена британским грузовым судном «Артуриан», бортовой врач которого оказал раненым медицинскую помощь. Лишь после этого русский радист сумел расслабиться, отправился поесть и почти сразу погрузился в сон после тяжелейшего трудового дня.

Разбитый нос «Софии» навострился на запад. Небо над морем расчистилось, показались звезды.

— Да уж, — протянул Бушен, обратившись к Майклу, пока они шли. Рука его тронула покореженный фальшборт корабля. — Она у меня не красавица, но зато стойкая. Думаю, если море будет спокойным, мы сможем преодолеть весь путь. Кстати сказать, может, твои британские друзья выделят деньги на починку моего корабля?

Ответа на это у Майкла не было, и капитан об этом знал. Невесело усмехнувшись, он похлопал его по плечу.

— Пойдем, mon ami [мой друг (фр.)], — на этот раз улыбка вышла более беззаботной. — У меня припасена еще бутылочка.

Они поднялись по лестнице в обгоревшую рубку. Майкл следовал за капитаном, не отставая. На мостике горело несколько тусклых фонарей.

Первым, что они увидели, было брошенное рулевое колесо, из-за которого «София» начинала отклоняться от курса. Вторым был надежный и работящий поляк, лежащий на полу с лужей крови вокруг головы. А третьим…

Третьим они увидели обугленное тело в ошметках обгоревшей одежды, стоявшее в коридоре. У него уцелела его рыжая борода, но вот начищенные эбеновые сапоги уже не были такими блестящими. А еще у него был «Люггер», который выстрелил дважды.

Гюстав Бушен вскрикнул от боли, ухватившись за левый бок. Он упал на колени, а ствол «Люггера» направился в сторону Майкла Галлатина.

У Майкла не было времени достать оружие. Он бросился вперед — буквально наперерез пуле — пока враг не успел выстрелить, и пуля просвистела рядом с его левым ухом. Майкл врезался в израненное тело Мансона Кённига, ударил его в плечо, и пуля угодила в потолок. Кённиг внезапно показал неимоверную физическую и волевую силу, нанеся Майклу мощный удар между глаз свободной рукой, а затем сумел извернуться так, чтобы ударить противника под колени. Ноги Майкла подогнулись, и у Кённига хватило сил швырнуть его на грязный ковер каюты Бушена.

Ошеломленный, Майкл заметил вновь поднятый пистолет и бросился в сторону — в следующую секунду пуля выбила осколки из стола Бушена. Майклу, наконец, удалось выхватить свое собственное оружие и выстрелить, но он промахнулся. Кённиг остановился в дверях с хищным оскалом и выстрелил снова. По счастью, Майкл сумел оказаться под защитой стола. В следующую секунду он перевернул стол и мощным толчком направил его на Кённига, заставив того отступить в коридор, на него полетели бумаги, грязные тарелки и стаканы. Он попытался выстрелить, но промахнулся.

Голова Кённига повернулась вправо.

Гюстав Бушен с пропитанной кровью рубашкой на уровне бока и левого плеча, целился в бывшего хозяина «Копья» из своего «Томпсона», и на его сером лице блестела кривая усмешка.

— Я пришел, — выдохнул он. — Убрать мусор…

И открыл огонь.

Майкл видел, как пули начинают прошивать живот Кённига ровной строкой вверх по груди и до самого лица, и он под каждым ударом танцевал свою личную Пляску Смерти. Кусок головы исчез в облаке красного спрея. «Люггер», удерживаемый ослабевшими пальцами, снова выстрелил, но никому не нанес увечий, а тело обгоревшего немца начало оседать на пол.

Бушен продолжал стрелять, пока не кончилась обойма. Кённиг — измятый, как тряпичная кукла — рухнул на пол в луже собственной крови, словно игрушка, потрепанная непослушным ребенком. Он несколько раз дернулся в предсмертных судорогах. Мозга в нем практически не осталось, поэтому вряд ли он даже толком мог пережить и осознать собственную смерть. Через мгновение он замер.

Бушен стоял неподвижно, весь в крови. Через несколько секунд автомат в его руке опустился, лицо скривилось от боли, рука снова ухватилась за раненый бок, и капитан упал. Майкл выскочил из каюты и бросился на помощь. Он разорвал его рубашку, чтобы осмотреть раны.

Три члена экипажа вбежали на шум и уставились на Бушена. Дилан Кустис был среди них. Матросы ошеломленно собрались вокруг своего капитана, не зная, что делать.

— Да ради Христа, — проскрипел Бушен. — Что за гребаная возня? — он прикрыл глаза, стараясь собраться с силами и заговорить. — Вы, что, никогда не видели раньше человека, которому чертовски нужно выпить?..

… Было солнечное утро, когда «София» достигла гавани в Дувре. Наконец, удалось пришвартоваться и бросить якорь, после чего самый уродливый корабль, когда-либо останавливавшийся в гавани Дувра, оказался в безопасности. Трап опустился, и плавание можно было счесть оконченным.

Несколько черных грузовиков и машин скорой помощи ждали в порту, а также здесь находилось два полированных черных седана. На борт поднялся другой экипаж, чтобы разгрузить судно. Заработали краны и лебедки.

Щурясь от британского солнца, люди шли прочь от «Софии», неся свои вещмешки и передвигаясь группами или в одиночку. Олаф Торгримсен собирался в скором времени отбыть обратно в Норвегию на другом корабле, а Дилан Кустис хотел навестить свою жену в Кройдоне; инженеры, электрики, механики, плотники, сварщики, умелые моряки, люди из многих стран — теперь все они были связаны одним гражданством.

Гражданством грузового судна, которое сейчас можно было назвать лишь кучей мусора.

Мариэль Вессхаузер и ее семья были встречены людьми, которые — девушка не сомневалась — занимали важные должности. Один из них был очень высоким, и в его виде даже проскальзывало нечто мальчишеское, но на деле ему было уже намного больше сорока. У него были серебристо-серые волосы и бледно-голубые глаза. Мариэль подумала, что с таким высоким лбом, наверное, этот человек был очень умным. По его щекам и крючковатому носу было рассыпано множество веснушек. Он тихо разговаривал с Паулем Вессхаузером и внимательно изучал его, казавшись при этом прохладным и собранным. Мариэль видела, как тот же человек не так давно говорил капитану Бушену что-то, после чего они пожали руки, и француз вернулся в свою каюту. Там он вел себя странно: прикасался к каждому предмету, будто бы прощаясь со всем, что видит на «Софии».

Теперь девушка поняла, что и ей нужно смотреть вперед. Всегда — только вперед. С этого дня и на всю жизнь, постоянно над этим работать. Работать, работать и работать, как Вулкан в своей кузнице.

А иначе как можно создать нечто красивое?

Сейчас Вессхаузерам нужно было уезжать. Важные люди хотели посадить их в один из черных седанов и отвезти в отель в Лондоне. Возможно, это будет весело, подумала Мариэль. Было бы очень интересно погулять по Лондону.

Но сначала…

Она искала и искала… затем поискала еще немного.

Она смотрела везде.

Но джентльмен ушел.

— Давай, Мариэль! Пора! — позвал отец, предложив ей свою руку, представляя, как неустойчиво она будет себя чувствовать сейчас, когда ступит на твердую землю после долгого плавания.

Но она поняла, что сегодня ей не нужна рука. Сегодня она чувствовала солнечное тепло на своем лице и понимала, что сама тоже излучает свет.

Потому что Билли стоял внизу, у самого трапа, ожидая ее, и, когда их глаза встретились, он улыбнулся ей и подошел, чтобы встретить ее на полпути.



Часть четвертая. Волк и Орел


Глава первая


— Пристегнитесь, майор.

Майор уже пристегнулся.

— Сегодня полет будет недолгим, сэр.

— Ну, раз ты так говоришь, — передернул плечами Майкл Галлатин, занимавший заднее сидение самолета «Вестланд Лисандр». На нем была его выгоревшая на солнце пыльная форма британских вооруженных сил для Западной пустыни: влажная от пота рубашка с короткими рукавами, шорты, серые гольфы и ботинки цвета загара. Вокруг его шеи оборачивался темно-синий платок, предназначенный для защиты от мелких травм, вызванных постоянным попаданием песка, мелкие ранки от которого грозили серьезными инфекциями в суровом климате и могли привлечь насекомых. Также на майоре сидела офицерская фуражка цвета Ливийской пустыни — оттенка бесконечного песка и серых камней. В тесном пространстве под ногами лежал его вещмешок, в котором находились сменная одежда, фляга, бритвенные принадлежности и его надежный американский автоматический «Кольт» 45-го калибра. К своим знакам отличия он относился довольно небрежно и иногда даже предпочитал их не носить, что не вызывало никакого одобрения в глазах старших офицеров, однако все, кто был ниже рангом, проникались к нему негласным уважением. Так или иначе, высшие чины были информированы, что донимать этого человека по пустяковым поводам им не следует, согласно важному письму, которое он привез с собой из Лондона.

— Погодка для полетов сегодня хороша, сэр. Доберемся, не спеша, — сказал молодой пилот с акцентом кокни[5], и кривовато осклабился, обнажив неровные передние зубы. Он, очевидно, наслаждался нервозностью своего пассажира. — Беспокоиться не о чем.

— А кто беспокоится? — парировал Майкл, выпалив свой вопрос слишком быстро. Для него подниматься в небо в пустыне Северной Африки в середине августа никогда не было приятным занятием, настроение оно ему, во всяком случае, не поднимало. Небо могло быть безоблачным, но чаще оно было бледно-молочного цвета — больше белого, чем синего — как будто это жестокое солнце даже безграничную небесную высь могло опалить.

Вздохнув, Майкл неуютно повел плечами.

— Просто у нас разные впечатления от полетов. Тебе, например, нравится летать.

Майкл и впрямь осознавал, что начинает заметно нервничать, посему приказал себе расслабиться. Но сказать легче, чем сделать. Он никогда не мог подолгу выносить перелеты. Возможно, он испытывал к ним некоторое недоверие, со временем переросшее в страх. Впрочем, страхом он тоже не в полной мере мог это назвать. Скорее, он просто недолюбливал заточение в тесном пространстве на высоте более ста тысяч футов над землей. Это казалось ему еще более неестественным, чем морские путешествия.

Хотя на этот раз он переживал не столько по поводу самого факта полета, сколько по поводу непосредственно самолета. Этот инвалид с обрубленным носом и широкой талией осыпался буквально на ходу, шасси его двигались резко и неуклюже, и Майклу казалось, что этот пережиток авиации больше годится для прошлой мировой войны, чем для нынешней. Этот «Вестланд Лисандр» мог считаться антиквариатом еще во время своего первого вылета в 1936-м году, а сейчас на дворе стоял 1941-й. Трудно было поверить, что он вообще может подняться в воздух. Маневренным Лисандр тоже не был — три военных истребителя могли взлететь, сделать круг и сесть на посадочную полосу, прежде чем этот самолет только оторвался бы от земли. Майкл поерзал на неудобном жестком кожаном сидении, чувствуя, что начинает сильно потеть, и невольно подумал, что этот клятый «Лисандр»[6] недаром был назван в честь спартанского генерала. А спартанцы, как он знал, слыли довольно категоричными: со щитом или на щите. Сильные слова, однако сейчас они не воодушевляли.

Аэродром в оазисе Бир Аль-Кабир был построен наспех и сплошь состоял из сборных конструкций и палаток, проделавших путь в 224 мили на восток из Каира. Растущие вокруг водопоя тощие пальмы таким вмешательством были явно недовольны, да и вода тоже — она отдавала запахом и даже вкусом тухлых яиц, и трудно было представить, как жизнь вообще может зародиться в таком злобном месте, где температура днем поднимается до 120 градусов[7]. Иногда по рядам палаток проносились порывы горячего ветра, гудевшего в двигателях, шуршавшего по брезенту и пропадавшего лишь в короткой страдальческой тени.

Здесь шла война, и не только между британцами Черчилля, немцами Гитлера и итальянцами Муссолини… иногда война шла между британцами и бесконечными вторжениями сотен тысяч кусачих насекомых. Или между британцами и целыми месяцами дней под палящим солнцем, когда губы трескались от жажды, а слюна высыхала во рту за несколько секунд. Или между британцами и пустым горизонтом, под которым благодаря безжалостным лучам появлялись миражи в виде огромных мерцающих озер, словно выполненных из белого стекла…

Первый из «Спитфайров» начал взлетать, погружая других пилотов позади себя в облако песка и пыли, и юный кокни за штурвалом «Лисандра» прищурился.

— Вы, похоже, важная птица, сэр, — хмыкнул он. — Не у каждого тут такой эскорт, прошу прощения.

— Скажем так, от меня есть кое-какая польза.

Двигатель «Лисандра» загудел и заговорил, как ворчливый старик. Юный пилот приготовился к взлету, ожидая, пока взлетят второй и третий «Спитфайры», а это могло произойти в любую минуту.

— Это Роджер. Мы ждем. Прием, — проговорил пилот в свою гарнитуру.

Второй истребитель, ревя, взмыл в небо. Третий вырулил на взлетную полосу.

Майкл сверился со своими наручными часами «Ролекс». Он надеялся, что после встречи в штаб-квартире в Каире сможет пообедать на тенистой веранде клуба «Пайпер». Он даже не представлял, сколько этих обедов пропустил, и с тоской вспоминал о целом блюде мяса с апельсинами и о прекрасном холодном пиве. Если там будет два сорта пива, день можно будет считать удачливым. И на сон останется целых двенадцать часов на простынях из египетского хлопка.

Третий «Спитфайр» взлетел, оставляя за собой облако пыли.

— Вот и наш черед, сэр, — бодро сказал пилот. Майкл подумал, что молодой человек упивался собственным садизмом, когда начал довольно резкими рывками выводить самолет на полосу, словно хотел нырнуть в воздух без необходимого разбега. Шум двигателя был оглушительным, как бой кузнечных молотов по металлическим барабанам, отбивающий свой сумасшедший ритм внутри этого жуткого самолета, и Майклу казалось, будто он слышит, как ослабляются крепления крыльев «Лисандра».

— Роджер. Мы на пути, — сообщил пилот своему диспетчеру. — Прием.

Он включил тягу и начал руление.

Главным талантом «Лисандра» было то, что ему не требовалась очень длинная взлетная полоса, и он смог оторваться от земли за десять секунд. «Спитфайры» уже ждали его в небе, кружа над полем.

Майкл при взлете напрягся, как струна, сжал руки на коленях и постарался унять сердцебиение, хотя все попытки и оказались тщетными.

— Сегодня пойдем на пятнадцати тысячах, сэр, — сообщил пилот. — Так что по пути сможете хорошо рассмотреть пустыню, вид отличный.

Пустыня — это последнее, что Майкл Галлатин хотел сейчас видеть. Вся его четырехдневная миссия здесь состояла из постоянных видов пустыни. Он знал, как его называли на аэродроме: Майор Чудак. Так говорили, потому что после каждого захода солнца он проезжал через посты охраны на открытом грузовике «Моррис» и возвращался обратно за час до восхода. Люди знали, что он был офицером разведки, но не понимали, почему он работал один. Они не знали, что, уехав далеко в пустыню, Майор Чудак останавливал свой грузовик, снимал форму, складывал и прятал ее, а после… обращался в существо, которое вряд ли можно было описать словом «чудак». Он перескакивал песчаные барханы и огромные камни размером с кулак титана, направляясь на запад на четырех лапах, маскируясь в ночи. Он делал пометки в своем человеческом разуме по мере того, как зверь, вышедший наружу, изучал окружающий пейзаж: мягкие песчаные ямы, которые могли поглотить грузовик или танк, дюны, в коих могли увязнуть ноги солдата, как в желе, обширные плоские равнины, покрытые щетиной кактусов, поднимавшихся ввысь и снова падавших в бездны. Он также искал немецкие мины, скрытые под тысячами песчинок и каменистой коркой, потому что он мог чувствовать их металлический запах и ощущать опасность, исходившую от них не меньше, чем от змей, к которым он иногда подбирался слишком близко. А вокруг было очень много металла и много взрывчатого вещества. Воздух был насыщен этими запахами.

Майкл использовал свое обостренное чувство направления, чтобы пометить эти минные поля на карте, которую запечатлел у себя в голове, а далее он запоминал расположение немецких патрулей и изучал передвижение войск и бронетехники, оставаясь незаметным для синих ламп с форпостов врага, где стояли пулеметные вышки, а вокруг были размещены мины «Прыгающая Бетти», нацеленные на то, чтобы взрываться под землей и разбрызгивать раскаленно-красную шрапнель.

Работа Майкла состояла в том, чтобы найти путь для британской армии, которая должна была продвинуться на запад и снять осаду с африканского корпуса близ Тобрука, где более двадцати четырех тысяч солдат Содружества были схвачены в стальное кольцо 10-го апреля.

Вернувшись на аэродром, Майор Чудак направлялся в радиорубку, откуда отправлял свои наблюдения в штаб-квартиру в Каире. Сведения были зашифрованы с помощью британских детских песенок. Можно сказать, будущее войны в Северной Африке и жизни многих тысяч людей зависели от того, сумеет ли злой и голодный волк найти нужную дверь к немецким поросятам.

— Проще простого, — возвестил пилот. — Проще пареной репы.

Они заняли свои позиции позади и чуть ниже двух истребителей, третий летел замыкающим. Они двигались на восток. Шум двигателя «Лисандра» продолжался на протяжении всего пути, и Майкл, снова проверив для надежности ремни, прикрыл глаза и попытался отдохнуть.

Вчера произошла одна из тех редких встреч, которая внесла в жизнь Майкла интересную загадку. Такие истории — он полагал — должны быть описаны в книгах.

Он направлялся в свое временное жилище после того, как послал зашифрованную радиограмму, когда кто-то вдруг остановился рядом с ним.

— Простите, сэр. Майор?

— Да? — Майкл слишком устал и слишком хотел спать, поэтому чувства его притупились. Он увидел молодого человека в запыленной униформе Западной пустыни с отличительными знаками капрала. Он отсалютовал, Майкл вернул ему приветствие, затем улыбнулся и предложил руку для рукопожатия. Капрал ответил тем же.

— Я так и подумал, что это вы, сэр! — воскликнул молодой человек с улыбкой, столь же запыленной, сколь и его униформа. На лице его оставались светлые круги, куда не мог проникнуть загар из-за защитных очков, которые он носил. — Если помните… мы с вами в одной компании, можно сказать, вышли сухими из воды некоторое время назад, сэр. Могу я спросить… что вы здесь делаете?

— Я здесь по долгу службы, — ответил Майкл.

— О… да, конечно. Ну… я здесь по той же причине. Столько всего произошло! Знаете, она спрашивала меня, не хочу ли я вернуться в морфлот, но я ответил, что на суше мне теперь комфортнее, чем на море, — он сделал паузу, но понял, что майор его не понимает, и пояснил. — Я и Мариэль. Мы поженились в прошлом апреле, сэр. Через три года после нашей встречи.

— Билли, — кивнул Майкл. — Это чудесная новость.

— Спасибо, сэр. Мне с ней повезло, она чудесная.

— Не сомневаюсь в этом. Твоя компания будет двигаться по восточному направлению? — Майкл видел несколько грузовиков вокруг Бир Аль-Кабирского оазиса, и отметил, в каком направлении они движутся.

— Да, сэр, нас оттягивают назад. Прошлой ночью мы столкнулись с довольно жестким отпором. Несколько танков отправилось искать неприятности.

Майкл кивнул. Что бы ни случилось, Билли явно преуменьшал. Выходя на волчьи пробежки, Майкл никогда не пропускал вспышки артиллерийского огня, и иногда он слышал выстрелы и взрывы гранат. Возможно, между официальными мероприятиями основных армейских сил сейчас наступил небольшой перерыв, но затишья в маленьких боях не наступало никогда — такие битвы происходили между отрядами и взводами, бравшими на себя основную и самую горькую часть расплаты за войну.

Майор и капрал поговорили еще несколько минут, а потом для Билли настало время вернуться к своей группе.

— До свидания, сэр, — попрощался он, и Майкл пожелал Билли Бауэрсу и его молодой супруге всего счастья в мире. Тот в ответ пожал ему руку, и каждый пошел своей дорогой.

Сейчас же, на пятнадцати тысячах футов над пустыней, Майкла мучил кошмар о волке, падающем с неба. Его разбудил сильный толчок.

— Все в порядке? — спросил он пилота, и голос его прозвучал чуть более пронзительно, чем он хотел.

— Все хорошо, сэр. Просто расслабьтесь.

Майкл посмотрел на часы. В общей сложности прошло лишь девятнадцать минут с тех пор, как они покинули аэродром. Майкл внутренне застонал и снова сдвинулся на сидении, насколько позволял тугой ремень.

— Ох, божечки! — выдохнул пилот, и сердце его пассажира резко подпрыгнуло, потому что он уже знал, что что-то пошло не так.

Один из истребителей резко накренился и нырнул вправо. Через плексиглас Майкл заметил блеск металла, поднимавшийся от земли. Два самолета? Они шли быстро, примерно на двенадцати тысячах футов, и по форме напоминали известных немецких воздушных хищников «Мессершмитт Bf 109», раскрашенных камуфлирующей краской, предназначенной для пустынного пейзажа. На черном хвосте того, что летел впереди, маячила белая нацистская свастика.

— Боже! Боже! — выкрикнул пилот, голова которого лихорадочно вертелась из стороны в сторону в поисках новых вражеских истребителей. Ему делало честь то, что в этой ситуации он умудрялся удерживать «Лисандр» устойчиво. Через несколько мгновений чернохвостые «Мессершмиты» промелькнули по обе стороны от «Лисандра», набирая высоту. «Спитфайр» позади самолета Майкла сел ему на хвост.

— Спокойно! — вдруг очень громко воскликнул молодой человек, явно обращаясь к самому себе.

Второй «Bf 109» открыл стрельбу. Трассирующие снаряды пронеслись по небу. Попавший на линию огня «Спитфайр» накренился и ушел вниз. Майкл видел, что он пытался занять атакующую позицию за 109-м: под крылом заблестели пушки, и снова трассеры потянулись к своей цели, однако не достигли ее. Майкл посмотрел чуть левее и увидел, как чернохвостый 109-й зашел сзади первому «Спитфайру» и теперь нагонял его. «Спит» нырнул вправо, и «Мессершмитт» последовал за ним. Немецкие трассеры нарисовали в небе узор, который даже можно было назвать красивым, не будь ситуация такой напряженной. «Спит» качнулся влево, снаряды нашли его, беспощадно оторвав куски металла от фюзеляжа. Подбитый самолет нырнул ниже, и 109-й ринулся вслед за ним, в то время как третий «Спитфайр» сел на хвост другому «Мессершмитту» и удерживал позицию на невероятной скорости.

— Это 109-й Рольфа Гантта! — произнес пилот, и его голос звучал приглушенно — одновременно от страха и благоговения. — Нужно убираться!

Он усилил тягу, двигатель взревел так сильно, как только могли взреветь эти исцарапанные песком мощи, и «Лисандр» ринулся носом вниз, отчего Майкла почти подбросило, а ремни впились в тело так, словно собирались разрезать его на части. Он всячески старался не кричать, но желание нарастало с каждой секундой.

Снижение было быстрым.

И вдруг что-то начало снижаться быстрее. Горящая передняя часть фюзеляжа «Спитфайра», пронзенная пулеметной очередью и примерно двадцатью пушечными снарядами величиной с кулак. Сбитый самолет пролетел мимо «Лисандра», его контрольные кабели, свисавшие с разломанного корпуса, болтались, как порванные вены. Чернохвостый 109-й улетел прочь от падающих обломков.

Майкл наблюдал за тем, как «Мессершмитт» уклонился от трассеров «Спита», зашедшего ему в хвост. Самолет снова начал набирать высоту и вдруг снизил скорость, отклонился влево, и «Спит» пролетел мимо него, ощутимо отдалившись. По мере того, как «Спитфайр» пытался вернуться на нужный курс, чернохвостый 109-й выполнил полный переворот и принялся стрелять по животу британского истребителя. Куски металла разлетались в стороны. Ярко-красное пламя взметнулось и распространилось вдоль правого крыла. «Спитфайр» перевернулся, и 109-й добил его выстрелом разрывных снарядов пушки. Эбеновый дым и багровые языки пламени вырвались из двигателя «Спита», пропеллер замер, и самолет полетел вниз, в пустыню, лежавшую в десяти тысячах футах под ним.

Майкл вытянул шею в попытке разглядеть третий истребитель, воюющий за свою жизнь с немецким орлом, а затем еще один чернохвостый ас вступил в бой. Трассеры, казалось, летели во всех направлениях. Самолеты стреляли крест-накрест, однако затем 109-й с маскировочной окраской сделал ошибку, потерял синхронизацию в полете и вышел на линию огня извилистых пулеметных очередей. Из двигателя повалил черный дым, одна из лопастей пропеллера отвалилась. По мере того, как 109-й начал уходить в пике, из него вдруг выпорхнул купол парашюта, после чего пилот «Мессершмитта» исчез из поля зрения.

— Ниже, детка, ниже! — прикрикнул молодой пилот Роджер, пытаясь увести свой «Лисандр» прочь. Его пассажир молчал, всеми силами стараясь сохранить самообладание, хотя его руки и ноги дрожали, и вся тридцатилетняя жизнь проносилась перед глазами.

Оставшиеся «Спитфайр» и «Мессершмитт» выполняли маневр за маневром, то и дело поворачиваясь друг к другу. Майкл, замерев, наблюдал, как пилоты боролись за нужную позицию и старались не дать занять ее противнику. Трассеры прострочили пустой воздух, хотя секунду назад цель еще была на линии огня. Столкновения едва удалось избежать. Один самолет резко набрал высоту, другой нырнул вниз, раздался визг. У Майкла пересохло во рту, мозг работал лихорадочно, одновременно пытаясь бороться с паникой: он понимал, что чернохвостый 109-й своим элегантным маневром поворачивался к ним, надеялся захватить их в нужную позицию и открыть огонь.

Трассеры протянули свою смертельную руку к ним, и время будто замедлилось, задерживая этот смертельный и благоговейный момент.

Молодой пилот резко развернул самолет в другую сторону, чтобы уйти от обстрела влево, но они были в максимально незащищенной позиции, спрятаться было негде. И трассеры настигли свою цель.

Майклу показалось, что самолет катится по гравийной дороге.

Это была грубая встряска. По лобовому стеклу пошли трещины, и, по меньшей мере, одна пуля прошла через него. Отверстия появлялись в нижней части, затем в крыше. Пилот сдавленно вскрикнул. Майкл помимо запаха жженого металла почувствовал запах свежей крови. Красный туман закружился в воздухе, прежде чем подняться вверх. Затем 109-й промелькнул и пролетел вперед, оставляя «Лисандр» в его агонии от ранений, пока его двигатели шумели, как избитые бойцы, лихорадочно хватающие ртом воздух. Ремень сильно натянулся на Майкле Галлатине, а уже через секунду его вжало в сидение. «Лисандр» начал терять высоту. Пилот уронил голову вперед.

Боже, храни короля, — нервно подумал Майкл в бешеном ритме, когда небо стало землей, а земля стала небом. Он с силой ухватился за две резиновые рукояти на задней стороне сидения пилота и подумал, как нелепо, наверное, выглядят все попытки к спасению здесь, на такой высоте, когда самолет пикирует со скоростью больше двухсот узлов в час.

Рядом с «Лисандром» блеснул металл. «Спит» и чернохвостый 109-й продолжали сражаться на пути вниз. «Спитфайр» явно был поврежден, из двигательного отсека валил черный дым, который, вероятнее всего, слепил пилота. Самолет Рольфа Гантта проделал ему больше дюжины дыр в фюзеляже, два бойца вновь бросились друг на друга, лоб в лоб, отчаянно стреляя. На следующем вираже Майкл заметил, что 109-й Рольфа Гантта потерял часть правого крыла, и та отлетела прочь, но мгновение спустя пули немецкого орла нашли свою цель. Вся передняя часть «Спитфайра» взорвалась, и самолет будто сложился, крылья сомкнулись, фюзеляж скомкался, как консервная банка, на которую наступили. В следующий миг «Спит» просто развалился, и его горящее тело — похожее на труп с распростертыми руками и ногами — рухнуло вниз.

— Сейчас, сэр! Сейчас, сэр! — простонал пилот, стараясь бороться с бессознательным состоянием и усиленно разгибал спину, чтобы вновь взять под контроль управление самолетом.

Майкл и сам был близок к тому, чтобы потерять сознание. Кровь прилила к его лицу и ревела в ушах. Он практически повис на рукояти, держась за нее с отчаянной силой перепуганного насмерть человека.

— Сейчас, сэр! Сейчас, сэр! — продолжал повторять пилот, и голос его звучал мучительно.

И вдруг — неожиданно — ему удалось совладать с собой, «Лисандр» выровнялся. Он все еще стремительно терял высоту, и к нему приближался ландшафт из желтого песка и черных скал, располагавшийся примерно в тысяче футов внизу, однако пилот сумел вытянуть руль и поднять нос самолета.

— Есть, сэр! — крикнул он с кровавым триумфом во рту.

Что-то огромное и темное пронеслось над ними, затем прокатилось по левому крылу «Лисандра» и буквально пнуло громоздкий самолет в небе. Майкл увидел над головой живот 109-го. Обездвиженный пропеллер был охвачен огнем. «Мессершмитт» падал.

И снова молодой пилот принялся бороться за управление самолетом. На этот раз было понятно, что шанс на удачу совершенно мизерный. Майкл осмелился посмотреть налево и увидел, что левое крыло разорвано в клочья.

— Вы можете выбраться, сэр? — спросил пилот, сознание которого было затуманено болью. Вопрос был лишним, ведь парашюта на его пассажире не было.

— Посади нас! — приказал ему Майкл. — Ты сможешь, давай!

Пилот кивнул. Он зашелся глубоким грудным кашлем, и кровь брызнула на разбитое стекло перед ним.

— Да, сэр, — сумел вымолвить он.

«Лисандр» скользнул влево, но пилот выровнял его. Затем «Лисандр» отклонился вправо, и пилот снова стабилизировал его, собрав в кулак всю свою волю и волю изорванного в клочья самолета, заставляя в этой посудине работать все, что еще может работать. Он двигался медленно, с узнаваемой неторопливостью умирающего бойца. «Лисандр» завалился на свое изломанное крыло, земля метнулась навстречу, угрожающе близкими показались песок и острые скалы. Майкл примерно прикинул, что протянуть осталось футов сто, а потом…

Он отчаянно думал, что стоит приободрить пилота, однако прекрасно видел, что толку от этого никакого не будет.

— Я пытался, сэр, — произнес пилот голосом, который теперь казался страшно далеким и почти неслышным, будто он пропадал во времени и растворялся в нем.

Пятьдесят футов, подумал Майкл. На его лице выступили крупные бусинки пота.

Тридцать футов.

— Да, сэр, — сказал пилот, отвечая на какую-то ему одному известную команду.

Они врезались.

Послышался хруст кости — совсем рядом. Майкла отбросило в противоположный конец самолета так сильно, что он услышал, как его плечо рванулось в сторону, чудом удержавшись на теле, а внутри будто взорвалась граната. Фуражка слетела, левая сторона лица врезалась в навес, который, к его удивлению, остался целым. Возможно, челюсть и скула его были сломаны — он не мог сказать точно. Боль затуманила разум. Левая рука похолодела, держаться было не за что.

Раздался стук срывающихся металлических креплений, и «Лисандр» проехал на животе по земле, потому что его шасси не опустились. Далее следовала бесконечная череда ударов о камни и песок. В своем движении «Лисандр» развернулся в прежнее положение и вскоре, наконец, остановился. Майкл Галлатин сидел с лицом, обращенным на запад — истекающий кровью и избитый — среди симфонии металлических стонов, скрипов, скрежетов и приглушенного стука двигателя, напоминавшего медленное сердцебиение умирающего.

Через несколько секунд он ощутил сладковатый горячий запах нагретого металла и горький аромат дыма.

Майкл моргнул, пытаясь прийти в себя. Челюсть все еще на месте?

Дым начал заполнять разворошенный салон.

Нужно было двигаться.

Стоило хоть немного пошевелиться, как левую руку пронзила острая боль от плеча до ключицы. Ему с трудом удалось отстегнуть ремень безопасности и освободиться, работая лишь правой рукой. Во рту была кровь, и Майкл с отвращением сплюнул. Сумев открыть дверь, он выбросил свой вещмешок и сам, постаравшись осторожно выбраться, упал на песок. Безжалостная боль вновь прострелила поврежденную руку, и Майкл с силой стиснул зубы.

Маленькие языки пламени начали вспыхивать вокруг двигателя разбитого самолета.

— Выбирайся оттуда! — закричал Майкл пилоту, но молодой человек не двигался. Он постарался подняться, однако тут же снова упал — удержать равновесие он сейчас просто не мог. Тем временем огонь рос, и необходимо было вытащить раненого пилота как можно скорее. Подняться удалось не без труда, Майкл несколько раз споткнулся, промычав ругательства на родном языке от боли в левом плече, и, наконец, сумел выпрямиться. Яростное солнце нещадно слало свои самые жаркие лучи прямо в его череп. Из обеих ноздрей сочилась кровь, левый глаз отек и заплыл. Майкл вытер нос тыльной стороной ладони и нашел поблизости один из металлических прутьев, которые пролегали вдоль навеса пилота. Он постарался поднять навес, правая рука напрягалась изо всех сил, но крышка была заперта изнутри. Майкл отчаянно застучал по забрызганному кровью плексигласу. Пилот пребывал на грани между явью и обмороком, он повернул голову, чтобы показать окровавленную маску на нижней части своего лица. В оцепенении он уставился на Майкла Галлатина. На рубашке пилота проступало расплывавшееся красное пятно, и это означало, что, как минимум, одна пуля точно попала ему в грудь.

— Открой! — крикнул Майкл, однако молодой человек его не слышал. — Открой свой навес!

Пилот просто смотрел на Майкла, его опухшие глаза были тяжелыми.

— Открой навес, слышишь?! Ну же, давай! — призывал Майкл, начав молотить по плексигласу кулаком здоровой руки. Тем временем огонь из двигательного отсека переместился к кабине. Опасное тепло заставило Майкла отшатнуться.

Сгусток красного пламени проскользнул в кабину пилота. Роджер продолжал молча смотреть на Майкла Галлатина, даже когда загорелся и уже перестал походить на человека — из его горла не вырвалось ни звука.

Перед глазами Майкла жизнерадостный пилот превратился в живой факел. В какой-то момент одна покрытая черной коркой рука дернулась, будто собиралась нажать кнопку и открыть навес, однако затем она лишь вновь упала в огонь, и это выглядело, как пир целого роя пчел, обращающего все вокруг в прах.

«Лисандр» утопал в огне, посылая в небо черный столб дыма. Майкл отошел подальше от пожарища. Навес почти тут же взорвался со звуком выстрела дробовика.

Оказавшись на достаточном расстоянии, Майкл сел на землю, как мальчик у летнего костра, и позволил себе забыться, потому что теперь ему уж точно некуда было спешить. Тьма навалилась на него, словно солнце решило внезапно скрыться с опаленного неба. Падая, Майкл приземлился на поврежденное плечо и успел испустить мучительный вздох боли, однако глаза его уже закрылись, и сознание ускользнуло от него.



Глава вторая


— Эй, англичанин! — позвал чей-то голос на языке Короля. — Ты мертвый, что ли?

Носок ботинка ткнул Майкла в бок.

Он услышал голос и почувствовал этот тычок, но ему потребовалось еще несколько секунд на то, чтобы прорвать густую темноту, застилавшую его сознание, и выбраться из нее. Когда он открыл свой единственный неповрежденный глаз, мир перед ним был залит ослепительным белым светом и изнывал от сухого солнечного жара, испепелявшего легкие при каждом вдохе. Майкл сел и только тогда увидел, что ему в лицо смотрит пистолет.

— Тише, — предостерег человек из-за своего пистолета «Вальтер П-38». — Не делай резких движений. Впрочем, вряд ли ты способен на слишком резкие. Друг, ты в адски плохом состоянии.

Майкл посмотрел на незнакомца.

На человеке была распахнутая коричневая рубашка, под которой на загорелом теле сидела белая майка. Его брюки цвета интенсивного пустынного загара были заправлены в пыльные черные сапоги. На кармане рубашки был приколот черный металлический крест с отличительным знаком люфтваффе. Это был пример истинной скандинавской красоты с непослушными светлыми волосами, как у шкодливого ребенка, и сардонически-янтарными глазами, в которых виднелся богатый опыт их обладателя. Он был не очень высоким — около пяти футов и восьми дюймов — но телосложением обладал довольно крепким. Черты лица выглядели аккуратными, точеными, челюсть была твердой и массивной, а нос — длинным и чуть крючковатым. Правую щеку пересекал шрам от ножа, на который не желал ложиться даже упрямый пустынный загар. Еще один шрам — чуть меньше — пробегал через левую бровь блондина, и словно делил ее на две половины. Майкл подумал, что этот человек, без сомнения, видел свою долю боевых действий… не исключено, что для многих он послужил пропуском на небеса. То, как он держал пистолет, говорило о том, что он прекрасно знает, как его использовать, и сделает это при малейшей провокации. Янтарные глаза полностью сосредоточились на Майкле, оружие в руке и не думало подрагивать, однако этот человек, похоже, за сегодня уже насмотрелся на достаточное количество боли и не спешил творить новую. По правой стороне лица текла кровь из раны на лбу, нижняя губа была сильно рассечена, и кровь запеклась коркой на подбородке. Под левым глазом растекался синий след. Похоже, этому человеку пришлось пробираться через суровую непогоду.

Позади незнакомца, быть может, милях в двух Майкл заметил черный дым, поднимавшийся от воздушного судна, ныне потонувшего в песках. Этот пилот явно не потонул вместе с самолетом, сумел выбраться, и парашют все еще был на нем, перекинутый через одно плечо.

— Имя? — требовательно спросил незнакомец.

— Галлатин, — ответил Майкл. Челюсть, похоже, была вывихнута, но сейчас поделать с этим было ничего нельзя.

— Гантт, — представился пилот. — Это твой? — он быстрым кивком указал в сторону открытого вещмешка на земле в нескольких футах от него. Майкл полагал, что человек нашел вещмешок возле горящего «Лисандра» и принес сюда, сбив успевшее охватить его пламя.

Нужно было отвечать, и Майкл кивнул.

Вещи явно досматривали. Майкл отметил, что его «Кольт» теперь покоится за поясом Гантта. Сменная одежда была разбросана вокруг, и одна пробитая фляга с черным кожаным ремнем лежала поверх его сменных шорт. Трудно было не заметить три пулевых отверстия в полотне вещмешка. Гантт проследил за взглядом Майкла и толкнул мешок в районе пулевых дыр.

— К сожалению, большая часть воды потеряна, — сказал он. — Но часть ее я выжал с твоей одежды во вторую флягу, — он нахмурился и посмотрел на третий столб черного дыма, поднимавшийся вдалеке. — Талантливый ублюдок, который меня подбил, превосходно выполнил петлю Иммельмана[8]. А вот штопорную бочку закончил плохо. Ты, наверное, и сам оценил?

— Я не знаю. Я не летун, — невесело усмехнулся Майкл.

— Нет. Ты падун, — был ответ. — Ты везунчик, раз остался жив. Большинство из тех, кто сталкивается со мной в небе, не могут таким похвастаться.

— Большинство из тех, кто сталкивается с тобой в небе, — осторожно произнес Майкл. — Не имеет на своих самолетах никакого вооружения? Зачем понадобилось сбивать «Лисандр»?

— Он угодил между мной и «Спитом», только и всего. А пули просто двигались в своем направлении, — Гантт быстро осмотрел горизонт. — Пора бы нам идти. Они увидят дым и придут сюда. Вставай.

— Нет, — не согласился Майкл.

— Повтори-ка, англичанин, я не расслышал.

— Я сказал «нет». Я не поднимусь. Иди, куда хочешь, я останусь здесь.

— Серьезно? — Гантт сделал шаг вперед и навел ствол пистолета на травмированное плечо Майкла. — Я могу ранить тебя сильнее, и ты станешь посговорчивее, можешь мне поверить.

— Валяй. Одной травмой больше, одной меньше, мне уже без разницы. Я просто дождусь своих. Ты сам сказал, они видели дым и придут сюда.

— Я не имел в виду британские воздушные силы, — хмыкнул Гантт. — Ты слишком далеко от своей базы, к тому же, во время нашей воздушной перепалки вы ушли с привычного маршрута. Я говорю о даласиффах. Смертельных Охотниках. Ты же о них слышал, верно?

До Майкла доходили слухи. Якобы даласиффы были неким воинственным племенем мародеров, которые находили трупы после подобных аварий и обирали их до нитки. Выживших это тоже касалось… впрочем, выжившие быстро теряли свой статус и приравнивались к трупам насильственно. Даласиффы выбивали золотые и серебряные зубы, забирали деньги, часы, медали, шлемы, ботинки… скорее всего, они были хорошо вооружены. Майкл знал эти россказни, но ни он, ни кто-либо из его штаб-квартиры никогда не встречался с этими людьми и не знал никого, кто бы встречался.

— Они вполне реальны, — сказал Гантт. — Обычно они путешествуют группами человек по шесть-семь. И мы на их территории. Они увидят дым и придут за пожитками с трупов. Для них нет никакого значения, в какой ты форме, за кого воюешь и насколько тебя возможно спасти. Они добьют тебя и закончат свою работу, — его взгляд упал на руку Майкла. — Например, твои часы… какой они фирмы?

— «Ролекс».

— «Брайтлинг», — Гантт продемонстрировал Майклу часы с коричневым кожаном ремешком на своем запястье. — Тоже их заинтересуют. И я намерен сохранить свои часы. Впрочем, как и руку. Ну, что? Ты идешь?

Майкл задумался, но долго сомневаться не пришлось. «Лисандр» сгорел до металлического каркаса и уже не отбрасывал тени. Мир здесь состоял из желтого песка, черного камня и ослепительно белого солнца. Это была печь — самая настоящая.

Майкл поднялся.

— Бери свою сумку, — сказал ему Гантт. — И, ох, да… твою замечательную бритву я положил себе в карман, если что. Флягу тоже понесу я. Но одежду можешь положить обратно — она еще пригодится.

Майкл осторожно принялся выполнять указание.

— Левая рука сломана? — спросил летчик.

— Возможно. Как бы то ни было, она не работает, — Майкл уже рассматривал возможность превратиться в волка и разорвать этого человека на куски так, что даже даласиффам будет нечего грабить. Проблема заключалась в том, что сейчас он не мог передвигаться на четвереньках. Не мог достаточно быстро прыгать, чтобы избежать пули, поэтому пока что от него было больше пользы в человеческом облике, на двух ногах.

Гантт кивнул.

— Перевяжи ее, — сказал он, в очередной раз направив свой взор на горизонт.

Майкл потратил некоторое время, чтобы снять свой темно-синий шарф, обвязать его вокруг шеи и соорудить перевязь. Когда он просовывал через нее руку, от боли из его груди вырвалось грубое рычание, а на лбу выступила испарина. Дорога предстояла непростая…

Взяв вещмешок, он зашагал медленно, как старик.

— Идем! — Гантт указал на запад. — Туда!

Для Майкла не стало неожиданностью, что Рольф Гантт, немецкий ас «Мессершмитта», начавший свою карьеру еще в 1939-м со вторжения в Польшу и сбивший 46 вражеских самолетов (а теперь присоединил еще четыре к своему послужному списку), решил двигаться в сторону немецкой базы, а не в сторону британской штаб-квартиры. Майкл был более сведущим в сухопутной войне, однако о мастерстве Гантта читал. Были и другие асы люфтваффе в Северной Африке. Например, Рихард Тесс или Франц Убервельдер, но именно Рольф Гантт стал наиболее известным из всех — он появился на обложке немецкого журнала «Сигнал» в прошлом месяце, стоя на снимке с широкой улыбкой перед своим чернохвостым 109-м «Мессершмиттом».

Майкл шел, неся вещмешок. Гантт еще некоторое время держал его на прицеле, но затем решил опустить пистолет и не тратить силу рук понапрасну. Майкл точно знал, чего хотел Гантт: найти немецкий патруль или аванпост как можно скорее, чтобы сдать своего пленника и, возможно, найти грузовик, чтобы его подвезли до его авиабазы.

А Майклу Галлатину явно предстояло отправиться в лагерь для военнопленных, где, похоже, для загнанного оборотня война и закончится.

Они двигались через пейзаж, который, казалось, не имел ни начала, ни конца. Это был утопающий в своем однообразии и одиночестве мир, беспощадно яростный, молчаливый, нарушающий тишину лишь шипением внезапного ветра, который нес путникам очередной тепловой взрыв и пригоршни песка в глаза.

Они проделали небольшой путь, когда Майклу стало очевидно, что уйти далеко им и не удастся. Его тень на песке казалась чернее чернил. Солнце раскаляло его голову добела, он умирал от жажды, а вокруг уже роились кровожадные мухи, стараясь дотянуться до ран. Почуяв нетвердую кровавую корку, одна или две первых мухи поманили за собой целый рой, и начался настоящий пир. В течение получаса после того, как путники отошли от обугленного скелета «Лисандра», Майкл стал жертвой движущейся и жужжащей массы, которая липла к порезу над его левым глазом. Некоторые крылатые твари назойливо лезли в нос и рот, и стоило огромных усилий не позволить им проникнуть внутрь. Не помогали ни встряхивание головой, ни взмахи здоровой рукой — ничто не могло отпугнуть этих алчущих созданий от такого банкета. Запах пота только привлекал их.

Гантт страдал от той же напасти — рана на лбу была сосредоточением для плотного роя мух размером с кулак, который корчился и извивался над своей жертвой в порывах почти экстатического восторга, стараясь добраться до лакомого кусочка. Они прилипали к разбитой губе пилота, пытались забраться в рану и расширить ее, чтобы получить больше крови. Проклятые паразиты силились добраться до глаз, будто их коллективный слабый ум пришел к выводу, что ослепленная жертва будет меньше сопротивляться. Особенно если упадет. Поэтому они продолжали кружить над ним плотной тенью, забирались в густую шевелюру и копошились во влажной, потной прическе.

Майкл выплюнул несколько мух.

— Руководство по выживанию говорит, что первое, что мы должны сделать, это найти, чем прикрыть голову и лицо. Иначе путешествовать придется только по ночам…

— В руководстве по выживанию ни слова не говорится о даласиффах, — отозвался Гантт. Щурясь от яркого полуденного света, он огляделся, пытаясь оценить их позицию. — Еще некоторое время нам нужно продолжать двигаться, — пока они шли, он открыл флягу и сделал один короткий глоток. Мухи, чье спокойствие так бестактно потревожили, возмущенно зажужжали. Гантт протянул флягу Майклу. — Вот, — сказал он. — Но только один глоток.

Отказываться Майкл и не думал. Вода на вкус показалась ему мыльной. Он закрыл крышку и вернул флягу Гантту, который тут же вновь закрепил ее на плечевом ремне.

— Продолжаем идти, — скомандовал немецкий ас, демонстративно указав на свой «Вальтер П-38».

— Ты уверен, что сможешь что-нибудь найти в этой пустоши? — Майкл говорил небезосновательно: каждый из его выездов показывал, что пустыня Северной Африки — это сплошные пески на множество миль вокруг и ничего больше.

— У меня очень хорошее чувство направления.

— Как и у меня, но это все еще не значит, что ты сумеешь найти форпост до того, как у нас кончится вода.

Во фляге воды должно было хватить каждому из них глотка, может, на три, не больше. Мухи кружили вокруг лица Майкла, и некоторые не оставляли попыток атаковать его здоровый глаз в поисках влаги. Боль и усталость измучила его окончательно, и он подумал, что, раз немецкий ас все равно ведет его на убой, то, пожалуй, пуля сейчас будет даже более милостивым и быстрым избавлением. Эта мысль заставила его замереть.

— Идем! Не останавливайся!

— Мне нужно чем-то накрыть голову. А ты — перестань уже размахивать этой пушкой. Что, похоже, что я достаточно в форме, чтобы доставить тебе неприятности?

Гантт поднял пистолет, прицелившись в изувеченное лицо Майкла, однако быстро вновь опустил его.

— Нет, — сказал он с легким намеком на улыбку. — Не похоже.

Майкл положил вещмешок на землю посреди камней и опустился на колени рядом с ним. Он нашел небольшую бутылку своего лосьона с запахом лайма — к счастью, не пробитую пулей — в которой содержалось достаточно алкоголя, чтобы обеззаразить небольшие порезы. Сейчас важнее всего было хоть как-то продезинфицировать раны, полученные в авиакатастрофе.

Морщась от боли, Майкл плеснул немного жгучей жидкости в рассечение над глазом. Прикосновение лосьона ужалило, как дьявольский сок, но практически сразу — или это только казалось? — наступило некоторое улучшение. По крайней мере, оно заключалось в том, что мухам явно не понравился запах, и они отступили. Майкл чуть более обильно потер лицо жидкостью, тут же ощутив жжение от самого подбородка до лба.

— Ты англичанин, — буркнул Гантт с ноткой презрения. — Вот, почему тебе не победить в этой войне, ты ведь знаешь это. Ты слишком привык к своим комфортным условиям и к своему жалкому… что это? Лосьон после бритья?

— Верно, — Майкл снова закрутил крышку. — Держи, — он бросил лосьон Гантту, который рефлекторно поймал его левой рукой. — Спирт поможет.

— Я не собираюсь пахнуть, как маленький британский остров в центре Карибского моря, — ответил Гантт, однако бросать бутылку обратно не спешил. — Вы, люди, вообще, воспринимаете эту войну всерьез?

Майкл предпочел проигнорировать своего попутчика. Он извлек из вещмешка коричневую рубашку, разорвал ее и, отмахнувшись от остатка мух, перемотал несколько особенно серьезных порезов, после чего обмотал полученную повязку вокруг головы и лица, чтобы создать наилучшую имитацию куфии местных племен.

— Возьмем, к примеру, ваши перерывы на чай, — продолжал Гантт. — Почему всё в определенный час останавливается ради этого чайного времени? Вы можете даже прервать рабочий процесс, чтобы попить чай. Вы разве не понимаете важности дисциплины?

— Я не останавливаюсь на чайные перерывы, — ответил Майкл, продолжая корректировать свой головной убор здоровой рукой. — Но я думаю, что эти чайные часы тоже являются одной из форм дисциплины.

— Вы, англичане, живете в вымышленном мире.

Майкл, наконец, сумел устроить в разорванной рубашке специальную прорезь для глаз и снова обрел зрение. Попробовав поправить ткань то тут, то там, он понял, что действительно нашел лучшую конструкцию.

— О, а вы, нацисты, надо думать, живете в реальном мире?

Гантт нахмурился, и глаза его потемнели.

— Я не нацист, — он открыл бутылку лосьона зубами и плеснул на рану на лбу, вокруг которой продолжали кружить мухи. Те с недовольным жужжанием взмыли вверх, как маленькие самолеты, и в диком, хаотичном порядке принялись разлетаться прочь, словно искали себе более подходящую взлетную полосу. Гантт поморщился от боли, но налил чуть больше жидкости, чтобы лучше промыть рану. — И никогда не был нацистом, — продолжил он, пока лосьон стекал по его лицу. Он быстро посмотрел вверх на горящий солнечный шар, будто старался измерить, насколько сильно он давит на его голову и на его силу воли. Мухи постепенно начали появляться снова — одна за другой. Немец сбросил парашютный рюкзак и ремень с флягой.

— Как тебя зовут? Имя.

— Майкл.

— Хорошо, Майкл. Итак, я выстрелю в тебя, если ты не начнешь двигаться в течение следующих двух минут. Пуля войдет в колено, и это будет сокрушительным ударом для тебя, потому что стрелок я хороший. Тогда — хотя я бы предпочел доставить тебя на базу в качестве пленника — я оставлю тебя умирать здесь. Ты это понимаешь?

Майкл кивнул. Он не сомневался, что этот человек будет действовать именно так, как сказал. Лучше уж попытать счастье и выгадать возможность переломить ситуацию в свою пользу чуть позже, чем умереть здесь, в этом аду. Проблема будет состоять лишь в том, что, в любом случае, с немцем придется справляться с одной здоровой рукой.

Тем временем Гантт снял рубашку и натянул свою майку на лицо, располагая свою защитную повязку так, чтобы видеть сквозь шейную прорезь, но при этом прикрыть голову. Затем он снова надел рубашку и, изучив бутылку с лосьоном, сунул ее в свой рюкзак.

— Все-таки это великодушно с твоей стороны, — хмыкнул он. — И умно придумано. Кстати, вижу, ты майор, но ты не носишь никаких знаков отличия. В чем твоя специальность?

— Рекогносцировка.

— О, так ты привык ходить по заброшенным путям, верно? — Гантт повел пистолетом, словно обводя контуры территории, которую племя берберов могло бы назвать Долиной Скорби. — Итак, после тебя.

И он указал пленнику, чтобы тот двигался дальше.

Сейчас солнце было их общим врагом. Скорпионы замирали среди камней у самых ног, небо было выжжено добела, а земля, казалось, приобрела цвет праха. Почва срывалась в овраги и спускалась все ближе к аду. Песок то и дело пытался утянуть с собой обувь, а свет и насекомые жестоко пытались лишить двух непрошенных гостей зрения. Горячий ветер набрасывался на пришельцев и старался разорвать из самодельные куфии. Идя по этой Преисподней, Майкл думал, что выручает его, возможно, даже не армейская тренировка, а сверхъестественная способность к перевоплощению и время, проведенное в стае Виктора. Если бы не это, вряд ли бы он так долго сумел удерживаться на ногах.

Рольф Гантт, надо думать, был в превосходной физической форме, и на чем сверхъестественном держался он — трудно было сказать. На нерушимой силе воли, разве что…

Ветер окреп и закружился над ними. Песок жалил глаза, как острые осколки стекла. Пришлось держать лица опущенными. Майкл невольно начал думать, что время действия приближалось. Один неверный шаг может этому способствовать. Гантт может споткнуться, оступиться… а потом что? Ударить его локтем в челюсть? Коленом в пах? Майкл сомневался, что будет достаточно быстрым, чтобы обезвредить этого человека. В конце концов, Гантт был признанным экспертом, способным чувствовать опасность, и, возможно, он ощущал ее прямо сейчас. Но… выбор невелик! Нельзя слишком долго готовиться нанести решающий удар — пока что у Майкла в здоровой руке было достаточно сил, но и эти силы в таких условиях убывали с каждой минутой. А еще слишком уязвимым было поврежденное плечо, чтоб его!

Черт бы побрал эту руку! — со злобой подумал Майкл.

Если бы он мог свободно пользоваться всеми своими конечностями, продуманный сценарий мог быть реализован уже несколько часов назад. Но нет… нет…

За столь сокрушенное состояние Майкл разозлился на себя. Бессмысленно стонать над сломанным плечом! Нужно попытаться хоть что-то сделать. Он начал чуть замедлять шаг.

— Не отставай, — тут же среагировал Гантт, что говорило о высоком уровне его концентрации даже при бьющем в глаза песке.

— Мне нужно немного воды.

— Мне тоже, но ни один из нас ее не получит. Пока что.

Майкл продолжал замедлять свой темп, а через несколько мгновений изобразил довольно правдоподобную запинку для пущего эффекта.

— Воды… — попросил он, подсчитывая про себя расстояние. Если ему удастся выбить этот пистолет из руки Гантта… но ведь его собственный «Кольт» тоже находился у противника. Что бы ни произошло в последующие несколько секунд, перспектива у этого была явно не радужная…

Гантт направил пистолет в землю между ними и выстрелил. Пуля срикошетила о камень, взвизгнула и улетела прочь. В следующий миг «Вальтер» снова указал на Майкла.

— Не пытайся провернуть то, что задумал, — сказал летчик, и голос его был поразительно спокоен. — Ты не в лучшей форме сейчас, ничего не выйдет. Так что просто продолжай идти и будь хорошим пленником.

Он вдруг резко повернулся вправо, держа пистолет перед собой.

Майкл посмотрел в ту же сторону.

На небольшом бархане неподалеку стояла чья-то фигура. Точнее, маленькая фигурка в грязной одежде, которая когда-то, возможно, была белой… На деле одеяние незнакомого человека казалось просто колышущимися на ветру тряпками. На голове незнакомца была коричневая куфия, прижатая шотландским беретом Тэм О’Шентер, который — Майкл знал — часто встречался у солдат Содружества.

— Подойди! — приказал Гантт.

Фигура не двигалась.

Гантт быстро взглянул на Майкла.

— Ты знаешь язык?

— Немного.

Словарный запас его и вправду был ограничен, но он мог связать несколько предложений после опыта, полученного из работы с племенными разведчиками.

— Скажи ему, чтобы подошел.

Майкл командным голосом сказал, чтобы человек подошел к ним — сначала на тамазигхтском[9] наречии, а затем на туарегском[10]. Фигура повернулась и побежала, через несколько секунд исчезнув из поля зрения.

Гантт еще некоторое время держал бархан на прицеле, после чего, наконец, опустил пистолет и посмотрел на Майкла.

— И что скажешь? — спросил он, хотя казалось, что он задает этот вопрос больше себе, чем своему пленнику. Майкл отвечать не стал и, не дождавшись от него комментариев, Гантт кивнул. — Продолжаем двигаться. И давай теперь без актерства, пожалуйста. Ты не из тех, кто путается в собственных ногах.

Майкл зашагал вперед, приблизившись к немцу на несколько осторожных шагов, решив снова выжидать, ведь новая возможность обязана была появиться. Если нет, то он найдет способ создать ее, прежде чем они достигнут тени под флагом Африканского корпуса.

Летчик продолжал изучать пространство, поглядывая то вправо, то влево, но никто больше не появился.

Майкл решил, что Гантт был сильно встревожен этой встречей, потому что через несколько минут после инцидента он заговорил:

— Развлеки меня. Расскажи о себе.

— Я лучше поберегу дыхание.

— Справедливо. Тогда я расскажу о себе. Ты знаешь, что я сбил… ну… можно сказать, 50 самолетов, если учесть те, что добавились к списку сегодня. А есть ведь пилоты, которые ни одного вражеского самолета не сбили за все время своих боевых вылетов. Что скажешь по этому поводу?

— Скажу, что теперь ты идешь по пустыне так же, как и я.

— Да, только в нашем будущем есть существенная разница. Ты будешь военнопленным, а я снова буду работать. Там мое место, Майкл, понимаешь? — он кивком указал на небо. — Это то, что дает мне почувствовать себя по-настоящему живым. У тебя есть такое место?

Майкл нервно хохотнул. Лесной охотник забрался очень далеко от дома, подумал он.

— Никакого конкретного места, — был ответ.

— И от этого мне лишь становится жаль тебя. Все люди нуждаются в месте, которое помогает им жить по-настоящему. Это место, где их души свободны. Небо — мое место. Я считаю его красивым даже в пасмурный день, я поднимаю к нему голову, даже когда мой самолет стоит на земле. Для меня небо — это женщина с тысячей лиц, и каждое из этих лиц прекрасно. Ты женат, Майкл?

— Нет.

— Я тоже, — он коротко рассмеялся. — Как будто мне когда-нибудь захочется надеть на себя цепь! Первое, что любая жена скажет мне, будет: «не летай так высоко и быстро!», она захочет, чтобы я послушался ее, доставил ей удовольствие и был убит, как множество других пилотов с… — он помедлил, подбирая нужное слово. — С привязанностями, — закончил он и снова рассмеялся, однако на этот раз, как показалось Майклу, смех звучал несколько натянуто. — Такие, как мы, не нуждаются в привязанностях, не так ли?

— Такие, как мы?

— Любители риска. Люди, которые избрали находиться на фронте. Возьмем, к примеру, тебя. Ты работаешь в разведке. Постоянно рискуешь, разве нет? И ты ведь из тех, кто рвется вперед через шахты и рвы. Не говори мне, что ты просто носишь бумажки и сидишь за столом, я в это ни за что не поверю.

— Нет. Я не из таких.

— Человеку действия легко распознать человека действия, — со знанием дела сказал Гантт. — Это… видно по тому, как ты двигаешься. Ты уверен в своих силах даже сейчас, со сломанным плечом. И ты сделаешь все, чтобы я никогда не достиг форпоста. Ты уверен, что рано или поздно я сделаю ошибку, которой можно будет воспользоваться. Так? А я уверен, что не ошибусь. И что это говорит о нас?

— Что мы — два уверенных в себе идиота, бредущих посреди пустыни с парой глотков воды на двоих в одной фляге.

— Нет! В каком-то смысле это делает нас боевыми товарищами! Как шахматисты, понимаешь? Два человека действия вынуждены сосуществовать, чтобы выжить. Перед нами стоит задача преодоления…

— Мне кажется, ты недостаточно хорошо прикрыл голову от солнца. Тебе напекло.

— Может, и так, мой британский друг, может и так. Но я тебе вот, что скажу… Твоя уверенность в сложившейся ситуации интригует. И развлекает. Мне интересно посмотреть, что ты собираешься сделать, чтобы избежать лагеря для военнопленных. И я не сомневаюсь, что ты что-то предпримешь.

— Ты бы предпринял, — кивнул Майкл.

— Конечно! Я бы никогда не отказался от попыток. Вот, почему я говорю, что мы боевые товарищи, разве я не прав?

— Ну, раз ты так говоришь, — отозвался Майкл рассеянно: его внимание привлекло какое-то движение справа. Он посмотрел туда и заметил на белой равнине маленькую белую фигурку в грязных тряпках и в кепке цвета хаки примерно в сотне метрах от их с немцем местоположения.

— Гляди! Он снова там, — сказал Гантт, тоже заметив незнакомца. — Похоже… что это не разведчик даласиффов, в противном случае он бы на верблюде скакал. А, кстати сказать, действительно, почему нет верблюда? Если прикинуть рост, то наш друг ростом около четырех футов и шести дюймов, ведь так? Это ребенок. Маленький мальчик? Здесь, в пустыне? Один? Что он тут делает, как думаешь?

— Если тебе действительно так любопытно, — хмыкнул Майкл. — Иди и предложи ему воду.

— Отдать ему те жалкие остатки, которых не хватит нам самим? И кому из нас еще сильнее голову напекло?

— Если он из местных, то может знать, где найти воду. На самом деле, он может уже быть на пути к ней. Так что… один глоток воды, отданный на сторону, может нам существенно помочь в будущем, — сказал Майкл.

Они продолжили путь в молчании, но Рольф Гантт явно пребывал в тяжелых раздумьях и вел внутренний спор с самим собой.

Ветер чуть поутих и уже не швырял песок в лицо так яростно, но солнце, казалось, стало только жарче. У Майкла пересохло во рту. Он полагал, что температура воздуха сейчас должна была уже перевалить за сто десять градусов, и разгоряченная пустынная земля только усиливала ощущение жары. Тем не менее, он вспотел, и это было хорошим знаком. Вот когда пот перестанет выделяться… тогда уже стоит беспокоиться.

— Ну, хорошо, — сказал, наконец, Гантт. — Скажи ему, что у нас есть вода.

Майкл резко остановился, Гантт также замедлился и даже отошел назад на пару шагов. Движущаяся по песчаной равнине фигура замерла и посмотрела в их сторону.

Майкл вновь окликнул его на тамазигхском и туарегском языках. Никакого ответа не было.

— Подними флягу, — сказал Майкл, и Гантт повиновался. Тогда Майкл обратился снова. Его голос прокатился по молчаливой равнине, и тишина поймала его слова на полпути.

Ответа не было. Фигура мальчика просто стояла и смотрела.

— Он не подойдет, — Гантт открыл флягу и позволил себе сделать всего один глоток, после чего немного задержал воду во рту и лишь потом проглотил. — Держи.

Майкл отпил. Сейчас даже такая теплая и противная вода показалась ему божественным нектаром, как только коснулась пересушенного рта. Он последовал примеру немца, чуть сполоснул рот скудным глотком, а затем нехотя проглотил. Гантт забрал флягу и вновь закрепил ее на ремне.

— Идем, — сказал он.

В течение следующего часа фигура держалась от них все так же примерно в ста метрах и ближе не подходила. Они вышли на настоящую площадь, состоявшую из песчаных дюн, выраставших в огромные волны. То, что выглядело лишь грудами черного щебня, разбросанного повсюду, на деле было опаснейшим убежищем рогатых гадюк и трехдюймовых скорпионов — этих обитателей местных краев видеть доводилось уже не раз. А также Майкл и Гантт видели следы, начинающиеся между камней и ведущие к одной из самых больших дюн. Кто-то шел впереди них.

Маленькая фигурка тем временем исчезла из виду.

Когда попутчики достигли вершины первой дюны — что было тяжким испытанием вне зависимости от того, насколько в хорошей форме человек находится — они заметили примерно в двух сотнях метров перед собой человека. Он носил черные сапоги и желто-коричневую одежду, вокруг головы оборачивался темно-зеленый платок. Он упал, встал, затем снова упал и снова поднялся, пытаясь продолжать путь.

— Боже мой, — тихо сказал Гантт. — Мне кажется, это… это Хартлер. Мой второй полот. Он носит на голове шарф, который подарила ему жена, — ас поднял руку и сложил ее трубкой, чтобы позвать своего друга.

Перед самым окриком кусок черного щебня ударил Гантта в правое плечо. Практически в тот же момент Майкл заметил шестерых человек на верблюдах, показавшихся из-за дюны и окруживших второго пилота. Хартлер упал на колени. У всех шестерых были винтовки, и один из них, похоже, полагал себя лидером этой группы — человек в ярко-красной робе и такой же яркой куфие. Он нацелил свое оружие прямо в голову Хартлеру.

— Пригнись, — тихо сказал Майкл Гантту, который уже и без того начал опускаться на песок. Майкл лег на живот — осторожно, стараясь не потревожить травмированную руку. Оба спутника наблюдали за происходящим, понимая, что попали на территорию активных действий даласиффов.

Двое других мужчин обвили веревки вокруг Хартлера. Один из верблюдов издал блеющий звук, напоминавший суровый смех, и двое других присоединились к нему, словно зайдясь в горячем споре. Жуткий звук продолжался, пока короткий кнут не урегулировал разногласия животных.

Человек в темно-красной робе и куфии выстрелил Хартлеру в голову с близкого расстояния. Зеленый шарф упал на землю. Как только винтовка была опущена, Гантт заметно вздрогнул. Хартлер завалился вперед, его тело положили поперек двух верблюдов и отослали прочь.

Ни Гантт, ни Майкл не двигались еще некоторое время. Дыхание немецкого пилота напоминало звук ключа, пытающегося провернуться в насквозь проржавевшей замочной скважине. Сейчас он сжимал в руке «Вальтер», и рука эта была вполне в пределах досягаемости Майкла. Но…все по порядку.

Майкл схватил горсть песка и быстро швырнул ее в глаза летчика. Ослепив Гантта, он ухватился за державшую пистолет руку, но противник держал крепко, даже ослепленный. Рукоятью оружия он нанес удар прямо в больное плечо Майкла, и боль взорвалась в нем, заставив его застонать.

Борясь за власть над пистолетом, они соскользнули вниз по большой дюне. По телу Майкла разливалась жгучая резкая боль. В то же время в агонии зубы его стали удлиняться: он почувствовал, как изменяются десны. Маленькие волоски начали прорываться из кожи вдоль правой руки, а пальцы принялись менять свою форму.

Колено Гантта врезалось ему в челюсть, и Майкл, не удержав равновесие, завалился назад. Яркий солнечный свет слепил глаза. Майкл почувствовал, как искажается его позвоночник, и как перевоплощение начинает изламывать и грызть его изнутри. Он попытался вскочить, и его тут же встретил удар ботинком под ребра. Боль и уверенность, что Гантт сразу выстрелит, как только улучит момент, заставили Майкла обуздать зверя внутри себя и вновь заточить его в клетку. Сейчас было время человека действия, не зверя. Разгневанный зеленоглазый волк смирил свой гнев и скрылся в своем потаенном углу, в темноте, решив подождать более подходящего момента, чтобы потопить свои острые зубы в горле Рольфа Гантта.

— Ты думаешь, ты умен, да?! Чертовски умен? Идиот, вот ты кто! — импровизированная куфия Гантта была почти сорвана. Он стоял над Майклом, глядя на него яростно и целясь ему в голову. — Одна пуля в мозг, и с тобой будет кончено!

Майкл посмотрел на него единственным здоровым глазом. Его собственная самодельная куфия развязалась, и изувеченное лицо показалось наружу. Он сплюнул свежей кровью, запах которой сделал его голод и жажду почти невыносимыми. Ему удалось натянуто улыбнуться, но с тем, чтобы вобрать в грудь достаточно воздуха для вдоха, были определенные проблемы. Да уж, не хватало еще пары сломанных ребер!

— Если выстрелишь… они вернуться… потому что услышат шум… так что давай, — он с трудом перевел дыхание. — Стреляй.

Палец Гантта на спусковом крючке дрогнул. Но, когда через несколько секунд ничего так и не произошло, стало ясно, что стрелять он передумал.

Майкл почувствовал, что тело от боли бьет мелка дрожь. Плечо убивало его: через раненую руку попеременно пробегали невыносимые волны жара и холода. Она чуть выскользнула из перевязи, и от боли, которая вспыхнула, когда Майкл снова протянул ее через шарф, он стиснул зубы и тихо замычал. Похоже, даже для человека действия это уже слишком, мрачно подумал он.

Внимание Гантта ныне уже не было всецело сосредоточено на Майкле Галлатине.

— Какого черта тебе надо? — спросил он кого-то, и Майкл повернул голову, чтобы проследить за его взглядом и увидеть мальчика в грязной одежде и куфии с армейской кепкой. Похоже, этот ребенок заметил даласиффов первым, и сумел укрыться. Именно он бросил кусок камня в плечо Гантту перед тем, как тот позвал Хартлера, чем мог навлечь смерть на всех них.

— Спроси его, что ему нужно, — приказал Гантт. Майкл снова сделал попытку на двух берберских наречиях, но не получил никакого ответа. — Да что с ним такое? Он не может говорить?

— Ты не можешь говорить? — спросил Майкл, выбирая более общее тамазигхское наречие.

Мальчик поначалу даже не шевелился. А затем вдруг поднял правую руку и раздвинул куфию на месте рта. Майкл повторил свой вопрос — ему было тяжело говорить, поэтому на этот раз акцент получился еще грубее, чем в предыдущий. Но ему показалось, что на этот раз мальчик его понял. Преодолевая боль, Майкл поднялся и шагнул к ребенку, который тут же начал отступать.

— Не бойся. Опасности нет, — заверил Майкл. — Дай мне посмотреть.

Мальчик остановился и неуверенно снял куфию. Ему было около десяти лет. Милый ребенок с вьющимися черными волосами и кожей оливкового оттенка, однако в темных запавших глазах отражался опыт, которым не должен обладать ни один ребенок его возраста. Они были настолько полны страданий, боли и печали, что выглядели пугающими. Мальчик открыл рот.

— Ему вырезали язык. Похоже, довольно давно, — объяснил Майкл Гантту. Затем обратился к мальчику. — Это сделали твои соплеменники?

Мальчик покачал головой и указал пальцем в сторону кроваво-зеленого шарфа, лежавшего на песке в двухстах метрах.

— Даласиффы? — понимающе спросил Майкл. Мальчик кивнул и закрыл рот, снова обернув куфию вокруг лица, оставив прорезь для своих умудренных опытом затравленных глаз, которыми он смотрел на мир.

— Как думаешь, что с ним случилось? — спросил Гантт, становясь позади Майкла.

— Война между местными поселенцами, я полагаю. Наверное, даласиффы совершили набег на его деревню. И, возможно, они решили оставить его в живых, вырвав язык, в качестве предупреждения. Можно предположить, что он подружился с кем-то из солдат Содружества, и даласиффам это не понравилось, — Майкл потер грудную клетку и подумал, что под одеждой, должно быть, уже появились множественные синяки. Хорошей новостью было то, что обошлось без переломов. Мельком он взглянул на свою руку и не нашел признаков перевоплощения. Пока что.

— Черт побери! — воскликнул Гантт, и было неясно, высказывается он насчет судьбы мальчика или сетует на то, что у них, похоже, появился нежелательный спутник, от которого можно было ждать чего угодно.

Майкл заметил, что мальчик что-то делает левой рукой: сжимает ее и трясет из стороны в сторону. Послышался щелчок. Майкл жестом попросил его разжать ладонь, но мальчик упрямился в течение нескольких секунд. По его темным глазам ничего нельзя было понять.

И вдруг ладонь раскрылась.

На ней оказалась пара пожелтевших кубиков с красными точками. Мальчик почти сразу снова сжал руку и продолжил трясти ее.

— Похоже, это подарок от того же солдата, который дал ему фуражку, — вслух подумал Майкл, тут же обратившись к Гантту. — Дай ему немного воды.

— Эй, ты здесь не командуешь!

Майкл повернулся к нему лицом. Здоровый зеленый глаз глядел строго — настолько, что Гантта проняло от этой непоколебимой уверенности.

— Воды, — повторил он.

Летчик пробормотал проклятие, которое, судя по злости, могло сбить с неба B-17[11], однако флягу с ремня все же снял, открутил крышку и протянул мальчику питье.

— Пей, — подбодрил его Майкл.

Ребенок не отказался. Он сделал один глоток — только один, потому что прекрасно знал, что от количества воды зависит выживание всех троих попутчиков в этом диком краю. Он передал флягу обратно Гантту, тут же снова опустив куфию так, чтобы прикрыть рот.

Большими знаниями тамазигхского Майкл не обладал, но все же сумел подобрать слова, чтобы спросить у мальчика, есть ли поблизости колодец.

Ребенок жестом изобразил взлетающую птицу и указал пальцем на юго-запад. Майкл примерно понял, что его немой собеседник пытается описать расстояние.

— О чем ты с ним говоришь?

— Спрашиваю его, есть ли поблизости колодец. Он говорит… я думаю, что это достаточно далеко, на юго-западе.

— Как далеко?

— Он не сумел мне сказать.

— Что ж, я намерен продолжить держаться прежнего курса.

— Хорошо, — кивнул Майкл. — Полагаю, наши… гм… разногласия следует оставить позади, — он начал снова наматывать рубашку так, чтобы закрыть лицо и голову от солнца и песка. Интересно, был ли он когда-нибудь в своей жизни слабее, чем сейчас? Он даже сам себе не мог ответить на этот вопрос. Бывало всякое, но сейчас… Майкл чувствовал себя в аду. Жара подрывала даже волю к движению.

— Продолжай свой нынешний курс. А я собираюсь пойти с мальчиком, чтобы найти колодец.

— Что, прости? — «Вальтер» указал в грудь Майкла.

Позади себя он услышал, что ребенок зажал в руках кости. Интересно, какие сейчас выпали числа? Что преподнесет судьба? Счастливую семерку или «глаза змеи»?

Майкл принял решение. Если он не сможет переубедить Рольфа Гантта, стало быть, он умрет здесь, в этой пустыне. По крайней мере, смерть будет его собственным, свободным выбором, а не вынужденным обстоятельством в военном лагере, где смерть — единственная милость, достающаяся истощенным пленникам за колючей проволокой. К тому же, когда они узнают, кто он, его, скорее всего, тут же переправят прямо в Берлин, где какой-нибудь лысый безумный доктор в толстых очках будет жаждать разрезать его вдоль и поперек и изучить каждую клеточку его уникального тела, способного к превращению в волка. А он не собирался становиться подопытном зверем.

Майкл прислушался к перестуку костей в руках мальчика, а затем заговорил.

— Воспользуйся уже пистолетом или опусти его, — его голос был спокойным и даже, возможно, слишком усталым, однако в нем слышалась непробиваемая решимость человека, не страшащегося смерти. — Я собираюсь пойти с этим мальчиком и найти колодец. Может быть, мне это удастся, а может, нет. Но я не позволю тебе привести меня в лагерь для военнопленных. Да, я думал, что сумею от тебя сбежать. Сейчас я понимаю, что ты слишком внимателен, чтобы я мог тебя перехитрить, а побороть тебя я сейчас физически не в состоянии. Что ж, прими мое восхищение: ты в своем деле хорош, некоторых я и в такой своей форме мог побить, а тебя — нет. В целом сейчас мы схожи лишь тем, что наше время уходит, — он сделал паузу, чтобы позволить Гантту переварить эту мысль. «Вальтер» не сдвинулся ни на дюйм.

Майкл продолжил:

— Я предлагаю тебе забрать остатки воды и продолжить идти своей дорогой. Возможно, тебе и впрямь удастся найти аванпост или встретить патруль… сегодня вечером или завтра — как знать. А может, ты угодишь прямо к даласиффам. У тебя два пистолета, которые смогут чуть продлить твою жизнь в этом случае, но тут уж тебе должно повезти. Если же ты наткнешься на британский патруль, то сам окажешься в том положении, в которое хотел загнать меня. Да, может быть, ты и переживешь войну, но небо тебя ждать не будет. Что бы ты ни решил, Рольф, выбор за тобой. Это твой день, — Майкл осмелился бросить быстрый взгляд на опаленное солнцем небо. — И разве он не прекрасен?

— Ты с ума сошел, — ответил Гантт.

— Нет. Я пришел в себя. Ни один человек не сможет заставить меня сделать что-то против воли. И, возможно, эта позиция выйдет мне боком, потому что вооруженный человек, который с ней не согласен, сможет попросту прервать мою жизнь, но время покажет. Итак. Пистолет. Используй его… или опусти и проваливай, — Майкл обратил свое внимание на мальчика. — Колодец. Отведи меня туда.

Мальчик недоверчиво переводил взгляд с одного человека на другого, все еще зажимая кости в руке. Затем он вновь потряс их и раскрыл ладонь, показывая выпавшие числа. Майкл подумал, что, похоже, этот ребенок понимал, насколько сильным и мистическим образом числа могут влиять на человеческую жизнь.

Итак, ребенок направился на юго-запад.

Майкл последовал за ним.

Гантт стоял на перепутье, хотя по сути, под ним был лишь бесконечный песок, и ни о каких перекрестках и речи быть не могло. Он смотрел, как две фигуры — маленькая и большая — удаляются от него. Затем посмотрел в направлении своего курса на северо-запад, где, он надеялся, он мог бы найти своих братьев по оружию. Следом посмотрел на флягу, снял ее с ремня и на слух определил, какое скудное количество воды плещется внутри. Едва ли достаточно, чтобы сделать три глотка.

Это была огромная пустыня. Иногда орел, который умел летать достаточно высоко, чувствовал себя совершенно беспомощным на земле, потому что лишь небо было его царством, и он сожалел, что не мог остаться там навсегда.

Но сейчас он не был орлом. Он был человеком.

Наконец, он уронил руку с пистолетом по шву.

Его мысль была такова: если они угодят к даласиффам, то будут нуждаться в помощи. В его помощи. Потому что он был человеком действия.

Он испустил долгий, жаркий выдох, словно из печи, а затем начал нагонять две фигуры — низкую и высокую — следуя через золотые дюны к дальнему горизонту.



Глава третья


В тени грубой, обтесанной ветром пустыни красной скалы, похожей на паука в исполнении Пикассо, отдыхали трое странников.

Солнце ближе к вечеру переместилось на небосводе, тоже покраснев и придав всему окружающему пейзажу кровавый оттенок. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими щелчками игральных костей в руках мальчика.

— Ему обязательно это делать? — раздраженно спросил Гантт, прислонившись спиной к скале. Он снял головной убор, чтобы просушить лицо от пота, хотя понимал, что уже перестал так обильно потеть. Начиналось обезвоживание.

Майкл не ответил. Все они расположились в различных позах на парашюте Гантта, который тот расстелил на песке. Майкл лежал на спине с закрытыми глазами и не видел смысла начинать разговор. Он подумал, что после того, что этому мальчику пришлось пережить, он вполне мог немного помешаться и приобрести какие-либо странные привычки.

Майкл тоже снял свой импровизированный головной убор. Мальчик же, сидя на расстоянии с подтянутыми к подбородку коленями, смотрел прямо перед собой через щель его коричневой куфии, прижатой к голове запыленной фуражкой Тэм О’Шентер.

Гантт больше не грозил никому оружием. «Кольт» отправился в парашютную сумку, а «Вальтер» был закреплен на ремне аса. Теперь все три странника были равны: все были одинаково измучены и одинаково хотели пить.

Уже в который раз Гантт изучал взглядом небо, ища в нем самолет — предпочтительно немецкий — коего за весь день не появилось ни разу. Затем он сосредоточил свое внимание на пейзаже, представляя себе шестерых мужчин верхом на верблюдах, которых, по счастью, тоже не было.

— Хартлер был хорошим человеком, — сказал Гантт. Его голос звучал хрипло, в горле пересохло, и с каждым словом казалось, что внутри перекатываются раздражающие песчинки. Вполне возможно, что за время дороги ему не раз довелось наглотаться песка. Это был уже третий раз, когда он назвал Хартлера хорошим человеком. Гантт прикрыл глаза, и голова его обессиленно рухнула на грудь, словно ее тяжело было держать на шее. — Он был самым хорошим вторым пилотом, — сказал Рольф уже не в первый раз. — Доверие является важным качеством, не правда ли, Майкл?

— Да, является, — глаза Майкла открылись. Похоже, это было новым витком беседы.

— Я мог доверить Хартлеру свою жизнь, — произнес Гантт с нескрываемой болью в голосе. — И делал этот много, много раз. У него была жена и две прекрасные дочери. И я сказал ему: «Хартлер, откажись от этого всего, возвращайся домой. Скажи им всем, что ты свое отлетал, а сейчас у тебя есть семья, которая ждет тебя, и ты хочешь жить. Уволься из армии». Знаешь, что он мне ответил? — глаза Гантта устало прищурились от раздражающего света кроваво-красного солнца, однако он продолжал смотреть на Майкла. — Он сказал, что вернется домой, как только станет таким же асом в небе, как я. Героем.

И снова — Майкл не почувствовал необходимости отвечать. Но он слушал, потому что что-то в голосе летчика казалось ему особенным.

— Героем, — повторил Гантт. — А я, полагаю… точнее, нет, я знаю, что я герой. Все эти письма, статьи, газеты говорят, что так и есть. В «Сигнале» писали это: там была большая статья на трех страницах. Да, я герой. Яркий маяк, пример для всей немецкой молодежи. Пример того, к чему надо стремиться, — он снова посмотрел в пустое небо.

— Но я тебе так скажу… позволь мне тебе так сказать, — отчего-то поправился он. — Что жизнь героя… — он сглотнул песок, попытавшись собрать во рту слюну, чтобы хоть как-то промочить горло. — Это множество огней, освещающих твой путь в мире, но ни один из этих огней не горит, когда ты возвращаешься домой. Это обеты вечной любви, верности и безрассудного секса, но не тарелка заботливо приготовленной еды дома. Это восторг в глазах какого-нибудь юноши, который смотрит на тебя и говорит, что тоже хочет быть орлом, а ты уже видел при этом так много лиц, которые достигли этой цели или сгорели в этом пламени, так и не добившись признания общественности, — Гантт помолчал немного. В закрытой ладони мальчика продолжали ритмично перекатываться игральные кости.

— Я герой, — продолжил летчик еще тише. — Который находит слабости в еще более слабых людях. Я герой, который пробился из низов, который работал вчетверо усерднее других и ничего не ждал взамен. И которого никто не ждет. И, сказать тебе по правде, Майкл, иногда, когда парашюты не раскрываются у других, это заставляет меня улыбаться. Вот эти люди — которые разбиваются — герои. Они погибают в зените славы, погибают, делая свою работу. С одной стороны, и я бы когда-то хотел стать таким героем. Но, боже, как я люблю небо!

Гантт изменил положение. Майкл заметил, как он поднял руку и покосился на свои наручные часы.

— Твой «Ролекс», — хмыкнул пилот, и в его голос вернулась прежняя напыщенность. — Хорошая игрушка, но с «Брайтлингом» не сравнится.

— Уверен?

— Абсолютно. Ну, ты просто посмотри на разницу! Шахта шире, цифры четче… на мой взгляд, у тебя цифры вообще едва различимы, и нужно с лупой стоять и выяснять, где там число. Автоматический намотчик, хронограф. На самом деле, мои часы были сделаны специально для летчиков. И еще ни разу за четыре года они не доставили мне никаких проблем. Твой «Ролекс» может быть красивым, но с «Брайтлингом» ему не тягаться.

— Хм, — только и сумел отозваться Майкл.

— «Брайтлинг» делает часы с 1884-го. А «Ролекс», если я правильно помню, с 1908-го. И, если дашь себе труд посчитать разницу, то увидишь, что у «Брайтлинга» в сравнении с «Ролексом» на двадцать четыре года больше опыта. Что скажешь на этот счет?

— Скажу, что «Ролекс» очень быстро нагнал «Брайтлинг» и даже превзошел эту марку, потому что учился на ошибках «Брайтлинга».

— О, в самом деле? И в чем именно «Ролекс» превзошел «Брайтлинг»?

— В области гидроизоляции и ударопрочности, — спокойно ответил Майкл. — «Ролекс» носила первая в Британии женщина, которая решила переплыть Английский канал в октябре 1927-го. К слову, о температурной устойчивости: ты представляешь, какая холодная там вода?

— К, сожалению, пока могу только представлять, — фыркнул Гантт.

— После нескольких часов в воде ее «Ролекс» все еще отлично работал, — продолжил Майкл. — Насчет ударопрочности: мой «Ролекс» по-прежнему отлично работает, несмотря на то, что побывал в авиакатастрофе.

— А! Туше! — признал поражение Гантт в этом раунде с тонкой, хитрой улыбкой на лице. Он потянулся к запястью Майкла, чтобы внимательно рассмотреть часы. — Но есть аспект, в котором мой «Брайтлинг» все еще бьет твой «Ролекс».

— Да? И какой же?

— Ремешок. Это кожаный ремешок, видишь? — это был обычный кожаный ремешок, ничего особенного Майкл в нем не нашел. — Этот ремешок, — с гордостью продолжал Гантт. — Сделан из кожи с приборной панели истребителя моего отца, «Альбатроса» 1918-го года. Отец умер, но самолет посадить успел. Идеальная посадка, как потом сказали, несмотря на повреждения двигателя. И сам он был превращен почти в решето пулями. Его второй пилот прислал моей матери один из рисунков, которые отец набросал на базе. Он запечатлел на нем членов своей эскадрильи — его второй семьи. Сейчас этот рисунок хранится к нас дома в рамке. Помещали его туда вместе с куском кожи с отцовского самолета. После того, как моя мать умерла, я решил, что хочу быть ближе к человеку, который нарисовал этот рисунок, хочу быть более похожим на своего отца. Я хотел, чтобы что-то, что было ему дорого, всегда было при мне, — Гантт развернул запястье и поводил им перед лицом Майкла. — И вот, что вышло.

Майкл осознавал, насколько Гантт боится даласиффов. Они, разумеется, попытаются отнять часы и, скорее всего, преуспеют в этом. А вместе с часами уйдет и ремешок, который, по сути, представляет собой наибольшую ценность во всей конструкции. По крайней мере, для Рольфа Гантта. И он умрет, зная, что память его отца попала в руки к мародерам, то есть, потерялась навсегда.

Майкл подумал, что пришло время начать двигаться. Он сел, стиснув зубы от боли в плече и придержал его здоровой рукой. Мальчик продолжал трясти кости иногда разжимал пальцы, чтобы увидеть, какая выпала комбинация. Гантт вновь прислонился спиной к красной скале, лицо его окрасилось багрянцем от лучей закатного солнца, а глаза продолжали смотреть на простой кожаный ремешок часов.

Майклу никогда еще не было так трудно подниматься на ноги, но он это сделал.

— Я думаю, нам пора…

— Ох! — вдруг вскрикнул Гантт, сморщившись. Он мотнул головой в сторону и ухватился за заднюю часть шеи. — Scheisse [Дерьмо! (нем)]! Что-то меня укусило!

Майкл посмотрел на землю под скалой и заметил какое-то движение в тени. Присмотревшись ближе, он разглядел черного трехдюймового скорпиона, который сидел там, явно чувствуя себя хозяином положения. Его жало готовилось нанести новый удар.

— Скорпион, — выдохнул Майкл. Он не сказал, что это был ядовитый скорпион. Не сказал, что смертельно ядовитый. Не сказал, что яд этого скорпиона способен убить человека за несколько часов.

Ему не пришлось, потому что Гантт и сам увидел скорпиона. Он выхватил «Вальтер» и обратил весь свой гнев на крохотного смертельного врага, прячущегося в тени. Он стрелял, пока скорпион не превратился в сплошное молочное месиво.

Затем он посмотрел на Майкла с ужасом в глазах.

Рука мальчика замерла.

— Бритву! Быстро! — приказал Майкл.

Гантт вытащил его бритву из кармана и протянул ему, наклонившись. Майкл открыл бритву и нашел место, куда попало жало, чуть правее позвонков Гантта. Это был маленький красный прокол, но ранка уже начинала набухать и побелела.

Не медля, Майкл сделал Х-образный разрез и принялся выжимать яд. Гантт зашипел.

— Получилось выдавить все? — отчаянно прохрипел он, по-прежнему наклоняясь вперед.

Майкл не знал. Он не был уверен в том, насколько глубоко проникло жало и как много яда было впрыснуто. Он опустился на колени рядом с летчиком и попытался высосать остатки яда ртом, словно вампир из ужасов Брэма Стокера. Гантт не издал ни звука.

Через несколько секунд Майкл сплюнул кровь и повторил попытку. Запах и вкус крови будил волчью сущность внутри него, и было ясно, что хищник может начинать свое пиршество прямо здесь. Майкл предпринял еще одну попытку, после чего сплюнул кровь, понимая, что больше ничего не может сделать.

— Спасибо, — выдавил Гантт. Он приложил руку к затылку, затем отнял ее и посмотрел на свои окровавленные пальцы. — Спасибо, — повторил он.

— Я не знаю, получилось ли.

— Ничего. Спасибо. Ты попытался.

— Нам лучше остаться здесь подольше, — решил Майкл. Он отметил, что мальчик снова начал трясти кости в руке. Глаза его обращались то к Майклу, то к Гантту. — Тебе лучше поменьше двигаться.

— Да. Сделаем, как ты сказал. Да, — Гантт отполз от скалы и лег на расстеленный парашют на правый бок. Затылок его продолжал кровоточить. Он свернулся в позе эмбриона, подложив руки под правую щеку.

Прошел час, в течение которого солнце начало садиться за горизонт. Свет теперь был более насыщенно красным и переливался синими тенями. Принеся с собой охлаждение воздуха, наступила ночь.

— Я горю, — вдруг нервно произнес Гантт. — Горю, — повторил он и сел. В красном полумраке Майкл заметил, что лицо его покрыто крупными каплями пота. — Можно мне немного воды?

— У нас нет воды, — ответил Майкл.

— Мне нужна вода. У меня во рту что-то горит… это неправильно…

— У нас нет воды, — снова осторожно сказал Майкл, видя в глазах Гантта лихорадочный блеск.

Летчик приложил руку ко лбу.

— У меня жар, — сказал он, будто бы это была новость.

— Рольф? Просто ложись и постарайся…

— Я настаиваю на воде! — на этот раз он произнес это по-немецки. — Вы отказываете жаждущему человеку?

— Послушай меня. Ты знаешь, где ты находишься?

— Я… я… да, я в лазарете, — он кивнул, примеряя эту иллюзию на себя, продолжая говорить на родном языке. — Я помню… я летел… а потом… было масло на… на моем ветровом стекле. Я ничего не видел, не знал, куда лечу. Я выпрыгнул, и мой парашют раскрылся. Что случилось с моим самолетом?

— Он сломался.

— Свет, — пробормотал Гантт. — Почему он такой тусклый?

— Ложись, — настоятельно произнес Майкл, решив добавить. — Ложись на кровать.

Он снова услышал перестук игральных костей у себя за спиной.

Гантт огляделся вокруг, очевидно, запутавшись. Он понимал, что что-то не так, но не мог понять, что именно.

— Мне не нравится, — сказал он почти детским голосом. — Не нравится, что здесь так темно…

Похоже, в его организм все-таки попало достаточно большое количество яда. Майкл читал, что в Сахаре водится больше тридцати различных видов скорпионов, и некоторые из них были смертельно опасны для человека. Тот, что ужалил Гантта, был токсичен, как кобра. Яд поначалу должен был вызвать сильный жар и галлюцинации, затем конвульсии и, наконец, сердечную недостаточность. До последнего могло и не дойти, если Майклу удалось выдавить и высосать из раны большую часть яда.

— Да, — ответил Гантт. — Думаю, мне надо прилечь.

Он свернулся на парашюте и вновь закрыл глаза.

Майкл стал ждать. Он заметил, что мальчик безотрывно наблюдает за ним, перекатывая кости в ладони.

Прошло несколько минут. Гантт, казалось, уснул. По крайней мере, грудь его медленно поднималась и опускалась в такт ровному дыханию. В какой-то момент он резко дернулся, но это оказалось лишь единичным мышечным спазмом.

А затем он раскрыл глаза и снова сел, на этот раз сердито посмотрев на Майкла. Гнев в его взгляде нарастал с каждой секундой.

— Я сказал, мне нужна вода! Это очень некультурно — не давать жаждущему пить! Вы слышите меня, сэр?

— Рольф, воды больше нет, — но даже сейчас, говоря это, Майкл знал, что это безнадежно. Сейчас Гантт был странником в другой пустыне, и пустыня эта находилась за пределами разума.

Он молчал. Долго молчал, и его запавшие глаза яростно смотрели на Майкла Галлатина, кем бы он сейчас его ни считал.

— Вы не имеете права так относиться к своим пациентам, — тихо сказал Гантт. — Все эти люди здесь… они заслуживают лучшего, сэр. К ним нельзя проявлять такое неуважение.

Майкл понятия не имел, что за ситуацию выстроил для себя воспаленный разум летчика — было ли нечто подобное на самом деле, или это лишь фантазии и домыслы. Так или иначе, оставалась одна угроза: рука Гантта потянулась к «Вальтеру».

— Я хочу воды. Для всех нас. Сейчас же.

Майкл заговорил по-немецки.

— Что ж, хорошо. Вы ее получите. Под кроватью стоит кувшин. Прямо там, — он указал в пустоту. — Потянись под кровать и достань его.

Гантт безучастно посмотрел на него.

— Под кроватью, — строго повторил Майкл. — Прямо там.

Кости перестали щелкать в ладони мальчика.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Гантт, наклонившись, чтобы достать несуществующий кувшин с водой из-под несуществующей кровати.

Майкл действовал так быстро, как только мог. Он сорвал «Вальтер» с ремня Гантта и, когда летчик озадаченно посмотрел на него, Майкл постарался как можно легче — но с достаточной силой, чтобы заставить его потерять сознание — нанести удар по его затылку.

Гантт рухнул на парашют. Его тело начало содрогаться, руки и ноги неестественно скрючились. На мгновение показалось, что даже в бессознательном состоянии он продолжал искать этот клятый кувшин с водой, но затем снова упал и затрясся.

Майкл убрал пистолет в сторону и стащил с бившегося в судорогах летчика его пропитанную потом рубашку. Опустившись на колени рядом с ним, с трудом работая одной рукой, он скрутил рубашку и зажал ее между зубов Гантта, чтобы тот не проглотил язык или не прикусил его, если судороги будут слишком сильными.

Затем Майкл отполз в сторону и обессиленно сел на землю, держа при себе пистолет.

Он наблюдал за страданиями Гантта, пока угасали последние лучи солнца.

Конвульсии стали более сильными. Эта отвратительная фаза длилась около пятнадцати минут, после чего Гантт вдруг замер.

Майкл проверил его пульс. Слабый. Но Рольф был жив.

Ночь становилась все холоднее. Группа шакалов пришла, чтобы обнюхать все вокруг, но Майкл отогнал их камнями. Его «Ролекс» показывал, что прошло еще три часа, когда Гантт вдруг снова зашевелился, сплюнул ткань, и медленно встал на четвереньки, после чего его начало выворачивать наизнанку. Его рвало так сильно, что, казалось, внутренности вот-вот вываляться наружу. Затем Гантт застонал, выругался и сказал с заплетающимся языком:

— Черт, как же болит голова…

Он говорил по-английски. После этого он снова свернулся в позе эмбриона и уснул.

Майкл тоже решил поспать. Последним его впечатлением был мальчик, сидевший со скрещенными ногами под звездным небом в пыльной фуражке Тэм о’Шентер солдата Содружества, и лицо его было скрыто куфией, поэтому нельзя было доподлинно сказать, спит он или бодрствует. По крайней мере, сейчас его левая рука оставалась неподвижной, и игральные кости в ней молчали.



Глава четвертая


Они добрались до колодца, когда на рассвете тонкая красная полоса прорезала горизонт, и мир начал выплывать из глубин тьмы.

Как далеко они прошли за эту ночь, Майкл не знал. Ноги держали нетвердо, левая рука висела мертвым грузом. Он оставил свой вещмешок, чтобы не отяжелять себе путь и беречь энергию, однако оба пистолета и парашютная сумка Гантта теперь были у него. Гантт — ослабленный и истощенный — не протестовал. С каждым шагом Майкл чувствовал, что вот-вот споткнется, но продолжал идти, следуя за мальчиком. Позади него плелся ас «Мессершмитта».

Колодец выглядел непрезентабельно: он расположился у изножья скалы, что защищала его от солнца. Неровные камни были сложены вокруг небольшого бассейна размером с ванную в дешевой гостинице. Вокруг валялся помет шакалов, обозначивших свою территорию. Однако, хороший или нет, это был колодец, и Гантт с потрескавшимися губами, вдруг ожил и бросился вперед мимо Майкла и мальчика.

Он навис над камнями и принялся жадно поливать водой лицо, голову и плечи. Протянув руку вниз, в глубину ради живительной водной прохлады, Гантт вдруг замер, и когда его руки показались на поверхности, Майкл увидел, что вокруг них были обмотаны чьи-то кишки. В следующую секунду на поверхность прямо перед лицом летчика всплыл чей-то обескровленный торс, а рядом показалась отрезанная человеческая голова, рот и глаза которой были широко открыты, а посреди лба темнело фиолетовое отверстие от ружейной пули.

Гантт вскрикнул, и никакие человеческие слова не могли описать этот звук. Он попытался сбросить с себя посиневшие кишки, связавшие его запястья, отшатнулся назад и едва не упал на мальчика, который тоже отступил, но в полной тишине. Больше всего его пугало, что колодец испорчен.

Гантт опустился на землю среди звериного помета и принялся лихорадочно скрести свои губы в попытки очистить их от трупной воды — так яростно, что расцарапал рот до крови.

Майкл приблизился к колодцу, в котором уже зародился запах гниения. Пустыня оказалась не очень добра к трупу. К концу следующего дня этот запах будет отгонять отсюда животных.

Но еще в воздухе был и другой запах: соль. Майкл полагал, что помимо того, что колодец был отравлен трупным ядом, он был еще и испорчен солью, и мотив этой жестокости был ему понятен.

— Даласиффы, — обратился он к Гантту. — Они отравили колодец, чтобы держать другие племена подальше от воды.

На рассветном солнце он заметил верблюжьи следы, уходящие на юг.

— Их собственная деревня должна быть не слишком далеко. Вероятно, там — колодец есть. Видимо, они требуют от других племен дань за воду, — он уставился на песчаные барханы к югу от себя. Мышцы его челюсти слушались с трудом.

— Нам нужна вода, иначе мы умрем, — обратился он к Гантту. — Вставай.

— Я не могу, — прохрипел летчик едва слышным голосом. Сил в нем совсем не осталось. — Я не могу…

— Вставай или я тебя заставлю.

— Пожалуйста… оставь меня здесь. Я не могу… Боже… я не могу…

Причитания Гантта были прерваны резким и грубым рывком — Майкл нагнулся, ухватил его здоровой рукой за воротник рубашки, вытягивая его лицо из песка.

— Слушай меня, — прорычал Майкл. — Говорю четко, ясно и один раз, — его глаза в свете зари казались люминесцентно-зелеными. Красный солнечный полукруг, поднимавшийся на востоке, отражался в них пламенем гнева. — Ты умеешь обращаться с оружием. Я тоже. Оружие может помочь нам добыть немного воды. Это означает, что мы выживем, по крайней мере, еще на один день. Иначе даласиффы убьют нас при первой же возможности. Они могут найти наши истощенные полутрупы, но не думаю, что они будут ждать двух вооруженных мужчин. Так что поднимайся!

— Со мной покончено, — Гантт задохнулся отчаянным всхлипом, глаза опухли от ужаса, губы кровоточили. Во взгляде читался только что пережитый ужас. — Иди один.

— У одного человека шансов мало. У двоих их может быть больше. Они больше, слышишь ты или нет? Итак… ты солдат. Я тоже. Выходим на войну, служба не ждет. Ты меня слышишь?

— Я не могу это сделать. Пожалуйста. Мне конец…

— Я тебе подскажу, когда настанет конец, — Майкл стиснул зубы и постарался поднять его рывком, но у него самого сил было катастрофически мало. — Рольф! — отчаянно крикнул он. — Не смей подыхать, как собака! — и решил добавить. — Твой отец умер не так.

Несколько секунд Гантт молчал. Затем протянул руку назад и грубо оттолкнул Майкла прочь, после чего медленно повернулся и сел. Он снова прижал руки к лицу и несколько раз качнулся взад и вперед.

Майкл услышал шум игральных костей. Обернувшись, он увидел, что мальчик бросает их на землю, а затем наклоняется вперед, чтобы посмотреть числа, перед тем, как поднять.

— Мы должны попытаться, — сказал Майкл, хотя и сам не был уверен, что им удастся подобраться живыми к деревне даласиффов достаточно близко. — Мы должны что-нибудь придумать.

— Я слишком слаб. Я едва могу идти.

— А ползти ты можешь? — спросил Майкл.

Гантт опустил руки и посмотрел на Майкла Галлатина. Его глаза казались глубоко запавшими, тусклыми и безжизненными. Плохой знак, подумал Майкл. Признак отказа. Он полез в парашютную сумку, извлек оттуда «Вальтер П-38» и протянул его владельцу.

— Возьми, — сказал он. — Давай. Выбей себе мозги, если хочешь. Я похороню тебя здесь, и ты сможешь присоединиться к Хартлеру в его ванной.

Гантт пристально посмотрел на пистолет и нахмурился в поисках твердой почвы в этом пустынном аду. Солнце постепенно восходило и нагревало воздух. Вокруг не было и намека на движение легкого ветерка.

Наконец, Гантт заговорил.

— С чего ты взял, что я захочу покончить с собой?

— Это будет быстрее, чем умереть от жажды. Может, у тебя еще остались силы? Деревня может быть всего в нескольких милях отсюда, вряд ли дальше. И там будет чистая вода, — мысль пришла ему в голову, и он понял, что хочет ее озвучить. — Если я должен умереть сегодня, я хочу умереть в бою за жизнь.

— В этом нет ни крупицы здравого смысла, — отозвался пилот.

— Я знаю. Но это одна из твоих цитат в том выпуске «Сигнала».

Несмотря на бушующую жажду и смертельную усталость, Гантт выдавил из себя слабую улыбку.

— Странный ты ублюдок.

— Сохрани красноречие до завтра. Сегодня тебе надо взять этот пистолет и встать. Я достаточно хочу пить, чтобы убить за воду. А ты?

Гантт осторожно потер окровавленный рот, затем протянул руку и взял пистолет.

— Да. Я тоже, — уверенно отозвался он и с большим трудом поднялся на ноги.

Идя по верблюжьим следам, они направились на юг. Майкл шел впереди, мальчик следовал за ним, а позади плелся Гантт. Солнце неуклонно набирало жар, и пришлось остановиться, чтобы снова прикрыть головы от солнца. Затем они продолжили нескончаемый путь через пустыню.

Пейзаж сделался сюрреалистическим. Утрамбованная корка песка стала коричневой с желтыми прожилками, а из земли огромными каменными гребнями возвышались скалы — скульптурные памятники песчаника, достигавшие двадцать и тридцать метров в высоту. Майкл продолжал читать верблюжьи следы, которые вели в обход скал.

Температура все росла, и идти дальше становилось все труднее. Тяжелее всего приходилось Гантту. Как можно чаще Майкл старался проверять остальных. Мальчик двигался медленно, но был в порядке. Гантт же постоянно спотыкался, падал, а, поднимаясь, выглядел едва живым. Безусловно, яд скорпиона все еще находился в его организме, а эффект усиливался стрессом, который пережил летчик, увидев труп Хартлера в колодце. Поэтому то, что Рольф все еще был способен переставлять ноги, уже делало ему честь. За время дороги им удалось найти несколько кактусов, разрезав которые, они получили немного горькой, но живительной влаги. Тем не менее, потребность в воде продолжала занимать каждую мысль Майкла, и он позволял этой мысли культивироваться, чтобы не угасала злость на даласиффов. Он понимал, что мальчик и Гантт в этом смысле разделяли его стремления. Однако они не обладали инстинктом хищника, который целеустремленно вел бы их к выживанию.

Вода. Можно было представить, как она попадает в рот. Можно было представить, как ее холодные потоки льются на голову, лицо и грудь. Представить себя лежащим в прохладном бассейне и вновь набирающим силу. Вода защищала от жаркого солнца. Вода. В этот момент тяжелой тишины и палящего солнца у трех бредущих по пустыни страдальцев была только одна мечта — пить. И эта мечта помогала им преодолевать шаг за шагом. Вода.

Наконец, когда солнце начало закатываться и вновь погружать мир в синие оттенки ночи, а шакалы вышли на поиски добычи, чувствуя запах приближающейся смерти, но пока не находя своих жертв, три человека присели на гребне скалы и изучили раскинувшуюся перед взглядом местность. Майкл заметил это первым и предупредил остальных, чтобы были осторожными.

Он не хотел, чтобы дозорные на вершине деревянной башни увидели их. Человек, облаченный в традиционные берберские одежды и куфию, вел наблюдение через бинокль. Сторож стоял под навесом из желтовато-коричневой ткани, который, возможно, был сшит из рубашек погибших в пустыне солдат. Позади него висел сигнальный рупор, с помощью которого он мог предупредить своих соплеменников об опасности. Рупор, к слову, напоминал тот, что носят с собой солдаты Содружества.

Но, судя по тому, как шел верблюжий след мимо башни дозорного, деревня по периметру была окружена забором с колючей проволокой и хорошо охранялась. В поселении стояло много палаток и несколько загонов для коз. Майкл уже успел насчитать человек тридцать пять — большинство из них мужчины, но попалось на глаза также несколько женщин и детей.

В центре поселения, окруженный десятком пальм, располагался водопой, размером с небольшой бассейн, который, надо думать, очень ревностно охраняли. На противоположной стороне деревни стояла вторая сторожевая башня. Охрана по высшему пустынному разряду, подумал Майкл. К тому же он знал, что в одной или нескольких палатках находится настоящий оружейный склад, полный боеприпасов, украденных у погибших солдат.

— Как, черт возьми, мы туда попадем? — спросил Гантт.

Майкл уже задавал себе этот вопрос.

— После наступления темноты, — сказал он. — Один из нас выйдет и позволит захватить себя в плен. Он вызовет беспорядки и отвлечет на себя внимание, а остальные члены команды смогут пробраться через ограждение незамеченными. У них уже будет шанс найти палатку, где хранится оружие и боеприпасы. Если есть гранаты, можно устроить тут неплохой фейерверк. И после — сможем получить воду.

— Члены команды, — хмыкнул Гантт.

— Все верно. Ты и мальчик.

— Ты спятил, — заверил летчик.

— Ты поймешь, когда нужно прорываться, — Майкл внушительно посмотрел на Гантта, не позволяя ему отвести взгляд. Он протянул ему парашютную сумку. — Возьми оба пистолета. Мне они не понадобятся.

— Ты собираешься идти туда без оружия? — Гантт нервно усмехнулся. — Ах, ja [да (нем.)]! Тонкий английский юмор, да? Не забудь убедиться, что ты пахнешь хорошим одеколоном и имеешь при себе чай, прежде чем идти в гости.

— Другого пути все равно нет, — ответил Майкл. — Кроме того, что я предлагаю, — он уловил слабый аромат, дрейфующий в охладившемся воздухе. — Ты чувствуешь этот запах? Запах сладкой воды?

— Я не чувствую никаких запахов. Ты тоже. Ты перегрелся, серьезно.

— Нет. Я — чувствую, — ухмыльнулся Майкл.

Они ждали, укрывшись на горном хребте, пока закатывалось солнце. Когда свет погас, и безвкусные блики звезд появились на небе в своем пошлом множестве, в селе даласиффов вспыхнули факелы. В изредка прорывавшихся в тишине голосах можно было расслышать периодический хриплый смех. Майкл выглянул из укрытия и заметил группу даласиффов в своих привычных одеяниях, стоявших вокруг некой прямоугольной ямы, выкопанной рядом с водопоем. Он постарался разглядеть, что там творится, и заметил с такого расстояния, что две сцепленные друг с другом фигуры были привязаны к какой-то балке, подвешенной над ямой.

— Что там такое? — Гантт возник рядом с Майклом, чтобы тоже оценить ситуацию.

— Пока не уверен. Кажется, какой-то праздник… — такой вывод можно было сделать только из шума. Однако фигуры, похоже, сопротивлялись и боролись за жизнь, а в голосе жителей не было никакого гнева, только веселье. И вдруг одна из фигур упала в яму, откуда донесся страшный крик, сопровождаемый смехом даласиффов. Люди радостно заулюлюкали и принялись прыгать, явно воодушевленные зрелищем. Человек пытался выбраться из ямы, изо всех сил цепляясь за землю, будто бы под ним разверзлась Преисподняя.

Что ж, плану Майкла эта суматоха не противоречила.

Еще двое человек вышло на балку, и завязалась борьба не на жизнь, а на смерть. Зрители снова начали вести себя дико.

— Спортивное состязание, — понял Гантт. — Похоже, они делают ставки на победителя.

— Хм. Тогда им надо ставить на нас, — сказал Майкл. Он снова вернулся в укрытие, где ждал мальчик, и Гантт последовал за ним. Мальчик бросал кости на землю, полностью отдавшись своему развлечению. Майкл щелкнул пальцами перед его глазами, привлекая внимание.

— Следуй за ним, — сказал он и указал на Гантта.

Настало время добыть воду.

Крики и смех снова усилились. Сейчас к толпе уже присоединилась пара музыкантов: барабан начал выдавать пронзительный, отрывистый ритм, под который принялась весело насвистывать флейта. Воздух насытился ароматом жареного козла. Похоже, там, в «Даласиффавилле» у них подобное мероприятие было довольно частым развлечением.

Гантт поймал Майкла за запястье здоровой руки.

— Ты же не серьезно собрался туда идти безоружным? Даже вы, англичане, не можете быть настолько сумасшедшими!

— Я родился в России, — сказал Майкл так, словно это объясняло все, и высвободил руку. — Могу пообещать, что привлеку к себе все внимание, но вам нужно быть быстрыми и осторожными, когда будете пробираться через проволоку. Найдите палатку, в которой хранится оружие — чем скорее, тем лучше. Тогда, возможно, у нас появится реальный шанс на успех, и мы сможем взорвать тут все к черту. Позаботься о мальчике и о себе, понял?

— Они тебя сразу же убьют, — поморщился Гантт. — И нам даже пробраться туда не удастся — ты уже будешь мертв.

— А я говорю, что удастся. Просто поставь себе цель, — он снова заговорил с мальчиком. — Запомни: следуй за ним.

Мальчик плотно сжал в руке кости и кивнул.

Майкл встал и начал спускаться с другой стороны своего укрытия. Назад он не оглядывался. Того, что должно было произойти, он, может, и опасался, но настоящего страха не было. Он подготовился, и настало время действовать.

Музыка и крики продолжались. Майкл достиг изножья горы и направился прямо к сторожевой башне. У входа висела масляная лампа, освещавшая часть колючей проволоки. Майкл прошелся вдоль так, словно был здесь хозяином и знал в этой пустыне каждый дюйм и каждого скорпиона звал по имени.

Тогда залаяли винтовки, и пулеметная очередь взметнула песок перед ним. Сторож заорал на него — вероятнее всего, скомандовал остановиться, но Майкл продолжал идти. Снова пуля взметнула песок возле его левого ботинка, поэтому на этот раз он решил, что остановиться будет в его интересах.

Рупор несколько раз прогудел. Звук был отвратительным, и после него музыка и смех в деревне стихли.

Похоже, игра была окончена. По крайней мере, так думали даласиффы. Майкл же знал, что игра только начиналась.



Глава пятая


Облаченный в робу сторож спустился по лестнице, целясь из винтовки в центр груди Майкла Галлатина. Итак, вот он, благоприятный момент для Гантта и мальчика, чтобы пробраться через колючую проволоку, подумал Майкл.

— Кто твой вождь? — спросил он. Он понимал, что вопрос придется задать еще раз на туарегском наречии, потому что сторож, разумеется, его не понял. Вопрос был задан снова, но ответа не нашел, хотя подтекст его был кристально ясен: кто ваш лидер? Начальник племени — человек, который берет на себя обязанность защищать свой народ — у туарегов всегда назывался вождем.

Через несколько секунд рядом появились другие туареги, отреагировав на зов рупора. Они были вооружены пистолетами и винтовками, отнятыми у солдат разных наций: британцев, немцев и итальянцев. У некоторых облаченных в робы воинов были при себе факелы или масляные лампы. Прибывшие столпились вокруг Майкла, не позволяя ему ни пройти дальше, ни отступить. Они размахивали оружием и кричали так, будто каждый из них воображал себя главнейшим человеком в племени. Ружейные стволы начали грубо толкать Майкла в ребра, один раз он мучительно зашипел от боли, когда особо суровый тычок пришелся в травмированное плечо, однако он заставил себя не потерять лицо и даже сохранить на нем подобие кривой и самоуверенной полуулыбки.

Сквозь растущую толпу пробиралась фигура в малиновой робе, и, почувствовав его приближение, воины довольно быстро разошлись в стороны, давая этому человеку свободно пройти. Он остановился рядом с Майклом. Сейчас его куфия была завязана в тюрбан, поэтому его красивое и немного хищное лицо предстало пред непрошеным гостем во всей красе. Черные глаза под густыми черными бровями смотрели с негодованием. Лидеру было около тридцати пяти лет, кожа имела полированный темно-коричневый оттенок. Вождь обладал высокими скулами и длинным изящным носом, которому мог легко позавидовать любой знатный англичанин.

В каком-нибудь другом мире этот мужчина в темно-красных одеждах мог бы легко стать ливийской кинозвездой. Он был чисто выбрит, а в его глубоко посаженных глазах отмечалась печать высокого интеллекта и хитрости. Он заговорил бархатным голосом, в котором слышалась тихая угроза, изъясняясь на наречии, имевшем некоторую схожесть с туарегским, но все же Майклу этот язык был незнаком.

Он не ответил. Человек в темно-красных одеждах протянул руку и указал на униформу пришельца.

— Брит, — коротко отчеканил он.

— Английская униформа, да, — кивнул Майкл.

— Брит, — повторил человек, явно обладая скудными познаниями в чужом языке. Он ткнул себя в грудь. — Нури, — и добавил с царской интонацией вождя, желавшего просветить невежду. — Значить «огонь».

— Занимательно, — ответил Майкл, теперь говоря только с человеком в темно-красной робе и не обращая внимания на толпу. Похоже, вождь даласиффов был прирожденным артистом и имел определенную склонность к театральности. К затылку Майкла прижался ствол винтовки, другой ткнул его в основание позвоночника.

— Кто ты есть? — язык Его Величества совершенством не отличался.

— Я? — Майкл сохранил на лице легкую полуулыбку. — О, я Дьявол, пришедший уничтожить тебя.

— Уничтожить… меня? — переспросил Нури. Его брови недоуменно поползли вверх, а лицо еще несколько секунд сохраняло торжественное выражение. А затем от открыл рот и рассмеялся, а другие быстро подхватили его смех. Впрочем, казалось, что никому из толпы была толком не ясна причина веселья, но они хохотали громко, демонстрируя свое полное почтение вождю. Видимо, такова была сила воздействия Человека-Огня на свой народ.

Успокоившись, Нури повернулся и перевел своим людям то, что сказал Майкл, и бездна смеха вновь обрушилась на пустынную ночь, растягиваясь в ширину. Некоторые даласиффы начали так усердно хохотать, что даже запрыгали на месте. Особенно отличившиеся энтузиасты пустили слезу сквозь смех.

Майкл терпеливо наблюдал за тем, как утихает веселье. Когда Нури перестал смеяться, остальные мгновенно затихли. Он очень быстро произнес что-то на своем языке, и Майкл не смог разобрать ни слова.

— Ты говоришь, ты Дьявол, — хмыкнул Нури. — Но не знаешь мою речь? Как это?

— Всем известно, что Дьявол — англичанин, — ответил Майкл, и, когда Нури перевел, толпа взорвалась сумасшедшим смехом, как самая благодарная публика на Западном Побережье.

На этот раз сам Нури только улыбнулся, но не стал хохотать. Он жестом призвал всех к тишине, и тишина настала. Его внимание привлекло разбитое лицо Майкла, его опухоль над левым глазом, протянувшаяся на несколько дюймов, также он не преминул рассмотреть руку, покоившуюся на перевязи, и печально покачал головой.

— Ты не быть Дьявол. Ты ранен и тебе болеть. Ты похож на сумасшедший дурак.

— Это лишь моя маскировка, — сказал Майкл. Нури, похоже, его не понял, поэтому пришлось пояснить. — Моя маска.

Человек-Огонь скользнул рукой под свою робу и извлек нож с изогнутым лезвием, тут же приставив его к подбородку Майкла.

— Нури срезать твой маска, — сказал он, и глаза его блеснули в свете факелов. — Тогда я знать твой настоящий лицо.

Майкл готовился к этому. Он знал, что не имеет права потерять самообладание, и у него было ощущение, что переходить в наступление еще не время. Очень скоро оно придет, но не сейчас.

Он легко сказал, вздохнув:

— Я проделал сюда путь из Ада, Нури. Длинный путь. Не хочешь ли ты показать мне свою деревню, прежде чем я уничтожу тебя?

Кончик ножа кольнул плоть Майкла в знак предупреждения, но недостаточно сильно, чтобы пролилась хоть капля крови. Нури снова засмеялся. Это был низкий и угрожающий смех, который решились подхватить лишь немногие. Человек-Огонь опустил свой нож и криво ухмыльнулся.

— Всё — Ад, — сказал он, широко разводя руки, будто хотел объять ими весь мир. — Везде. Я. Король Ада. Я. Король для все дьяволы. А ты есть просто сумасшедший дурак здесь, — он прикоснулся к вырезанному на рукояти ножа черепу. — Откуда ты приходить? Не знать. Куда ты приходить? Нури знать, — он воскликнул нечто призывное, похожее на команду. Ствол винтовки поднялся к точке между лопатками Майкла, другой вооруженный пистолетом человек прицелился ему в висок. Нури отвернулся и пошел сквозь толпу. Ствол винтовки ткнул Майкла вперед.

Какой-то мужчина, у которого отсутствовало три передних зуба, вдруг метнулся в первые ряды конвоя и принялся обсуждать что-то со своими соплеменниками, постоянно указывая на ботинки Майкла, словно сравнивал их со своими сандалиями. Майкл перемещался вместе с даласиффами, плывя внутри толпы. По крайней мере, думал он, я двигаюсь в правильном направлении — в направлении водопоя.

Он отметил, что сторож не вернулся на свой пост, однако Нури не был дураком и отправил тройку своих воинов проверить окрестности на предмет того, не притаились ли рядом еще какие-нибудь черти. Что ж, теперь Гантт и мальчик были предоставлены сами себе.

Майкла вели через деревню даласиффов. Женщины, дети и собаки примыкали по ходу процессии и шли по бокам от вооруженных людей, окружавших его. Одна собака подбежала и начала неистово лаять, извергая слюну, и Майкл даже подумал, что она вот-вот укусит, но какой-то мужчина отвесил псине увесистого пинка, который отправил ее к своим менее норовистым собратьям. Это явно были не нежные люди. Майкл понимал, что любой обычай гостеприимства, который продемонстрируют даласиффы, придется ему не по духу.

Его остановили где-то в пределах деревни. Факелы и масленые лампы окружали его, и ствол каждого пистолета и каждой винтовки готовился нанести ему смертельную рану.

Толпа снова расступилась, когда подошел Нури. Он пристально посмотрел в лицо Майкла.

— Деревня моя, — сказал он. — Люди мои. Нури управлять тут. Ты скажешь другое, Дьявол?

Майкл, не дрогнув, посмотрел в глаза этого человека.

— Я скажу, что скоро Нури будет стоять на коленях. Я скажу, что скоро Нури будет молить о пощаде.

Это вызвало широкую улыбку Человека-Огня и заставило его радостно захлопать в ладоши. Очевидно, Нури наслаждался этой игрой, как и любой закоренелый убийца, которому была необходима острота ощущений. Возможно, в какой-то степени он искренне верил словам Майкла. По крайней мере, он не знал, кто еще осмелился бы говорить с ним в таком тоне. Разве что, действительно, сам дьявол?

— Дьявол, — сказал Нури. — Познакомься с мой сын.

В поле зрения показался мальчик лет четырнадцати, передвигавшийся на костылях, которые сверху были обвязаны марлей — похоже, из лекарского снаряжения.

Мальчик, одетый в свободную белую рубашку и красные штаны, был похож на своего отца. За исключением того, что его правая нога от бедра отсутствовала, а от левой ноги осталось нечто, способное слегка загребать землю, напоминавшее по форме копыто. Майкл представлял себе, что это была за травма — такие увечья могла оставить подорвавшаяся мина. Даже если сам ты переживешь взрыв, часть тебя не переживет его. Глядя в запавшие глаза мальчика, Майкл не представлял себе, как тому вообще удалось выжить. Правый глаз у него был белым, словно закатанным кверху, незрячим. Вся правая сторона лица странно подергивалась, что могло быть результатом травмированных лицевых нервов.

— Мой Хасиб, — тихо сказал Нури, наклонившись к самому уху Майкла. — Старший сын. Мой гордость. Он быть красивый мальчик? Говори мне, Дьявол.

Мальчик посмотрел на Майкла с такой ненавистью, какой Майкл никогда прежде не видел. Казалось, если бы у этого ребенка был пистолет, вся эта маленькая игра быстро закончилась. Ненависть составляла все его существо. Он напоминал ящерицу с покрытой шипами кожей, и от него пахло, как от охваченного огнем мира. Майкл знал этого мальчика. Он хорошо знал его. Таким же мальчиком был каждый страдалец, каждый, кому довелось пройти через ужасы войны, каждый сирота, каждая вдова, каждый инвалид, каждый озверевший выживший, нашедший труп своего товарища в канаве. Каждый кусочек человеческой плоти его издавал безмолвный крик.

О, Майкл Галлатин хорошо знал этого мальчика, и он чувствовал страх по отношению к его искалеченной душе.

— Красивый, — прошептал он.

— Ах! — вскликнул вождь, улыбаясь. — Спасибо!

Майкл почувствовал дуновение ночного ветерка, в котором повеяло соблазнительной влагой. Желание попить воды напало на него неистово, несмотря на то, как ошеломлен он был до сих пор печатью ужаса войны на ребенке, которая сделала его слабее.

— Я хотел бы немного воды, — обратился он к Нури.

— Дьявол хотеть пить? Как это? — голова вождя склонилась набок, в глазах стояло кровоточащее зло. — Пить! — бросил он, плюнув в лицо Майкла.

Толпа одобрительно закричала, некоторые принялись приплясывать на месте, другие начали палить в ночное небо. Майклу казалось, что время почти настало…

Нури выкрикнул еще серию команд. Чьи-то руки схватили Майкла, кто-то грубо дотронулся до его левого плеча, что заставило его стиснуть зубы от боли и опустить голову, чтобы не дать себе застонать. Толпа наполовину потащила, наполовину поволокла его за собой. Казалось, весь народ даласиффов собрался здесь, как сплошное людское море в пустыне, двигавшееся волнами.

Они повели его к яме.

Он поднял голову и увидел, что яма была примерно шесть метров глубиной и около трех шириной, и по всей ее длине протягивался надежный пальмовый ствол, закрепленный на обоих концах грудами мешков с песком. Рядом с ямой стояло множество глиняных горшков. Толпа пребывала в праздничном предвкушении, музыканты начали снова играть, и Майкл подумал, что угодил в тот еще переплет.

У него была возможность заглянуть в яму. При свете мерцающих факелов он увидел, что примерно на полтора метра по высоте ямы поднимается копошащийся черный столб, из которого, не доходя до края ямы, ведет короткая лестница. Приглядевшись, он понял, что видит внутри ямы несколько сотен скорпионов, а на дне лежат мертвенно-бледные тела тех, кто проиграл в эту смертельную игру. Судя по виду скорпионов, они не были смертельно-ядовитыми, как тот, что укусил Гантта, но в таком количестве их жала запросто могли принести смерть.

Майкла выдвинули и подтащили к одному концу пальмового ствола и поставили там, наконец, отпустив его правую руку и левое плечо. Переведя дух, Майкл заметил, что Нури занял позицию на противоположном конце ствола и провозгласил в толпу:

— Дьявол! — крикнул он. — У нас быть конкурс!

Майкл молчал. Два десятка пушек из трех разных стран были направлены на него. Нури ступил на пальмовый ствол. Держался он уверенно и широко улыбался.

— Дьявол! — воскликнул он. — Встретимся в… — он замялся, подбирая нужное слово, — Там, — он указал в центр ствола. — У нас… как ты это говорить? Быть маленький война. Я, король для все дьяволы. И ты, сумасшедший дурак с битый лицо! — он перевел сказанное своему народу, и толпа рассмеялась так громко, что — Майкл был уверен — некоторые из них обмочили свои одежды. Что ж, как немного нужно, чтобы осчастливить этих людей!

Сочтя молчание Майкла страхом, Нури обратился снова:

— Дьявол не быть храбрый?

Майкл наблюдал за скорпионами. Скорее всего, их больше трехсот, решил он. Но не ядовитые. Он знал, что должен был принять вызов.

— Дьявол смел, — ответил он.

— Ах! Тогда хорошо! — Нури отдал приказ. Один из мужчин перевернул глиняный сосуд, и ядовитые черные скорпионы десятками полетели вниз.

Зрители снова начали танцевать и хлопать в такт музыке. Нури взмахнул своей робой и показал изогнутый нож, зажатый в руке. Правая рука схватила кусок железной трубы, на которой было закреплено полдюжины коротких цепей с гвоздями на концах.

Перевернули второй горшок, и еще десятки черных скорпионов скользнули в яму. Некоторые из них, очевидно, умерли, пока пребывали в заточении, но легче от этого остановилось. И оставалось достаточно много извивавшихся от гнева опасных скорпионов, которые готовы были впиться жалом в добычу.

Еще один даласифф потянулся к короткой лестнице, выдернул ее из ямы и отбросил в сторону.

— Дьявол! — воскликнул Нури. — Приди! Приди! — он приблизился к нему по бревну, вооруженный ножом и цепями, которые кружились над его головой, нисколько не нарушая его равновесия.

Майкл кивнул, соглашаясь с самим собой.

Время почти настало.

Оставался лишь вопрос: где носит Гантта и мальчишку?

Не торопясь и с особой осторожностью Майкл шагнул по бревну вперед над ямой со скорпионами. Это действие было воспринято ревом восторга даласиффов, которые, очевидно, очень приветствовали такие неравные бои. Им было интересно посмотреть, как незадачливый противник будет бороться за свою жалкую жизнь или как начнет молить о пощаде. А ведь дальше его ждет плачевная судьба — он в любом случае окажется подушкой для жал скорпионов…

— Ну, Дьявол! — кричал Нури, размахивая цепями. — Приди! Приди!

Он шел по бревну так уверенно, что, казалось, мог идти по нему даже во сне. Когда Майкл оказался в диапазоне его досягаемости, гвозди с цепей бросились ему в лицо, и ему пришлось рвануться обратно, чтобы сохранить при себе нос. Левая нога соскользнула. Он чувствовал, как в яме под ним копошится множество злобных тварей. Нужно было отвлечься от этого и сосредоточиться только на борьбе. Нури шел вперед, ничего не опасаясь и размахивая цепями. Гвозди вновь полетели в голову Майкла, и он едва успел увернуться. В следующую секунду ему пришлось уходить уже от атаки кривого ножа и снова отступать под крики и улюлюканье толпы.

Нури был быстр и беспощаден и с дикой улыбкой на лице продолжал двигаться на Майкла, раскручивая цепи, попадая ему по левому бицепсу, разрывая рубашку и задевая плоть. Из ранок с шипением боли выстреливали алые капли крови и летели вниз.

Майкл увернулся от нового вихря цепей, но нож направился в его правое бедро. Ему удалось отвести ногу, чтобы избежать удара. Он едва удержал равновесие, миновал очередной вихрь цепей, прорвался вперед и ударил своего противника лбом в нос, который тут же сломался, кровь мощным потоком хлынула из обеих ноздрей, и толпа затихла.

В воцарившейся тишине Нури издал звериный рык и размахнулся цепями так, чтобы достать грудь Майкла с левой стороны. Бешеная центрифуга вновь захватила куски ткани, полетели капли крови. Нож сверкнул, но Майкл уже изменил свою позицию, потому что был готов к такой атаке.

Он поймал запястье вождя и удержал его. Нури отвел свою правую руку назад, чтобы ударить цепями, но Майкл уже знал: время пришло.



Он открыл клетку души, позволил ей треснуть, чтобы зверь выбрался наружу и освободился.

Его рука, державшая запястье Нури, исказилась и начала меняться. Майкл умел направлять свою трансформацию и полностью владел ею. Через несколько секунд рука его покрылась темной шерстью, изменила форму, пальцы изогнулись и превратились в лапы убийцы. Черные волосы взбежали вверх по руке, опоясав ее полностью.

Также Майкл приказал измениться и своему лицу.

Движения Нури вдруг стали заторможенными, потому что он видел, как рука, захватившая его запястье, обращается в звериную лапу. Кровь выступила на его коже, и давление вот-вот могло сломать ему кости. Его глаза округлились от ужаса, рот раскрылся, так и не произведя ни звука на свет — ни крика, ни стона, ни, разумеется, смеха, который мог бы подхватить его народ.

Лицо. Лицо — вот, что вызвало его настоящий страх, и заставило жалобный, слабый крик прорваться на волю.

Изменяясь, Майкл прерывисто вздохнул.

Вслед за хрустом костей меняли свою форму мышцы и сухожилия, уходя все дальше от человеческой формы, перестраивая себя подобно континентам некоего сказочного мира. По лицу Майкла пробежала тень, и из тени этой вынырнула волчья пасть, зеленый глаз — тот, что не был травмирован — с яростью уставился на лицо Нури, демонстрируя, что пощады ждать не стоит. В следующую секунду волчья челюсть распахнулась, обещая своему противнику нескончаемую агонию. То было правосудием Дьявола. Майкл не собирался держать Нури долго. Он обвил одноглазым светящимся взором толпу, и черная шерсть начала уходить обратно в кожу его руки, лица и шеи. Он ощутил, как его кости и суставы снова ломаются и принимают то положение, которое было дано ему по умолчанию. Примитивное положение. Даласиффы — все, как один — замерли на месте. Кто-то бросил масляную лампу, и та разбилась оземь. Женщина закричала, и ребенок взвыл от страха. Голос человека… нет, голоса нескольких человек, слившиеся в единый хор, взлетели в ночное небо.

Майкл Галлатин балансировал не только на бревне сейчас, но и между мирами. Зеленый глаз оборотня всмотрелся в лицо Нури и увидел, как ужас превращается в безумие. Это произошло за один удар сердца. Слюна брызнула у него изо рта, подбородок опустился, глаза будто запали и выгорели изнутри. Он действительно видел, что скрывается за маской Дьявола, и это уничтожило его.

Майкл отпустил запястье врага.

Нури отступил, поскользнулся и упал. Упал на спину в центр ямы, полной скорпионов, и коричневая кожа смешалась с черными тельцами пустынных убийц. Он тщетно пытался изворачиваться и уходить от жал, но даже сквозь его куфию и одежду в тело проникло достаточно яда в первый же миг. Такого количества — подумал Майкл — хватило бы, чтобы убить и настоящего короля Ада, что уж говорить о самопровозглашенном?

Прошло несколько тягостных секунд, а затем некогда ликующая толпа даласиффов повернулась к Майклу лицом и разом опустилась на колени, начав на своем языке просить о помиловании. Впрочем, уже в следующий миг большая часть зрителей предпочла броситься бежать в страхе за свою жизнь.

Вдруг по деревне пронесся взрыв, взметнув вверх красный и белый фейерверки. Или, вернее, то были куски шрапнели. Второй взрыв прогремел, быть может, секунд через пять, и шум слился в один оглушающий громовой раскат. Очевидно, Гантт и мальчик нашли нужную палатку. Впрочем, основная работа была уже сделана, потому что теперь даласиффы даже не попытаются их остановить — основной их задачей станет убежать и сохранить свою жизнь. Масса людей с визгом бросалась к противоположному концу деревни, ища спасения в любом месте, где Дьявол не найдет их. Даже собаки бежали прочь. Майкл посмотрел вниз, в яму и увидел, что Нури перевернулся на живот и попытался вскарабкаться вверх слабеющими руками, по которым взбиралось несколько скорпионов.

Майкл решил оставить Человека-Огня лицом к лицу с его надвигавшейся смертью. Он осторожно вернулся по бревну на песок, и сейчас мог поклясться, что вряд ли когда-либо раньше испытывал такое блаженство от того, что его нога ступила на твердую землю. Сейчас он уже полностью принял человеческую форму. Особенно сильно после трансформации болели зубы. Инстинкты животного подсказывали ему — новому хозяину территории — пометить свои владения, и он решил не отказывать своей натуре в этом.

Деревня опустила. Может быть, даласиффы перестанут существовать, и никто из них не доберется до Каира, ведь на пути их будет лежать минное поле… как знать!

Майкл направился к палатке, которая горела и испускала яростный фейерверк, пригодный для самого яркого праздника. Другой взрыв взметнул в воздух столб рыжего пламени. Возможно, в ход пошли мины? Другие палатки под дождем горящих боеприпасов тоже быстро занялись пламенем: похоже, ночка предстоит праздничная.

В лучах огня к Майклу приближались две фигуры — высокая и низкая.

— О, Боже! — воскликнул Рольф Гантт, когда расстояние между ними достаточно сократилось. — Какого дьявола ты там натворил?

— Именно, — усмехнулся Майкл.

— Именно… что?

— Ничего, — он посмотрел вокруг, но не увидел ни одного даласиффа. Мальчик уже начал снова играть в кости, не зная усталости в этом занятии. — Нам лучше быть осторожными, — посоветовал Майкл. — Большинство людей ушли, но трое сторожей отправились искать вас двоих. Они могут вернуться, так что дай-ка мне пистолет.

Он протянул руку. Гантт уже начал передавать ему «Кольт», как вдруг остановился. У немецкого летчика было два пистолета. Да, он был слаб и едва держался на ногах, но все еще контролировал свои чувства. Майкл знал, о чем он думает.

— Ты должен убить меня, — сказал Майкл, и он утверждал, не спрашивал.

Игральные кости щелкали… щелкали… щелкали. Мальчик открывал свою руку и смотрел на то, какие ему выпадают значения.

— Прекрасный пистолет, — сказал Гантт с коротким кивком. — Но не немецкого качества, — он вложил пистолет в протянутую руку Майкла, глаза его прищурились. — Тебя изрядно потрепало. Надо бы найти здесь аптечку. Впрочем, мне тоже не помешает.

— Позже. Сначала… вода.

Три человека стремительно направились в сторону водопоя. Несколько либо слишком храбрых, либо слишком глупых собак плелись неподалеку от них. Пламя все еще горело высоко, и раздавались частые взрывы оставшихся боеприпасов.

— Пожалуй, я не буду спрашивать, — сказал Гантт, пока они шли.

— О чем спрашивать?

— Как тебе удалось так их запугать, что они понеслись прочь отсюда. И я полагаю… что действительно не хочу этого знать, — он покосился на Майкла, и Майкл невольно задумался, не мог ли один из его пальцев бесконтрольно измениться, пока он протягивал руку, чтобы взять пистолет?

Нет, конечно же нет. Просто он так устал! Ну, конечно, нет.

Они практически дошли до водопоя, когда в поле видимости показалась фигура на костылях, возникнув между палатками, и в руках ее был пистолет. Возможно, он просто упал на землю, пока даласиффы бежали, и решил сражаться за свою жизнь? Как ему удалось завладеть оружием? Должно быть, взял из своей палатки. Так или иначе, сын Нури Хасиб был вооружен и опасен. Первым делом он направил пистолет на Майкла, но что-то в лице мальчика… в его единственном зрячем глазу подсказало ему, что стрелять в дьявола бесполезно, поэтому он перевел прицел на Гантта.

Два выстрела прогремело, когда Майкл уже толкал летчика в сторону.

Хасиб выстрелил снова, и Гантт упал на колени. Затем Майкл дважды выстрелил в сына Нури, но не знал, попал ли, потому что подросток уже ковылял на своих костылях прочь, в тень, а его раздвоенное копыто оставляло за собой брызги песка.

Еще через несколько секунд сын Человека-Огня исчез из виду.

— Ах! — устало выдохнул Гантт. — Ah, verdammen Sie alles dieses! [Да пошло оно все к черту! (нем.)]

Майкл опустился на колени рядом с ним. Обе руки Гантта были прижаты к животу. Кровь выступила на рубашке, и красное пятно продолжало расплываться. Майкл понял, что обе пули попали в живот.

— Черт, убери руки, — строго проговорил он, но Гантт не послушался. — Давай, Рольф, дай мне посмотреть!

— Jeder möglicher Dummkopf kann Sehen, dass ich Sterben Werde [Каждый дурак увидит, что мне предстоит умереть (нем).]

— Нет, если я смогу найти аптечку, — упорствовал Майкл, начиная вставать.

Гантт ухватил его за запястье окровавленными пальцами.

— Береги свои силы. Ты хирург? Нет. Так что, как говорится… ich bin kaput [мне конец (нем.)], — он мучительно поморщился. Тонкая нить крови показалась на его нижней губе. — Помоги мне… прислониться к чему-нибудь спиной. Поможешь?

Майкл помог ему подняться, но не смог протащить его слишком далеко, потому что Гантт слишком страдал от боли. Майкл осторожно опустил его вниз так, чтобы спина его была поддержана палаткой, находившейся далеко от очага пожара.

— Лучше, — слабым голосом сказал Гантт. — Спасибо, — он не потел, но глаза его были влажными. Руки прижимались к животу так, будто он пытался помешать своим внутренностям вывалиться наружу.

Мальчик встал на колени рядом и начал бросать свои кости на землю.

— А ему обязательно… это делать? — мучительно спросил Гантт, тут же слабо махнув рукой, отменяя собственный вопрос. — Ах, черт с ним. Думаю, это единственное удовольствие, которое у него есть. Да?

Двигаясь с болезненной медлительностью, немецкий ас достал «Вальтер» из-за пояса. Майкл не предложил ему в этом помощи, понимая, что на такое действие Гантт способен сам.

— Немецкое качество, — хмыкнул летчик. — Не может быть побеждено.

Какое-то движение справа привлекло внимание Майкла. Двое оставшихся мужчин даласиффов с винтовками шли через деревню. Возможно, они были частью того трио, которое Нури отправил на охоту.

Майкл выстрелил в них, и они исчезли, как шустрые зайцы.

— Ты сможешь за себя постоять, пока я не принесу тебе воды? — спросил Майкл.

— Я смогу. Но… знаешь, очень интересно, Майкл. Я больше не хочу пить. Пожалуйста, иди вперед. Вы оба — идите.

— Оставайся тут, — приказал Майкл мальчику. Во второй палатке, в которую он вошел, нашелся подходящий сосуд для воды — немецкая фляга с выгравированным нацистским символом и печатью Африканского Корпуса. Он попытался найти аптечку, но на этот раз удача ему не улыбнулась. Майкл направился к водопою. Он встал на колени, уперся здоровой рукой и принялся жадно пить, как не пил никогда. Вода была слаще любых вин из самого сочного винограда. Затем он наполнил флягу полностью и, пока делал это, успел выстрелить в человека, который показался у оазиса с противоположного направления. Нарушитель взметнул полами робы и помчался прочь. Казалось, без своего вождя даласиффы готовы были прятаться от собственной тени. Что ж, Майклу это было только на руку. Он провел еще несколько секунд, наслаждаясь брызгами воды на иссушенную кожу лица, затем взял флягу и вернулся тем же маршрутом, которым пришел. Он знал, что не мог дать Гантту много воды — спазмы желудка только усилят агонию, и без надлежащей медицинской помощи Гантту, как он и сказал, настанет kaput. Получается, все, что можно было сделать для раненого сейчас, это оставаться с ним рядом. Майкл знал, что тяжелые раны в живот могут убить примерно через час… с другой стороны в зависимости от обстоятельств раненый может находиться в своем состоянии почти сутки, и здесь распорядиться могла только судьба.

Кости все еще перекатывались по земле. Гантт поднял револьвер при приближении Майкла, а затем снова опустил его. Майкл протянул мальчику флягу, но тот не отвлекся от своих игральных костей, даже когда жадно начал пить. Слишком быстро, отметил Майкл, и слишком много. Он забрал флягу и сел на землю в нескольких футах от Гантта, заняв позицию, из которой удобно будет наблюдать за даласиффами, которые могут оказаться поблизости. Если осмелятся.

Казалось, что смелости у них поубавилось. Никто больше не возвращался, пока шел первый час… а затем и второй. Мальчик уснул, свернувшись клубком с костями в руке. Под глазами Гантта пролегли темные круги, веки тоже потемнели и закрылись, но Майкл Галлатин бодрствовал и оставался начеку.

Через некоторое время Майкл встал и направился обыскивать ближайшие палатки, надеясь все же получить аптечку. Он нашел коробку британских бинтов и смог перевязать раны Гантта, пока тот спал. Вся рубашка летчика превратилась в кровавый беспорядок. Два пулевых отверстия находились на расстоянии около четырех дюймов друг от друга, и пули все еще оставались в его кишечнике.

Наконец, на востоке небо начало светлеть. Это было началом нового дня.

Красные осколки солнечного света лопнули из-за горного хребта, сжимая тени. Тепло начало постепенно расти.

Мальчик пробудился. Майкл дал ему попить побольше воды, и тот с благодарностью принял ее, продолжая перекатывать в кулаке игральные кости. Сам Майкл сидел, скрестив ноги и глядя на спящего Гантта. В какой-то момент он наклонился вперед, чтобы проверить пульс. Гантт очнулся и открыл глаза.

— Я не умер, — сказал он, хотя лицо его — тощее, с заостренными чертами и постаревшее за один день (даже удивительно, как такие изменения могли произойти настолько скоротечно!) — напоминало маску смерти.

Гантт почувствовал бинты.

— Хорошая работа, — отметил он со слабой улыбкой, посмотрев на небо. — О… светает.

— Жаркий будет день, — ответил Майкл.

— Как будто в пустыне… бывают другие, — Гантт улыбнулся ему, но улыбка быстро поблекла, превратившись в гримасу боли. — Ah, Scheisse, die verletzt! [Ах, дерьмо, как больно! (нем.)]… ммм… нет… уже лучше… уже лучше. Боже, — он дышал неглубоко, принимая воздух внутрь осторожными порциями. — Майкл, — обратился он, передохнув.

— Да?

— Я хочу извиниться. За то, что… сбил твой самолет. Я не хотел… сбивать невооруженный самолет… это было… недостойно…

— Думаю, что достоинство мало имеет отношение к войне.

— Может, и так… но… есть…. принципы, — ему пришлось снова замолчать, потому что боль накатила с новой силой. Майкл подумал, что было бы милосерднее ударить Гантта, чтобы он отключился, но был ли в том смысл?

Кости мальчика перекатились еще раз.

— В любом случае, сэр… прошу прощения, — выдавил Гантт.

— Это была твоя обязанность.

— Да. Была, — Гантт поморщился вновь и закрыл глаза. На мгновение он стал похож на мумию, каждая пора на его побледневшем лице была забита песком и пылью, а рот исказился мрачной линией боли. Глаза снова открылись, но Майкл понял, что они уже не совсем в этом мире. Цвет их из янтарного превратился в бледно-выгоревший на солнце желтый.

— Я всегда… любил… рассвет, — выдавил Гантт с усилием. — Чистейший воздух… Лучше всего самолет… летает на рассвете. О, Майкл! — он сумел натянуть еще одну слабую улыбку. — Тебе бы хоть раз побывать со мной там!

— С тобой или против тебя? — невесело усмехнулся Майкл.

— Со мной. О… ты не продержался бы… и мгновение… против меня. Сколько у меня счет?.. Я думаю… сорок шесть… нет… пятьдесят. Я думаю, пятьдесят…

— Внушительное число, — сказал Майкл, видя, как мальчик наклоняется снова над своими игральными костями и смотрит, что на них выпало.

— А мы нашли… воду? — вдруг спросил Гантт, глаза его прищурились от света восходящего солнца.

— Да. Нашли.

— Sehr gut [Очень хорошо (нем.)].

Глаза Гантта прищуривались все сильнее, и вдруг захлопнулись. Майкл и мальчик стали ждать.

Примерно минут через десять Гантт очнулся и невидящим взглядом посмотрел на Майкла.

— Ты англичанин… играешь в войну. С вашими… перерывами на чай… ты… что это? Лосьон после бритья? О, Боже! Ну, ты… чтобы победить… должен пахнуть… как джентльмен… С чем тебя… и поздравляю.

— Большое спасибо, — отозвался Майкл, понимая, что уже не может смотреть в лицо Гантта, потому что этот человек угасал с каждой секундой.

Если раньше время было сущностью, то теперь — сущность стала временем. Гантт поднял руку и начал снимать свои наручные часы.

— Что ты делаешь? — спросил Майкл.

— Вот, — Гантт отшвырнул свой «Брайтлинг» прочь. — Я хочу, чтобы ты… чтобы он… — и указал Майклу кивком на часы.

— Я не могу принять это.

— Если ты этого не сделаешь… они сами сделают…

Майкл принял часы.

— Я позабочусь о них.

— Позаботься, — перебил Гантт. — Тебе предстоит… долгий путь.

Кости снова упали на землю, а после скользнули в ладонь мальчика.

Восходило солнце, распространяя горячий яркий рассвет. Вот она, летняя погода в пустыне…

Гантт снова заговорил:

— Майкл, — прошептал он почти угасшим голосом.

— Да?

— Мы… люди… действия… — сказал он, улыбнувшись. — Никогда не должны… прекращать… попытки. Да?

— Никогда, — согласился Майкл.

— Хороший человек, — одобрительно произнес Гантт, затем уставился на возвышавшееся в небе солнце.

В течение нескольких следующих минут он покинул этот мир.

Майкл почувствовал это и, взглянув в лицо немецкого летчика, увидел в его глазах пустоту. Когда он проверял пульс, он уже прекрасно понимал, что ничего не услышит. Мальчик перестал кидать кости, а молча сел, глядя на тело Рольфа Гантта, знаменитого аса «Мессершмитта», яркого примера для немецкой молодежи, знаменитость, великого человека, человека действия, героя…

Через некоторое время мальчик пополз вперед. Он положил пару игральных костей в правую руку Гантта — возможно, на удачу в загробной жизни — а затем сомкнул его пальцы, встал и потянулся, словно только что пробудился от долгого сна.

Майкл положил «Брайтлинг» в карман. Не было никакой необходимости хоронить Гантта. Даласиффы, вернувшись, могли попросту выкопать тело, но Рольфа уже здесь не будет — это будет лишь костюм из плоти, а сам летчик уже будет далеко.

Настало время найти дополнительные фляги, наполнить их и снова начать искать способ вернуться домой.

Мальчик жестом указал на верблюда в загоне.

Майкл не имел ни малейшего понятия о том, как справиться с таким передвижным средством, как оседлать его и как править. Но, к счастью, мальчик это знал и проявил свои навыки на очень высоком уровне.

Они обернули вокруг своих голов влажную ткань, повесили фляги на кожаные седельные шнуры и отправились в ту сторону, откуда пришли. Верблюд Майкла, казалось, ненавидел своего наездника и плевался, как недовольный мстительный старик. Вероятно, он что-то почувствовал, думал Майкл. Но, несмотря ни на что, верблюд продолжал шагать по пустыне весь день и на следующий день тоже.

На исходе второго дня, когда горячий ветер подул с юго-запада, оба наездника наткнулись на взвод солдат в сопровождении пары танков «Матильда». Солдаты носили британскую униформу цвета хаки. Когда Майкл дал командиру взвода понять, кто он и откуда родом, он и мальчик были размещены в одном из танков и доставлены на небольшую авиабазу Аль-Массир, примерно в двадцати километрах к востоку.

На базе была больница. Возможно, не самая хорошая, но там были мягкие кровати и пальмовые вентиляторы, закрепленные на потолке. Сломанное плечо Майкла было выправлено и помещено в гипс, а порезы обработаны и смазаны йодом. Он решил некоторое время не смотреть в зеркало, потому что видел, как на него поглядывала симпатичная брюнетка-медсестра, и представлял, насколько непривлекательно сейчас выглядит. Майкл и мальчик проспали около двенадцати часов, а, когда проснулись, то получили на завтрак по стакану апельсинового сока, яичницу, инжир и маслины. Розовощекий, серьезный рыжий капитан по фамилии Финдли-Хьюз явился к ним, чтобы расспросить Майкла и сделать заметки о произошедшем. Допрос шел в довольно официальной форме, пока Майкл не спросил, отпраздновал ли этот молодой человек свой восемнадцатый день рождения.

После этого оба держались более непринужденно и по-свойски.

Мальчика почти никто не навещал… за исключением привлекательной брюнетки-медсестры. Она приходила довольно часто, чтобы увидеть его, посуетиться над ним, расчесать ему волосы, а один раз даже посидеть на его кровати и напеть ему пару колыбельных.

Она, похоже, просто не могла оставить мальчика. Вскоре молодая женщина принесла ему несколько простых игрушек, в числе которых был мячик и игральные камушки. Майкл наблюдал за тем, как ребенок перекатывает их в руке, и понял, что теперь — после того, как игральные кости остались в руке мертвеца — медсестра стала самым лучшим другом для этого травмированного ребенка, может быть, не только в пределах больницы, но и во всем мире.

Врач дал мальчику прозвище: Джеки[12]. В один прекрасный день Майкл услышал, как медсестра называет его Джеком, и мальчик посмотрел на нее так, будто всю жизнь жаждал услышать это имя, чтобы его произносил голос, похожий на ее голос.

Майкл узнал, что муж медсестры был пилотом «Спитфайра», который умер под Дюнкерком. Ее маленький сын был убит немецкой бомбой в Лондоне в 1940-м. Он не спрашивал, как его звали. Ему казалось, что не стоило…

Что ж, даже грубейшая дорога куда-то ведет, подумал он.

Утром на пятый день два офицера в чистой униформе с полированными пуговицами прибыли на базу в транспортном самолете «Дуглас Дакота». Майкл знал, что один из этих людей иногда берет себе имя Мэллори — на нем были отличительные знаки полковника. Позже, когда они сидели под тентом лицом к взлетно-посадочной полосе и пили «Гиннес Стаут», который привезли в бочке на «Дакоте», Мэллори объяснил Майклу, что ему сейчас необходимо вернуться в Каир и, как он выразился, вернуться на коне.

Ему сказали, что он может улететь обратно с ними в «Дакоте» или же — памятуя о его недавнем опыте и общей нелюбви к воздушному транспорту — направиться в штаб-квартиру в грузовике. Разумеется, во времени между этими дорогами будет большая разница, но решать предстояло только Майклу.

На него никто не собирался давить, разумеется.

Майкл Галлатин потягивал свой бокал «Гиннеса» и слушал шум двигателя самолета на поле. Небо было ясным и безмятежным, не возмущенным немецкими истребителями, но откуда знать, где может притаиться следующий ас «Мессершмитта»?

Майкл обратился внутренне к самому себе, и сердце его забилось чаще. Возможно, даже блеск пота выступил на его висках.

Он вынул из кармана наручные часы.

Некоторое время он смотрел на кожаный ремешок. Это ведь обычная коричневая кожа, но теперь она привлекала его внимание. Он думал о старых самолетах Великой Войны, о том, как в них сочетались провода, кожа и дерево. Как они были придуманы, как поднялись в воздух… и подняли с собой маленьких людей с большими мечтами о небе.

Он провел пальцем по полоске коричневой кожи, продолжая слушать обороты двигателя.

В этих кабинах все еще сидели маленькие люди с большими мечтами. На деле — храбрые великаны.

Может быть, и ему настало время вырасти?

Он дал свой ответ.

— Я полечу.



Часть пятая. Комната у Подножья Лестницы


Глава первая. Слишком глубоко


Как только Майкл Галлатин сумел заставить себя встретиться со своими собственными глазами в зеркале, он открыл безупречный серебряный кейс, лежавший на раковине из синего фарфора, на крышке которого красовалась монограмма в виде двух заглавных букв «H» и «J». Из кейса он извлек две части походной опасной бритвы «Золинген», лишний раз убедившись, что немцы умели делать по-настоящему качественные инструменты… некоторыми из этих инструментов запросто можно было убить.

Он соединил две части бритвы вместе и рассмотрел предмет в своих руках так, будто он был произведением искусства. Затем включил холодную воду и подставил край лезвия под струю. Некоторое время он стоял перед зеркалом — совершенно обнаженный — и изучал свое лицо, словно пытался узнать его. Майкл уже не был уверен в том, что именно видит за этими зелеными глазами, которые хранили секреты даже от самих себя. Сейчас он мог лишь сказать, что эти глаза слегка покраснели и выглядели уставшими от столь опасной работы… и от непрекращающейся войны.

Но — уставший или нет — джентльмен должен быть ухоженным, поэтому, не став тянуть с решением дольше нескольких секунд, он взбил мыльную пену и принялся сбривать щетину с правой щеки. На первом же движении рука предала его: Майкл сделал слишком резкий рывок, почувствовал мелкий укол боли, а затем ощутил, как теплая кровь течет от пореза к скуле.

Он стоял и смотрел, как маленькие ручейки крови стекают к его подбородку. Первый, второй, третий… они пахли, как кровавые колбаски на парижском рынке — свежие, сделанные после полуночи. Похоже, Майкл был настолько голоден, что даже собственная кровь могла разбередить аппетит зверя.

Но сначала нужно было закончить с бритьем — движение за движением, волосок за волоском — пока кожа не станет гладкой. Некоторые участки были особенно трудными и неподатливыми, некоторые сдавались легко. Не единожды в жизни ему приходилось получать серьезные травмы лица, и в эти периоды он надолго забывал про бритье, поэтому твердая черная щетина теперь даже при регулярном бритье не желала исчезать без боя.

Боль в щеке осталась, но она была совершенно незначительной по сравнению с тем, что уже приходилось переносить. Да и что бы подумала о нем его русская семья, если бы он не мог выдержать столь слабую боль?..



Он не желал позволять своим мыслям овладеть им сейчас. Когда покончит с бритьем, то сможет подумать, что делать с мертвой женщиной, лежавшей в постели. А пока… стоит просто продолжать приводить лицо в порядок. Она ведь этого хотела…

Некоторые волоски сурово цеплялись — то тут, то там — но боли практически не было. Лишь первое движение заставило его проникнуть под кожу слишком глубоко.

Так он стоял в ванной, в номере 214 отеля «Гранд-Фредерик» с его позолоченными стенами, синим фарфором и золотисто-синей плиткой на полу. Он наблюдал за тем, как из семи небольших порезов начинает сочиться кровь, чувствовал ее запах, напоминавший о ранах и слабости, и размышлял о том, как он сам когда-то оказался раненым и истощенным посреди русской глуши — так далеко от этого умирающего города Берлина. Что было бы, если б не стая Виктора? Лесные хищники… лесные охотники бы съели его, вгрызлись бы в его легкие и сердце… растащили бы все остальное мясо, которое осталось от него, чтобы получить силы. Они бы оставили его кости маленьким насекомым, живущим в гнилых бревнах, и в мире ничего бы не изменилось. В нем было бы все правильно. Совсем не так, как сейчас…

Майкл Галлатин, урожденный Михаил Галлатинов, впервые увидевший свет в Санкт-Петербурге тридцать четыре года назад, больше не был уверен в собственной правильности.

Ничто в нем особенно не изменилось, за исключением бритвенных порезов… за исключением дымки в глазах и плотно сжатых губ. Он был худым и подтянутым, с широкими плечами, узкой талией и достаточным количеством мускулов, чтобы продолжать заниматься своей работой. Его черные, по-военному коротко остриженные густые волосы на висках чуть тронула седина. На левой щеке виднелся шрам, который начинался под глазом и тянулся к волосам — его оставил убийца в Северной Африке в 1942-м году. Были у Майкла и другие боевые отметины, но в целом — ничего ужасного. Ничего, что нельзя было объяснить женщине, что совсем недавно была жива…. Совсем недавно она лежала на влажной простыни, опустив голову ему на плечо и блуждая своими любопытными пальцами по неровностям его плоти в желании изучить его солдатские отметины.

Он должен был вернуться и снова взглянуть на нее. Он подготовился к этому, как мог, его душа налилась сталью, однако с первым же шагом сталь обратилась в расплав. Он невольно задумался, убирая окровавленную бритву в тот металлический кейс, который она ему подарила, не следует ли после того, как он выпьет последний бокал шампанского и наденет мундир немецкого майора, поджечь кровать, чтобы отправить эту женщину в Вальхаллу надлежащим образом?

Все началось месяц назад, когда Майкл вернулся с пробежки ранним январским утром и обнаружил напротив своего отшельничьего дома в Уэльсе черный «Бентли Марк 5». Присев на капот своей машины, его ждал человек, который любил представляться именем Мэллори. Он заявил, что подождет, пока Майкл наденет какую-нибудь одежду, после чего им нужно будет прокатиться и поболтать.

— Во Внутреннее Кольцо было совершено проникновение, — сообщил Мэллори, когда они ехали по плохим местным дорогам, и мокрый снег то и дело залеплял лобовое стекло.

Разумеется, Майклу было известно о Внутреннем Кольце. Это была группа немцев, которая продолжала упорно бороться с Гитлером и его нацистами внутри страны. Среди них были ученые, которые делали все, что могли, чтобы саботировать оружейные проекты или задержать их реализацию. Сюда же входили секретари и помощники, делавшие заметки подслушанных разговоров или перехватывавшие сообщения. Состояло в этой группе и несколько железнодорожных диспетчеров, которые иногда посылали составы с боеприпасами на заранее заминированные пути. Священник (или даже несколько), настроившие радио на волну британской секретной службы и прятавшие кодовые книги с шифрами так, что сам Христос вряд ли сумел бы отыскать их, тоже примкнули к повстанцам. Проститутки и карманники, старые седовласые солдаты, у которых остались отметины еще с Первой Мировой Войны, и простые граждане с необычайным мужеством, в сердце которых жила надежда, что нацистская Германии сдастся англичанами или американцам и что это произойдет до того, как русские разберут их отечество по кусочкам — все они старательно работали в подполье.

— В кольцо проникла женщина, — сказал Мэллори. — Пробила себе путь соблазнением и профессиональными уловками. Ее зовут Франциска Люкс, она фотограф и журналист «Сигнала».

«Сигнал», насколько было известно Майклу, считался очень популярным глянцевым журналом, средством пропаганды немецких вооруженных сил, который пользовался спросом более чем у двух миллионов читателей.

— Кольцо распадается на части, — продолжал Мэллори. — Человек за человеком исчезает в штаб-квартире Гестапо в Берлине. Госпожа Люкс, похоже, неплохая… я бы назвал ее охотницей. Она вышла на след Внутреннего Кольца через глупость одного пострадавшего сотрудника, и сейчас она работает с членом Гестапо по имени Аксель Риттенкретт, который хочет не просто расформировать кольцо, он хочет уничтожить каждого его члена вместе с семьями. Мы пытаемся оказывать сотрудникам кольца поддержку, насколько это вообще в наших силах, однако случаются осложнения, из-за которых нам проблематично вывезти из страны примерно пятьдесят оставшихся сотрудников из ста. Некоторые из них сопротивляются самостоятельно: они не хотят бросать дело, ради которого могут отдать жизнь. Вот, почему нам нужен ты, майор.

— Так и знал, что мы к этому придем, — вздохнул Майкл, глядя на черный портфель, лежавший на кожаном сидении бисквитного цвета рядом с ним.

— Мы делаем все возможное, чтобы вытащить оттуда всех. Возможно, нам и не удастся добиться абсолютного успеха, но даже для частичного нам нужно время. И нужен ты, майор, чтобы заставить Франциску Люкс хорошенько подумать о том, стоит ли ей продолжать выслеживать членов кольца и отправлять их на смертельные пытки в Гестапо, — он сделал паузу, в течение которой Майкл просто смотрел вперед на летающий всюду мокрый снег. Погода словно ухмылялась обстоятельствам и высмаркивала горсть за горстью снега в лица смельчакам, посмевшим выйти на улицу. — Миссия тебе понятна?

— Отправиться в охваченный хаосом Берлин, замаскироваться под немецкого офицера, скорее всего. Надо думать, под человека с интересной тайной историей, которая станет отличной наживкой для любознательной нацистки? Я польщен, конечно, но, полагаю, у вас есть люди, более подходящие для такой работы.

Люди, которые, скорее всего, умрут, пытаясь, подумал он, но не стал произносить этого вслух.

— Почитай ее досье. Там, в портфеле, — настоял Мэллори. — Ей тридцать лет, она довольно привлекательна. Чемпионка-лыжница, эксперт в стрельбе, водитель гоночных автомобилей, а также свободно говорит по-французски, по-итальянски и по-английски. Ее отец был пилотом-сорвиголовой, чья жизнь оборвалась в прошлом голу во время тестирования нового немецкого реактивного самолета. Ее мать в семнадцать лет стала укротительницей львов в цирке, входила в олимпийскую сборную по плаванию и была членом самой последней немецкой экспедиции в Антарктиду в 1938-м…. так, это еще что? — он резко надавил на педаль тормоза и уставился вперед сквозь снежную круговерть. Через ветровое стекло, над которым неустанно трудились щетки стеклоочистителя, он увидел то, что заметно его обеспокоило. — Похоже, один из твоих товарищей стоит на дороге. Я нарушил что-то, о чем мне следовало бы знать?

— Это лишь предосторожность, — ответил Майкл. — Просто никто не должен приходить сюда без моего согласия. И без их согласия тоже.

— Боже мой, он огромный, — сказал Мэллори, по-прежнему находящийся в напряжении. — Э-эм… могу я спросить?..

— Это животное, — был ответ. — Насколько я знаю, больше нет никого… — Майкл посмотрел на портфель и положил на него два пальца. — Вроде меня, — закончил он.

— Никто не может гарантировать, что немцы, если их не остановить, не попытаются создать нечто такое в своих лабораториях… — Майкл слегка поморщился, услышав это, и Мэллори прикусил язык. — Ох, Боже, я не подумал о том, как это прозвучит. Прости, — он прочистил горло и переставил рычаг на задний ход. — Мне сдавать назад, да?

Было очень важно, чтобы Майкл взялся за это задание, об этом полковник ему сказал прямо, пока они ехали назад. Отвлекая на себя внимание госпожи Люкс и держа ее в стороне от основной работы в течение недели в феврале, он мог бы спасти жизни двадцати человек… дюжины… или пяти-шести, но, по крайней мере, Внутреннее Кольцо не развалится и не будет брошено, так сказать на съедение волкам.

— Немецкая армия была отброшена назад под Арденнами после операции «Wacht Am Rhein»[13] — продолжил Мэллори свой рассказ. — Подразделения со временем будут переоснащены и переформированы, после чего им надлежит ждать дальнейших распоряжений. Грядет некоторая путаница, которой можно воспользоваться. В этой миссии прыгать с парашютом не придется, майор. Только проехаться на грузовике с британскими коммандос и пересечь реку ночью на плоту. На другой стороне будут ждать солдаты Внутреннего Кольца, которые помогут тебе добраться до Берлина на служебном автомобиле. У тебя будет отличное прикрытие, документы и Безопасный Дом, из которого можно легко выбраться, если что-то пойдет не так. Когда закончишь миссию, свяжешься со мной по определенному каналу.

— И все-таки, почему я?

— Твоя ценность в том, что ты хорошо знаешь окрестности Берлина.

Окрестности, окрестности, проворчал про себя Майкл, вспоминая одну поездку на поезде в окрестностях Берлина во время своего последнего визита туда.

— Так просто, если смотреть в теории. Я так понимаю, захват моста в Арнеме тоже был прост в теории, — он понимал, что ответа не дождется, поэтому с тяжелым вздохом заговорил снова, приняв решение. — Как я должен буду встретиться с Франциской Люкс?

— Я сказал, что немецкая армия отправилась назад, и имеет место некоторая путаница, которую мы можем использовать. Но я пока не успел сказать о вечеринках и об увеселительных мероприятиях в Берлине, верно?

Майкл кивнул. Стало быть, в Берлине проводятся вечеринки, пока их мир находится на грани уничтожения. Тогда, если русские танки въедут в то, что осталось от города раньше, чем туда доберутся американцы или британцы, это запросто можно будет назвать «пиром во время чумы». Даже если оставшиеся члены Внутреннего Кольца будут раздавлены под гусеницами… к тому моменту от города вообще может не остаться камня на камне.

— Я могу на тебя рассчитывать? — спросил Мэллори, остановив машину. Это был вопрос вежливости, который один джентльмен обязан был задать другому.

Майкл взял портфель и вышел из машины.

Пересечь реку, подумал он, а затем покинуть город таким же образом.

Тогда ему не пришло в голову, что ни одну реку не может пересечь дважды один и тот же человек, потому что река никогда не будет прежней, да и человек войдет туда в следующий раз уже совсем другим.



Глава вторая. Лесной охотник


Майкл Галлатин вышел из ванной, встал над кроватью и посмотрел на ее тело.

Должно быть, где-то в проводке то и дело происходили перепады напряжения, потому что свет в номере мерцал, как глаза Левиафана. Шевельнулась ли она в этом мигающем освещении, или это лишь игра света и тени? Неужели она действительно чуть раздвинула свои упругие бедра, открыла свои глаза оттенка серого пепла и прошептала своим низким бархатным голосом: иди в постель, дорогой! Иди и возьми меня снова, выпей меня досуха, каждую каплю!

Нет, она была неподвижна.

Майкл задался вопросом, куда он придет в конце жизни? Что, на самом деле, кроется за таким существом, как он? И что его ждет? Будет ли он засыпать среди ангелов, или демоны Ада будут пытать его на своих кострах в комнате у подножья лестницы?..

***

Одетый в униформу немецкого майора разведывательного батальона 25-й танковой гренадской дивизии, Майкл заметил ее на танцполе в Королевском номере отеля «Гранд-Фредерик». Тем вечером группа в смокингах играла на сцене не обычные немецкие ритмичные партии, а свинг — новый виток джаза. Наверху, под сводчатым потолком, расписанным лицами древних царей и императоров, глядевших сверху вниз на простых смертных и на беспорядок, который они оставили позади, дрейфовали красные шары.

Это была его третья ночь в Берлине, и эта вечеринка послужила для него поводом снять номер в отеле. Здесь мерцал свет, а тихий лепет разговоров иногда прерывался слишком громким смехом над пошлыми шутками о скрещивании американских ослов и русских козлов, но даже в темноте музыка продолжала играть, и даже в темноте Майкл наблюдал за ее движениями среди мужчин и других женщин — как пламя факела посреди печальных и тусклых свечей, блеск ее глаз привлек его в кратчайшие секунды. Она просмотрела его, казалось, насквозь, и он почувствовал себя рыцарем, готовым стать на колени перед своей Королевой.

Не все в этом зале были одеты в униформу, но большинство — носило ее. Не все женщины в этом зале были прекрасны, но большинство — было.

Однако никто не мог сравниться с ней.

Ни одна другая женщина.

Он почувствовал себя тесно в своей униформе, и одна из полированных золотых пуговиц, казалось, вот-вот могла отскочить из-за переполнявших его эмоций. Что сделать? Навязать ей пару глупых вопросов относительно расположения войск или просто, без повода, подойти и рассказать, какие сражения ему доводилось видеть? Заказать ей еще вина или выразить мнение о планирующейся операции против русских, которые в первую неделю февраля находились уже в сорока милях от города?

Майкл предпочел сделать очередной глоток превосходного бренди, расправить плечи и, собравшись с духом, двинуться через танцпол к женщине в красном платье, которая была занята разговором с двумя другими мужчинами. Когда ее собеседники посмотрели на него, она тоже повернулась, потому что уже знала, что он приближается. Он обратился к ней, глядя прямо ей в лицо, которое было почти на уровне его собственного:

— Прошу простить, — начал Майкл с превосходным вестфальским акцентом. — Но вы — почти самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел.

Она молча смотрела ему в глаза, быть может, секунды три. Три очень долгих секунды.

Ее красные губы чуть приоткрылись.

Она сказала с едва заметным намеком на улыбку:

— Почти?

— Ну, — повел плечами он, одаривая ее самой обезоруживающей из своих улыбок. — Я ведь еще не повидал всех на этом свете.

Он не знал, что собирался сказать, пока эти слова сами не слетели с его губ. Но как только они прошли через воздух, она вскинула подбородок, словно пробуя их на вкус. Ее горло на мгновение было предложено ему. Они смотрели друг на друга, и в этот момент двое мужчин позади Франциски Люкс, по мнению Майкла, уменьшились в размере, превратились в картонные вырезки. Надо же! Граждане мира побледнели от страха любовной неудачи! Впрочем, поблекшим показался весь зал. Королевский номер сделался похожим на джунгли, и все местные обитатели вдруг перестали казаться красивее диких зверей. Лишь два животных — по-настоящему красивых — присутствовали здесь в эту ночь. И они нашли друг друга.

А затем Майкл снова сказал, обратившись к ней:

— Прошу простить, — после он подарил крупицу внимания ее спутникам. — Господа, — и с поклоном отошел в свой подлесок.

Она не последовала за ним. Как истинная хищница, она даже не стала слишком долго и пристально следить за ним глазами. Вместо этого она вернулась к своему разговору, а третий человек, подошедший к ней, принес ей хрустальный бокал «Пикардон Бланк». В следующий миг огромный белый торт с заварным кремом, приготовленный ко дню рождения, выкатили на тележке из кухни и джазовый квартет, название которого — «die Vier Glatten Klagen» [«Четыре гладких костюма» (нем).] — было написано на басовом барабане, запел а-капелла. В тот же миг появилась фигура вечера — большой человек, одетый в белый костюм, белую рубашку и красный галстук. Он сделал шаг вперед в намерении испытать свои легкие и побороть тридцать семь свечей. Его лицо покраснело даже раньше, чем он начал дуть.

Майкл наблюдал за торжеством из угла номера, медленно потягивая свой напиток и избегая зрительного контакта с кем-либо. Его разум держал в себе облик Франциски Люкс: ее сильный волевой подбородок и классический римский профиль, ее аппетитные красные губы, созревшие для поцелуев, но, возможно, несущие в себе изюминку жестокости, ее серые глаза — почти светящиеся в этом золотистом свете, — арки ее черные бровей, гриву волос цвета черного дерева, которые обрамляли ее лицо и ниспадали на голые плечи и ровную точеную спину. Ее зернистый снимок не сумел по-настоящему подготовить его. Она была идеалом нордической немецкой красоты. Она не была дешевой фикцией, на которую повелся бы любой немецкий вояка, о нет! Она была настоящей женщиной, из плоти, крови, сухожилий, костей… В ней чувствовалось тепло, даже жар, который мог вызвать привыкание куда более сильное, чем марочный арманьяк. От ее тела исходил цветочный аромат духов «Убиган» — легкий шлейф, напомнивший ему дикую и необузданную лесную природу, а не парижский сад, несмотря на то, что именно такую ассоциацию должен был в первую очередь вызывать этот запах.

Но его образы отличались от образов, навеянных простым людям. Недаром ведь его кодовым именем было Horst Jaeger — Лесной Охотник.

Ее имя также было интересным. Франциска — означало «свободная». Но Майкл считал, что многим мужчинам пришлось бы дорого заплатить, чтобы просто прошептать его.

Пока торт разрезали на кусочки, выкатили мороженное, и в зале появилось огромное количество бутылок вина и различных ликеров. «Четыре гладких Костюма» продолжили свое выступление и начали — как сказали бы американцы — прыгать в ритме блюза, полностью раскрывая возможности саксофона и мощи барабанных палочек ударника. Буги-вуги, вспомнил он название.

Стройная молодая женщина в черном платье, волосы которой отдавали красными и медными бликами, подошла к нему через танцпол и попросила поджечь ей сигарету.

Майкл невольно задумался о том, сколько вреднейших химических веществ находится в сигаретах, и все же курильщиков было миллионы, а их число росло с каждым годом.

Майкл чиркнул спичкой и протянул ее, и когда незнакомка уже собиралась прикурить, с юго-восточной стороны подул ветер, появилась чья-то тень, и рука выхватила сигарету из уст женщины.

— Вернись к своему мужу, Бетт, — приказала Франциска Люкс. Она вложила сигарету обратно в руку женщины и сомкнула ее белые пальцы. — Он, — она указала на Майкла, — увы, самый привлекательный гомосексуалист в этой комнате.

Бетт фыркнула и удалилась, дрейфуя вдоль толпы так, словно кто-то только что умер, но даже сам еще не успел этого узнать.

— Не благодарите, — сказала Франциска Люкс, и в уголке ее губ заиграла легкая улыбка. — Я только что спасла вас от скучной встречи с настоящей нимфоманкой.

Майкл приподнял брови.

— Не благодарить, говорите?

— Я Франциска Люкс, — представилась она и предложила ему руку, но не для поцелуя, как какая-нибудь изнеженная дамочка, а для рукопожатия, что одновременно захватывало и встряхивало его. Майкл принял такие правила игры. Она сдавила его руку ощутимо сильно, прежде чем отпустить. — Я фотограф и журналист в «Сигнале». Возможно, вы знакомы с моими работами.

— Возможно, — отозвался он. — В последнее время у меня маловато времени для чтения журналов.

— Вы майор? — разумеется, спрашивала она лишь для приличия: отличительные знаки она давно разглядела. — Разведчик? — это было ясно из нагрудного знака. Его железный крест был у всех на виду. Он ждал вопроса, на который действительно хотел дать ответ. — Как вас зовут?

— Хорст Йегер, фройляйн[14]. К вашим услугам, — он чуть склонил голову.

Ее улыбка сделалась чуть шире. Движение казалось осторожным и расчетливым.

— Почему вы решили, что я не замужем? Я могла бы попросту оставить кольцо дома сегодня вечером.

— Ни один мужчина Германии, — сказал Майкл. — Никогда бы не дерзнул появиться в обществе такой жены, как вы.

— В самом деле? Почему это?

Он пожал плечами и последним глотком допил свой напиток.

— Потому что тогда ему пришлось бы защищать вас от таких, как я.

— Я не нуждаюсь в защите, — сказала она, и он знал, что это она и имела в виду, даже ее улыбка не смягчила этот комментарий. Пауза длилась несколько секунд, в течение которых Майкл думал, что, возможно, потерял ее. Он ожидал, что сейчас она отвернется и уйдет, но, когда человек в форме капитана люфтваффе тронул ее за плечо, прошептав что-то, а она не ответила, Майкл немного расслабился. Капитан люфтваффе бросил на него взгляд с саркастическим пожеланием удачи и отошел.

— Вы меня заинтересовали, — сказала ему Франциска, когда квартет начал играть более медленную, мягкую мелодию. — Майор Йегер, вы когда-нибудь принимали участие в профессиональной фотосессии?

На его лице появилось насмешливое выражение.

— Моя цель, — начала объяснять она, приблизившись к нему. — Запечатлеть печать доблести на лицах воинов. Тех, кто не сдался. В своем сердце, — сказала она. — Я могу с первого взгляда сказать, кто в этой комнате сдался, а кто нет. И нет, я не говорю, что кто-то в этом зале трус или обреченный… или предатель. Но разница между благородным воином с верой в сердце и чернью в униформе состоит не в золотых полированных пуговицах, — в этот момент она покосилась на толстого человека, который, пошатываясь, метался от одного бокала с ликером к другому, хотя казалось, что он просто ищет нож, чтобы отрезать себе еще один кусок торта.

Майкла поразила ее настойчивость. Сейчас она стояла прямо перед ним, изучая его. Она была почти шесть футов ростом, и он видел, что каблуки ее не очень высоки. До него снова долетел лесной аромат ее духов. Контролируемая дикость плескалась на дне ее глаз, и сейчас женщина не представляла никакой угрозы, но Майкл был уверен, что это лишь затишье перед бурей. От этого ощущения ему захватывало дух, перехватывало дыхание. Казалось, рядом с ним находится нечто почти потустороннее, и ему пришлось напомнить себе, где он находится. Сейчас было особенно трудно забыть о своем задании, а ведь то была ответственная миссия, малейшая ошибка в которой могла оборвать его жизнь еще до полуночи.

— Я не уверен, что я такой уж благородный, — ответил он, и на этот раз ему пришлось отвести свой взгляд от ищущих глаз женщины, потому что он боялся, что они разглядят в нем слишком много.

— Смирение не отменяет благородства, — ответила Франциска, которая уже едва ли не дышала им. Голос ее изменился, в нем послышались интонации девочки, которая, должно быть, мечтала встретить принца на белом коне…

— Боже, где ты была? — послышался чей-то голос. — И кто это? Незваный гость, я полагаю?



Глава третья. Я не боюсь


Это был именинник в компании двух мужчин, которые беседовали с фройляйн Люкс, когда Майкл подошел к ней впервые. На них обоих были черные костюмы со значками свастики на лацканах пиджаков. Они носили одинаковые белые рубашки и черные галстуки. Один из спутников именинника, как Майкл помнил, обладал хриплым голосом, волосы у него были темные и слегка вились, а глаза казались запавшими и жестокими, как глаза прирожденного головореза. Другой же выглядел более интеллигентным, носил очки в проволочной оправе, а его рыжевато-каштановые волосы слегка поредели с возрастом. В целом он напоминал обеспокоенного бухгалтера, у которого не сходятся счета или который потерял ключ от сейфа, где хранятся ценности клиента.

Именинник являл собой грозную фигуру. В этом полярно-белом костюме его и без того широкие плечи, казалось, раздавались на пять футов в ширину. С Майклом он был примерно одного роста — шесть футов и два дюйма. На макушке волосы его имели небольшую проседь, похожую на снежный колпак огромной скалы. Впрочем, седина выделялась только вблизи — издали ее не было видно из-за очень короткой стрижки. У него было круглое лицо и полные щеки, как у херувима, а широкий рот кривился в мальчишеской усмешке. Холодные бледно-голубые глаза тоже усмехались, только в них не было и намека на юношеский задор — в них сквозила неприкрытая угроза.

Чувствительное обоняние Майкла сразу уловило несколько запахов, которые помогли определить, что этот человек курит сигары, недавно ездил на лошади и только что прикончил миску ванильного мороженного. Лицо его до сих пор было таким красным, будто его измазали томатной пастой и, похоже, это не имело никакого отношения к задуванию свечей. Зрелище казалось очень странным — будто бы огненный шар поместили на тело снеговика. Майкл невольно задался вопросом, имеются ли у этого человека контакты хорошего кардиолога. В центре красного галстука виднелась запонка в виде свастики с маленьким алмазом, вмонтированным в каждый из четырех концов.

Белый костюм в зимний период? — подумал Майкл. Очевидно, что этот мужчина либо делал попытки продемонстрировать некоторые атавизмы вкуса, присущие его предкам-викингам, либо хотел сделать заявление, что он слишком велик, чтобы давать себе труд беспокоиться о моде, погоде или о чем-либо другом мирском. Впрочем, немцы бы могли назвать такое поведение «barbarisch» [варварским (нем.)].

Майкл заставил себя заговорить, осторожничая с вестфальским акцентом.

— Вы совершенно правы, сэр. Я проходил мимо и услышал музыку, она привлекла меня, и я решил остаться. Я никого здесь не знаю, но я подумал…

— Что можете зайти и пропустить здесь стаканчик-другой, майор? — перебил его мужчина. Он все еще улыбался, но в голубых глазах на румяном лице сквозила опасность. — В мой день рождения? Это настоящая наглость, сэр.

— Я не знал. Никто не остановил меня у двери.

— Там на двери табличка «Частная Вечеринка». Или вы не умеете читать? Ваше имя и подразделение, — несмотря на строгость тона, улыбка продолжала блестеть на его губах, не становясь холоднее.

— Его зовут Хорст Йегер, — ответила Франциска Люкс, и Майкл увидел, как глаза именинника резко обратились к ней. — Он мой друг, Аксель.

— Друг? И давно? Минут пять примерно? — теперь его улыбка стала более натянутой, а взгляд сделался колким. Он снова быстро глянул на Майкла Галлатина. — Ваши документы, пожалуйста.

Майкл стоял неподвижно, сердце его колотилось. Он был, как говорят англичане, близок к тому, чтобы соскользнуть. Однако силой воли он сохранил бесстрастное выражение лица и склонил голову на бок.

— Хотелось бы сначала увидеть ваши, сэр, — ответил Майкл.

Повисла тишина. Как далеко она протянулась? Не удивительно, если отсюда и до самого Лондона…

— Хотите сначала увидеть мои документы? Мои документы? — это был не рев, а, скорее, пыхтение убегающей из котелка еды.

— Я знаю, кто я, — спокойно ответил Майкл. — Но не имею ни малейшего понятия о том, кто вы.

Мужчина отстранил Франциску в сторону и двинулся на Майкла, как бык.

Джазовый квартет продолжал играть в среднем темпе, танцпол заполонили гости, напитки текли рекой, а периодически взрывавшийся смех напоминал пулеметные выстрелы.

Тепло алого лица почти опалило брови Майкла. Складывалось ощущение, что огромный белый снеговик с горящей головой готовился превратить наглеца в горстку золы.

Майкл стоял неподвижно, заставляя себя держать плечи расправленными. Взгляд разъяренного хозяина вечеринки ударил его, словно плетью. Он, казалось, уже готов был…

Но опасность миновала. Рука погрузилась во внутренний карман белого пиджака и, вынырнув, сжала кожаный бумажник, на котором показался белый конский волос, благодаря которому Майкл лишний раз убедился, что не ошибся, уловив запах лошади и седла.

— Я, — процедил мужчина сквозь зубы. — Аксель Риттенкретт, старший следователь, — бумажник открылся, чтобы показать квадратный латунный знак с немецким орлом и нацистской свастикой под словами «Geheime Staatspolizei» [Государственная секретная полиция]. — Но так как вы, похоже, не уделяете особого внимания надписям, майор, я скажу вам, что после вашего запроса я имею полное право посадить вас в машину и доставить в штаб-квартиру Гестапо.

Майкл ощутил пот на висках. Похоже, в этом зале, охваченном ритмами танца, было слишком жарко. Риттенкретт тоже потел, и Майкл подумал, что не удивился бы, если бы из пор этого человека полилась кровь, а не пот. Однако сейчас его волновало другое: нужно было сказать что-то поистине впечатляющее, потому что от этого зависела его жизнь.

— Герр Риттенкретт, — сказал Майкл, спокойно глядя в яростные глаза человека. — Я был в 25-й танковой дивизии во Франции в 1940-м году, позже меня и моих товарищей перебросили на русский фронт в 1941-м. Мы сражались в Минске, Киеве, дошли сквозь метель до Москвы, прошли минные поля под Курском и видели нечеловеческие бойни под Смоленском. Мы пробивали себе путь из окружения центральной армии с большими потерями. Нас отправили на Западный фронт после вторжения, а утерянных членов нашей дивизии заменили желторотыми новичками. Совсем недавно, это было в декабре. Мы держали северный сектор под Арденнами, герр Риттенкретт, — с вызовом сказал он. — Я ценю вес и силу вашего знака Гестапо, но я видел, как людей потрошат, обезглавливают, режут пополам или четвертуют, пока они молят о смерти. Видел, как танки превращают людей в живое месиво, которое и человеком-то трудно назвать. Я видел, как бойцов разносят на куски минами, сжигают заживо огнеметами, видел, как они насмерть замерзают в сугробах, погибают в несчастных случаях, ревут над телами своих товарищей, тонут в пересекаемых реках, потому что они слишком горды, чтобы рассказать своим сержантам, что так и не научились плавать. Я видел, как юнец за несколько минут превращается в старца. Видел красивую гордость любящей матери, которой суждено потерять своего единственного сына, а еще видел, как посмертная маска этого самого сына становится пищей для мух. Так что, герр Риттенкретт, — сказал Майкл, подумав о том, что слишком многие детали его красочного рассказа встречались ему на самом деле, особенно в Северной Африке. Разве что, речь шла о британских солдатах, прошедших через эту агонию, а не о немецких. — Я уважаю вашу должность и поздравляю вас с днем рождения. Но после того, через что я прошел в 25-й армии, сэр, во славу Третьего Рейха, я считаю себя в праве проходить через любую дверь и брать любой напиток, который пожелаю, потому что, герр Риттенкретт, я иду пить в компании многих сотен призраков, и мы заслужили небольшую привилегию. Даже от Гестапо.

И хотя герр Риттенкретт не сдвинулся ни на дюйм, Майкл ощутил, как тело его подалось назад.

Музыка все играла и играла. На потолке лица умерших правителей тоскливо взирали на праздник живых.

Риттенкретт медленно высвободил из легких воздух.

— У меня есть к вам всего один вопрос, майор, — сказал он. — Ответьте на него предельно честно.

— Задавайте, сэр.

Заснеженная голова Риттенкретта кивнула. Одна рука медленно протянулась к локтю Майкла, голубые глаза сверкнули.

— Вы хотите мороженное и торт?

— Да, — улыбнулся Майкл, не позволив себе выдохнуть с облегчением. — Не отказался бы.

— Росс, иди, принеси ему угощения, — распорядился Риттенкретт. Его приказ отправился в воздух и был подхвачен одним из его спутников — тем, чья наружность казалась бандитской. — Думаю, нет нужды расспрашивать, с каким двойным или даже тройным рвением вы давали отпор противнику, как и о том, что вы с товарищами пережили. Никакого ответа не нужно — он написан на вашем лице. В противном случае я бы вряд ли вам поверил, верно? — он усмехнулся. — Франциска! Почему твой новый друг еще не в звании полковника?

— Я собиралась задать ему тот же вопрос, — она плавным движением обвила рукой талию Майкла.

— Уже достаточно талантливых и способных полковников, — ответил волк из своей клетки. — Я предпочитаю быть ближе к действию.

— Ах! — воскликнул Риттенкретт. — Слова человека, который поистине достоин быть полковником. А ваш акцент… это…

— Вестфальский, — ответил Майкл. — Я родился в Дортмунде, сэр.

— Мне приходилось бывать в больнице Хадамар там. Ужасно, что ваш славный город так пострадал от бомбардировок. Но очень скоро все восстановят, за это могу ручаться. Полагаю, вы были здесь прошлой ночью? Во время воздушного налета?

— Был, да, — было около одиннадцати часов, когда завопили сирены, и Майкл пребывал в постели, приходя в себя после долгой дороги. Он спустился в подвал с другими гостями — там было, быть может, семьдесят человек или около того. Огни мерцали, по стенам и полу разливалась неприятная вибрация, ощущались угрожающие толчки. Некоторые из женщин начали рыдать, держа на руках детей, однако обошлось без жертв: бомбардировщики оставили кратеры от бомб и выжженные пожарища в другой части города.

— Готовьтесь к худшему, — предостерег Риттенкретт, больше не улыбаясь. — Но не бойтесь. Наши мужественные офицеры люфтваффе оказывают должный отпор налетчикам. Я знаю, что у них еще есть козыри в рукаве, в этом можно не сомневаться.

— Я не боюсь, — ответил Майкл. Козыри в рукаве? Ему не понравилось, как это звучало. — У меня максимальная степень доверия к военной авиации, и я знаю, что в конечном итоге она уничтожит наших врагов, — он решил добавить. — Если фюрер говорит, что это произойдет… так оно и будет.

— Верно, — Риттенкретт подался вперед к нему и вполголоса предостерег снова. — Но все же, майор, убедитесь, что ваша задница будет находиться в убежище, когда снова зазвучат сирены, — затем он рассмеялся, подмигнул Майклу и тяжело похлопал его по плечу. Самозванный немецкий майор сумел выдавить из себя улыбку и кивок.

Бандит вернулся с тарелкой торта и мороженного, держа во второй руке вилку и ложку с выгравированной на них символикой отеля. Когда Майкл принял угощение, он подумал, что от такого количества сладкого у него запросто может разболеться желудок. В это время мужчина, напоминавший ему взволнованного бухгалтера, прошептал что-то Риттенкретту на ухо, и краснощекое лицо старшего следователя раскраснелось сильнее.

— Что ж, Зигмунд напоминает мне, что у меня есть дела, которые не оставляют меня даже в ночь моей вечеринки. Франциска, я думаю, сыграть роль хозяйки вечера в мое отсутствие будет твоей стихией. О! — последнее восклицание будто бы переводило настроение разговора с непринужденного на более деловой. Аксель Риттенкретт повернулся к своему спутнику, и глаза его снова показались острыми. Он вновь обратился к даме.

— Наш проект требует твоего особого энтузиазма, — сказал ей Риттенкретт. — Твоих бесценных навыков общения. В нашем списке появилось несколько новых клиентов. Мы можем поговорить об этом завтра утром? Например, в девять часов?

— Безусловно, — ответила она.

— Бальзам мне на сердце, — улыбнулся Риттенкретт, снова повернувшись к Майклу. — Майор Йегер, ешьте и пейте на радость и проходите через любую дверь, через которую захотите. Для меня было большой честью встретиться с вами. Удачи вам и хорошей — думаю, вы часто слышали это слово ранее — охоты. Хайль Гитлер!

Он поднял правую руку в приветствии.

— Хайль Гитлер, — ответил Майкл поднимая руку с вилкой, на которой остался небольшой укушенный кусочек торта с заварным кремом и легким следом подтаявшего мороженого.

Белая гора следователя Гестапо в компании двоих помощников отошла и удалилась сквозь толпу. Протиснуться через людей с такими габаритами для него было непросто. Друзья и знакомые хлопали его по плечам и спине, однако он почти не обращал на них внимания. Вскоре его пылающие уши пропали из виду и скрылись за дверью.



Глава четвертая. Жизнь — это битва


— Интересный человек, — сказал Майкл, унимая мелкую дрожь после ухода Риттенкретта. — Могу ли я спросить… почему он выбрал белый костюм зимой?

— Такова его натура, — в голосе фройляйн Люкс зазвучала нотка облегчения, словно она была рада избавлению от общества своего знакомца не меньше Майкла. — Он всегда носит белый костюм, вне зависимости от времени года. Он любит, чтобы его называли Снеговиком.

— Снеговиком? Почему?

— Уверена, вы не настолько хотите это знать, — сказала она, и когда Майкл посмотрел ей в глаза, он почувствовал, что это граница, которую не стоит сейчас пересекать. — Вы только что встретились с Акселем, но… должна сказать… вы проявили большую самоуверенность, говоря с ним в таком тоне.

— Зато я заслужил возможность попробовать такой деликатес перед сном, — он поставил торт и мороженное на поднос проходящего мимо официанта.

— Об этом я и говорю, — рука Франциски нашла его ладонь. — У Акселя два лица. И вы никогда не знаете, какое из них сейчас на вас смотрит.

— Мясо, — ответил Майкл.

— Что?

— О, простите, я просто подумал вслух. Я бы хотел немного мяса. Кажется, ресторан еще открыт? Туда можно попасть через вестибюль. Вы обедали?

— Я должна остаться здесь.

Он пристально посмотрел на нее, уловив в ее глазах собственное отражение.

— Нет, — качнул головой он. — Вовсе не должны.

Несмотря на редкие поставки продуктов, повар «Кёниглихе Гартен» расстарался, приготовив превосходные бараньи отбивные. Франциска заказала салат. В чуть более тусклом освещении ресторана она выглядела не менее ошеломляюще прекрасной, чем ранее. Воистину, она была самым красивым и изысканным существом из всех, кого Майкл когда-либо встречал. Он понял, что сейчас должен быть с нею очень осторожным, потому что она могла начать задавать вопросы о его жизни в Дортмунде, о его образовании и так далее, а за его реакцией она будет наблюдать со следовательской пристальностью и искать возможные нестыковки в его рассказе.

Впрочем, о том, женат ли он, она не спросила ни разу. Он тоже не носил кольца, но все-таки… он ведь мог оставить его в своей комнате. Франциска очень кратко расспросила его о военной службе, и это было весьма кстати, потому что, несмотря на хорошо усвоенные подробности мучений 25-й армии под Арденнами, он не хотел слишком вдаваться в детали.

— У вас странный акцент, — вдруг сказала она, когда он потянулся за стаканом воды.

Он продолжил свое движение, ничем не выдав напряжение, и сделал большой глоток.

— Я знала… встречала… людей из Вестфалии раньше. Ваш акцент… звучит как-то иначе.

— Акценты столь же различны, сколь и люди, я полагаю, — ответил он. Не звучал ли его голос слишком сдавленно, когда он это сказал?

— Возможно, — согласилась она, неопределенно поведя плечами.

— Я хочу вас спросить.

И да поможет мне Бог, подумал он. Она сосредоточилась только на нем, как цепкий следователь Гестапо.

— На какой проект в Гестапо может работать журналист и фотограф «Сигнала»?

Она даже не моргнула. В серых глазах вдруг мелькнул фиалковый блик. Ему это показалось, или дело просто в игре света и тени? Так или иначе, взгляд ее оставался спокойным. Она повернула голову, словно собиралась заговорить с кем-то, кто только что вошел в зал — возможно, кто-то из гостей с вечеринки, которому она бы хотела представить своего нового друга майора Хорста Йегера.

Похоже, я протянул свой мост слишком далеко, подумал Майкл. Но на попятную не пошел, а принялся ждать.

— Мы оба солдаты, — заговорила Франциска, и ее взгляд начал перемещаться от собеседника к другим посетителям и обратно. — У вас свое поле битвы, а у меня свое, потому что мы оба любим Германию и Рейх. Что еще может быть важно для нас?

— Жизнь, — сказал он, и это ошеломило его, потому что он понятия не имел, отчего решил сказать именно так.

— Жизнь, — качнула головой она. — Это битва.

Он обглодал мясо до костей и отодвинул тарелку в сторону. Глядя на нее, Майкл чувствовал, как его сердце начинает биться сильнее. Ее глаза были сосредоточены на нем, они разбирали его на куски, и даже, когда он просто сидел молча, эти глаза с интересом изучали его, а острый ум размышлял о том, что он должен сказать дальше.

И вправду, что он должен сказать?

Придумать какую-нибудь пошлую остроту, чтобы заманить ее наверх, в свою кровать, в комнату 214, за что могло бы умереть большинство джентльменов в этом мире? Что до него… он ведь пустая униформа, надетая в качестве маскарадного костюма! Он подумал… и почувствовал в себе страх, что она разглядит саму его суть. Майкл боялся того, что она может подумать о нем, обо всем, через что он прошел — о крови и огне, о муках и скорбях. Он страшился, что она прочтет его душу в момент, когда уверенность его даст трещину. Ему казалось, что для этой женщины, для этого существа, для этого задания, он был недостаточно хорош.

Франциска заговорила, резко сменив тон.

— Я не шлюха, — сказала она. — И мне не жаль тебя. Если твоему отряду завтра утром прикажут идти на восток, или послезавтра, то это твой долг по службе — отправиться воевать. То, что я сказала тебе с самого начала, остается в силе. Я хотела бы сфотографировать тебя для моей статьи. Зачем? Потому что ты очень красивый мужчина и будешь хорошо смотреться на обложке журнала. И, как я уже говорила, я знаю, что у тебя сильное и благородное сердце. Откуда мне это известно? Потому что, несмотря на то, что мы оба сгораем от страсти и хотим подняться в номер, чтобы заняться любовью, я уверена, что ты не возьмешь меня, как животное. Ведь ты не зазываешь меня в кровать сальными намеками, другой бы стал. Я пошла бы с тобой наверх, чтобы после ты был должен мне эти снимки. Но так как ты не животное, я пойду с тобой с удовольствием. Я уже предвкушаю, что ты можешь мне показать. И что будешь думать, когда увидишь всю меня.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

— Я могу превратиться в животное, но сейчас дверь клетки заперта, — только и смог сказать он.

— На то и расчет, — отозвалась Франциска, и улыбнулась, продемонстрировав прекрасные ямочки на щеках.

Она демонстрировала их и там, за закрытой дверью отельного номера, когда ее красное шелковое платье скользнуло на пол с мягким шепотом. Майкл подумал, что в выточенных ложбинках на ее спине можно было бы проводить прекраснейшую чайную церемонию. Налить в них холодной воды, встать на четвереньки и попробовать живительную влагу иссушенным языком, что могло бы приравняться к блаженству путника в пустыне, набредшего на долгожданный оазис.

За окном все еще мелькали оттенки пожарищ, оставшихся после воздушного налета, и сейчас Майклу казалось, что он всем телом ощущает их жар. Впрочем, он не удивился бы, если б выяснил, что этой ночью в его номере гораздо жарче.

Она сказала, что хотела бы оставить маленькую лампу на письменном столе зажженной, чтобы эти часы, которым надлежит быть утерянными во времени, были освещены.

Они стояли друг напротив друга в центре комнаты и восхищенно ласкали друг друга руками. Ее пальцы играли с мышцами его рук, проводили по волосам на груди, по твердому животу и опускались ниже…

Лаская ее, он понимал, что видит перед собой нечто потустороннее, что просто не может принадлежать этому обыденному миру. Взгляд его был голодным, и ему не терпелось попробовать лакомый кусочек. Он перемещал руки по ее телу, как скульптор, согревая гладкий камень перед тем, как поработать над ним. У нее было сильное, подтянутое тело. Сильнее, чем у других женщин, с которыми ему приходилось бывать. Ее груди были не большими и не слишком маленькими, и Майкл чувствовал истинное наслаждение, прикасаясь к твердым соскам пальцами и языком.

Он скользнул руками по ее бокам, чувствуя пульсацию жизни в этом сильном теле — прекраснейшем окаймлении ее таинственной души. Майкл костяшками пальцев провел вниз по ее животу до пупа, и, когда он остановился там, она тихо выдохнула от щекотки. Когда его рука опустилась ниже и задержалась на черном треугольнике волос между упругими бедрами, она едва заметно вздрогнула.

Майкл обхватил затылок Франциски левой рукой и потянул ее к себе, чтобы впиться в ее губы поцелуем, однако она прижала палец к его подбородку, сообщая: у тебя еще нет разрешения на это.

Решив не нарушать ее границ, он не стал настаивать на поцелуе, а мягко поднял ее на руки и опустил на кровать.



Глава пятая. Герр Риттенкретт вызывает


Он хотел войти в нее, соединиться с нею в одно целое, и она желала того же, прижимаясь к нему — влажная от волнения — однако он не собирался торопить момент. Он осторожно проходился по ее прекрасному телу языком, позволяя себе едва ощутимо сжимать ее кожу зубами и тут же отпускать. Он начал это эротическое географическое исследование ее рельефов с горла, которое она открыла ему, доверившись, как и любая сгорающая от страсти женщина. Он не жалел усилий и не пропустил ни один порт захода, а когда его путешествие было почти закончено, она подняла бедра, ухватила его за волосы обеими руками и потянула к себе, призывая вернуться в гавань.

А затем настала ее очередь путешествовать.

Майкл Галлатин встречал много превосходных посетительниц с множеством выдающихся, а порою и совершенно удивительных талантов, но Франциска Люкс запросто могла заполучить ключ от его города… если не от всего его мира! Она брала его глубоко и сильно с намерением слить наслаждение и боль в единую сенсационную симфонию, неведомую ему до сих пор. Она была неумолимо страстной любовницей, умея балансировать на пределе выносливости партнера. Он чувствовал себя с ней так, как мечтал чувствовать себя с каждой женщиной — будто время замерло, и ничто не существовало в мире вне этой комнаты, не было больше никого на земле, лишь две слившиеся в порыве страсти и взмокшие от пота фигуры, чье тяжелое дыхание и сладкие стоны смешивались воедино в акте, доступном лишь богам, потому что он был слишком возвышен для простых людей.

Когда Майкл, наконец, вошел в нее, она приняла его в себя глубоко, обвела вокруг него ноги, и он ощутил ее неумолимый жар. Они двигались вместе на скомканных влажных простынях. Она легко закусила кожу на его шее, и ее дыхание напомнило ему шепот ветра в сосновых ветвях далеко отсюда, в русских лесах. В глазах ее вспыхивали блики, которые он не мог описать, они ослепляли его даже в темноте. Он чувствовал себя так, будто оказался свидетелем взрыва поезда на пустынной трассе. Он почти забыл о себе, почти потерял контроль, внутри него завыл волк, а наружу прорвался лишь стон чистого белого экстаза.

Затем Майкл открыл глаза, чтобы вновь узреть красоту своей любовницы и насладиться ею. Она смотрела на него изумленно, глаза ее сияли, как путеводная звезда для уставшего путника.

Он перевернулся на спину, а она перебралась на него и вновь начала двигаться в удобном ей ритме. О, это была самая страстная женщина в постели, и этот любовный танец будто был рожден вместе с нею. Чувство ритма делало ее свободной и дерзкой, позволяло экспериментировать с музыкой, которую дано было слышать лишь ей одной.

Франциска внезапно вскрикнула и задрожала от экстаза, и Майкл позволил себе сделать то же самое. Оргазм, накативший несколькими сильными волнами, был одновременно сладостным и мучительным, существующим на грани боли и удовольствия. Франциска будто и сама несколько раз была на пороге смерти от наслаждения. Она прижалась к нему в своем возрождении, коснувшись его щекой. Ее приятно пахнувшие черные волосы попали Майклу на лицо, и он с удовольствием вдохнул их аромат.

Они лежали, деля головами одну подушку, и смотрели друг на друга. Ее пальцы водили по его бедрам.

— Что я могу сказать? — игриво спросила она.

— А что бы ты хотела сказать?

— Что-то, что не должна говорить леди.

— Что ж, никто тебя не услышит, кроме меня, а я и без того знаю, что ты леди.

Она облизнула губы.

— Ты меня очень, очень, очень, очень… возбуждаешь.

Это было музыкой для его ушей.

Второй раз они занимались любовью медленнее и мягче. Они оба устали, но хотели довести друг друга до исступления. Около трех часов ночи тела обоих блестели от пота, и они направились в душ. Вода вдруг резко стала ледяной, что вызвало у Франциски бурю смеха и серию крепких немецких ругательств.

— Ох! Время! — воскликнула она, заворачиваясь в полотенце. Ее лицо без макияжа казалось не менее прекрасным, а для Майкла — даже более. Она казалась такой естественной и сияющей, и ее собственный запах перемешивался с запахом сандалового шампуня и мыла. Она поднялась на цыпочки, игриво хохотнула и сбросила полотенце, после чего начала медленно обтираться, позволяя Майклу изучить ее тело снова.

— Ты бы лучше был осторожным, — предупредила она.

— Или что?

Франциска повернулась, прижалась грудью к его груди, обвила его шею руками и посмотрела прямо ему в глаза.

— Если он продолжит стоять, мне придется остаться с тобой на весь день. И тогда ты попадешь в беду.

— Если хочешь продолжения, просто попроси, — он опустил взгляд и невинно улыбнулся. — Э-э… похоже, растущему мальчику требуется завтрак.

— Похоже на то, — проворковала она, коснувшись кончика его носа. — Но тебе надо бы немного поспать, а мне пора идти домой, хотя мне грустно это говорить.

— Грустно говорить, — повторил он, поймав ее палец и игриво обхватил его губами. — Тогда не говори.

Она улыбнулась ему идеальной улыбкой свободы и счастья, но он увидел, что улыбка быстро начала угасать.

— Я действительно не могу остаться. У меня есть работа, и, чтобы делать ее, я должна явиться утром с ясной головой.

— То есть, я для тебя пагубный туман?

— Я серьезно, Хорст. Я хочу остаться и позавтракать с тобой… и, может, даже дважды, но…

— Но герр Риттенкретт вызывает.

— Да. И я хочу, чтобы ты не думал о том, о чем он будет говорить со мной. Тебе этого знать не нужно.

— И теперь это еще больше меня волнует, чем раньше. Это опасно?

Франциска отстранилась от него и сделала шаг назад. Пусть она была совершенно обнажена, казалось, что сейчас на ней сидела прочная броня. Одеваясь, она старалась избегать его взгляда.

Он сидел на кровати и смотрел на нее, все еще не веря в существование столь сказочной женщины. Одно воспоминание об их единении сегодняшней ночью вызывало в нем дрожь. Могу пригласить тебя на обед, чуть не сказал он, но в следующий миг приказал себе не говорить этого. Не просить. Никогда. Ни одну женщину.

Она вдруг посмотрела на него снизу вверх и, полуодетая, усмехнулась.

— У тебя лицо раненого щенка! Тебе нужно хоть несколько часов поспать, тогда почувствуешь себя лучше.

— Я в этом сомневаюсь, но все равно спасибо.

— Конечно же, ты почувствуешь себя лучше. Я на это очень надеюсь, потому что свою встречу я собираюсь провести максимально кратко… скажу герру Риттенкретту то, что он хочет услышать, и смогу посвятить оставшуюся часть дня тому, чтобы продемонстрировать тебе нечто такое, что тебе точно понравится. Ты не поможешь мне застегнуть платье?

Ее слова воодушевили Майкла. Он помог ей с платьем, задержав руки на ее упругих бедрах, по которым дерзко и игриво струилась шелковая ткань.

— Я уже увидел нечто такое, что мне понравилось.

— Мужчины, — хмыкнула она, и ее ягодицы напряглись под его пальцами. — Только посмотри на себя сейчас! Только что казался раненым щенком, а теперь — настоящий волк.

— Да уж, пожалуй, — тихо произнес он, нахмурившись, и пробежался руками вверх по ее телу. — А наш дражайший служитель Гестапо не обидится на твой… как бы это сказать… непрофессиональный подход сегодня?

— Брось. Это просто плановое совещание, не более. Итак, я ответила тебе уже на достаточное количество вопросов, — от этого намека по его коже побежал холодок. — Честно говоря, на сегодня достаточно, — продолжила она тоном, каким учительница обычно ругает нерадивых школьников.

Она закончила одеваться в тишине, накинув на плечи свою норковую шубу, натянув длинные красные кожаные перчатки и взяв свою сумочку. Майкл ей не мешал.

Когда Франциска была готова уходить, он открыл ей дверь, но прежде чем он успел повернуть хрустальную ручку, она положила руку ему на плечо.

— Я всегда профессионал, — произнесла Франциска. — Не только на работе или… на проекте. Но об этом мы поговорим позже, — это было утверждение, с которым не хотелось спорить. Ее лицо смягчилось, голос стал звучать более расслабленно. — Надеюсь, ты успеешь сегодня к половине одиннадцатого в вестибюль, потому что я собираюсь встретиться с тобой там.

— На публике? — хмыкнул он.

Озорной маленький смешок, напоминавший дуновение весеннего ветерка, сорвался с ее губ. Улыбки не появились, но глаза игриво сверкнули.

— Ты, — сказала она. — Удивительно сочетаешь в себе джентльмена и зверя.

То, как она это сказала, ставя его на некий пьедестал перед остальными мужчинами, пришлось ему по вкусу. Она легко оттолкнула его от себя, открыла дверь и вышла в коридор.

Для Майкла оказалось особенно трудным сейчас не выйти в коридор за ней и не проводить ее взглядом до лестницы — так как лифт не работал из-за отсутствия смазочных жидкостей для двигателя.

Некоторое время Майкл пролежал на кровати, но не выдержал долго, потому что запах Франциски преследовал его там. Он направился в ванную комнату, которая тоже была наполнена этим пьянящим ароматом, и плеснул себе в лицо холодной водой. Пожалуй, чтобы теперь сосредоточиться на чем-то ином, кроме Франциски Люкс, нужно было отрезать себе нос и не чувствовать ее запах.

Наживка для любознательной нацистки.

Он вспомнил, как назвал себя и ее в разговоре с Мэллори.

Что ж, она ведь и впрямь была нацисткой.

Он старался удержать ее здесь всеми силами, и все же не смог помешать ей встретиться с Риттенкреттом. Быть может, она и подойдет к этой встрече с меньшим энтузиазмом, но это не означало, что работа не будет выполнена, и очередной член Внутреннего Кольца не окажется в цепких лапах Гестапо. Ее навыки общения, как сказал Риттенкретт. Новые клиенты в списке. Означает ли это, что она общается с подозреваемыми и выведывает у них информацию? То есть, она не может быть шлюхой одного немецкого офицера, ей нужен статус шлюхи всего Третьего Рейха?

Боже мой, подумал он, одернув себя.

Майкл, старина, неужто ты ревнуешь?

Он решил, что не стоит углубляться в эти мысли. Лучше сейчас принять душ. И чем холоднее, тем лучше.



Глава шестая. Почему машины разведчиков не серебряные


Майкл намеревался выйти из отеля «Гранд-Фредерик» несколько раньше намеченного времени и направиться вдоль Кляйстштрассе.

Он был одет в свою безупречную поддельную форму, фуражку, сапоги, серое пальто и черные кожаные перчатки. Утро выдалось холодным, хотя на небе не было ни облачка, а солнце ярко освещало улицы. Ветерок проносился мимо, задевая полы пальто и неся с собой опаленный запах Берлина и терпкий аромат его будущего. На востоке горизонт был окрашен в дымчато-серый и красноватый цвета. Оттуда тянуло выжженным кирпичом, сгоревшей древесиной и вековой пылью, закручивавшейся вихрями в древних подвалах после взрыва упавшей бомбы и обрушения зданий. Правда, Берлин был массивным городом, и в нем оставались десятки больших зданий, но с каждой бомбардировкой они все больше напоминали точечные цели. Со своего места Майкл мог разглядеть Берлинский Зоопарк и одну из трех оборонных серых башен, которая возвышалась над городом, как ножка ядовитого гриба. Своим дизайном такие башни навевали мысль о средневековье, напоминали замки Барбаросса, пригодные для укрытия десяти тысяч гражданских лиц. Они были увенчаны зенитными пушками, как посланники Ада. Тем не менее, чем больше работали пушки, тем усерднее старались бомбардировщики. Город будет взят — это лишь вопрос времени.

Мысли Майкла прервались появлением гладкого серебряного творения «Баварского Моторного Завода». «BMW-328» выскользнул из-за угла в потоке черных безликих автомобилей и остановился с вежливым рычанием перед майором в плаще.

Крыша кабриолета опустилась, и за рулем показалась Франциска Люкс в серой шерстяной шапке и зеленых очках пилота.

— Ах! — воскликнул Майкл, восхищаясь ее автомобилем и пунктуальностью, одновременно одаривая ее самой своей обаятельной улыбкой. — В стиле «Серебряных Стрел»?

— В точку. Садись. Я беру тебя на прогулку.

Как он мог отказаться от такого предложения?

Автомобиль, в родословной которого были победители Гран-При, похоже, предназначался для менее габаритных людей, чем Майкл Галлатин, поэтому внутри оказалось довольно тесно. Однако несмотря на это, он понял, что следует пристегнуть ремень безопасности и зафиксировать себя на сидении еще плотнее, ведь стрелка спидометра показывала верхнюю маркировку в 150 километров в час.

Франциска переключила рычаг на первую передачу, нажала на педаль акселератора, и они понеслись вдоль Кляйстштрассе, как серебряный лебедь через толпу неторопливо переваливавшихся мрачных гусей.

Майкл был рад, что фройляйн Люкс, похоже, к вопросам вождения подходила с привычным ей профессионализмом: даже одежду и аксессуары подбирала под стать случаю — сейчас на ней было специальное пальто и коричневые перчатки для вождения. Она все увеличивала скорость, проходя грань за гранью на спидометре. Майкл вспомнил, что читал в ее досье о любви к гоночным автомобилям и умелом управлении ими.

Франциска вырулила направо, на Моцштрассе, пересекая трамвайные пути и не обращая внимания на крик регулировщика, приказывавшего ей замедлиться. Его свисток взорвался возмущенным писком, что заставило ее лишь пожать плечами и усмехнуться в лицо ветру. Ее нога снова легла на акселератор, и Майкл затаил дыхание, когда они понеслись через шквал велосипедистов на юго-запад.

— Машина твоя? — спросил он. — Или твоего друга?

— Моя, только моя, — ответила она, обгоняя большой, устрашающе важный и неповоротливый седан, над которым развевался нацистский флаг. Через секунду на повороте он остался позади, и «BMW» выскочил на широкий бульвар Хоэнзоллерндамм.

— Я была частью команды Гран-При компании «Мерседес-Бенц» в 39-м, — пояснила она. — Была близка к тому, чтобы получить «Серебряную Стрелу» в личное пользование.

Майкл кивнул. История состояла в том, что в 1934-м году перед гонкой Гран-При в Нюрбургинге конкурирующие «Мерседесы» тестировались с одним килограммом перегрузки, и гоночный управляющий приказал убрать всю белую краску с автомобилей, чтобы избавиться от недопустимого перевеса. На следующий день блестящая серебряная машина выиграла гонку, и так родилась легенда. Между 1934-м и 1939-м годами, все немецкие гоночные автомобили «Мерседес-Бенц» были перекрашены в серебристый и стали называться «Серебряными стрелами».

Франциска и Майкл мчались по городу на огромной скорости. Когда они пересекли пути раскрашенного угольного вагона, послышался возмущенный сигнал, вобравший в себя всю мощь XX-го века.

— Моя студия вон там, — сказала Франциска, указывая на здание с двухскатной крышей справа. Почти через минуту после этого она выехала на проспект и начала соблазнительно-извилистый тур, который на относительно небольшой скорости доставил их по мощеным улицам к месту. Повсюду виделся мутный дым и пыль, витавшая в воздухе. Майкл знал, что Франциска попросту пытается объехать разбомбленные районы.

Но задача казалась невозможной, потому что взорвано было слишком много бомб. Возможно, тысячи… Щебень и скрученный металл в некоторых местах здесь был настолько распространен, что безымянные здания казались призраками. Некоторые из руин напоминали то, что могло бы поместиться в именинный торт Акселя Риттенкретта, только большего размера. Здания прислонялись друг к другу, словно пьяные приятели, их лица были покрыты трещинами, напоминавшими морщины. Вокруг блестело море битого стекла, но Франциска успевала объезжать опасные участки так, чтобы не проколоть шину. Стали видны серьезно разрушенные здания, и их кирпичи могли запросто попасть под колеса. В руинах рыскали стаи голодных собак, искавших, чем поживиться. Теперь судьба оставила псов без хозяев, и им приходилось добывать себе пропитание самостоятельно.

Франциска держалась молчаливо во время дороги по разрушенным районам, Майкл тоже хранил молчание. Он хотел спросить ее, откуда она получает топливо и масло, чтобы управлять гоночным автомобилем в такое тяжелое для страны время, так как по большей части население Берлина сейчас передвигалось на велосипедах, но он решил, что для такого вопроса момент не самый подходящий.

На окраине кластеры зданий проредились. Неожиданно Майкл и Франциска натолкнулись на контрольно-пропускной пункт с опущенными воротами, которые охраняло четверо вооруженных солдат с автоматами. Внутренности Майкла сжались в тугой узел, даже когда солдат отсалютовал ему в ответ. Франциска показала солдатам небольшой буклет с желтым штампом в виде фашистской свастики. На некоторое время солдат ушел с документом — по-видимому, чтобы свериться со специальным разрешением — и Майкл предположил, что вскоре их пропустят. Солдат вернулся, отдал женщине ее буклет, открыл ворота и автомобиль выехал на то, что фюрер с гордостью именовал Райхсаутобаном[15].

Это были четыре полосы белого бетона с широкой травянистой разделительной полосой около пяти метров в ширину. Она протягивалась по всему зимнему коричневому пейзажу, как лыжный след, и Майкл решил, что здесь Франциска может отвести душу и отдаться своей жажде скорости. Насколько он мог видеть — а видеть он мог очень далеко — сегодня весь Райхсаутобан принадлежал ей одной.

Она переключила «BMW» на четвертую передачу, рот ее растянулся в ухмылке, очки чуть съехали на элегантный римский нос. Двигатель взревел, и красная стрелка спидометра быстро поднялась к отметке «150».

— Тебе нравится скорость? — обратилась она к нему, перекрикивая ветер.

— Нравится, — ответил он. — Когда мы ее разовьем?

Она легонько ткнула его в ребра, а он, в свою очередь, прижал фуражку, чтобы та не улетела.

Они вошли в поворот, который — Майкл раньше был уверен — просто нельзя было проходить на такой скорости. Однако на этой прекрасной дороге Франциска демонстрировала удивительные навыки управления рычагом передач, сцеплением и педалью тормоза. Они мчались вперед. Вокруг витали ароматы моторного масла, смазки и горячего металла. Двигатель ревел так, словно приближался Апокалипсис. Майклу казалось, что он находится на самолете или в какой-то дорожной ракете. Зимние деревья по обе стороны дороги размывались и сливались воедино. Теперь «BMW» мчался по прямой, и двигатель ревел еще громче. Взглянув на спидометр Майкл подсчитал, что с такой скоростью к полудню они могут оказаться в Амстердаме.

А ведь это неплохая идея, подумал он, проехать весь путь до британских линий оцепления на машине и сдать Франциску первому же офицеру, которого я встречу; это можно будет назвать самым легким заданием, и реку не придется пересекать снова. Несмотря на весь свой патриотизм, от такого расклада могла выиграть и сама Франциска — она избежит набега разъяренных противников Третьего Рейха, когда те войдут в город.

Майкл задался вопросом, а не держит ли его спутница в бардачке пистолет. А если и так, заряжен ли он? Впрочем, он быстро отмел все эти мысли, потому что понимал, что идея обречена на провал. Даже под дулом пистолета ему не удастся заставить Франциску проехать все стоящие впереди контрольно-пропускные пункты, ведь Гитлер вряд ли позволил бы своим людям сейчас свободно перемещаться по территории союзников.

— Ты молчалив! — закричала женщина после нескольких минут ошеломляющей гонки по ровной дороге.

— Я наслаждаюсь поездкой! — закричал он в ответ, не соврав. Он ожидал, что Франциска вот-вот повернет назад, однако она продолжала ехать вперед. Слишком долго. Он намеревался спросить ее, где она желает с ним отобедать и когда хочет привезти его в свою студию, чтобы сделать фотографии. А после этого, если она захочет…

Его мечтательные мысли о спальне были быстро прерваны блеском металла.

Что-то мелькнуло в небе, примерно в направлении двух часов[16].

Он снова посмотрел на Франциску. Они спускались с небольшой горки, и усаженные деревьями холмы закрывали обзор справа. Затем, когда они повернули левее и начали снова подниматься, в верхней точке подъема показалось два военных самолета, их шум умудрялся перекрикивать неистовый рев двигателя «BMW».

Автомобиль едва не потерял управление, начав вилять из стороны в сторону, но Франциска довольно быстро вернула контроль над ситуацией. Она оглянулась, Майкл тоже. Однако оба они знали, что на их след вышли два самолета «Мустанг Р51», отмеченных американскими звездами.

Сердце Майкла с силой ударило в грудь. Он наклонился к Франциске и постарался сказать наиболее спокойным тоном из всех возможных:

— Думаю, нам лучше убраться с этой…

Дороги, собирался сказать он, однако первый «Мустанг» уже взял курс и настроился на убийство.

Искры огня вырвались из передних кромок обоих крыльев.

Майкл вообразил, что истребители уже охотились сегодня на поезд с боеприпасами и, скорее всего, уже использовали свои ракеты, чтобы сбить локомотив с рельс, но маленький серебряный гоночный автомобиль с двумя нацистами был для них неплохой целью, и Янки просто не могли пролететь мимо.

В следующий миг пули пулемета «Браунинг» прострочили линию по противоположной стороне Райхсаутобана, приближаясь к несшемуся вперед «BMW». Майкл чуть не протянул руку, чтобы ухватиться за руль, но Франциска резко нажала на тормоз. Автомобиль занесло с визгом горящей резины. Она миновала участок пути, на котором могла быть задета очередью или кусками разлетавшегося бетона. Один из камней, выбитых с дороги все же угодил на капот, оставив чудовищно уродливую вмятину и разбив лобовое стекло, пролетев над головами водителя и пассажира, являя собой не менее смертельную угрозу, чем пули.

Беззаботная девочка внутри Франциски окончательно исчезла. Она резко переключилась на пониженную передачу и надавила на газ, после чего «BMW» занесло, и он оставил под собой идеальный овал черного каучука. Второй «Мустанг» пролетел прямо над головами.

— Держись! — крикнула Франциска.

Что он и делал. Мысли о том, чтобы покинуть автомобиль у него не возникало. Казалось, «BMW» потерял несколько драгоценных секунд, однако затем рванул вперед мощным скачком, от которого голова Майкла запрокинулась назад, а челюсти неприятно стукнулись друг о друга. Когда он опустил голову и убедился, что шея работает нормально, он оглянулся через плечо и увидел, как два ангела смерти заходят на очередной круг для новой атаки.

Франциска не оборачивалась. Она просто ехала, уводя свой «BMW» то влево, то вправо, отказываясь становиться легкой мишенью. Берлин и его знаменитые башни, были более чем в десяти километрах. Майкл подумал, что он должен быть доволен таким раскладом и таким усердием союзников, стремившихся отстреливать нацистов средь бела дня на окраине Берлина, но отчего-то сейчас искренне радоваться этому известию у него не выходило.

Еще одна пулевая очередь прочертила пунктирную линию по бетону прямо перед автомобилем, а затем Майкл услышал шипение, и ему показалось, что горячий кусок свинца ужалил его прямо за шею. Справа, за деревьями взорвался гейзер грязи, искры начали вспыхивать вниз по склону. Майкл представлял себе, о чем могут переговариваться пилоты по радио: прямое попадание в кроличью нору!

Франциска уже почти стояла на акселераторе.

Два самолета ревели над головами, накрыв людей своими тенями, затем они снова ушли на новый круг.

Эта мысль уже приходила Майклу в голову — нужно съезжать с дороги прочь, спрятаться за деревьями, однако он понимал, почему Франциска этого не делала. В ситуации, в которой они оказались, скорость была жизнью. Остановка — смертью. Серебряный блеск автомобиля за деревьями не скрыть, особенно зимой, когда нет листвы. Единственный шанс, который у них оставался — если это вообще можно было назвать шансом — это обогнать и пули, и ракеты. У Франциски было лишь одно преимущество: эти истребители использовались, чтобы сбивать поезда, танки или грузовики. Одним словом, их целями были более медленные объекты, а не скоростные «BMW-328».

Чтобы подчеркнуть этот момент, Франциска вдруг вильнула вправо, и они пересекли медиану, оказавшись на двух других полосах. Два ряда пуль «Браунинга» бросились за ними, но слишком поздно, чтобы поймать свою цель, так как в прореженном бетоне взметались снопы каменной пыли, мешавшие обзору. Первый «Мустанг» вновь пролетел над их головами, а второй отлетел назад. Майкл понимал, что пилот готовится к выстрелу. Франциска тоже об этом знала — она ударила по педали тормоза, яростно понизив передачу, и принялась бороться с рулем, чтобы снова уехать в другую сторону. Тепловые волны проносились мимо автомобиля, ударило две ярких вспышки, которые оставили после себя черные кратеры, омрачая любимое шоссе Гитлера. Полетели куски бетона, но «BMW» уже изменил свою траекторию и не попал под удар.

Майкл потерял самолеты из виду. Его стремительно охватывала паника. Он обернулся и увидел, как сразу за ними «Мустанги» сходились бок о бок, как стервятники, и практически планировали в воздухе. Где же, ради Христа, люфтваффе?

«Мустанги» все приближались и снижались…

Оставались считанные секунды перед тем, как пулеметы вновь начнут стрелять, и последние ракеты загорятся. «Мустанги» держались почти крыло к крылу. Майкл почувствовал, что, похоже, американцы готовы были потратить на этот юркий «BMW» все свои боеприпасы. А ведь впереди снова была небольшая горка.

Он ощутил всей кожей, как судорожно Франциска пытается решить, что делать. Сквозь шум ветра они услышали низкий рев «Мустангов» прямо у себя за спиной. Решение было принято, и Майкл увидел, как Франциска хватает ручку переключения передач, чтобы перевести ее вниз. Она собиралась ударить в тормоз и заставить «Мустанги» перестроиться.

Майкл в своей жизни достаточно играл со смертью. Он принял свое собственное решение, поэтому протянул руку и снял шапку Франциски, позволяя ее эбеновым волосам разметаться и протянуться позади нее, подобно знамени. Она посмотрела на него сквозь тонированные зеленоватые очки, поначалу решив, что он совершенно обезумел.

По затылку Майкла побежали мурашки. Время, казалось, замерло, словно на скорости в 150 километров в час можно было его обогнать.

Два «Мустанга» пролетели над головами, все так же, бок о бок. Набрав скорость, они повернули вправо, и Майкл наблюдал, как они быстро скрылись из виду — серебристо-белые, блестящие, стремящиеся на запад. Улетая, они заметно махнули крыльями.

— Все хорошо! — перекричал он ветер, бьющий в лицо через разбитое стекло. — Они улетели!

— Улетели? Откуда ты знаешь? — она превосходно управляла голосом, однако глаза за стеклами защитных очков увлажнились. — И что ты сделал с моей шапкой?

— Я решил, что ни один летчик-истребитель, достойный того, чтобы подняться в небо, — тоном знатока заговорил он. — Не убьет женщину, которая способна управлять гоночным автомобилем. Но для этого им нужно было разглядеть, что ты женщина.

Он подумал, что взмах крыльев был тем же невысказанным сообщением, которое произнес капитан люфтваффе на вечеринке прошлой ночью: удачи.

Так или иначе, в мире еще остались джентльмены.

Удачный день.

В верхней части подъема Франциска понизила передачу, притормозила и сбросила скорость. На расстоянии впереди поднимался дым берлинских разрушений. Франциска остановила «BMW» посреди дороги, и они с Майклом сидели молча, пока успокаивался двигатель, и тик… тик… тикал разгоряченный металл.

Она глубоко вздохнула, обе ее руки крепко сжимали руль. Майкл полез в карман за белым платком, который всегда носил при себе.

— Позволь мне, — сказал он, и сдвинул ее очки на лоб. В глазах женщины стояли слезы пережитого ужаса, но она, безусловно, была сильной и хорошо держалась. Он промокнул ее слезы так нежно, как только мог. Если бы он был обычным человеком, то и сам бы, возможно, проронил слезу. Однако и он сам не обошелся без последствий страха: его рука — обыкновенно такая твердая и уверенная — сейчас едва заметно подрагивала.

— Теперь ты знаешь, — сказал он ей. — Почему машины разведчиков не серебряные.

Она безучастно глядела на него в течение нескольких секунд. А затем огонь волнения ушел из ее глаз, и она рассмеялась так, словно только что испытала самое грандиозное приключение в своей жизни. Смех ее был настолько естественным и душевным, что Майкл, не до конца понимая странный юмор ситуации, рассмеялся вместе с ней.

Что же здесь может быть забавного, размышлял он. Мы сидим на окраине Берлина — я и красивая талантливая нацистка на службе Гестапо, а вокруг витает запах пороха и металла.

Он почувствовал себя немного расстроенным в эту минуту.

Франциска перестала смеяться.

Она наклонилась к нему, взяла шапку, а вторую руку положила ему на затылок. Ее губы едва коснулись его, однако в этом легком поцелуе чувствовалось огромное желание. Она предпочла сохранить это интимное расстояние, и Майкл не попытался нарушить границу. У него не было разрешения на это, и он уважал ее права.

Ее поцелуй был мягким, как голубое майское небо и теплота утреннего солнца. Это была отдаленная музыка, играющая в парке. Это были лодки на озере, в которых плыли молодые люди в своих лучших костюмах и девушки под прекрасными зонтиками. Это был поцелуй, который принадлежал другому миру.

Он ответил на него так же осторожно. Их губы встретились, чтобы произвести какой-то фокус, соприкасаясь едва-едва. И тогда Франциска отстранилась, явно собираясь что-то сказать, но пока не знала, что.

— Ох… — выдохнула она.

— Нам лучше уехать с этой дороги, — предложил ей Майкл. Это предложение он хотел внести еще до воздушного налета. Она колебалась недолго, возможно, считая, что момент неподходящий. Майкл испугался, что не проконтролировал себя: он не осознал, произнес ли эти слова на русском, английском, французском или немецком языке.

Прошло несколько секунд, после чего она, наконец, ответила по-немецки:

— Да, ты прав, — после чего она направила автомобиль в сторону города.



Глава седьмая. Человек, которого я любила, мертв


Повреждения «BMW» оказались не столь серьезными. Кроме разбитого лобового стекла и нескольких вмятин на кузове наличествовало лишь единственное пулевое отверстие в запасном колесе, установленном на кузове с пассажирской стороны. Другая пуля срикошетила от крепления, не повредив автомобиль, поэтому в скором времени можно было снова устраивать гонки.

Гораздо более серьезными оказались повреждения кровати в квартире-студии Франциски на Виттельсбахерштрассе. Складывалось впечатление, что по квартире после обеда пронесся шторм, опрокинувший кровать на бок, словно пораженное торпедой U-Boat грузовое судно, сбросив в море и весь экипаж. Члены этого самого экипажа, будто не заметив шторма, продолжали на полу то, что начали.

Они лежали в груде подушек под окном и наблюдали за тем, как заканчивается дневной снегопад. Франциска ненадолго уснула, положив голову на плечо Майкла, но уже вскоре очнулась от своей сладкой дремоты и с наслаждением потянулась — так, что был слышен мягкий хруст суставов.

— Если ты еще раз доведешь меня до оргазма, — прошептала она ему на ухо. — Тебе придется жить у меня между ног.

— А что? — усмехнулся он. — Тепло, уютно. Прекрасное место, чтобы назвать его домом.

Она игриво хихикнула, подтянулась к нему и начала играть языком с его сосками.

— Ты искушаешь судьбу, — предупредил он. И хотя его основной инструмент еще требовал некоторого отдыха, он все еще мог заставить ее сладостно стонать, кричать и сходить с ума от удовольствия с помощью рук, губ и языка.

Она опустила подбородок ему на грудь и посмотрела на него снизу вверх.

— Ты женат?

Уже через мгновение после того, как прозвучал этот вопрос, она прижала руку ко рту, а ее серые глаза округлились в испуге.

— О, Боже! Боже… я не хотела это спрашивать! Забудь об этом, ладно?

— Ладно, — отозвался Майкл. К тому же, подумал он, может, даже лучше, если она будет думать, что он женат?

— Это был глупый вопрос, — нахмурилась она после недолгой паузы и положила голову ему на плечо. — Глупый и простодушный.

— Разве быть любопытной — простодушно?

— Да, — она снова замолчала на некоторое время, и Майкл не стал нарушать тишину, слушая ее сердцебиение.

На обед они отправились в небольшое кафе после инцидента на Райхсаутобане, а затем Франциска привела его сюда, чтобы сделать фотографии. Примерно через полчаса позирования на фоне нацистского флага, закрепленного на стене, Майклу надоело слушать указания, когда двигаться, а когда замереть — особенно когда Франциска сбросила с себя одежду, но продолжала работать со своей камерой «Ляйка Штандарт», утверждая, что ей нужно еще несколько снимков.

— Когда война закончится, — тихо произнесла Франциска. — Мы поймем, что оно того стоило.

Майкл ничего не сказал в ответ.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Когда мусор неугодных членов общества будет вычищен, тогда Германия, наконец, займет свое законное место. Ты тоже это знаешь.

— Да, — пришлось сказать Майклу, потому что он понимал, что именно этого ответа она от него ждет.

— Я видела несколько эскизов для новых зданий. Берлин будет самым красивым городом в мире! Парки будут величественными. Райхсаутобан соединит собою каждый европейский город. Поезда снова начнут ходить, но они станут еще быстрее, чем раньше. А океанские лайнеры будут толпами возить сюда американских туристов. И скоро все будут передвигаться на своих собственных летающих автомобилях. Вот увидишь!

— Пока что меня интересует то, что будет происходить в ближайшие несколько месяцев.

— О, я тебя понимаю! — она перевернулась, чтобы видеть его лицо в тусклом, приглушенном свете. — Пока ты просто не видишь всей картины, но все же… все же скоро ты станешь ее неотъемлемой частью. Все хорошие немцы станут ее частью. Даже те, кто сражался и умер. Военные мемориалы будут предметом для зависти всего мира. Мы покажем всем, как выстояли против большевиков. Как мы стали прочной стеной, которую они не смогли пробить. Как выиграли битву с англичанами и американцами, которым тоже не хватило сил прорваться, — она кивнула, соглашаясь с собственными мыслями. — Если фюрер предрекает это, так оно и будет.

— Да, — согласился Майкл, уставившись в потолок, по которому шло множество трещин. Это здание внешне казалось незатронутым бомбардировками, однако здесь, внутри, ущерб от дальних взрывов был куда как более ощутимым. Трещины ползли вверх вдоль стен от подвала до чердака, ослабляя структуру, заставляя штукатурку отваливаться миллиметр за миллиметром, а гвозди выпадать из своих пазов.

— Хорст, ты доживешь до того, чтобы увидеть все это, — Франциска положила руку ему на грудь, под которой билось его русско-британское сердце. — Бог не позволит такому человеку, как ты, быть потерянным для будущего. Я вижу это ясно, как собственную душу.

Майкл издал какой-то невнятный звук, который должен был означать согласие, но у него не было окончательной уверенности, что так и было. Она потянулась, лежа на нем, и прислонила ухо к его груди, слушая, как мерно бьется сердце этого благородного зверя.

— Ты видел столько смертей, я знаю, — сказала она. — Я чувствую это в тебе. Думаю, тебе пришлось познать очень много боли, но ты скрываешь ее от мира. Видишь ли, в этом мы с тобой похожи. Мои родители были слишком заняты для меня, слишком заинтересованы в собственных приключениях. Меня воспитывала целая процессия нянь, а потом, когда пришло время, меня стали отправлять в школы-интернаты. А любовь… с нею мне тоже не сильно везло. Человек, которого я любила, мертв. Погиб в аварии, на гонке. Прямо у меня на глазах. А мы ведь собирались пожениться, но… знаешь, такие вещи иногда случаются. Я была совсем юной, — ее голос зазвучал резче, шипящие звуки стали выделяться сильнее, однако она быстро взяла себя в руки. — Я думаю, возможно, часть меня так и осталась там. Прости, — вдруг сказала она. — Я не собиралась так много говорить о себе.

Правая рука Майкла начала ласково проводить по ее густым черным волнистым волосам, опустившись до затылка.

— Не извиняйся, — нежно произнес он. — Мне нравится тебя слушать.

Еще некоторое время она не произносила ни слова. Сумерки все сгущались, сгущались и сгущались за окном.

Когда Франциска заговорила снова, голос ее был тихим и взволнованным.

— Иногда мне кажется… что никто не знает меня настоящую. И вряд ли когда-нибудь узнает. Мне кажется, что никто не слышит музыку так, как я, не видит цвет или не ценит… жизнь. Такой, как она есть, понимаешь? Не ценит каждый свой день. Мне кажется, что я нахожусь в мире теней и не могу понять, где же реальные люди? Может быть, я просто лунатик? Или они все. Потому что если я что и вынесла из смерти Курта, то только одно: ты можешь умереть в любой момент, и к этому следует быть готовым. Это не значит бояться смерти каждую секунду, не значит запираться в комнате и прятаться от мира. О, нет… это нечто совершенно противоположное. Это значит выходить наружу с мужеством и встречаться с тем, чего ты боишься сильнее всего, лицом к лицу. И если ты переживешь день, можешь победно смеяться, потому что ты выиграл у смерти битву за новый день. Вот, как нужно готовиться к смерти. Заключать жизнь в объятья, получать от нее все, что можешь, но не скрываться от нее. Господи, только послушай меня! — она бросила быстрый взгляд на Майкла, а затем снова вернула голову в прежнее положение. Майкл знал, что ей нравится лежать рядом с ним вот так, и, подтверждая его мысли, она потерлась о его плечо, как ластящаяся кошка. — Читаю лекцию о жизни и смерти солдату!

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Майкл.

— Я знала, что поймешь. Знала еще в тот момент, когда ты подошел ко мне на вечеринке Герра Риттенкретта. Ты уже тогда казался мне другим. Я посмотрела на тебя и подумала… Франциска, возможно, это — тот самый мужчина. Ты должна не просто затащить его в постель, но ты должна быть с ним. Почему? Потому что я эгоистичная потаскуха, одевающаяся в шелк и меха, и хочу получить причитающееся мне удовольствие. Но также… и потому что я хотела подарить удовольствие тебе. Я не чувствовала ничего подобного… с тех самых пор, как была совсем юной, — закончила она.

Майкл ответил лишь:

— Это честь для меня.

И он не лгал.

Ее рука скользнула вниз и замерла между его бедрами.

— А теперь, — сказала она. — Я собираюсь подняться и достать из ящика бумажную мишень и закрепить ее на полу на занимательном расстоянии. И когда я сделаю тебе лучший в твоей жизни минет, ты думать забудешь о том, что ты устал. И я хочу, чтобы ты отплатил мне и выстрелил прямо в яблочко. Понимаешь, о чем я?

Мэллори всегда называл его хорошим стрелком, но в таком смысле похвалу своего начальника Майклу никогда не доводилось проверять.

— О, да, — ответил он. — Еще как понимаю.

В этом конкурсе по стрельбе ему удалось не проиграть.

Когда вечер подошел к концу, и они снова принимали вместе душ, она отметила, как быстро растет его борода и спросила, какой бритвой он пользуется. Он сказал, что у него французская «Триер-Иззард», и на лице Франциски появилась гримаса ужаса. Она заявила, что такое прекрасное лицо может доверять только немецкой стали.

Он воспользовался ее бритвой, а после сел на край ванной, наблюдая за тем, как она бреет свои великолепные ноги.

— Тебе нравится мой куст? — усмехнулась она, и на ее щеках появились изумительные ямочки. — Мне кажется, он слегка разросся.

Он в ответ лишь опустил глаза в пол и покачал головой, а Франциска от души засмеялась, обнаружив, что столь дерзкий в постели Хорст Йегер может вдруг оказаться таким застенчивым. А Майкл подумал, что хочет заключить эту женщину в объятия и сжать так крепко, чтобы она слилась с ним в единое целое и, словно Ева, вернулась в ребро.

— Поужинаем? — спросил он ее, как только вернул самообладание. — Где-нибудь с музыкой?

Она вдруг нахмурилась.

— Ох… у меня назначена встреча сегодня. И я не смогу ее отложить. На самом деле, я уже сейчас должна позвонить Герру Риттенкретту, он ждет моего звонка, — не сочтя необходимым заворачиваться в полотенце, она проследовала к телефону в другой комнате.

Майкл не хотел разыгрывать следующую карту в колоде, но пришло время выложить на стол джокера под названием «Восточный Фронт». Он как можно естественнее печально вздохнул, когда она взяла трубку.

— Сожалею, что мы не можем проводить вместе все время, — сказал он. — Все оставшееся время, я имею в виду.

Она приложила трубку к уху и начала набирать номер.

— Если завтра я получу приказ, — продолжил он. — То у меня может не быть шанса увидеть тебя снова.

Осторожно, подумал он, она не должна учуять запах лжи.

— Франциска Люкс — Герру Риттенкретту, — произнесла женщина, обращаясь к кому-то на том конце провода.

— Итак, — улыбнулся Майкл. — У тебя есть предложения насчет того, где будет лучше поужинать? В компании или без…

Она бросила на него взгляд через плечо, и от одного этого взгляда можно было нанести бумажной мишени еще один выстрел.

— Привет, Аксель — проговорила она в трубку. — Я хотела, чтобы ты знал, — некоторое время она помолчала, пристально глядя на Майкла. — Я не очень хорошо чувствую себя сегодня, — продолжила она. — Придется отложить наши планы. Что? Мое состояние? Горло немного болит. Думаю, завтра уже буду чувствовать себя лучше. Да, определенно завтра мне уже станет лучше. Я обязательно приму меры. Да, знаю, — она сделала паузу, слушая Снеговика Гестапо. — Да, верно, майор Йегер здесь. Я получу его фотографии во второй половине дня. Знаю, что уже вечер, спасибо, — она быстро кивнула, словно Риттенкретт мог видеть ее. — Об этом я тоже помню, — ответила она. Затем добавила после паузы. — Я передам ему твои пожелания и позвоню тебе завтра.

Франциска вернула трубку на место.

Глаза ее глядели немного холодно.

— Разумеется, он знает, что я вру. И второй раз я не смогу ему солгать, — она несколько секунд изучала свои ногти, а затем подняла взгляд на Майкла, и глаза ее потеплели. — Так или иначе, я свободна для ужина. И я знаю место с отличной музыкой.

— И танцами? — заговорщицки улыбнулся он.

— Я втанцую тебя в землю, — пообещала она.

— Еще посмотрим, — он понадеялся, что втанцевать в землю и свести в могилу — это не одно и тоже. Ни для него, ни для нее. Снеговик мог запросто похолодеть еще сильнее, учитывая, что какой-то выскочка-майор нарушил планы Гестапо. Аксель Риттенкретт был человеком, вставать на пути которого было вредно для здоровья.

Однако сейчас… вокруг кипело слишком много жизни, которую необходимо было прожить.



Глава восьмая. Особая волчья яма


В течение следующих нескольких дней над городом ночами завывали сирены воздушной тревоги, бомбы падали на Берлин, а эшелоны поездов везли мясо, чтобы накормить русских врагов немецкой армии. Тем временем, пока высокие политики старались удовлетворить свои нечеловеческие аппетиты, майор с осторожными зелеными глазами и фотожурналистка с интересной репутацией были замечены в нескольких ресторанах, в кино и в некоторых ночных клубах, чьи стекла не были заменены на доски, так как эти заведения не пострадали в бомбежках.

Развлекаясь и наслаждаясь, Майкл невольно задумывался, что для человека, который считает, что его никто не знает, Франциска была окружена целой армией знакомцев. За обедом или ужином к ним обязательно подходили, как минимум, два или три раза. Разумеется, Франциска представляла своего спутника своим приятелям — большинство из этих людей были гражданскими лицами — а Майкл вежливо слушал комментарии по поводу будущей победы Германии в войне, после чего «весь мир уплатит свои долги», однако сложнее всего было скрыть скуку. Даже Франциска, которая могла без остановки петь о грядущей славе Третьего Рейха, начинала скучать уже через минуту после того, как все эти переполненные бравадами в своих сердцах старые знакомцы заводили заезженный лейтмотив. Майкл не преминул заметить, что некоторые мужчины с кольцами на пальцах влекли за собой своих мумифицированных жен, которые вовсе не обращали внимания на то, с каким рвением их супруги пытаются разглядеть, что находится под платьем Франциски, и жадно, забыв о всяких манерах, поглощали ее глазами. При этом Майкл не сомневался, что некоторым из них уже доводилось изучать географию тела его спутницы, при этом каждый второй мужчина не скрывал своего намерения когда-либо снова пуститься в это путешествие. Однако Франциска нещадно разбивала их горячие надежды одним только взглядом, всем своим видом показывая: ваш счастливый день уже прошел.

Но гражданские лица беспокоили Майкла куда меньше офицеров, которые иногда предпринимали более настойчивые попытки сразить Франциску своим обаянием, не считаясь с суровой реальностью, к примеру, в виде отсутствовавшей после боевых действий конечности. Нет, они натягивали на лица глазированные улыбки киноактеров, однако в их случае складывалось впечатление, что они плохо выучили роли. Эти люди избегали подробных разговоров о войне, движении войск и танков и так далее — всего, в чем Майкл был хорошо подготовлен — вместо того они задавали ему вопросы, от которых приходилось уходить как можно искуснее. К примеру, знал ли он полковника дер фон Глокшпиля или майора Хамминибуса. Они называли ему разные имена, большинство из которых звучали для Майкла, как брошенный в лицо жирный и промасленный кусок свинины. Он почти всегда говорил, что имя ему знакомо, но самого человека ему встречать не доводилось. Он знал имя собственного предполагаемого дивизионного командира Бурмайстера, поэтому на этой ошибке попасться не мог.

Офицеры при прощании всегда говорили, что им было очень приятно познакомиться, желали удачи в предстоявших военных кампаниях, и восклицали нечто, вроде: «Пусть Господь защитит Германию!» и в конце обязательно добавляли: «Хайль Гитлер!».

Затем, когда зеленоглазый майор и фотожурналистка сидели за столом, и пламя внутри кого-то из них начинало вновь загораться, Франциска могла игриво поводить ногой по его голени, либо он клал ей руку на ногу и чуть приподнимал юбку, двигаясь рукой вверх по бедру. Он знал, что ей нравилось чувствовать себя хозяйкой положения во всем, однако лишь с ним она глазами задавала вопрос: ты готов?

Они всегда были готовы.

Он не знал точно, что она делает для Гестапо, каким образом собирает информацию. Не знал, просто ли она соблазняет нужных людей или фотографирует прибывающих и отъезжающих подозреваемых членов Внутреннего Кольца… или делает и то, и другое? Он не думал, что она проводит исключительно гражданское расследование — слишком талантлива была Франциска Люкс, чтобы ее задание оказалось столь простым. Он понимал также, что любой мужчина, пробыв в ней буквально несколько минут, мог отбросить всякую осторожность вплоть до инстинкта самосохранения, и проронить несколько смертельно опасных слов во время непринужденного разговора, а Франциска никогда не переставала быть бдительной, посему могла уловить даже самую незначительную деталь. Она умела выводить на нужный разговор, отточив это мастерство своей журналистской практикой. О, это делало ее чертовски ценным сотрудником. Если бы среди членов Внутреннего Кольца были только офисные клерки, военные помощники, канцелярские работники и ученые (которых запросто можно было бы назвать блестящими, если б они не забывали обувать на работу одинаковые ботинки), то работа Франциски могла быть окончена, даже не начавшись — такие люди разоткровенничались бы с ней, едва зайди она в комнату.

Однажды вечером в середине недели, прежде чем отправиться на ночную вечеринку в «Сигнал», Франциска пригласила Майкла на ужин в один из очень немногих прекрасных ресторанов, который все еще работал, и они сидели перед окном, глядя на освещенный парк. Им только что принесли заказ, когда зазвучала воздушная тревога, и остальные посетители начали спешно спускаться в убежище.

— Нет, — остановила Франциска Майкла, когда тот начал вставать. Она была прекрасна сегодня в своем темно-синем платье с нитью жемчуга на шее. Ее рука мягко и одновременно требовательно обхватила его за запястье. — Мы будем в порядке.

Затем она приступила к своему ужину и сделала глоток вина, и, хотя управляющий подошел к ним, умоляя покинуть зал и спуститься в убежище со всеми остальными, она лишь с усмешкой покачала головой, после чего их, наконец, оставили в ресторане вдвоем.

Зенитные пушки открыли стрельбу, и этот звук напоминал то, как измученные летучие мыши врезаются со всей силы в подушки. Майкл услышал отдаленные взрывы бомб. Через окно он разглядел сине-белые вспышки, похожие на молнии, а затем в отдалении взметнулось пламя.

Франциска посмотрела на Майкла через стол. Он вдруг понял, что потерял аппетит, поэтому поднял бокал и сказал:

— Ура![17]

— Ура! — ответила она с нескрываемым удовольствием, и они выпили.

Бомба упала ближе. Майкл почувствовал вибрацию в полу, разноцветные фонари на потолке задрожали. Пальцы Франциски сцепились с его, и она тихо произнесла.

— Я в безопасности с тобой. А ты в безопасности со мной. Пока мы вместе… ничто не может причинить нам вред.

— Рад, что ты так думаешь.

Она покачала головой.

— Я не просто думаю, я знаю это.

Он кивнул, но про себя задался вопросом: интересно, знают ли об этом бомбы? Одна из них упала очень близко — возможно, через улицу или две за пределами парка. Рюмки и тарелки с золотыми кромками подпрыгнули на столе. Упавшее дерево поскребло по стеклу, словно когтями.

Франциска лишь улыбнулась. Майкл смотрел на нее, и ему отчего-то казалось, будто он никогда не видел ее прежде.

На вечеринке по случаю дня рождения Снеговика он сказал, что не боится. На деле это оказалось не совсем правдой: он не боялся лишь потому, что был хорошо подготовлен, поэтому страха у него не было, но опасения… опасения оставались, поэтому он старался соблюдать максимальную осторожность. И у него не выходило делать это, глядя на улыбавшуюся женщину, сидевшую перед ним. Женщину, чьи пальцы сейчас переплетались с его.

У него был выбор после миссии, включавшей в себя день-Д и вторжение Стального Кулака в Нормандию. Чесна ван Дорн предлагала ему отправиться в Голливуд вместе с ней. Про себя он взвесил это приглашение и рассмотрел все «за» и «против», поняв, что это значило пропасть где-нибудь в Канадской глуши, купить охотничью хижину вдалеке от людей и схорониться там, возможно, до конца своих дней.

Он решил, что не станет так поступать, и остался там, где был — в своем доме в Уэльсе. Навязал себе уже навязанное, как сказали бы британцы. И теперь он знал, что совершил ошибку. Ему нужно было уехать из Уэльса. Уехать и направиться туда, где его никто не стал бы искать. Где имя Майкла Галлатина было бы лишь пустым звуком. Он совершил ошибку, и вот теперь он здесь, в Берлине… сжимает руку Франциски Люкс.

Кем бы он ни был, он понимал, что был неполным. Ни одну его суть нельзя было назвать цельной. Он не смог бы жить в переполненном городе Голливуда, не сумел бы жить и в трехстах милях от ближайшего человеческого существа. Казалось, он лишь сейчас осознал, что нуждается в человеческом объятии ничуть не меньше, чем любой другой. И более того… (он считал это своим падением) ему хотелось человеческого тепла и в своем сердце.

Она была нацисткой и смотрела на мир, как нацистка. Между ними, по сути, был только секс. Глубокие и голодные поцелуи, укусы, крики страсти, движение бедер, экстаз плоти. О, да, в сексе этой женщине не было равных, но…

Следующая бомба упала еще ближе, и рука Франциски сжалась чуть сильнее, однако выражение ее лица не изменилось. Майкл боялся эту женщину, потому что она была той самой рекой, которая могла не дать ему пересечь себя, чтобы вернуться домой.

Передвигаясь медленно, дюйм за дюймом, он начал поворачиваться к ней на стуле. Она сказала бы, что не нуждается в защите, поэтому он не спрашивал. Он повернулся так, чтобы сидеть прямо напротив нее, повернувшись спиной к той картине, которую писал снаружи Бог Войны, и от его холста летели острые осколки.

Франциска продолжила беседу, которую они вели до того, как заголосили сирены — о проспектах для немецкого Гран-При, которые будут восстановлены после войны, и о ее намерении стать частью новой команды. Она знала устройство машины и снаружи, и изнутри, разбиралась в различных характеристиках двигателей, в тормозных системах, шинах и во всем остальном. Майклу было комфортно в этой беседе, ибо в ней он мог больше слушать, чем говорить, поэтому был избавлен от риска совершить глупую и грубую ошибку, хотя Франциска и предпринимала попытки поговорить с ним о его детстве и семье. Если бы она знала правду, подумал он, о том, что я с самого начала рассказываю ей только ложь, которую мне продиктовали в Англии…

Тогда не было бы никаких вопросов о его браке, о военном опыте. Не было бы вопросов с частотой раз в день о том, не поступил ли еще новый приказ отправляться на Восточный Фронт.

Примерно через полторы минуты бомба, которая — боялся Майкл — могла прекратить существование и его, и Франциски, упала в дальнем конце парка. В то же мгновение, когда они услышали свист падения и звук взрыва, раздался еще один громкий шум, напоминавший выстрел из пистолета. Майкл вздрогнул. Пол задрожал и затрещал, в воздухе взметнулась кирпичная пыль, а все фонари в ресторане угрожающе качнулись из стороны в сторону. Майкл повернулся на стуле и увидел первые трещины, которые прошли через окно по диагонали. Дальше он увидел, как гаснут фонари парка, а вдалеке пылает ярко-оранжевым пламенем загоревшееся здание, на которое упала бомба.

На востоке раздался новый взрыв — возможно, даже несколько, смешавшихся в один вихревой рев.

Затем снова были скрипы, хлопки и треск потерпевшего здания, осевшего чуть глубже в своем фундаменте. Воздушный налет, сирена тревоги и выстрелы зенитных пушек продолжались. Вскоре послышались сирены скорой помощи и пожарных машин. Выстрелы прекратились, и воздушная тревога замерла на середине своего заунывно-тревожного стона.

— Когда-нибудь я хотела бы заняться парусным спортом, — сказала Франциска, когда управляющий и перепуганные посетители начали выходить из убежища. — В открытом море. По крайней мере, мне хочется попробовать. Как это звучит?

— Мокро, — ответил он. Примерно так же он мог описать сейчас состояние кожи на своем затылке. — Но с тобой я не рискнул бы пропустить такое приключение.

— За наше влажное приключение! — воскликнула она, поднимая свой бокал для нового тоста. — Когда-нибудь это случится. Ура!

Вечеринка журналистов «Сигнала» и его важных покровителей проводилась в частном особняке на Грабертштрассе. Место, как счел Майкл, выглядело так, будто архитектор в детстве слишком любил антураж пряничного домика лесной ведьмы, поэтому стены своих проектов превращал в подобие белой глазури, не стесняясь добавлять ее всюду: на дымовые трубы и башенки, которые словно были посыпаны корицей. По пути туда на «BMW» с открытым верхом сквозь зимнюю ночь Франциска рассказала Майклу кратко о тех, кто будет присутствовать на этом мероприятии: барон фон Поймал-Хлопок и его четвертая жена — долговязая шестнадцатилетняя Девушка-Паук, ловелас Зигги, который испробовал зигзаги по всем направлениям, герцогиня Ничего-не-Стоящая и так далее, плюс всякие телоспасатели и рукодержатели[18] для всей этой братии (или кого там еще они решили с собой протащить ради бесплатного шампанского и легких закусок, вроде сосисок в тесте с кунжутом).

Сам вечер был ужасным, но шампанское лилось рекой и оказалось вполне сносным на вкус. Ансамбль камерной музыки тоже был не так уж плох. Груда бревен в огромном камине поддерживала нужное тепло, а люстры весело сверкали, создавая нужное настроение.

Майклу и Франциске пришлось разделиться вскоре после прибытия: ее украл седовласый мужчина — кто, Хлопок? — уведя ее через плотную толпу, желая поговорить с ней о ночном воздушном налете. Внезапно Майкла окружили четыре девушки, три из которых даже могли считаться весьма привлекательными, но у четвертой, к сожалению, была отторгающая кроличья улыбка, которая, впрочем, не мешала ей активно участвовать в беседе и изучать его железный крест. Они смеялись, держась на удивление близко друг к другу, как раскрашенные вагоны феерического товарного состава. Майкл изо всех сил пытался быть обаятельным, но каждая попытка давалась ему с большим трудом. И дело было даже не в том, что эти четыре девушки были не совсем в его вкусе. На деле… он понимал, насколько отличается от них всех Франциска, и осознал, что взглядом ищет ее. Он буквально чувствовал ее среди всех этих накаченных шампанским грустных людей-теней. Он хотел увидеть хотя бы блеск ее волос или игривое оголенное плечо, пока не сомкнулась толпа и не украла ее у него. Но и тогда Майкл понимал, что будет чувствовать, в каком направлении она движется. Он смеялся и разговаривал с дамами, но подспудно продолжал следить за тем, где находится Франциска. Между ними будто была протянута нить, способная преодолеть любое расстояние и не разорваться. По ней они могли снова найти друг друга.

Дамы продолжали болтать. Затем сквозь толпу он увидел, что Франциска стоит среди группы нескольких людей в униформе с бокалом шампанского в руке. Все военные были разного возраста, а она стояла в центре их компании, спокойно попивала шампанское и слушала их так, словно множество ловеласов нахваливало ей свой пах, а ей предстояло выбирать лучшего по техническим характеристикам.

Он не ожидал мысли, которая пришла ему в голову:

Это моя женщина.

И — словно она услышала эту мысль через всю комнату, сквозь говорящих наперебой собеседников — Франциска посмотрела на него, ловя блики огня очага в его взгляде, и коротко подмигнула ему правым глазом.

Моя женщина, подумал Майкл снова.

В следующий момент ему пришлось отвернуться, прошагать мимо хихикавших девушек, мимо массивного камина и гобелена с изображением немецкого рыцаря на белом коне, мимо людей, которых он не знал и никогда не захотел бы узнавать, просто идти как можно дальше. Потому что он чувствовал, что угодил в ловушку. И в этой особой волчьей яме уже были расставлены шипы. Это было неправильно, ужасно неправильно…

Он остановился, чтобы резко схватить новый бокал шампанского с подноса проходившего мимо официанта. Как только он сделал глоток, он тут же уловил запах сигар и кожаного седла, а затем рука в белоснежном костюме схватила его за плечо, и Майкл повернулся к снежной глыбе краснолицего человека, который левой рукой держал Франциску, словно та была невовремя раскрывшимся чемоданом, полным важного багажа.

Позади Акселя Риттенкретта стояли его «бандит» и «бухгалтер» в своих темных идентичных костюмах.

— Майор Йегер, — сказал Риттенкретт, слегка склонив свою горную вершину. — Франциска хочет пожелать вам спокойной ночи, и мы можем вызвать для вас такси, прежде чем уйдем. Вас это устроит?

Майкл прочитал выражение лица Франциски: в нем было куда больше, чем боль от мощной стискивающей ее ладони.

— Уберите от нее руку, — строго приказал Майкл.

Бледно-голубые глаза Риттенкретта казались мертвыми. Ледяными.

— Все в порядке, Хорст, — ответила Франциска, слегка нахмурив брови. — Я просто должна…

— Уберите. Руку, — повторил Майкл, глядя в мертвые глаза. — От нее.

Он почувствовал, как по его телу — рукам, ногам и спине — словно пробегают муравьи. Опасный сигнал грядущего превращения.

— Или что, сэр? — лицо Риттенкретта приблизилось к нему, словно опасная алая дубинка. — Что вы осмелитесь сделать, если я не уберу руку?

Майкл, не теряя времени, решил ответить.

Он вылил остаток своего шампанского прямо на пылающее лицо и белоснежный пиджак, и от жидкости, которая заструилась по белоснежному костюму и по красной коже, он почти ожидал услышать шипение.



Глава девятая. Идеальная упаковка


Свидетели развернувшейся драмы замерли, превратившись в соляные столбы, однако при этом в зале продолжался шум разговоров, все еще звучали протяжные голоса скрипки и виолончели, ансамбль продолжал играть. Бухгалтер Зигмунд выглядел, как и в прошлый раз, озабоченно и озирался вокруг, будто искал блокнот, чтобы записать детали этого зверства. Бандит Росс подошел к Майклу с явно недобрым намерением, его руки в черных кожаных перчатках были сжаты в кулаки.

— Росс, стой спокойно! — рявкнул на него Снеговик, чье лицо блестело. Он выпустил руку Франциски, чтобы вытащить из кармана своего пиджака красный платок. Росс остановился. — Всех призываю к спокойствию, — сказал Риттенкретт, не обращаясь толком ни к кому конкретному. Он вытер лицо и недовольно крякнул, когда шампанское потекло вниз по его белоснежному костюму.

Майкл почувствовал, что Франциска беззвучно призывает его посмотреть на нее, желая передать некое сообщение, но он не выполнил этот немой указ. Он стоял прямо, руки его были расслаблены и готовы к чему бы то ни было.

— Непорядок, — пробормотал Снеговик. Его взгляд обратился к Майклу, но в его взгляде не было той ярости, которую подставной майор Йегер ожидал там увидеть. — Майор, я могу сделать вывод, что вы либо сошли с ума, либо по уши влюблены. Так в чем же причина вашего поведения?

— В том, что я не хотел наблюдать, как женщину запугивают и тащат куда-то против воли.

— Тащат? Запугивают? Вы решили так, потому что я вел ее к двери? А вы уверены, что знаете о женщинах так много, как вам кажется? Кстати, вы женаты?

— Нет, — был ответ. Насколько он мог судить, от Франциски не последовало никакой реакции на это слово.

— А были когда-нибудь? Дети есть?

Майкл вспомнил о своей жизни в белом дворце, в стае Виктора, но сейчас это казалось таким далеким, словно было и вовсе в другой жизни, поэтому он сохранил молчание.

— Нам нужно поговорить, майор. О важности обязанностей. Я предлагаю нам сейчас отыскать какую-нибудь тихую комнату. Слушайте! — Риттенкретт обратился к зевакам, многие из которых, надо полагать, знали о его положении в Гестапо и искренне сожалели, что оказались свидетелями этого события. — Заявляю, что это было досадное недоразумение, но все в порядке. Поверьте мне, — последнее он добавил для особенно напряженных и недоверчивых свидетелей.

Майкл, Франциска, Риттенкретт и двое помощников прошли через дверь и двинулись вдоль по коридору. Риттенкретт вел всех в комнату с плиткой шахматной расцветки и с несколькими мягкими стульями, расположенными полукругом вокруг огромного камина, который, правда, не растопили. На высоком потолке висела крупная люстра с декоративными светильниками, выполненными в форме факелов, которыми запросто могла вооружиться деревенская толпа, идущая линчевать ведьму.

Риттенкретт запер дверь изнутри. Здесь шум вечеринки был совершенно неслышен. Тишина нарушалась лишь тиканьем дедушкиных часов в углу.

Росс замер у двери. Зигмунд беспокойно расхаживал по комнате, возможно, прикидывая в голове стоимость каждого находившегося здесь предмета обихода. Риттенкретт складывал свой носовой платок на все меньшие и меньшие квадраты.

— Я предполагаю, — начал он, заглушая своим голосом тиканье часов, — Что ты вытрахал ей все мозги. Должно быть, так и есть, потому что за последнее время она страшно поглупела. Она должна была встретиться со мной в этот вечер ровно в шесть-тридцать в штаб-квартире, но где она была? С тобой, я угадал? Во второй половине дня она пропустила еще одну важную встречу. Ты знаешь, почему? Потому что она позвонила моему секретарю и сообщила, что ей нужно было отлучиться по магазинам.

— Я сожалею, что не явилась лично, — заговорила Франциска, и голос ее был твердым и ясным, а сожаления в нем не было ни на йоту. — Но я отправила тебе все мои заметки, Аксель.

— О, да, твои заметки. Твои журналистские впечатления. Конечно. Те самые, — Риттенкретт опустил руку в карман и извлек оттуда пачку сигарилл «Крентер Индианер» со стилизованным рисунком американского индейского вождя на упаковке. Он закурил одну и тут же выдохнул несколько дымовых колец. — Майор, у тебя есть какие-нибудь догадки насчет того, что фройляйн Люкс делает для Гестапо? Или, мне лучше спросить, знаешь ли ты, что она делает для поимки предателей, которые, к сожалению, подобрались слишком близко к нашему дому?

— Нет.

— Хорошо, потому что это не твоя забота. У тебя есть свое поле боя на этой войне, где ты должен сражаться. Я, полагаю, что этим ты и занимаешься. Когда тебя снова отправляют на фронт?

— Это может случиться в любой день, — осторожно произнес Майкл, понимая, что вступает на опасную почву. Ему вовсе не хотелось, чтобы Снеговик устраивал ему допрос с пристрастием. — Я готов отправиться хоть сегодня вечером, если это будет необходимо.

— В самом деле? — Риттенкретт выпустил в его сторону очередное дымовое кольцо, которое подлетело к его голове призрачной петлей и разорвалось лишь в последнюю секунду. Он позволил своему вопросу повиснуть в воздухе и принялся мерить шагами комнату. Его белые ботинки гулко стучали по полированному полу. — Видишь ли, майор, — Риттенкретт резко замер с сигариллой в зубах. — Проблема исключительно в том, что Франциска пренебрегает некоторыми своими обязанностями, чтобы проводить с тобой время. Меня не волнует то, что ты ее трахаешь. Я сам ее трахал. Если хочешь знать, у нее целый шкаф трофеев: всяких любовных писем и подарков от мужчин, которые ее трахали. Думаю, среди этих трофеев можно даже найти отличительные знаки бойскаутов, если хорошо поискать. Я хочу сказать, что именно это она и делает, именно этим она знаменита. Уверен, ты уже прекрасно знаешь, насколько она талантлива. Либо так, либо у тебя там, — он небрежно кивнул на причинное место Майкла. — Все атрофировалось.

Майкл, впрочем, был бы не удивлен, если б у него после столь бурных ночей и впрямь все атрофировалось.

— Она — идеальная упаковка, — продолжал Риттенкретт, выпуская дымовые кольца. — Впрочем, как фотограф она тоже не так уж плоха. Работая в «Сигнале», она может пройти в любую дверь, в какую только захочет, что делает ее еще более ценным сотрудником, — его взгляд обратился к Франциске. — Но мне совершенно не нравится, что ты посылаешь мне записки так, будто я не достоин твоего внимания или у тебя нет времени поприсутствовать на встрече со мной лично. Ты взяла на себя большую ответственность, милочка, и я ожидаю, что ты выполнишь свои обязанности. Ты ведь понимаешь, что за льготы, которые я тебе даю, нужно платить.

— Не припоминаю никаких особых льгот с твоей стороны, — холодно отозвалась она.

Риттенкретт замер посреди комнаты и замолчал, продолжая курить свою сигариллу. Его выражение лица явно давало понять: тон Франциски ему не понравился. Но затем он пожал своими массивными плечами:

— Давайте забудем о том, что произошло и сосредоточимся на нашей работе. Хорошо? Отлично. Итак, причина, по которой я сегодня пришел сюда, заключается в том, чтобы сказать следующее: с нашим списком клиентов происходит нечто странное. Они… скажем так… освобождают помещение. Поэтому нам необходимо работать быстрее. И, кстати сказать, ты не забыла о своем приеме? — он сверился со своими наручными часами. — Осталось меньше часа.

— Там не так уж много дел, — ответила Франциска, и Майкл напустил на себя недоуменный вид, одновременно изображая любопытство.

— Но они там есть, — давящим тоном настоял Снеговик, выпустив облако дыма в воздух. — Ты сама так сказала, и я жду, что ты будешь работать с прежней отдачей, — он натянул на лицо неприятную, скользкую улыбку. — Как видишь, майор, дела, которые мы ведем, не терпят отлагательств ни днем, ни ночью. О, ну не надо так мрачно смотреть! Я тебе вот, что скажу, — он подошел к Майклу, стуча по полу каблуками белоснежных ботинок, и замер в нескольких шагах от него. — Мы с тобой прокатимся. Недалеко от твоей гостиницы есть отличный бордель с целой армией сладких молоденьких девиц. Некоторые из них цыганки, если ты предпочитаешь потемнее. Очень талантливые, надо признать. Так что, если надеешься сегодня вечером загнать свой стручок в уютную норку, то точно не разочаруешься.

Майкл уставился в пол в пространство между собой и носками белых ботинок.

— Мне достаточно будет просто вернуться в гостиницу, если это часть вашего предложения.

— О, разумеется. А Франциске уже пора. Иди, дорогая. Хватит расстраивать меня.

Женщина, ни сказав в ответ ни слова, покинула помещение.

… Они ехали в длинном черном «Мерседесе», над фарами которого были установлены нацистские знаки. Зигмунд сидел за рулем, Майклу досталось сидение спереди, а Росс и Риттенкретт ехали сзади. Голова Майкла была чуть затуманена. Он открыл окно, насколько это было возможно, и подставил лицо холоду. В свете фонарей кружились редкие снежинки. Или же это был пепел?..

Риттенкретт пожелал ему спокойной ночи перед входом в гостиницу.

— Ты ведь понимаешь, — добавил он, прежде чем Майкл покинул автомобиль. — Ценность работы, которую делает Франциска?

— Я не сомневаюсь, что ценность ее велика.

— О, да. Поэтому я настоятельно рекомендую тебе, майор, не пытаться увидеться с ней снова. Это действительно мешает ее ценной работе. Ты это понимаешь? Справишься с этим? — он продолжил, не дождавшись ответа, и на этот раз его голос был острым, как лезвие бритвы. — Ты ворвался на мой день рождения, выставил меня в неудобном свете перед множеством людей, задурил голову Франциске и отвлек ее от ее обязанностей. Поэтому предупреждаю: если я узнаю, что ты снова мешаешься у меня под ногами, я забуду, насколько ты хороший солдат и какую службу сослужил для Рейха — я проведу тебя через дверь, через которую тебе никогда не захочется проходить. И торта с мороженным там не будет, помяни мое слово. Но я уверен, что ты не настолько глуп, поэтому, скорее всего, это наша последняя встреча. Удачи тебе в твоих будущих сражениях, майор. Хайль Гитлер!

Майкл отсалютовал в ответ с небольшим энтузиазмом и вышел из машины.

«Мерседес» отъехал.

Майкл направился в свой номер, принял холодный душ и растянулся на кровати. Простыни были свежими, но аромат Франциски, казалось, все еще витал по всему номеру. Ею пропитался весь воздух здесь. Неудивительно, подумал он, этот запах впечатался не только в мою одежду, но и в мое тело — неважно, как сильно я старался смыть его с себя.

Но в глубине души он признавался себе, что не хотел смывать с себя ее аромат…

Уснул он, возможно, около полуночи, и практически сразу его разбудил телефонный звонок, от которого он тут же вскочил.

— Алло?

На том конце провода была тишина, и Майкл ждал, пока звонивший ее нарушит.

Пытаясь говорить приподнятым голосом, она все равно не могла скрыть снедавшую ее печаль.

— Я скучаю по тебе.

Он не колебался.

— Франциска, приходи ко мне.

Она повесила трубку, и он лег в ожидании ее в душистой темноте номера. Она прибыла в течение четверти часа. Сердце его забилось сильнее, когда он только взглянул на нее. Поцеловав ее, он почувствовал, что лицо ее все еще холодное от уличного ветра. Он невольно спросил себя, уж не летела ли она к нему в своем побитом «BMW» по пустынным улицам? Под пальто она была одета в темно-синее платье, а вокруг ее шеи изящно обвивались жемчужные бусы. Уже в следующую минуту она была совершенно голой, как и Майкл, ее дорогое пальто и платье упали на пол, словно представляли не большую ценность, чем старое тряпье. Она сбросила свои туфли, чулки и белье, швыряя все это в сторону, как ненужный мусор. Франциска хотела снять жемчужные бусы, но Майкл поймал ее пальцы и качнул головой.

— Не снимай их пока что…

Ее иссиня-черные, как ночь, волосы были чуть взъерошены. Серые глаза глядели игриво и энергично, но Майкл видел силу истинного пламени, что горело внутри них. Он чувствовал слишком сладкий запах одеколона человека, с которым она спала, чувствовал на ней запах его волос и пота. Он чувствовал, что после этот человек закурил сигарету — причем, не самого хорошего качества.

— Я была кое с кем, — сказала она, и это было самой бесполезной тратой дыхания в мире.

— Я знаю, но теперь ты со мной.

— Пожалуйста, — прошептала она, когда ее губы замерли совсем рядом с его. — Обними меня.

Он подхватил ее на руки, крепко прижав к себе, и отнес на кровать, где продолжал обнимать и ласкать ее. Она прижималась к нему, прислоняла голову к его крепкому плечу, и вскоре вместе они отправились в мир, который был слишком далек от военных труб Третьего Рейха.

Она уснула, прижавшись к нему. Он закрыл глаза в тусклом свете лампы и задремал, однако погрузиться в сон не сумел, чувствуя рядом с собой тепло тела Франциски Люкс.

Она доверяет мне, подумал он. Доверяет фальшивке и считает, что я могу защитить ее ночью.

Боже мой, что же мне делать?

Если ему и удалось уснуть, то совсем ненадолго, потому что он слышал каждый порыв ветра за стеклом. Возможно, погода меняется, и грядет снегопад. Складывалось впечатление, что это происки Снеговика. К черту этого ублюдка! — зло подумал про себя Майкл.

Внезапно, лежа с закрытыми глазами, он ощутил, как Франциска зашевелилась. Она положила руки на его грудь, и посмотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую черту лица, каждую пору кожи, каждый пробивавшийся волосок щетины на его лице.

— Я поняла, наконец, что слышу в твоем акценте, — прошептала Франциска. Ее волосы чуть упали на лицо, сделав ее взгляд еще более загадочным, чем обычно. — Ты говоришь по-английски.

— Говорю по-английски? — переспросил он. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Он знал, что, если заговорит на языке Короля сейчас, она поймет, что у него слишком хорошо получается. — Нет, вовсе нет.

Она нахмурилась, видя перед собой загадку, которую хотела решить. Затем выражение ее лица расслабилось, и она, приблизившись к его уху, прошептала, специально говоря на английском языке:

— Я ждала тебя очень долго. Я уже и не думала, что ты когда-нибудь меня найдешь. И я буду ждать столько, сколько еще потребуется.

С огромным усилием — с самым большим из всех, которые он когда-либо над собой делал — Майкл посмотрел на нее нарочито ошеломленно и непонимающе покачал головой.

Франциска заговорила снова по-немецки.

— Я только что сказала, что купила тебе подарок сегодня. Он в моей сумке, вон там, — кивком женщина указала на стул. Как только Майкл попытался подняться, она заставила его снова лечь и поиграла языком с его сосками. — Не терпится посмотреть, что это?

— Если только ты не против, — улыбнулся он.

Когда Майкл вытащил из сумочки обернутый в дополнительную защитную белую бумагу подарочную упаковку — идеальную зеленую упаковку под цвет глаз Хорста Йегера — он вспомнил слова Риттенкретта о том, что в полдень Франциска звонила его секретарю и сказала, что должна отправиться за покупками. За подарком для него. Он почувствовал, что должен быть рад, но отчего-то ощущал опасность — будто в зеленой обертке перед ним лежало то, что может перерезать ему горло.

— Ну же, открой! — настаивала она, сидя на кровати на коленях.

Он открыл. Это был безупречный серебряный кейс, в котором обнаружилась новая блестящая бритва «Золинген», состоявшая из двух частей.

— Очень красиво, — сказал Майкл. — Так мило с твоей стороны.

— Я хотела сделать гравировку в виде твоих инициалов на кейсе, но не была уверена, какой шрифт тебе понравится. Было слишком много вариантов. Может, сходим и сделаем гравировку завтра? Я свободна до двух.

— Да, конечно.

— А потом пообедаем. Хорошо?

Он кивнул, понимая, что она хочет провести с ним как можно больше времени, потому что уже совсем скоро — думала Франциска — Хорста Йегера могли отправить в обитель смерти на Восточном Фронте, который теперь почти граничил с Берлином.

— Я хотела бы, чтобы ты воспользовался этой бритвой прямо сейчас, — сказала Франциска.

Он дотронулся до своего подбородка, который уже покрылся небольшой щетиной.

— Нет, — качнула головой она и вытянула перед ним ноги, пошевелив пальцами. — Ты не нашел в моей сумке чашу для бритья, мыло и ножницы? Достань их, — она хитро улыбнулась, и на ее лице появились ямочки. — Я буду ждать.

Он исполнил просьбу.

— И что же ты хочешь, чтобы я побрил? — спросил он, хотя определенный орган его тела уже готов был дать ответ на этот вопрос.

— Я хочу сердечко. Прямо тут, — она положила руку на черные волоски у себя между ног. — Поможешь мне?

Последний вопрос, пожалуй, был второй по величине напрасной тратой дыхания на свете.

Майкл приготовил бритвенные принадлежности и взбил пену. Он был возбужден до предела, и в какой-то момент это даже могло стать проблемой. Майкл сел на кровать между раздвинутыми бедрами Франциски и постарался сделать над собой героическое усилие, чтобы аккуратно сформировать ножницами форму сердца. Женщина вдруг хихикнула, и этот звук едва не заставил его руку дрогнуть.

— Используй мыло прямо сейчас, — сказала она. — Ну же, давай. Моя жизнь в твоих руках.

Он проделал хорошую работу. Отличную работу. Медленную и осторожную работу. Если бы бритва могла разговаривать, она бы лепетала от счастья и гордости до конца своих дней. Когда дело было сделано, и Франциска посмотрела на результат, в следующую секунду, подняв на него взгляд, она улыбнулась, как самая счастливая женщина на земле, и в глазах ее засверкали звезды.

— Теперь, — шепнула она. — Я точно могу сказать, что оба моих сердца принадлежат Хорсту Йегеру.

Он отложил чашу, бритву, ножницы и мыло в сторону, прильнул к женщине, погрузившись ладонями в ее густые волосы. Она жадно поцеловала его, и ее язык, казалось, был сделан из пламени.

Весь следующий час, пока ветер пронзительно завывал за окном, он ублажал ее, доводя ее до экстаза столько раз, сколько ей хотелось. Она стонала, дрожала, даже почти рыдала от удовольствия, ее тело поблескивало от пота. Он то погружался в ее полностью яростно и мощно, то входил лишь едва, поигрывая пальцем с ее новым сердцем. Снова и снова он повторял это, пока она не зашлась в сильнейшем крике экстаза, и он заглушил ее крик поцелуем, чтобы на шум не приехала полиция. Затем, когда глаза ее уже казались дикими, а слегка взъерошенные волосы превратились в красивые спутанные джунгли, Майкл сказал, что хотел показать ей, какое удовольствие он может доставить ей в благодарность за то, что она оставила на себе свои жемчужные бусы.

Франциска лежала на нем спиной, он сжимал ее груди и продолжал доставлять ей удовольствие медленно, и с каждым толчком стон мучительного удовольствия срывался с ее губ. Она напряглась так сильно, что Майклу показалось, будто он может почувствовать вибрацию каждой ее мышцы. Он все продолжал и продолжал, ожидая, что вот-вот произойдет настоящий взрыв, и тогда вспышка пронзила его собственное тело, и он выскользнул из нее, повернулся в сторону и устроил в номере дождь своего собственного изготовления. Франциска застонала яростно, словно это был стон на другом языке — языке некоего дикого племени, села на него сверху и зажала его в своих мокрых тисках.

Они оставались в этой позе.

Франциска, с трудом дыша и дрожа от испытанного экстаза, обессиленно запрокинула голову. Она попыталась заговорить, но была слишком сладко измучена, и ей требовалось некоторое время и пара сотен полотенец, чтобы прийти в себя.

— О, Боже, — наконец, смогла выдохнуть она. Затем повторила. — О, Боже.

Когда он выскользнул из нее снова, то понял, что еще некоторое время не сможет продолжать, каким бы сильным ни было желание. Франциска, однако, и сама была уже столь слаба, что едва ли могла оставаться в сознании.

С усилием она посмотрела на него затуманенным взглядом.

— Мне кажется, ты разбил меня, — выдохнула она. — Я разлетелась на куски.

Он откинул ее волосы в сторону и поцеловал в лоб.

— Не волнуйся, я смогу собрать тебя воедино.

Только это ей и хотелось услышать. Она молча лежала на нем, обнимая его. Майкл смотрел в потолок, прислушиваясь к бушующей за окном буре.

Вскоре, он знал, он услышит другой звук — звук того, как Гестапо будет пытаться прорваться в логово, где секретный агент британской разведки и нацистская фотожурналистка лежат в обнимку и сладко дремлют. И будущее не заставит себя ждать. Очень скоро придется поторопиться, чтобы угнаться за ним, а потом…

Что будет потом?

О, Боже, подумал он.

Что потом?



Глава десятая. Посланник


Будущее наступило примерно в три часа следующего дня.

Берлин покрылся снежной коркой, снег дрейфовал над крышами и шпилями домов, издавая невежественно-плюющий шум в тех районах, где еще тлели здания, оказавшиеся под атакой бомб.

Будущее наступило, когда Майкл по возвращении с обеда решил воспользоваться своей бритвой в номере. На кейсе от «Золингена» красовались новые свежевыгравированные буквы «H» и «J», выполненные самым простым из предложенных шрифтов. После Майкл, обняв единственную женщину, которую искренне захотел назвать своей, погрузился в долгий и безмятежный сон, закутавшись в одеяло, в кровати, которую Франциска называла Королевским Ложем Благодетеля — по причине, известной им обоим. Майкл попросил ее быть осторожной сегодня, что бы она ни делала, и она ответила, что всегда осторожна.

Недостаточно, подумал он, глядя ей вслед. На этот раз перед тем, как дойти до конца коридора, она обернулась и подарила своему избраннику улыбку, которая оставила в его сердце рану куда глубже, чем любая боль, которую ему когда-либо приходилось испытывать…

Будущее наступило, не позволив русским войти в город. Оно не принесло с собой роящихся вокруг агентов Гестапо, высыпающихся пачками из своих служебных машин и несущихся вверх по лестнице со своими «Люггерами» в 214-й номер. Оно не принесло с собой еще больше падающих бомб или истребителей, пускающих под откос поезда или отправляющих ракеты в старые здания, которые застали еще Бетховена, стучавшегося в их двери.

Нет, будущее лишь принесло с собой телефонный звонок в номер, и гостиничный служащий учтиво сообщил, что священник по имени Хуберт Колльман желает поговорить с майором Йегером в фойе как можно скорее.

Майор ответил, что спустится через несколько минут.

Итак… это вызывало вопросы. Никакой необходимости тревожиться этот визит не давал, но все же… если пожаловал кто-то с британской стороны, то что могло послужить причиной для контакта?..

Впрочем, это ведь очевидно! Контактное лицо явилось, чтобы сообщить, что миссия прекращена, что все кончено. Должно быть, удалось эвакуировать достаточное количество членов Внутреннего Кольца, и Майклу не было необходимости оставаться на этой дьявольской игровой арене дольше. Он мог добраться до Безопасного Дома и…

Пересечь реку и вернуться домой?

Просто выйти из гостиницы в сопровождении священника и никогда не увидеть Франциску снова? Бросить ее на произвол судьбы, зная о том, что грядет через месяц, или, в лучшем случае, через два-три? Русские собирались хорошенько отомстить немцам за то, что те сделали с их родиной в 41-м. Все эти зверства, убийства и изнасилования теперь должны были вернуться Германии сторицей. Майкл знал это доподлинно и знал, что русские неуклонно продвигаются через территорию Германии, неся с собой ужас и страдания тем, кто уже никак не мог вырваться из этой демонической ловушки.

Он закончил бриться, вымыл лицо, застегнул мундир, надел фуражку и лишь в таком виде вышел из номера. Спуск вниз показался ему более долгим, чем обычно.

Священник сидел в черном кожаном кресле в дальнем углу фойе, сохранявшего, несмотря на все тяготы города, свой средневековый шарм. В сером каменном очаге, украшенном выточенными из камня лицами древних знатных особ, трещали дрова, а сверху над ним возвышался огромный нацистский баннер.

Интересно, подумал Майкл, совпадение ли это, что священник ждет меня под большим гобеленом, изображающим волчью охоту? Судьба зверя, впрочем, была незавидной: на гобелене был изображен момент того, как всадники яростно погружали копья в тело обреченного израненного зверя.

— Майор Йегер, — поздоровался священник, поднимаясь со своего места.

— Отец Колльман, верно? — он пожал руку незнакомца. Рукопожатие было жестким и очень сухим.

— Верно, — Колльман указал на другое кресло, идентичное его собственному, стоявшее напротив. — Присядьте, пожалуйста.

Майкл, как хороший пес, выполнил указание.

Колльман тоже присел и слабо улыбнулся, казалось, пристально изучив майора. Майкл уже успел сделать с сановником то же самое: высокий и стройный человек примерно сорока пяти лет со светло-каштановыми волосами, чуть припорошенными сединой, с острым носом, длинным подбородком, в роговых очках с синими тонированными линзами, затруднявшими, к слову, прямой зрительный контакт. Тонкие пальцы оканчивались ухоженными ногтями наводили на мысль о сильной чистоплотности и педантичности священника. Черные туфли были отполированы до блеска. Запах мыла и лосьона, через которые пробивался аромат парижских духов и спиртного напитка, выпитого в начале дня, едва не сбивал с ног. Кроме того, священник явно был большим любителем лакрицы… вероятно, даже хранил запас в кармане пальто.

— Мы все надеемся на раннюю весну, — сказал Колльман.

— Я не припомню более холодной зимы, — тут же ответил Майкл.

— Но моей собаке, конечно, зима понравилась, — кивнул священник.

— Какой породы ваша собака? — был ответ.

— Обычная дворняга, — последовала завершающая реплика.

Майкл кивнул. Он снял фуражку и уставился на гобелен, решив, что в нем, пожалуй, содержится определенное сообщение. Сообщение, которого он был бы счастлив не получать.

— Ситуация развивается хорошо, — сказал Колльман после недолгой паузы, чуть повернув голову и проследив за движениями нескольких человек, пересекавших фойе. Недалеко, но на безопасном расстоянии на диване сидел пожилой мужчина в компании молодой женщины, с которой он поддерживал тихий и спокойный диалог, казавшийся слегка… пресным. На лицах обоих стояла печать страдания и усталости. Быть может, им недавно довелось навестить в больнице калеку — безрукого или безногого солдата, которого война сделала инвалидом… или выйти с процедуры опознания обожженного тела, которое когда-то было хорошим немецким мальчиком? Майкл задавался вопросом, сколько еще таких изувеченных войной людей встретится ему в жизни и в скольких странах? Закончится ли это когда-нибудь?

— Развивается хорошо, — повторил Колльман.

— Рад слышать, — отозвался Майкл, и голос его прозвучал резче, чем ему хотелось.

Священник сцепил длинные пальцы, оглядев пространство. Интересно, о чем он сейчас думал? О Божественном замысле? Услышал какой-то голос из Божественной бесконечности? Майкл спрашивал себя об этом, но задавать этот вопрос вслух не стал.

— Имела место одна деформация, — сказал Колльман.

Майкл ждал и хранил терпение. Деформация. Как если бы это говорил портной, пошивший изделие по неправильной выкройке. Стало быть, теперь требовались серьезные меры, чтобы это исправить.

— Мы хотим, чтобы женщины не было.

— Не было? Имеете в виду… что ее нужно куда-то перевезти?

— Вы понимаете, о чем я.

— Нет, не понимаю, — сердце Майкла будто сжали в тиски. Он не мог дышать, кровь прилила к лицу. — Не понимаю, — повторил он, чувствуя, что голос его звучит предательски слабо.

— Было принято соответствующее решение удалить ее. Мы хотим сделать заявление.

Наступил момент, когда Майкл Галлатин почти потерял все, что выстраивал внутри себя на протяжении стольких лет накопления опыта: самообладание, знания… уверенность в том, что иногда следует подстегнуть людскую глупость на пути к своей цели и своей свободе, сталкивая желания собственного сердца все ниже и ниже, не обращая внимания на мрачность следующего рассвета, когда волки взвоют от тоски. Он знал, что необходимо было делать, чтобы выжить. Чтобы заставить себя захотеть оставаться в живых.

Он почти потерял это все, потому что кости его начали меняться, и он поймал себя лишь за секунду до превращения, пока дикость зверя не заставила его показать всем свою истинную суть.

— Заявление? — он едва не прыснул от злости. Лицо его исказила гримаса гнева, и он наклонился к священнику с праведной яростью в глазах. — Какое заявление? Что мы умеем убивать женщин так же легко, как они?

Колльман настоятельно произнес:

— Успокойтесь, майор, — в голосе его было некоторое снисхождение, как при разговоре с глупым сорванцом.

Майкл изо всех сил попытался выровнять дыхание. Его суставы и кости тревожно ныли, угрожая снова начать превращение в течение нескольких секунд. На затылке под воротником он почувствовал, как через кожу пробиваются грубые мелкие волоски волчьей шерсти. Майклу удалось подавить эту волну, но вслед за ней наступила следующая, и, казалось, этой борьбе с собой не будет конца.

Колльман, глаза которого были скрыты синими стеклами очков, сунул руку в карман своего черного пальто, и его пальцы с раздражающе ухоженными ногтями извлекли оттуда пакет лакричных палочек. Он взял одну, положил в уголок рта и предложил пакет Майклу.

— Нет, спасибо, — ответил майор. — Я не алкоголик, так что мне без надобности таким образом освежать дыхание.

Колльман в течение нескольких секунд сидел неподвижно, лицо его ничего не выражало. Пакет с лакрицей вернулся в карман.

— У каждого из нас свое место, — наконец, произнес он. — Подобные решения принимаю не я, я только посланник. Поэтому передам вам еще и то, что вам не следует винить нашего общего друга за катастрофу в Арнеме… как не следует винить его и за это.

— Я буду винить, черт вас дери, того, кого захочу винить, — почти прорычал Майкл в ответ.

— Мы должны сделать заявление, — продолжал священник. Его голос и манера поведения оставались раздражающе спокойными. — Оно адресовано не немцам, но русским, — он понизил голос, хотя рядом и не было никого, кто мог бы его услышать. — У них здесь есть шпионы, наблюдатели. Они хотят видеть, как мы ведем себя в подобных делах, и использовать это в дальнейшем. Мы должны быть столь же безжалостными, сколь и они, майор. В противном случае, они пройдут по нашим головам, если им удастся победить на мировой арене. И, поверьте мне… когда они захватят Берлин, то будут претендовать на большую часть Европы. Поэтому женщину необходимо убрать в качестве подтверждения того, что мы не будем терпеть.

— Это всего лишь одна женщина, — с горечью сказал Майкл.

— Нет, она не единственная. Конечно же, нет. Но она — та, убрать которую надлежит вам.

— Почему? Потому что я подобрался к ней близко?

— Именно, — ответил священник.

Майкл вспотел. Казалось, из него по капле уходила жизненная сила. Он чувствовал запах горечи от самого себя. Его рука потянулась ко лбу и она заметно дрожала.

— Хотите сказаться больным? — спросил Колльман.

Майкл опустил руку и улыбнулся, глядя в синие стекла очков. Лицо его вытянулось.

— Вы верите в Ад?

— Разумеется, верю.

— Вы чертов лжец, — ответил Майкл. — Потому что, если бы вы верили, вы бы уже подняли зад с этого кресла и бежали, спасая свою жизнь.

Священник снова сцепил пальцы.

— О, понимаю, — его губы с лакричной палочкой в уголке искривились в ухмылке. — У нас образовалось некоторое осложнение.

Майкл смотрел в пол, слыша, как это слово нелепо звякнуло в его сознании.

— Я напомню вам, майор, — сказал священник. — Что эта женщина сыграла не последнюю роль в серии жестоких убийств многих немецких патриотов. Многих прекрасных мужчин, женщин и даже детей. Вы должны понимать, что она помогала уничтожать целые семьи, делала так, что они просто исчезали без следа, неминуемо проходя через штаб-квартиру Гестапо. Некоторые из этих людей рискнули всем, чтобы спасти эту страну от тирании, чтобы закончить это тоталитарное безумие. Некоторые из этих людей были моими друзьями, и их кости и пепел теперь даже невозможно отыскать. Перед тем, как продолжить, следует ли мне ознакомить вас со списком имен и фотографиями? Могу показать вам несколько снимков детей, которые улыбаются в своих красивых костюмчиках. Вы ведь знаете, что улыбка ребенка — это нечто совершенно непередаваемое? Хотите знать, что с ними стало?

Майкл держал голову опущенной.

Колльман кивнул, продолжая жевать лакрицу.

— Они — будущее. Такие вот дети. В них огромный потенциал сделать этот мир лучше. Но сейчас очень сложное время. Иногда — похоже, намного чаще, чем нам хотелось бы, учитывая их возраст — тьма и свет в их мире перемешиваются друг с другом. И лишь по-настоящему разборчивые, умные люди могут понять, что происходит. А особенно умные — могут влиять на то, что происходит, и в этом их самая важная задача. Сейчас, пока я сижу здесь, какая-нибудь женщина или мужчина попадает под чары очередного такого человека, чтобы чуть позже найти себя в компании людей, ненавидящих весь мир и пытающихся превратить Германию в монструозного диктатора со спикером-фанатиком, — он вынул изо рта лакрицу и многозначительно проговорил. — Она — одна из тех, кто принимает в этом участие день ото дня и теперь обязана поплатиться за эти убийства. Не только убийства людей. За убийство страны, которую я знал. Потому что, майор Йегер, моя родная земля сгорела. И я изо всех сил пытаюсь сэкономить несколько семян, чтобы бросить их на выжженную почву в надежде, что здесь когда-нибудь снова что-то прорастет.

Некоторое время стояла гнетущая тишина.

— Итак, — нарушил молчание священник. — Вы видите, что я верю в ад. Я живу в нем.

Майкл потер руками лицо.

— Неужели нет другого способа? — спросил он, и в голосе его послышалась мольба.

— Вы не обязаны это делать. Наш общий друг лишь предположил, что вы сможете сделать это беспрепятственно. Но если вы откажетесь, можете прямо сейчас отправиться со мной в Безопасный Дом, и мы как можно скорее переправим вас через реку.

— Но ее — все равно убьют?

— Да. У нас есть люди для этого с нужным опытом.

— Как… — голос его сорвался. Он постарался собраться с силами и проговорить снова. — Как они это сделают?

Священник посмотрел, как морской офицер пересекает фойе в компании стильно одетой женщины, державшей его за руку.

— Ворвутся в ее студию поздно ночью. Выстрелят из пистолета с глушителем ей в голову. Или кто-то задушит ее проволокой сзади. Все сделают быстро.

— О, Боже… — прошептал Майкл в агонии. — Я полагаю, вы считаете это убийство справедливым возмездием за ее прошлые грехи?

Лицо Колльмана осталось бесстрастным.

— Мне не всегда нужна лакрица, чтобы освежать дыхание, майор.

Будущее наступило, Майкл знал это. И это будущее было намного страшнее, чем он мог себе представить. Летчики-истребители не смогли убить женщину, потому что оставили эту грязную работу земным стрелкам. Проклятые тени мужчин. И он — самый темный из всех…

— Не могу я просто увезти ее? — попытался он. — Оглушить, использовать хлороформ или что-то?.. Неуже