Константин Николаевич Неклютин - От Самары до Сиэттла

От Самары до Сиэттла 1738K, 170 с. (пер. Муравицкая)   (скачать) - Константин Николаевич Неклютин

Константин Николаевич Неклютин

фото 1938 года


К.Н. Неклютин

От Самары до Сиэттла

Воспоминания министра продовольствия и снабжения в Правительстве Верховного правителя России адмирала А.В.Колчака, последнего председателя Самарского биржевого комитета, сына Самарского городского головы

Самара

2011

ББК 63.3 (2) Н47

Научный консультант - П.С.Кабытов, заслуженный деятель науки РФ, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой Российской истории Самарского государственного университета.

Перевод с английского - Т.А.Муравицкая, доктор философских наук.

Редактор - А.Ю.Чухонкин, директор Муниципального учреждения культуры «Музей истории города Самары им.М.Д.Челышова».

Неклютин К.Н.

Н47 От Самары до Сиэттла. Воспоминания / К.Н.Неклютин; [пер. с англ. Т.А.Муравицкой]. - Самара: ООО «Самарский дом печати», 2011. - 208 с., ил.

ISBN 978-5-91866-010-2

Воспоминания министра продовольствия и снабжения в Правительстве Верховного правителя России адмирала А.В.Колчака, последнего председателя Самарского биржевого комитета, сына Самарского городского головы.

Книга Неклютина - ценный источник информации по истории г.Самары и его жителей конца XIX - начала XX вв., предреволюционных событий и гражданской войны. Воспоминания будут интересны не только профессиональным историкам, но и всем любителям истории России.

ISBN 978-5-91866-010-2 © Перевод. Т.А.Муравицкая, 2011.

© Оформление, составление, издание на русском языке. А.Ю.Чухонкин, 2011.


К ЧИТАТЕЛЯМ

Музей истории города Самары продолжает публикацию документационных источников по истории нашего города. На этот раз мы предлагаем Вам познакомиться с воспоминаниями нашего земляка Константина Николаевича Неклютина, сына Самарского городского головы, председателя Самарского биржевого комитета, министра продовольствия и снабжения в правительстве Верховного правителя России адмирала А.В.Колчака. Его жизнь была весьма насыщенной и интересной. События бурного XX столетия в полной мере нашли отражение в его воспоминаниях. В них представлен широчайший диапазон фактов от семейной истории (генеалогия: предки со стороны отца и матери - в девичестве Анастасии Матвеевны Шихобаловой), повествуется об общественной и предпринимательской деятельности его отца. Читатель найдёт в воспоминаниях К.Н.Неклютина множество свидетельств о его повседневной жизни в Москве, Санкт-Петербурге, Самаре. Особый интерес представляет рассказ о революционных событиях 1917 г. и его жизни и деятельности в период Гражданской войны. Думается, что публикация воспоминаний К.Н.Неклютина будет стимулировать процесс изучения истории Самары конца XIX - первой трети XX вв.

Профессор П.С. Кабытов

Октябрь, 2010 г.



ПРИВЕТСТВИЕ РЕКТОРА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ТОРГОВО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

Сердечно поздравляю организаторов издания и читателей с подготовкой публикации книги мемуаров Константина Николаевича Неклютина (1887-1978) «От Самары до Сиэттла». Издание воспоминаний сына Самарского городского головы, последнего председателя Самарского биржевого комитета, министра продовольствия и снабжения в Правительстве Верховного правителя России А.В.Колчака - новый и заметный вклад в дело познания истории нашего Отечества, в раскрытие забытых, а то и вовсе неизвестных страниц и деталей отечественной истории, особенно времён революции и Гражданской войны.

К.Н.Неклютин - без сомнения личность незаурядная. Вынужденный после падения Правительства А.В.Колчака, в котором он занимал весьма заметный пост, через Манчжурию эмигрировать в США, он и тут проявил себя и талантливым инженером, и замечательным организатором производства, пройдя, несмотря на то, что был эмигрантом, чужаком в Америке, путь от инженера завода «Боинг» до вице-президента крупной компании «Фергюсон Матч».

Для меня очень важным является и то, что К.Н.Неклютин выпускник Московского коммерческого училища, от которого ведёт свою историю современный Российский государственный торгово-экономический университет (РГТЭУ). В нашем Университете, находящемся под покровительством Главы Российского Императорского Дома Е.И.В. Государыни Великой Княгини Марии Владимировны, поддерживается не только атмосфера глубокого уважения к российской истории в целом, но и интерес и уважение к истории самого Университета, к традициям российского коммерческого образования, к истории и традициям тех учебных заведений, которые легли в основу создания нынешнего РГТЭУ, в том числе к истории и традициям Московского коммерческого училища, основанного по инициативе и на средства Московского купеческого общества в 1804 году, к памяти о выпускниках этого училища.

От всей души приветствую и поддерживаю инициативу Музея истории города Самары, осуществляющего целую серию публикаций документальных материалов, связанных с историей этого прекрасного русского города и его жителей. Желаю Вам новых успехов в Вашей важной и благородной деятельности.

С уважением,

С.Н. Бабурин, доктор юридических наук, профессор,

ректор РГТЭУ

г.Москва, декабрь, 2010 г.


О К. Н. НЕКЛЮТИНЕ И ЕГО АРХИВЕ


В 1978 г. the Camming G. Henry Reseach Center at Northwestern State University of Louisiana (штат Луизиана, США) приобрёл архив Константина Николаевича Неклютина (1887 - 1978), талантливого русского бизнесмена, инженера и общественного деятеля.

К. Н. Неклютин родился в г. Самаре, в семье Н.Г. Неклютина, самарского миллионера и городского головы Самары конца 19 в. Константин был прекрасно образован, владел тремя европейскими языками. Он успешно закончил Московское коммерческое училище, одно из лучших учебных заведений России того времени, а затем блестяще учился в Петербургском Политехническом институте, став профессиональным инженером.

Проявив яркий интерес к инженерному делу, К.Н. Неклютин стал одним из пионеров авиастроения в России: он самостоятельно сконструировал и смог создать с помощью своих друзей несколько летательных аппаратов, на которых и совершал полёты.

В 27 лет, после смерти отца, Неклютин был вынужден возглавить семейный бизнес, в чём значительно преуспел и стал известен в Самаре как деловой человек. Он был избран гласным Самарской городской думы.

В 1918 г. самарские большевики экспроприировали всю собственность Неклютиных. Сам Константин Николаевич был под угрозой расстрела. Поэтому семья была вынуждена бежать в Сибирь. Там К.Н. Неклютин присоединился к белой армии Колчака и был избран на должность Секретаря (уровень министра) Комитета правительства по поставкам продовольствия и обмундирования колчаковской армии.

После падения колчаковского правительства, с угрозой для собственной жизни, К.Н. Неклютин пробирается на Дальний Восток, вместе с семьёй переезжает сначала в Манчжурию, а затем в США. В 1929 г. он становится гражданином этой страны.

В США карьера Неклютина также складывается удачно: сначала он работает как инженер на заводе “Боинг” в Сиэтгле, а затем проходит путь от рядового сотрудника до вице-президента крупной компании Ferguson Match. Company of Ferguson, Mo. K.H. Неклютин стал известным специалистом в области электромеханики, опубликовал монографию и множество статей в этой области, запатентовал ряд изобретений.

Умер К.Н. Неклютин в возрасте 91 года в г. Накитош, штат Луизиана, после чего его архив был передан наследниками в университетскую библиотеку этого города.

Архив К.Н. Неклютина содержит 237 папок, в которых можно найти его мемуары (около 300 стр.), воспоминания о революциях 1905 и 1917 гг., о его опасном путешествии через Сибирь во время гражданской войны, статьи о марксизме, об убийстве царской семьи, а также несколько десятков рукописей по инженерному делу. Архив содержит переписку с русскими эмигрантами, жившими в США, Швейцарии, Франции, Венгрии. Очень интересны фотографии, содержащиеся в архиве: они отражают российскую и американскую действительность с середины 19 в. до 80-х гг. 20 в.

Архив является важным источником информации для исследователей русской истории 19-20 вв., истории Самары и может быть интересен для всех, кто изучает прошлое России.

Т.А. Муравицкая, доктор философских наук


ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Воспоминания К.Н.Неклютина, предлагаемые вниманию читателя, были написаны в США в начале 70-х гг. XX века.

К.Н.Неклютин (1887-1978) - представитель известной самарской купеческой семьи. Его отец, купец 1 -й гильдии (1897) Николай Гаврилович Неклютин, немало потрудившийся на благо Самары, был преемником П.В.Алабина на посту Самарского городского головы. Мать - Анастасия Матвеевна Шихобалова, дочь одного из самых состоятельных купцов Самары.

В 1906 г. Константин Николаевич с золотой медалью закончил Московское коммерческое училище, а в 1913 году, также с отличием, электромеханический факультет Санкт-Петербургского политехнического института.

Возглавив семейное дело, он не только успешно вёл его, но и активно и плодотворно участвовал в делах города.

В 1913-1918 гг. К.Н.Неклютин - гласный Самарской городской думы. В 1917 году он избирается председателем Самарского биржевого комитета. Фактически в возрасте 30 лет К.Н.Неклютин был признанным руководителем торгово-промышленного класса Самары.

В начале октября 1918 года, вместе с отходящими войсками КОМУЧа, Неклютин навсегда покидает родную Самару. В 1919-1920 гг. он занимает пост министра продовольствия и снабжения в Правительстве А.В.Колчака. В этот период К.Н.Неклютин становится непосредственным участником важнейших исторических событий, неоднократно встречается с Верховным Правителем адмиралом А.В.Колчаком, с военными руководителями, в т.ч. генералом В.О.Каппелем, ведёт переговоры с предпринимателями и иностранными дипломатами. После большевистского приказа об объявлении членов колчаковского правительства вне закона, в феврале 1920 г. К.Н.Неклютину вместе с семьёй удалось выехать из России.

* * * * *

Нельзя не отметить, что выход в свет настоящего издания стал возможен благодаря энергичной деятельности Т.А.Муравицкой. От неё мы узнали, что в библиотеке Северо-Западного университета штата Луизианы находится архив К.Н. Неклютина, в составе которого сохранились его воспоминания на английском языке. По нашей просьбе Тамара Алексеевна провела необходимые переговоры с руководством университетской библиотеки, а также большую работу по переводу мемуаров на русский язык.

Т.А.Муравицкая - известный российский учёный, доктор философских наук (2004).

В 1985-1993 гг. работала в институте философии и права Академии наук Молдавской ССР (г.Кишинев), в 1991 г. защитила диссертацию на степень кандидата философских наук. С 1995 г. в Уральском педагогическом университете, а затем в Российском государственном профессионально-педагогическом университете (г.Екатеринбург). В 2003-2005 гг. -профессор кафедры теоретической и экспериментальной психологии.

Т.А.Муравицкой опубликованы 54 научные работы, среди них две монографии по истории русской философии и педагогики 19 в., несколько хрестоматий по педагогической антропологии в России, статьи по истории русской философии, педагогики, психологии.

В настоящее время проживает в США, является членом Американской ассоциации славянских исследований (The American Association for the Advancement of Slavic Studies), Американской ассоциации женщин-исследователей славянских культур (The Association for Women in Slavic Studies), a также членом Американской ассоциации независимых исследователей (National Council of Independent Researchers).

* * * * *

Для Музея истории города Самары публикация воспоминаний К.Н.Неклютина, накануне 120-летия со дня избрания его отца, Н.Г.Неклютина, на пост Самарского городского головы, является знаменательным событием.

А.Ю. Чухонкин,

директор Музея истории города Самары


К.Н. Неклютин

От Самары до Сиэттла

Вадиму Константиновичу Неклютину


ПРЕДИСЛОВИЕ


Единственная цель этих воспоминаний - дать некоторое представление о прошлом нашей семьи и о тех, кто был с ней связан.

Если ты когда-нибудь будешь в России, то эта книга, может быть, поможет тебе найти родственников и понять, кто они; это также поможет тебе найти и осмотреть наши бывшие владения. У меня нет намерения осветить только те факты, которые дают повод для привлечения внимания. Доброе прошлое не имеет особого влияния на настоящее, а также не сможет определить твоё будущее. Дело не в том, насколько успешны или неуспешны были твои предки: ценность человека определяется только его собственными качествами.


ПРЕДКИ СО СТОРОНЫ ОТЦА


Прежде всего я хочу описать семью моего отца, семью матери, а затем - мою собственную жизнь.

Предки моего отца происходили из Новгорода, древнего города на северо-западе европейской части России. В XIV-XV вв. это был центр огромной территории. Новгородцы были искусными моряками, хорошими купцами. И как гласит легенда, свои купеческие вояжи вниз по Волге они сочетали с грабежами лодок, которые они встречали во время своих длинных и опасных путешествий.

В определённом смысле, Новгород был республикой, управляемой гражданами. Все политические, финансовые и выборные дела решались на собрании граждан, а голосование проводилось открыто и устно. Если “да” не перекрывало “нет” силой голосов, тогда вопрос решался в кулачном бою на мосту через Волхов. Для этого группы голосующих расходились по противоположным берегам реки и затем встречались на середине моста. Партия, вытесненная с моста, считалась проигравшей. В конце XV в. великий князь московский Иван III подчинил себе вольный Новгород и присоединил его к московским землям.

В это время другие русские земли подвергались набегам татар, которые вторглись в Европу в XIII в. Русские князья пытались объединить независимые земли под своим руководством. Но эти усилия оставались безуспешными.

Татары были объединены в две группы. Одна находилась в Астрахани на Волге, около Каспийского моря, другая - вокруг Казани как столицы. Казань была расположена на Волге, недалеко от Москвы и близко к Нижнему Новгороду, расположенному при слиянии Оки и Волги.

Для защиты русских земель необходимо было окончательно разбить татар, что и сделал московский царь Иван Грозный в середине XVI в.

Политика русских времён царя Ивана Грозного заключалась в том, чтобы укрепить свою независимость от монголо-татар. Для этого было необходимо построить деревни и небольшие форпосты для защиты от татарских набегов. Иван Грозный с этой целью приказал построить такие укреплённые посты на правом берегу Волги, напротив Казани. Пять семей были посланы для этого из Новгорода: четверо из новгородской слободы и одна - из самого Новгорода. Эти семьи осели в деревне Услон. Позднее образовалось две деревни - Верхний Услон и Нижний Услон. Наши предки были из этих семей, и Иван Грозный не ошибся, приказав новгородцам поселиться так близко от новой, хорошо защищённой столицы татар, Казани.

В это время фамилия нашей семьи была Воробьёвы. Это были “государственные” крестьяне, поэтому могли свободно переезжать с места на место. Они перебрались на Волгу, стали заниматься сельским хозяйством, но были свободными в то время, когда царь Борис Годунов учредил крепостное право.

Жители Услона были “государственными” крестьянами, и они не обязаны были служить в армии до того времени, как Александр II приказал служить всем. Эти крестьяне могли свободно переезжать с места на место с того времени, как угроза со стороны татар исчезла, и русские начали продвигаться на восток, за Волгу.

Я не располагаю большой информацией о жизни наших предков в XVII-XVIII вв. Но слышал, что многие из наших предков избирались для службы в качестве писарей, старост деревни. Видимо, они были грамотными в то время, когда большинство крестьян не умели ни читать, ни писать. Кто-то из нашей семьи ещё в XVII в. переехал в Москву и стал там дьяком.

В XVIII в. один из наших предков сменил фамилию. Он был необычным человеком, делая то, что обычно не делали, шёл против мнения большинства. Он хотел отличаться от других, это сказывалось даже в его манере одеваться: например, он носил меховую шапку и шубу весь год, говоря, что они предохраняют как от холода, так и от жары. Из-за этих странностей он получил издевательскую кличку “Михрюй”. По мере его старения, рос его авторитет, и его стали называть уважительно “дядя Михрюй”. И согласно легенде, он стал кем-то вроде судьи в деревне и советчиком для тех, у кого были какие-то затруднения.

Его дети уже не носили фамилию Воробьёвы, а стали называться Михрютины, и постепенно это превратилось в фамилию нашей семьи. Именно особость Михрюя была причиной того, что его семья с гордостью стала носить другую фамилию, отделившись от клана Воробьёвых.

В детстве я слышал об особом уме дяди Михрюя, который позволял ему быть судьёй в деревне, но я не придавал этому значение, обратив внимание только на то, что истории о нём рассказывались в семье на протяжении ста лет после его смерти.

В начале XIX в. мой дед Гавриил Михрютин оставил деревню и ушёл в Самару, чтобы попытать счастья в торговле.

Сначала он зарабатывал, закупая и продавая зерно, как работник у каких-то купцов. Потом он женился и начал своё собственное дело. Успехи его были средними, тем не менее он приобрёл первую собственность - около трёх четвертей здания (city block) в северо-восточной части города. Это место может быть легко найдено, так как в 1914 г. город построил гараж для машин около этого места, поэтому это здание -к западу от гаража и выходит на Полевую улицу.

Мой дед оборудовал там место для обработки гречи. Тягловой силой были лошади, вертящие колесо так, что когда они шагали, колесо вращалось, а они оставались на месте. Обработанная греча продавалась на местном рынке, и когда дело стало расширяться, дед начал вывозить зерно на баржах в северные районы волжского побережья.

Со временем дед обнаружил, что его фамилия, которой он так гордился в деревне, в городе, где никто не знал дядю Михрюя, звучит не очень красиво. Он посоветовался со своим братом Даниилом, который оставался в деревне, не сменить ли им фамилию. Но в деревне никто даже не помышлял об этом. Через несколько лет дед подал прошение на имя Его Величества с просьбой изменить фамилию. Прошение было удовлетворено, были изменены четыре буквы - так появилась новая фамилия - Неклютин.

У моего деда было четверо детей: Анна (вышла замуж за Ивана Головкина), Николай (мой отец), Александр, Анастасия (вышла замуж за Николая Полякова). Оба сына помогали в ведении дел. Они получили скудное образование, так как расширяющийся бизнес требовал всё их внимание. Нужно сказать, что в то время, как Николай становился всё больше правой рукой отца, Александр старался избегать ответственности и предпочитал весело проводить время.

Деловые связи позволяли моему отцу встречаться с важными людьми. Так он познакомился с семьёй Шихобаловых, одной из самых богатых семей Самары (они также вышли из деревни). Он полюбил дочь Матвея Шихобалова, Анастасию. Она приняла его предложение руки и сердца, но это предложение отклонила её семья. В те времена было в обычае, чтобы родители строили матримониальные планы своих детей. Матвей Шихобалов, человек с железной волей, запретил этот брак, но Анастасия ясно дала понять, что она собирается выйти замуж за Николая Неклютина, с разрешения отца или без него. Как мать рассказывала мне, её отец угрожал лишить её наследства из-за этого брака. Он говорил, что ему нравится этот молодой человек, но он недостаточно богат. Анастасия попросила отца дать благословение без выделения части наследства для неё. Так он и сделал.

Мой отец женился 2 февраля 1862 г. в возрасте 22 лет, моей матери в это время было 16 лет. Дед Матвей благословил их, но отказался дать за дочерью даже обычное в таких случаях приданное, выполнив условия их договора.


СЕМЬЯ МОЕЙ МАТЕРИ


Сейчас надо рассказать о семье моей матери. Основатель шихобаловских миллионов, Николай Шихобалов, был крестьянином, выходцем из деревни Кольцовка. У него было пять сыновей: Иван, Михей, Николай, Матвей и Антон. Они были “государственные” крестьяне, поэтому могли свободно уехать из деревни. Я предполагаю, что их предки были староверами, которые пострадали за отказ принять церковную реформу, и поэтому они переехали за Волгу.

Николай Шихобалов начал своё дело, покупая скот, откармливая его в самарских степях и продавая затем в Москву и другие большие города Центральной России. Зимой он брал контракты на перевозку местных товаров туда же, возвращаясь назад с промышленными товарами. Его богатство возрастало от года к году, как и влияние семьи Шихобаловых. После его смерти семья разделилась. Семья Ивана не была успешной. У Михея было пять дочерей, которые вышли замуж и разделили его богатство между пятью другими семьями. Я знаю только три из них: Новокрещеновы, Карповы и Дьяковы. Николай имел сына Ивана и трёх внуков: Павла, Ивана и 

На фото первый справа Константин Неклютин. В центре - А. М. Неклютина.Самара, конец 1890-х гг. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.

Петра Шихобаловых, которые унаследовали его имущество. У Матвея был один сын, Иван, который рано женился и умер молодым, оставив одну дочь, Елизавету. Она вышла замуж за богатого дельца Андрея Субботина. У Матвея еще была одна дочь, Анастасия, моя мать.

Антон, младший сын Николая Шихобалова, имел двух дочерей. Екатерина вышла замуж за Ивана Курлина, богатого земле- и скотовладельца, а Мария была женой Василия Сурошникова, который помогал своему отчиму в управлении большим делом.

В моё время через Шихобаловых мы были связаны со всеми богатыми и влиятельными семьями Самары, собственниками недвижимости, больших мельниц и других предприятий.


СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО ОТЦА


Дело моего деда росло и процветало, но вдруг случилась катастрофа. В то время было обычным делом продавать товары в кредит на 6 или 9 месяцев, получая расписки от покупателя и продавая их банкам, в ожидании, что покупатель получит их после выплаты долга. Эта процедура предполагала, что полученные деньги можно было вложить в дело.

В 1857 (или в 1860)г. на севере России разразилась экономическая депрессия. Покупатели продукции деда не могли расплатиться с ним, и он был вынужден погашать их кредиты. Но с какого-то момента его деньги кончились. Он впал в уныние, корил себя и считал, что его жизнь кончилась. Для того, чтобы понять его, нужно знать, что такое были моральные обязательства в бизнесе того времени. Практически не было письменных контрактов, слова дельца было достаточно. Бумаги подписывались, когда этого требовали банки, в других случаях договор заключался словесно. Бухгалтерские книги обычно не велись, так как собственник чаще всего не умел писать и не мог нанять кого-нибудь для ведения этих книг, так как и читать не умел. Поэтому в малом бизнесе собственники заводили деревянные палочки для каждого клиента и ставили на них зарубки или кресты для обозначения долговой суммы. Если покупатель медлил с выплатами, кредитор мог только угрожать: “Или ты платишь, или я прерываю дела с тобой”. Как это ни смешно, но эти угрозы были очень эффективны: это означало потерю доверия, “потерю лица” того, кому отказывали в дальнейшем кредитовании. Наиболее чувствительные к этому дельцы считали невозможным просить об откладывании выплат, так как это привело бы к потере репутации. К сожалению, мой дед принадлежал к этому типу людей.

Мой отец один принял на себя ответственность за долги, так как сёстры были замужем, а брат Александр не хотел вести прогоревшее дело. Первый год был очень неопределённым: отец продолжал управлять делом, как он мог, и одновременно работал в городской администрации для дополнительного дохода. Ни он, ни моя мать не обратились за помощью к деду Матвею, а он никогда не предлагал им этого.

Когда я слушал рассказы старших о том, как моим родителям удавалось выживать в те годы, я испытывал гордость за них. Особенно я гордился тем, что мать, дочь миллионера, сама вела всё хозяйство и растила детей, делая это без всяких жалоб. Эта история объясняет ту близость, которая была между Елизаветой Субботиной и моей матерью. Елизавета была единственным человеком, кто помогал растить детей, когда мои родители были не в состоянии купить необходимое для них.

Елизавета была единственной племянницей моей матери. Она вышла замуж с согласия своего деда Матвея, поэтому никогда не знала нужды. Насколько я понимаю, она получала всё, чего только могла пожелать, кроме денег. Поэтому она помогала матери одеждой и игрушками для детей, что ценилось моей матерью даже более, чем деньги.

Через несколько лет все долги были выплачены и стало возможным расширить бизнес. Репутация отца к тому времени стала очень высокой - он доказал, что ему можно доверять.

Затем дела пошли в гору. Примерно через десять лет после разорения, отец начал скупать скот, и несколькими годами позднее у него появился шанс обогатиться. Я полагаю это произошло в 1886 г. Он послал моего брата Виктора с 20 тысячами рублей золотом на Восток. Брату было тогда 16 лет. Он познакомился с пятью или шестью скотоводами, которые направлялись на восток верхом. По пути они замечали, где есть ручьи, небольшие озера, хорошая трава, где есть деревья, небольшие холмы, и запоминали это для обратного пути. Это делалось с целью так проложить путь назад, чтобы скот имел водопой на ночных стоянках. Идея состояла в том, чтобы гнать скот медленно, сочетать продвижение на запад с откормом скота, что не позволяло терять его вес.

Они прошли Оренбург на реке Урал, который считался границей между Европой и Азией, а затем продвинулись в азиатские степи на 600-700 миль вглубь. Эта территория была занята киргизскими кочевниками, основное богатство которых были скот и лошади. Там брат с компаньонами начали покупать скот и двинулись медленно назад, откармливая его. При этом продолжали прикупать скот, когда-встречали стада. Эта экспедиция требовала большой бдительности, и её участники были постоянно начеку. На этих территориях кража скота считалась удальством, а не преступлением. Хотя не было особой угрозы для жизни людей, так как киргизы были дружелюбными и гостеприимными людьми, но их понимание воровства скота как спорта служило причиной ночной тревоги, когда они пытались совершить набег.

Скот был пригнан в Самару в хорошем состоянии и был погружен на баржи для доставки в Петербург. Продажа окупила примерно в 10 раз затраты на покупку скота.

Затем отец начал покупать земли между Самарой и Оренбургом по очень низкой цене (от 1 до 2 рублей за акр) и сделал заявку на покупку доли большой мельницы. Эта доля принадлежала группе Шихобаловых: Антону Шихобалову, Андрею Субботину, Ивану Курлину и другим, чьи имена я не помню. После долгих переговоров эта доля была распределена между Шихобаловым, Субботиным и Неклютиным с условием, что мой старший брат Матвей будет ею управлять. Мой отец принял на себя обязательство выплатить свою часть в этой доле в течение трёх или пяти лет.

В течение 80-х годов отец продолжал работать в городской управе, а также был избран гласным в городскую думу. По его инициативе в Самаре была создана городская водная служба, первая в России среди городов размера Самары. Росла его популярность в деловых кругах, и он получил предложение от банков служить в Кредитном комитете, что было почётно для каждого делового человека. Эти должности были почётными (за работу в Кредитном комитете не платили), но они позволяли хорошо знать финансовое положение других компаний, и важность этого фактора возрастала.

В это время дед Матвей Шихобалов изменил своё мнение о нашей семье: он пришёл в дом, дал несколько деловых советов и взял моего брата Ивана на лето в своё поместье для того, чтобы обучать его фермерскому делу в большом хозяйстве.

Мой отец верил в важность образования, поэтому все его дети были посланы на учёбу в лучшие школы, которые только мог себе позволить зажиточный человек. Но дед Матвей твёрдо держался мнения, что практический опыт в делах более важен, чем общее образование. Под влиянием деда Иван делал всё, чтобы избежать школы. В конце концов он добился этого, и это определило всю его жизнь. Он проводил всё время в поместье деда, и когда отец купил земли, то определил Ивана организовывать хозяйство по разведению скота.

Произошёл случай в жизни Ивана, который объясняет многое во взаимоотношениях русских и азиатов (киргизов и башкир). Когда Иван стал управляющим большими имениями, местные киргизы и башкиры, владельцы земель, стали приглашать его участвовать в их праздниках. Это была простая жизнь: гости или наблюдали за празднеством, или сами в нём участвовали. Были скачки на лошадях, много еды, главным образом, ягнятина, поджаренная прямо на огне. Не было столовых приборов, мясо брали руками из общего котла. Один обычай огорчал Ивана: он, как почётный гость, должен был есть самые жирные куски, которые предлагал хозяин, беря их грязными руками. Отказ означал оскорбление, поэтому брат должен был изображать признательность за эту честь.

В конце концов, Иван приобрёл множество друзей. Один из них решил поучить его манерам. Он сказал, что местные любят Ивана, и поэтому они огорчаются, когда он ведёт себя не должным образом. Иван хотел знать, что же не так. Друг объяснил, что когда он просто говорит “спасибо” хозяину, то тот не считает это искренним выражением благодарности. Гость должен не просто поблагодарить, но ещё и отрыгнуть еду, тогда хозяин знает, что человек действительно насладился угощением. После такого совета Ивану пришлось учиться отрыгивать. То, что принято в одном обществе, может быть не приемлемо в другом.

Вообще, русские, продвигавшиеся на Восток, старались следовать местным обычаям, поэтому они воспринимались местными не как завоеватели или посторонние, а просто как соседи.

Практически каждый год мой отец увеличивал свои угодья, прикупая их вокруг основного имения. К началу 90-х гг. у него было 3 больших имения: 20 тыс. акров (Точковский) в 110 км. от Оренбурга, 25 тыс. акров (Мельничный или Большой Уран), недалеко от ст. Новосергиевская, 5 тыс. акров (Алябинский) недалеко от этого же места.

Я думаю, дед Матвей умер в 1891 г., и моя мать получила, совершенно неожиданно, половину его собственности, и это увеличило наше состояние в два раза. Она наследовала следующие имения: Малый Уран, 15 тыс. акров, соединив их с отцовским Большим Ураном; Землянский, 25 тыс. акров земли возле Бузулука; Перовский, 22 тыс. акров в 145 км на юг от Самары и недалеко от большого села Большая Глушица; Сестринский, 16 тыс. акров, недалеко от Перовского.

Кроме земель, моя мать получила городской дом своего отца, который стал местом жительства нашей семьи на протяжении всей моей жизни в Самаре. Этот дом был дважды расширен отцом: первый раз, когда они переезжали в него, второй раз - в 1902 г., после чего дом стал лучшим в городе. Он находился в трёх кварталах восточнее от площади с памятником Александру II, на северной стороне Заводской улицы (после революции-ул. Венцека). Дом занимал центральную часть квартала. Длина его была 90 метров после приобретения отцом участка земли рядом с домом деда.

Так, в начале 90-х гг., мой отец стал известным миллионером со 128 тыс. актами земли, быстро поднимающейся в цене, т. к. самарские земли всё более заселялись землевладельцами с юга России, и с третью собственности большой мельницы, стоимостью в 750 тыс. рублей, но с большей реальной стоимостью.

Я хотел бы упомянуть, что название этой мельницы было “Мельница товарищества”. Она была расположена на южном берегу Самарки, примерно в километре от того места, где Самарка впадает в Волгу. На противоположном берегу в 1913-1915 гг. был построен огромный элеватор Государственного Банка.

Управление всеми делами было распределено между моими старшими братьями так: Матвей - главный управляющий мельницы, Иван - управляющий восточными землями около Оренбурга, Виктор управлял двумя южными имениями около Большой Глушицы. Ведение дел было перестроено: фермы стали более прибыльными за счёт покупки и выращивания скота; огромное внимание уделялось разведению породистого скота, такого как молодые коровы и лошади для армии; проводились эксперименты по выведению наиболее подходящих для нашего климата сортов зерновых.

Во время этой интенсивной деловой деятельности отец никогда не забывал о городских делах. Он был избран гласным городской думы в 1881 г. и переизбран в 1885, 1889 гг., служил членом городской Управы, исполнительного органа городского самоуправления. В 1893 г. стал городским головой Самары (Так в рукописи, прим. ред.).


СЛУЖБА ОТЦА В ГОРОДСКОЙ УПРАВЕ


Муниципальные выборы в России были совершенно свободны от политики, так как право голосовать обуславливалось собственностью. Например, наша семья имела два голоса: один - благодаря собственности на дом, другой - на мельницу. Избиратели были заинтересованы в разумном управлении городскими делами, они не могли бы позволить управе совершать необдуманные поступки, так как именно они платили прямой налог в городскую казну. Считалось за честь быть избранным в Городскую думу; гласные думы не получали платы за работу, лишь члены управы и городской голова получали мизерную заработную плату.

В 1891-1892 гг. разразилась засуха. Мой отец был назначен на организацию работ для пострадавших людей, горожан и крестьян. Проекты, созданные с этой целью, были важными для деловой жизни Самары. Самый крупный из них состоял в строительстве длинной дороги от реки Самарки на юг, через те территории, которые заливало водой во время весеннего половодья и делало их недоступными в течение двух месяцев. Несколько тысяч людей работало на этом строительстве. Усилия отца были высоко оценены за достижение двойного результата - помощь людям, оставшимся без работы, и получение максимально эффективного результата. По представлению губернатора Самарской губернии отец был награждён орденом Св. Станислава 3-ей степени.

На следующих выборах, в 1893 г. (так в рукописи, Т.М.) отец стал городским головой. Он ушел в отставку в сентябре 1896 г., после смерти моего брата Матвея, чтобы посвящать больше времени семейному делу. Но вновь был избран городским головой в 1901 гг., и оставался им до своей смерти 4 июля 1904 г.

Хотя отец не получил образования официально, он посвящал всё своё свободное время чтению - его кабинет был заставлен книгами. Особенно он интересовался вопросами технического прогресса. Из книг он получал много полезной информации. Как городской голова, отец должен был уделять внимание важным гостям, интересующимся городом. Однажды профессор из петербургского института был приглашён на обед к нам в дом. Разговор шел исключительно между гостем и отцом. Ближе к концу обеда профессор спросил отца, какой университет тот заканчивал. Мы, дети, прыснули от смеха, когда отец ответил, что не закончил даже средней школы. Тогда гость предположил, что отец, видимо, много раз бывал за границей. Мы выскочили из столовой в ужасе - отец никогда не покидал России.

Отец провёл через думу проекты строительства городской электростанции, а также организации уличного освещения керосиновыми лампами, строительства тротуаров, канализации. К 1900 г. в городе уже не было необорудованных тротуарами улиц. В качестве эксперимента, при обустройстве Дворянской улицы был использован асфальт, взятый на Сызранском асфальтовом заводе в 100 км от Самары. Отец стремился привнести в жизнь Самары новые технологии. При поддержке местных деловых людей в Самаре было организовано крупное производство спирта. Он управлял делами города таким образом, что после его смерти Самара не имела ни копейки долга, а в казне было 300 тыс. рублей наличными.

За свою работу в качестве городского головы отец был представлен к награде орденами Св. Станислава 3-ей и 2-ой степени, а также Св. Анны 3-ей степени.

Самый значительный вклад отца в жизнь города мало известен, но именно это позволило развиваться Самаре наиболее быстро. Я имею в виду историю строительства государственной железной дороги в 80-е гг.

Правительство планировало строительство дороги через Волгу около Сызрани в двух направлениях - в сторону Оренбурга и в сторону Уфы. Отец узнал, что предполагается провести дорогу в 10 км восточнее Самары, по южному берегу Самарки. Инженеры планировали пересечение дорогой Самарки в 50 км восточнее Самары, и затем построить две ветки, на Оренбург и на Уфу через деревню Кинель.

Отец попытался убедить инженеров, что дорога должна пройти через р.Самарка около города, в пойме рек Волга и Самарка. Проектировщики не соглашались, указывая на то, что проект будет стоить дороже из-за моста через Самарку и что объём работ тоже увеличится.

Огласка этих трений была опасна, так как это могло создать конфликт с Министерством путей сообщения в Петербурге. Поэтому отец решил действовать самостоятельно и без огласки. Он поехал в Петербург и там вёл переговоры, но никто не принимал его предложения всерьёз. Ему помог Иван Логинович Горемыкин, тогда еще молодой человек. Он отнёсся к проекту отца внимательно и дружески, особенно после того, как увидел, что у отца нет личной выгоды в этом деле.

Отец понял, что, на его счастье, он не пытался дать взяток: люди, бравшие деньги, не были способны повлиять на окончательное решение. Вопрос состоял в том, где и как встретить нужных людей. Для создания полезных связей нужны были месяцы, петербургские чиновники неохотно вступали в отношения с чужаками. Горемыкин стал советчиком и помощником отца в этом. Он ввёл отца в дом влиятельного человека и посоветовал принять участие в карточных играх, показать хорошую игру, но в конце проиграть. При этом не рассказывать по-началу о планах, с которыми он приехал в Петербург. Видимо, отец произвёл хорошее впечатление на хозяев, так как они стали его приглашать в дом. Прошло два месяца прежде, чем он познакомился с помощником министра путей сообщения. Тут он раскрыл свои карты и был приглашён для официальной встречи в министерство. Отцу удалось убедить чиновников изменить прежний проект, что и было сделано.

Если вы едете по железной дороге в Самару с запада (через Сызрань), то можете видеть, что дорога практически проходит около Самары, затем резко поворачивает на север и идёт через р. Самарка около города. Также можно видеть, что Самару окружают железнодорожные пути для грузовых составов, что делает город важным узлом, связывающим торговые пути в Центральную Россию, Сибирь и Среднюю Азию. И мало кто знает в Самаре, что это является заслугой именно моего отца. Члены городской думы, естественно, знали об этом, и его избрание в думу на следующий срок было гарантировано, потому что всегда и везде нужны люди с лидерскими качествами.

Когда бы речь ни заходила о коррупции в Петербурге, мой отец подчёркивал, что высшие официальные лица честны и делают всё, что могут на своих постах. Коррупция же существует только среди чиновников нижних рангов. Когда Горемыкин стал премьер-министром, и пресса, включая и нашу, местную, осуждала его политику как консервативную, моя мать (отца уже не было в живых) очень огорчалась, что нельзя рассказать о том, что Горемыкин сделал для развития нашего города, благодаря своей способности предвидеть события.

В то время, когда отец был связан с городской управой, в России происходили большие социально-политические изменения. Освобождение крестьян по указу Александра II в 1861 г. дало возможность многим способным людям идти в бизнес свободно, не спрашивая ни у кого разрешения. До этого лишь немногие крестьяне могли стать свободными гражданами и быть успешными в деловой сфере.

Постепенно всё больше и больше инициативных людей уходили из деревни в город, и также постепенно вчерашние крестьяне начали преуспевать в бизнесе. Они становились собственниками и, следовательно, могли принимать участие в городских выборах. С каждым годом число таких избирателей росло, и увеличивалось число предпринимателей в городской думе, которые постепенно вытесняли дворян и наследников крупных землевладений. Часть дворян приветствовала появление новых деловых людей, но некоторым дворянам не нравилось это усиливающееся влияние со стороны купечества. Среди первых был городской голова Алабин, который делал многое для улучшения города. Например, при нём начали крыть тротуарами улицы, создавать городские скверы. Представители же другой группы дворян были в постоянной оппозиции всем мерам, предлагаемым деловыми людьми, гласными думы.

В течение первого срока правления (1891-1896 гг.) мой отец всегда старался сотрудничать с оппозиционным меньшинством, в составе которого были наиболее образованные люди, умеющие прекрасно выступать перед публикой. Отец нашёл способ управления городом через предварительные обсуждения новых проектов не в думе, а у себя дома. Он обычно приглашал представителей поддерживающего его большинства для обсуждения новых мер приватно. Некоторые из деловых людей, непривычные выступать публично и никогда не произносившие ни слова в думе, в домашней обстановке давали очень ценные советы по практическому воплощению проектов в жизнь. После этих дискуссий предложение приобретало окончательную форму, в которой и представлялось в думу. В думе не было сильной защиты проекта, но оппозиция оттиралась в сторону, и проект проходил.

Если кто-то из оппозиции поднимал вопрос, который не был обсуждён предварительно в приватной обстановке, то отец совещался с членами управы, и если они одобряли решение, то он объявлял, что управа поддерживает идею. Тогда обычно большинство голосовало “за”.

Старые гласные думы, с которыми я работал после 1913 г., рассказывали мне, что отцовская честность и открытость постепенно ослабили остроту оппозиции. Это привело к сближению поднимающегося класса деловых людей и дворян, которые постепенно теряли своё влияние. В то же время, неофициальные собрания сделали официальные заседания более короткими и продуктивными.

В общественной жизни эти две группы обычно не смешивались. Губернатор Самарской губернии Брянчанинов и особенно госпожа Брянчанинова, заинтересованные в социальной поддержке, внесли большой вклад в процесс сближения дворян и семей купцов, организовывая вечера, создавая благотворительные комитеты, делая визиты известным предпринимателям. Губернатор и мой отец были близкими друзьями, и в моём детстве (в 90-е гг.) коляску губернатора часто можно было видеть перед нашим домом.

В марте 1893 г. отец собрал всех предпринимателей, связанных с мукомольным бизнесом для обсуждения вопроса о создании зерновой биржи. Он призвал навести порядок в этом важном бизнесе, для этого была организована Самарская хлебная биржа.

Хотя отец, в основном, занимался своим бизнесом, значительную часть времени он посвящал городским делам. Кроме описанной выше деятельности, он помогал школам и церквям деньгами и конкретными делами. Он был сторонником изменения школьных программ с целью их приближения к требованиям времени. Когда в Москве в 90-е гг. появился новый тип школ (с изучением экономических наук в дополнение к основной программе), он настоял на том, чтобы меня и моего старшего племянника Николая послали учиться в Москву в 1898 г. Эти школы существовали на средства спонсоров-бизнесменов. И такая школа была открыта в Самаре в 1902 г., куда и поступил мой племянник Александр.

Из-за того, что в это время я жил в Москве, мне редко удавалось быть с отцом. Поэтому я запомнил только два его высказывания. Когда мы ехали в коляске по городу, ему часто приходилось снимать шляпу, так как у него было очень много знакомых, о чём я сказал ему. В ответ услышал: “ Да, это все мои знакомые, но запомни, если ты собираешься делать что-то для других, то у тебя будет много молчаливых друзей и очень много разговорчивых врагов.” Я запомнил ещё одно его высказывание: “Заботься о людях, которые работают для тебя, даже если это стоит денег - и ты получишь не только награду после смерти, но и прибыль.”

На наших фермах мы всегда хорошо кормили сезонных рабочих и оказывали им медицинскую помощь. Обычно сразу во многих хозяйствах нанимали на работу, но там, где это делали раньше, могли предложить более низкую плату. Потом она поднималась, так как свободных рабочих рук становилось меньше. Обычно мы начинали нанимать рабочих раньше, а значит и дешевле, так как урожай у нас созревал быстрее, чем в других хозяйствах. Но наши работники не уходили к другим хозяевам, даже если те предлагали более высокую оплату труда. Они оставались работать у нас подолгу, потому что у нас условия труда были лучше, а это делало себестоимость нашей продукции ниже обычной.


МОЯ ЖИЗНЬ, ВЛИЯНИЕ МАТЕРИ, НАШИ ХОЗЯЙСТВА


Сейчас я хотел бы рассказать кое-что из моей жизни, это может быть интересным.

До 1896 г., когда умер мой брат Матвей, я рос вместе со своими братом и сестрой, которые были младше меня. Я был одиноким ребенком, так как не было никого в семье моего возраста и мне не с кем было играть. Зимой мы жили в городском доме. Лето я обычно проводил в Большом Уране, нашем поместье, среди загонов со скотом, наблюдая за взрослыми и пытаясь подражать им. Лучшим времяпрепровождением для меня была рыбалка на речушке, которая была перекрыта дамбой и образовывала пруд. Иногда я ходил рыбачить один и пытался делать это как взрослые. Однажды это чуть не стоило мне жизни. Я видел, как иногда мои взрослые приятели прикармливали рыбу в тихих местах. Я сделал также в тайне от других и пошёл рыбачить. Мне посчастливилось поймать большую рыбину, но она затащила меня в пруд, так как я не мог выпустить из рук свою удочку. Меня спасли, но я не хотел идти домой до тех пор, пока не высохну.

С 1896 г. я жил в семье брата Матвея, поэтому лето я проводил в Перовском и там начал учиться вместе с сыном брата Николаем. В 1898 г. мы вместе с ним поехали в Москву сдавать вступительные экзамены. Я поступил, а он - нет. Но было решено не разнимать нас, поэтому мы оба начали учиться в подготовительном классе Александровского коммерческого училища, куда и поступили потом вместе в первый класс. Так в августе 1898 г. начался новый период моей жизни, в Москве.

Я учился на класс ниже, чем мог бы по моему возрасту. Может быть, поэтому я обычно не принимал участие в ребячьих играх. Может быть, этому способствовала дисциплина, установленная в училище: весь день был расписан по часам. Но я обычно занимался тогда, когда многие просто убивали время ничегонеделаньем.

В ноябре в училище разразилась эпидемия тифа, я тоже заболел. Училище было закрыто до Рождества, но я смог вернуться только в феврале. Из-за этого в третьей четверти я занял только второе место по успеваемости. Первое было за Колей Ветчинкиным. Но затем, в конце учебного года, я опять

стал первым учеником, и мы с Колей стали лидерами в классе. Так началась наша дружба и тесный союз.

Сейчас я вернусь к летнему времяпрепровождению. Каждый, кто достигал 10-тилетнего возраста, получал на лето лошадь. Младшие могли только ездить на старой лошади, которая никогда никого не травмировала. Она останавливалась, если наездник начинал с неё сползать; если он падал, то лошадь останавливалась. Самое большое удовольствие было - скакать на лошади. Так как поместье занимало 22 тыс. акров, то пространство для скачек было огромным. Мы устраивали скачки, нарушая запрет. Но кто из нас обращал на это внимание? Ещё было одно удовольствие - купаться в одном из четырёх прудов, образованных дамбами в широкой долине, где находились постройки поместья.

Моя мать всегда пыталась внушать нам, мальчикам, что мы должны изучать дело. Было правило, что мы не имеем права использовать работников без серьёзной причины, связанной с делом. Если мы хотели просто покататься на лошадях, то мы должны были сами поймать лошадей в загоне, седлать их и привести в порядок после прогулки. Если же поездка была связана с какими-то полевыми работами, то работники могли это сделать за нас.

Как только я научился считать и решать простые геометрические задачи, я начал работать как учётчик во время уборки урожая в соседнем поместье Сестринском. Работа состояла в том, чтобы сосчитать площадь, где убран урожай и насчитать оплату за работу. Это занимало только один день в неделю, но этот рабочий день начинался с рассветом, около 5 час. утра, и продолжался до 10-11 час. вечера. Целая очередь выстраивалась перед кассой.

Я помню первую свою ошибку. Старый татарин подошёл к окошку кассы и подал мне деньги, сказав: “Пересчитай!” Я сосчитал деньги, сверил сумму с ведомостью и обнаружил, что выплатил больше, чем полагалось. Я сказал ему об этом, на что он с удивлением ответил: “Это же неправильно, разве не так?” Позднее я стал обнаруживать свои ошибки, так или иначе, и заметил, что возвращали деньги почти исключительно только мусульмане (татары и башкиры), а не христиане. Если же обсчёт был не в пользу работника, то об этом сообщали как те, так и другие. С этого времени я стал уважать мусульман.

После каждого дня получки документы возвращались в контору для проверки. Обычно, обнаруживалась недостача в несколько рублей, которые я переплачивал, и работники их не возвращали.

Кроме дальних поездок по полям, иногда мы участвовали в полевых работах, когда денег было недостаточно, чтобы оплатить работу. Особенно это касалось льна. Тогда мы работали, не покладая рук с рассвета до заката.

По мере того, как мы росли, мы втягивались в другую деятельность - начали ходить на охоту. В прудах вокруг поместья было очень много уток, а водяных и степных курочек, дроф, птиц размером с индейку и такого же вида, можно было найти повсюду. С конца августа начиналась охота на лис и волков. Практически каждый, кто мог держаться на лошади, принимал в этом участие. У каждого на длинном поводке была собака на волков. Это была дикая, азартная охота, когда всадники вытаптывали степь на протяжении многих километров, и это продолжалось до тех пор, пока собаки не заканчивали гон. Волков брали живыми и сохраняли их до зимних холодов, пока их шерсть не становилась более густой. Целью охоты было уничтожение диких животных, которые были опасны.

Между детьми хозяев и работников не было никакого разделения: мы работали и играли по воскресеньям вместе.

Такая жизнь продолжалась до 1905 г., после которого изменились отношения между людьми. Обычно мы отдавали в аренду часть наших земель под покосы, но эти покосы оставались нашей собственностью, и мы отвечали за них. После революции 1905 г. воровские выкосы травы и выпасы скота на чужой земле стали обычным делом. Наши работники боялись воров, поэтому мы наняли оренбургских казаков для охраны, полагая, что они хорошие наездники и владеют оружием. В то время, как наши работники боялись ловить воров, казаки просто ничего не делали, прохлаждаясь под стогами сена далеко от нашего поместья.

Мы решили нанять черкесов. Они были известны как отличные лошадники и гордые, независимые люди. Для начала на юг был послан человек, чтобы нанять черкесов. Он обсудил все дела со старшинами, а не с каждым нанимаемым. Было достигнуто соглашение об оплате и количестве нанятых. Но явилось гораздо больше людей. Нанятые привели с собой родственников, кто - брата, кто - племянника, которые тоже могли работать. И они не понимали нашего удивления. Мы не могли отослать лишних назад и наняли всех, увеличив число охраны в каждом поместье и отправив самого старшего и самого младшего в нашу летнюю усадьбу под Самару. Охрана собственности явно улучшилась с приходом черкесов. Я хочу описать три случая, которые показывают, как они работали и понимали свои обязанности. Надо сказать, что они всегда носили кинжалы на поясах. Первый случай произошёл в Перовском. С большим трудом мы охраняли два пруда с рыбой, которая предназначалась для прокормления наших работников. Каждую весну пруды разливались, окружая дамбу водой. Были сооружены специальные заграждения для того, чтобы рыба не уходила, когда вода схлынет. Рыба собиралась за этими заграждениями и её легко можно было выловить. Это было запрещено делать даже нашим работникам, так как при этом множество мальков могли быть погублены. Но крестьяне из соседних деревень стали грузить эту рыбу на телеги. В это время появились черкесы. Один остался на страже, а другой поскакал в поместье для получения приказа. Управляющий, старый человек, был изумлён, когда услышал от черкеса: “Мы должны их порешить сейчас или доставить к тебе?” По их мнению, пойманный вор должен быть убит. Управляющий испугался, что черкесы неверно поймут его приказ, и стал одеваться. Черкесы были очень удивлены, что он приказал только разгрузить телеги и отпустить воров. Через три года я слушал рассказ об этом деле от одного из пойманных тогда (кстати, он был хорошим хозяином, на которого временно повлияла революционная пропаганда). Он рассказал, что их было около двадцати человек, но они даже не пытались бороться с охранником. Было ясно, что никто не уйдёт, если попытается бежать. Охранник приказал оставаться на месте и, если кто-нибудь тронется, то он будет стрелять - “Мы боялись даже дышать.”

Другой случай был трагическим. Около Точковского крестьяне обозлились, когда черкесы стали их ловить при попытках воровства сена, которое принадлежало другим крестьянам из этого же села.

Управляющий знал об этих настроениях. В тот день был церковный праздник с выпивкой и танцами, обычно заканчивающийся дикой дракой. Черкесы услышали о празднике и захотели побывать на нём. Управляющий предупредил их, что опасно быть в пьяной толпе, и просил их остаться. От искры мог возникнуть пожар - присутствие чужаков на празднике могло быть поводом для драки. Главный среди черкесов обещал не пускать в ход оружие, чтобы не было причины для драки. И они пошли. Когда драка началась, черкесы выбрались из толпы все, кроме одного. Его сильно избили. Когда полицейский врезался в толпу, все бежали, и только этот черкес остался лежать на земле. Когда он увидел человека в форме, то привстал, отдал ему честь и через несколько минут умер. Его пистолет не был разряжен, значит он из него не стрелял. Управляющий был в отчаянии, он считал, что этот парень должен был защищаться, даже пустив в ход оружие. Но ему ответили: “ Мы дали тебе слово не стрелять. Наш друг умер, так как это было угодно Аллаху.”

Третий случай произошёл в Самаре. Около девяти часов вечера на мукомольном заводе начался пожар. Мы были в летнем доме в 10 км от этого места. Брат Виктор и я поскакали на пожар. Старому черкесу приказали ехать тоже. Когда мы добрались, ситуация была безнадёжной: все пять этажей были в огне. Мы послали несколько человек на крыши соседних зданий, чтобы оттуда поливать пылающий завод. Пожар продолжался до утра.

Кассир начал выплачивать деньги тем, кто участвовал в тушении пожара. Те, кто получил деньги, тут же шли в кабак, а потом возвращались, заявляя, что ещё не получили платы. Но кассир знал всех, кто получил, так как у него была ведомость. Шумящая толпа стала собираться возле входа и даже пыталась сломать двери. Мой брат приказал черкесу встать в дверях и пускать только тех, кого вызывал кассир. Я наблюдал эту сцену с балкона недалеко от этого места. Черкес, старый человек слабого сложения, вырос в дверях. Каждый пьяный из толпы мог его побороть. За поясом у черкеса был пистолет, а в руках он держал хлыст. Когда группа из 10-15 человек попыталась кинуться на него, он только поднял свой хлыст и сказал: “Назад!”, не меняя позы. Они сразу отошли. Эта сцена продолжалась около получаса, а затем пьяницы стали расходиться. Для меня было ясно, что этот старый человек не струсил. Когда его награждали, он был смущён - он полагал, что просто выполнял приказ хозяина, это был его долг. И он отказался от дополнительной платы за ночную службу.

Эти случаи объясняют, за что я уважаю мусульман - за их честность, чувство долга и чести.


СМЕРТЬ ОТЦА


Весной 1904 г. я закончил пятый класс, а следующие два были специальными, так как в них преподавали экономические дисциплины. Ученики с четвёрками и оценками ниже должны были сдавать экзамены, а я был свободен, так как учился на отлично.

Поэтому я уехал домой, в Самару, на пасхальные каникулы и мог не возвращаться в Москву до следующего учебного года. Однажды в полдень в мае мы были во дворе. Вдруг вышел отец, хватая ртом воздух, и потерял сознание. Мы перенесли его в дом и послали за доктором. Врач прописал кислород, попытался пустить кровь, которая шла густой и тёмной. Но кислород помог. Отец открыл глаза, посмотрел на нас и сказал: “Вы такие испуганные. Я не боюсь смерти, но боюсь за вас — как вы останетесь одни, без меня”!

После приступа ему пришлось оставить все свои дела, и мой брат Виктор, который был управляющим мукомольного завода, принял их. Отцу пришлось покинуть пост главы города. В июне они с матерью поплыли пароходом по Волге, доктор был с ними.

4-го июля у отца вновь был приступ, во время которого он умер, прямо на пароходе. Когда его тело доставили в Самару, тысячи людей пришли на его похороны и шли за гробом на кладбище. В доме, который он только что отремонтировал, вновь обставил, первым событием были, к несчастью, похороны.


МОСКОВСКОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ


Я вновь возвращаюсь к своим школьным годам.

Когда закончилась первая четверть первого класса (1899 -1900 гг.), я стал первым учеником в классе. Учитель французского спросил, кто первый в классе, и я встал. Он спросил меня: «Ты из общежития»? Я сказал «да» и с удивлением услышал: «Ты не можешь быть первым учеником». Для этого была одна причина: было шесть мальчиков из общежития в классе, которые были заводилами.

Учитель французского был явно недоброжелательно настроен по отношению ко мне. Когда я делал одну ошибку в письменной работе, он снижал мой балл на единицу, хотя полагалось только на одну четверть балла. Когда я протестовал, то он отвечал, что я - первый ученик, поэтому не должен допускать ошибок. То же было при устных ответах: он снижал оценку за малейшую ошибку. Он просто ненавидел тех, кто жил на пансионе.

В конце второй четверти моя суммарная оценка была такой же, как и у Ветчинкина, который был вторым учеником. Классный руководитель, которого мы все любили, решил провести испытание для нас двоих, и в нём я победил, снова став первым в классе. Когда учитель французского вновь спросил, кто же первый, то я опять встал. Его брови взлетели вверх от удивления, и он только произнёс «О»! Но его «преследования» продолжались весь год, в результате чего я, действительно, выучил французский. Это был первый случай борьбы за более высокое положение в моей жизни. Во втором классе я стал «французом» и даже получил награду по французскому, когда уже не ожидал этого.

Когда я учился в первом классе, то нередко дежурил вместе с Ветчинкиным: вытирали доску, приносили мел и учительский журнал в класс, наводили порядок и так далее. Чем больше времени мы проводили вместе, тем крепче становилась наша дружба.

Я думаю, что жизнь в общежитии научила меня дисциплине в работе: для меня стало естественным заниматься по вечерам, а когда я заканчивал делать домашние задания, то читал или помогал другим в их занятиях.

В четвёртом классе у нас появился новый учитель математики, который попытался учить нас точности выражения. Он предложил нам попробовать выражать математические задачи короче, чем это делал он, но не упуская самых важных пунктов. Я попытался и обнаружил, что это невозможно сделать. В конце концов, я вынужден был повторять слово в слово его формулировки, даже если они были очень длинными. Этот тренинг мне очень пригодился в моих будущих инженерных штудиях. Однажды он предложил мне доказать геометрическую теорему без чертежа. Я описал чертёж словесно и расставил буквы там, где нужно, а он сделал этот чертёж на листке бумаги. Затем я продолжил доказательство с закрытыми глазами. И обнаружил, что это совсем не трудно, благодаря той тренировке, которую предложил учитель. Это был последний раз, когда он вызывал меня к доске. Он преподавал математику у нас в течение трёх лет.

Когда мы перешли в шестой класс, у нас появились предметы по экономике: политическая экономия, экономическая география, технологии сырья, экономическое законодательство и бухгалтерия. Всё это - как дополнение к основной программе средней школы и трём языкам: немецкому (с подготовительного класса до выпускного), французскому (с первого класса до окончания школы), английскому (с пятого класса до последнего). Несмотря на большую загруженность учёбой появились внешкольные интересы , и я был в это вовлечён.

Была первая половина 1904 г. В Манчжурии шла русско-японская война, не очень успешно для России. В обществе усиливалось недовольство: патриоты обвиняли бюрократию в ошибочных решениях, “либералы” говорили, что война -это авантюра, причина которой кроется в личных интересах. Социалистическая пропаганда усиливалась, и мы были заражены ею. Молодые, не имея опыта, всегда следуют за лозунгом справедливости для всех, особенно для обделённых групп населения. В последних не было недостатка: большие расходы на оборону страны легли тяжёлым грузом на крестьян, то есть на большинство населения; недостаток накопленного капитала был причиной низкой заработной платы и малых вложений в промышленность. Это я понимаю сейчас, но тогда это было для меня не ясно.

Наше училище было организовано и поддерживалось Московской Биржей, очень консервативной организацией. Тут я хотел бы пояснить: люди, которые создавали и развивали бизнес, не были реакционерами, так как они действительно развивали экономику. Но они и оглядывались назад, были прогрессистами и консерваторами одновременно, хотели сохранять прежние полезные институты, опыт и, одновременно, строить будущее на основе прошлого.

Трудно понять, почему большая часть учителей старших классов, где училась молодежь от 16-ти до 19-ти лет, принадлежала к социалистическим и радикальным политическим группам. Преподаватель русской литературы Владимир Фрайх был марксист, который затем работал в Академии Наук при советском правительстве после революции 1917г. Очень тонко он обращал наше внимание на социальную несправедливость, отражённую в литературе, подчёркивал недостатки нашего общества. Наиболее чувствительные к этому ученики приглашались в специальные группы, где он “накачивал” их марксистскими идеями.

Преподаватель политической экономии был социал-революционером, разрабатывающим философию этой партии (Керенский был её членом). Это была, главным образом, “крестьянская партия”, настаивающая на разделе земли между крестьянами. Социал-революционеры полагали, что история делается не массами, а интеллектуальными лидерами. Этот преподаватель описывал недостатки общества, такие как, неравенство, несправедливость, неравномерное распределение богатства.

Преподаватель коммерческой географии был сторонником анархизма, но его идеи были слишком абстрактны для нас. Учитель истории обращал наше внимание на влияние экономических факторов на исторические события, никогда не упоминая о влиянии религии или стремлении к свободе и независимости, которые двигают людьми. Вне школы, из газет мы узнавали о множестве дискуссий в том же роде.

В результате, большинство в нашем классе стало интересоваться социалистическими теориями. С 1904 г. я начал читать труды социалистов, начиная с Прудона и других ранних социалистов. Потом я заинтересовался Михайловским, идеологом социал-революционной партии. В связи с ним я впервые услышал о его оппонентах - Плеханове, Ленине и Со. Прочёл несколько интерпретаторов Маркса. Затем я купил полное издание “Капитала” - Введение и три тома. Кстати говоря, социалистические теории не были запрещены, и эти книги можно было найти в любом книжном магазине.

К тому времени я уже знал, что теория Маркса наиболее уважаема. К счастью, я происходил из семьи делового человека и знал кое-что о стоимости, ценах, прибыли и убытках. В “Капитале” я столкнулся с некоторыми утверждениями, которые не соответствовали моим представлениям о бизнесе.

Мой опыт говорил мне, что:

- цена контролируется спросом и предложением, а не себестоимостью;

- производительность труда в большей степени зависит от капиталовложений в оборудование, чем от личных усилий;

- организаторы производства влияют на эффективность этого производства в большей степени, чем все усилия рабочих;

- прибыль определяется выбором рынка сырья, расположением производственных мощностей, организацией продаж, а не эксплуатацией рабочих.

Утверждения Маркса были противоположны этому. Поэтому, когда я закончил читать второй том “Капитала”, я отбросил эту книгу и в спорах занимал анти-социалистическую позицию. Это интенсивное чтение продолжалось в 6-м и 7-м классах.

В шестом классе я оставался первым учеником, но с седьмого класса я начал сдавать свои позиции и занимал сначала четвёртое, а потом и седьмое, и девятое места. В конце седьмого класса мы начали обсуждать поступление в университет. Меня привлекал Петербургский Политехнический институт, новое учебное заведение, поддерживаемое Министерством финансов. Я узнал, что туда студенты отбираются по их школьным аттестатам и конкуренция очень высокая. Я очнулся и попытался наверстать, но всякие неурядицы в школе не позволили мне исправить оценки, поэтому я должен был сдавать выпускные экзамены.

Что же это были за неурядицы? Когда я учился в седьмом классе, в 1905 г., после многочисленных забастовок и демонстраций была принята Конституция. Но это не улучшило ситуации, волнения продолжались. В конце ноября школы были закрыты, так как для студентов в униформе было не безопасно появляться на улицах. В декабре в Москве произошло вооружённое восстание.

Были волнения и в школах. Требования учащихся были не всегда разумными. Например, в некоторых школах учащиеся требовали, чтобы они могли обращаться к учителям на “ты”. Школы были вновь открыты после рождественских каникул. Мы обнаружили, что два наших ученика были временно исключены из школы, потому что полиция установила их членство в социалистической партии и их участие в восстании. Мы обсудили эту ситуацию и пришли к общему мнению, что они искупили свою вину этим временным исключением, поэтому могут вернуться в школу, когда волнения утихнут.

Обычно в Великий пост начиналась подготовка к выпускным экзаменам. За две недели до начала поста мы собрались на митинг и выбрали двух своих товарищей для того, чтобы они обратились к директору школы Андрееву с просьбой вернуть наших исключенных учеников. Директор обещал обсудить это на учительском совете в пятницу. Но при этом он говорил с делегатами как с детьми и ругал их. Поэтому мы решили немедленно начать забастовку. Обстановка накалялась, я попал в ряды активистов. Это было в понедельник.

В пятницу утром нам сообщили, что учительский совет отложен на неопределённое время. Мы тут же собрались вновь, уже за закрытыми дверями. Я был первым и единственным оратором. Я предложил продолжить забастовку в ответ на то, что директор нам лгал относительно учительского совета, а также найти школу, в которой мы могли бы сдать выпускные экзамены, так как нас, видимо, всех исключат из нашей школы. Для этого нужно создать комитет, который соберёт адреса всех студентов седьмого класса. Мы закончили свой митинг, учительский совет собрался. Мы все были исключены из школы.

Один из учителей пришёл в общежитие, чтобы сообщить нам о решении учительского совета. Он был огорчён больше, чем мы, и предупредил нас, что преподаватели по приказу директора должны обойти дома учеников седьмого класса и сообщить родителям, что, если их сын не придёт на занятия в понедельник, то будет исключён. Это бы представило события так, как-будто произошло восстание в школе. Этого учителя мы знали с первого класса и очень любили его за добро-ту.

Мы тут же вышли и стали передавать это сообщение всем другим семиклассникам. Мы надеялись, что все родители узнают о причинах нашей забастовки. После обеда нам приказали очистить общежитие. Но так как требовалось много денег, чтобы отправить нас домой (двое мальчиков были из Архангельска, двое - из Самары, один - из Воронежа), и их не могли достать сразу, то мы остались до полудня субботы и смогли сообщить всем родителям о забастовке.

Мы с моим племянником Колей поехали в Нижний Новгород к моей сестре. Её муж очень огорчился, когда узнал о нашем исключении накануне выпуска.

На следующей неделе мы получили из школы телеграмму с просьбой вернуться. Произошло следующее: многие родители одобрили наши действия, поэтому несколько человек обратились к Найденову, директору Московской Биржи, который был известен своей решительностью. Он посчитал, что ученики проявили больше здравого смысла, чем директор, поэтому поехал в школу, собрал учительский совет и поставил единственный вопрос: “Должны ли исключенные ученики вернуться в школу?” Совет и класс проголосовали одинаково - за возвращение. Тогда Найденов потребовал, чтобы мы не были наказаны за участие в забастовке.

Выпускные экзамены были на носу. У нас было по 2-3 дня между ними. Я занимался по 12-15 часов в день, сдавал на все пятёрки, пока не дошел до экзамена по русскому языку. Мы должны были написать сочинение на тему “Нет ничего сильнее и ничего слабее, чем слово” (Тургенев). Я написал сочинение как математическую дискуссию: представил ситуации, когда слова имели большое влияние и когда были бессильны,. и сделал некоторые выводы. Мой преподаватель русского любил длинные и цветистые сочинения, а мои были всегда короткие и по существу дела. Я получил “5”, “5-“ и мой учитель поставил “4-“. Учительский совет не мог решить, что мне, в конце концов, поставить - “5” или “4”. Они отложили решение до устного экзамена.

Неожиданно на экзамене появился инспектор училищ, высокое административное лицо. Обычно у нас имелась программа по каждому предмету, которая состояла из 30-40 вопросов. Экзаменующийся вытягивал билет и должен был ответить на вопросы, входящие в программу. Первые ученики отвечали очень хорошо, демонстрируя знание предмета. Но когда они заканчивали отвечать, инспектор начинал задавать абстрактные вопросы по литературе и философии. Мальчики начали нервничать и совершенно потерялись. Мы стали протестовать и шуметь, нас удалили из класса. Нервозность усиливалась, так как ответившие выходили с низкими оценками. Я должен был экзаменоваться где-то шестидесятым, поэтому еще “медленно поджаривался на огне” в течение пяти часов до того, как меня вызвали.

Мне повезло - я ответил на все вопросы. Я видел, что инспектор ставит “5”, как и два других экзаменатора. Мой шанс поступить в Политехнический институт повышался. После этого экзамена мы пошли погулять, и я впервые в своей жизни напился.

Я закончил Училище с дипломом, в котором все оценки были “5”, кроме французского, но для поступления в Политехнический требовалось только два иностранных языка, а по немецкому и английскому у меня были пятёрки. Я получил золотую медаль, как лучший в классе, и имел удовольствие прочесть своё имя на мраморной доске, где были перечислены все золотые медалисты.


ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ


Я послал свой аттестат в институт и поступил на экономический факультет. У меня было нереалистичное представление о том, чего я хочу. Я думал, что “общее” образование лучше, чем “ специальное”. Отчасти это произошло в результате влияния моих учителей-радикалов.

В августе 1906 г. я приехал в Петербург и начал посещать лекции. Когда познакомился с программой, то обнаружил, что у меня много времени впереди. Я стал размышлять, где же применю свои знания. Ответ был неудовлетворительным: я мог работать в банке, быть статистиком или учителем - всё это мне не нравилось, так как было далеко от активной деловой жизни. Кроме того, профессор по экономике был марксист. Я познакомился с программами на других курсах, и меня больше всего привлёк электромеханический факультет. Оставалось всего пять дней для перехода на другой факультет. Я подал заявление, но оказалось, что на три свободных места есть десять заявлений. Это означало, что аттестат должен был быть безупречным, а меня беспокоила четвёрка по французскому. Когда мои друзья узнали о моём желании перейти на другой факультет, они стали упрекать меня в том, что я хочу стать узким специалистом. Я приехал в Петербург с Ветчинкиным, который поступил на экономический факультет, и он был моим главным обвинителем.

В общежитии мы жили с Ветчинкиным в одной комнате. Институт располагался за городом и занимал, в основном, летние дома, места для студентов было много.

Ветчинкин вступил в большевистскую фракцию социал-демократов, и благодаря ему я общался с большевиками. Очень часто одна из этих групп собиралась в нашей комнате для бесконечных дискуссий. К счастью, у меня уже был опыт проживания в общежитии, и это позволило мне заниматься несмотря на их разговоры. В конце концов я обнаружил, что значительная часть из них не прочли Марксов “Капитал”, как сделал это я. Они читали книги его последователей. Иногда я принимал участие в их дискуссиях, предлагая реальные экономические ситуации и “восхищаясь” их аргументами. Вот две из них.

Предположим, я - капиталист, который верит в учение Маркса. Поэтому я решил вернуть все средства производства пролетариям. Я купил здание, оснастил его нужным оборудованием, приобрёл проволоку и предложил бы рабочим делать иголки. Весь доход от этой продукции идёт им. Согласно Марксу, их зарплата будет выше, так как прибыль уже не отбирается капиталистом. Несмотря на это они бы умерли с голоду, так как никто бы не согласился платить по несколько рублей за одну иголку. Что же не так? Сторонники Маркса не могли понять простой вещи - цена зависит не от себестоимости продукта, а от стоимости продукта на рынке.



Первый личный автомобиль К.Н.Неклютина «Darracq». (2 цилиндровый двиг. 8-10 л.с.).Самарская губ, 1909 г. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.


Другой пример. У нас есть мукомольный завод и 40-50 грузчиков для перетаскивания мешков с мукой от одной машины к другой. Большая часть из них - малоквалифицированные рабочие, и они любят выпить. Поэтому каждый понедельник у нас меньше рабочих рук, так как многие рабочие в состоянии похмелья после воскресенья. Мы узнаём, что немцы создали полностью механизированный конвейер, соединяющий все машины на четырёх этажах завода. Мы устанавливаем такой конвейер, увольняя всех грузчиков и оставляя по одному человеку на каждом этаже и только на первом - троих рабочих. Эти люди не работают до седьмого пота. Когда звонит звонок, они идут к машине и чистят пресс. Но большую часть времени они сидят и читают или что-нибудь строгают, если они неграмотные. Мы им платим больше. Но прибыль возрастает. Откуда же она берётся? Согласно Марксу, прибыль идёт капиталисту за счёт низкой заработной платы рабочих. Уволенные - не работают, значит, мы не можем украсть их заработок, оставшимся рабочим платят больше, чем прежним работникам. Наши марксисты не улавливали, что прибыль может создаваться не только рабочими, но также и вложениями в собственность и в организацию.

В течение первого курса в нашем общежитии перебывало много лекторов, проповедников социализма. Большинство из них были марксисты. На некоторых лекциях было несколько сотен студентов, так как они проходили по вечерам. Одну лекцию я запомнил очень хорошо. Лектором был Анатолий Луначарский, а тема лекции - “Религия и социализм”. В течение часа он доказывал, что влияние религии убывает, и это влияние было вредно для человечества. Религия стоит на службе у угнетателей и так далее. Обычно после каждой лекции выступал оппонент. Так и сейчас, появился простой человек, одетый в гражданскую одежду, и назвался Григорием Петровым. Луначарский использовал наукообразный язык, употребляя множество трудных иностранных слов. А речь его оппонента была очень проста. Я помню начало его выступления: “Я могу вообразить жизнь как комнату со множеством окон, с окном искусства, науки и так далее. Есть также и “окно” религии. Я согласен, что запах, идущий из этого окна, не всегда приятен, но причина этого - мусор, который сваливают под этим окном неразумные люди...”

Сначала это просто вызвало смех в аудитории, но в конце концов установилась абсолютная тишина, все слушали с огромным вниманием. Вот ещё одна идея оппонента: “Выступавший передо мной лектор заявил, что когда появляется атеист и говорит, что Бога нет, то Бог, действительно, умирает. Около 2000 лет назад первое такое заявление сделал известный атеист где-то в Индии. С того времени появилось множество атеистов, и Бог всё умирает и умирает. Не значит ли такое долгое умирание, что у Бога отменное здоровье?” Постепенно до меня дошло, кто был этим оппонентом. Григорий Петров был священником нашей церкви и отличался красноречием. Он критиковал политику Православной Церкви в её отношениях с государством. В конце концов, он был смещён со своего поста и стал светским человеком, но продолжал участвовать в дискуссиях на религиозные темы.

Эти дебаты продолжались несколько часов, и Луначарский опоздал на последний поезд в Петербург. Ветчинкин спросил меня, не возражаю ли я, чтобы пригласить Луначарского провести ночь в нашей комнате. Я не возражал, и тот пришёл к нам в гости. Несмотря на позднее время мы разговорились. Луначарский произвёл впечатление воспитанного и доброго человека. Его основное настроение можно выразить так: его сердце обливается кровью при виде несчастных и обездоленных.

После революции Луначарский стал первым Наркомом Просвещения и послал на смерть тысячи учителей и преподавателей университетов потому, что они были не согласны с политикой Советского правительства.

Я посетил несколько выступлений социалистов и был разочарован, так как свои взгляды они обосновывали не фактами и цифрами, а ссылками на то, что “кто-то где-то сказал”. Они полагали, что все слушатели относятся с таким же почитанием к Марксу, Энгельсу, Либкнехту, как и они.

Занятия занимали большую часть времени, нагрузка была очень большой. Мне приходилось работать по 10-14 часов в день, включая воскресенья. В русском высшем техническом образовании было много теоретических предметов: математика (дифференциальное исчисление), механика, физика. Кроме того, у нас были лабораторные работы каждый вечер и, естественно, черчение. У нас не было свободного времени. Работа социалистов не ограничивалась лекциями. Во втором семестре, в 1907 г. полиция окружила общежития и произвела обыски. Было найдено большое количество оружия и пропагандистской литературы. Несмотря на то, что всё это было найдено в комнатах студентов, никто не был арестован, но правительство приняло решение закрыть общежития после окончания учебного года.

В Политехническом институте был введён новый метод обучения. Студенты были обязаны записаться на курсы, входящие в обязательный минимум. Остальные предметы добирались по мере возможности студента. Если не было учебника по курсу, то студентам приходилось посещать лекции. Я поступил в институт после двух лет революции (1905 -1906гг.), поэтому у многих профессоров не было опубликованных лекций. Нашему курсу приходилось посещать почти все занятия, на которых студенты записывали тексты лекций, а потом их собирали вместе и печатали. Также не было определённого времени для экзаменов, профессора только назначали день недели для сдачи экзаменов. После того, как студент записывался на курс, он мог сразу же и сдавать экзамен, в любой день, назначенный для экзамена. Но был один важный момент: в выбранный день экзамена студент был обязан ответить письменно на три вопроса по курсу, так, что он получал последующие вопросы, если мог ответить на предыдущие. Затем наступал устный экзамен, когда профессор проверял знания по всему курсу, студент должен был знать его весь, если не блестяще, то хотя бы демонстрируя своё знание предмета. Если студент не сдавал экзамена, то он мог приходить ещё и ещё.

Оценки не ставились, независимо от того, сдал человек экзамен или нет. Я, к счастью, сдал всё с первого раза, хотя на некоторых экзаменах проскочил еле-еле.

Кроме лекций и лабораторных работ у нас были практические занятия, во время которых преподаватель ставил проблемы, которые мы должны были решить. Идея заключалась в том, чтобы связать теоретические знания с практическими навыками. И снова оценки не выставлялись. Если преподаватель видел, что студент справляется с поставленными задачами, то этого студента освобождали от экзаменов по прикладным дисциплинам, но не по теоретическим курсам. И вновь мне удалось проскочить эти испытания. Я был этому очень рад, так как оставалось больше времени для занятий по теоретическим курсам.

В следующем году я снял комнату в частном доме, расположенном в полутора километрах от института, в сосновом лесу. Это было не очень удобно, но ничего другого нельзя было предпринять. Ветчинкин решил жить отдельно, но вскоре он переехал ко мне, так как его финансовое положение было плохо. Я нашёл ему летнюю подработку в Самаре, он давал там частные уроки, но этих денег было недостаточно.

Была студенческая организация, которая зарабатывала деньги продажей книг, бумаги и других необходимых для учёбы вещей. Доходы отдавались на кредиты нуждающимся студентам. К несчастью, последние часто не отдавали эти долги, даже когда имели деньги. Ветчинкин получил такой кредит и считал, что он не обязан его возвращать. Мы много с ним спорили, но я не смог поколебать его социалистических убеждений. Некоторые студенты обнаружили, что у меня есть достаточно денег и начали занимать у меня. Некоторые из них честно возвращали деньги, но студенты-социалисты никогда этого не делали. Видимо, они полагали, что каждый должен быть честен, но только перед самим собой. А может быть, они считали за добродетель вымогать деньги у капиталиста. Так шла моя жизнь: учение - зимой и участие в управлении хозяйством - летом. В один год мне пришлось управлять двумя имениями в Оренбургской губернии, Малым Ураном и Точковским.

Весной 1910 г. я стал интересоваться авиацией. Сначала я прочёл небольшую книжку, написанную отцом авиации, австрийским инженером Лилиенталем, который летал на глайдерах (планер) до своей гибели в 90-е годы.

Я решил построить глайдер и предполагал оторвать его от земли при помощи автомобиля. Профессор Ван-дер-Флит предложил курс по аэродинамике, и я был единственным студентом в его группе. В курсе рассказывалось о гидродинамике в приложении к воздушной среде, при этом воздух понимался как несжатая жидкость. Я купил несколько французских книг по авиации.

В течение пасхальных каникул 1910 г. я сделал чертежи аэроплана, и проблема была в том, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы его построить. Парень, которого мне рекомендовали, был безграмотным, но умел считать. Как-то он пришёл ко мне, и я объяснил ему принцип моего проекта. После двух часов объяснений, я отдал ему чертежи и попросил приходить, если


Строители глайдера Иван Яндаев и Михаила.


Глайдер выкатывают из ангара для первого полёта. Самарская губ, 29.07.1910 г. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.

будут затруднения. Он меня удивил в своё следующее посещение: не задал ни одного вопроса, только объяснил, как он читает чертежи и как собирается сооружать различные части машины. Этот случай был демонстрацией того, как человек может быстро адаптироваться в неблагоприятных условиях. В дальнейшем у меня не было затруднений в поисках людей, которые были способны усваивать технические знания без специального образования.

Когда слухи о моих намерениях построить аэроплан распространились среди студентов, ко мне пришёл один парень. Мы были шапочно знакомы. Его чертёжный стол стоял недалеко от моего, но я его редко видел за этим столом и вообще в институте. Его звали Борис Богословский. Он хотел работать со мной над аэропланом совершенно бесплатно. Я согласился при условии, что он приедет ко мне в Самару как гость, а не как работник. Это знакомство стало причиной моего появления в будущем в американской компании Universal Match Corp. в Сент-Луисе.


Полёт К.Н.Неклютина на глайдере во время ветра, утром. Полёт за автомобилем длился 31 сек., за которым последовал спуск - 8 сек. «Выучился держать боковое равновесие». Самарская губ, 14.08.1910 г. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.

Мы с Богословским провели два летних месяца, сооружая глайдер. Было трудно достать материалы для постройки: колёса, каучуковые абсорберы для мотора, алюминиевые части. Сначала последние были с трещинами, и я попросил литейщика добавить медь в алюминий. После этого я получил хорошие и безопасные детали.

Виктор, мой брат, снабжал Богословского деньгами каждую осень, и тот мог продолжать учёбу.

Моя первая попытка взлететь была неудачна. Я не мог следовать за автомобилем по прямой, чтобы взлететь, и мотор был слабым. Прошло немало времени до того, как аппарат взлетел. Первое приземление было очень жёстким, и я понял, почему. Я понял, что теряю скорость, поэтому последние несколько метров глайдер просто раскачивался и быстро падал. Поэтому я решил, что нужно снижать глайдер до того, как я дам задний ход, и держать нос вниз за несколько метров до приземления. Результат был превосходным - с первой же попытки я смог сделать три приземления.

К несчастью, лётное поле было очень маленьким, поэтому я мог подниматься только на девять метров до того, как автомобиль достигал края поля. Я удерживал устойчивое положение разными способами, и не было никого, кто мог бы дать мне совет.

Я потерпел крушение только раз, когда порыв ветра накренил глайдер так, что его крылья коснулись земли. К сожалению, это наблюдала моя мать. Она была очень напугана, но не запретила мои эксперименты.

Я повторял свои полёты в течение 1911-1912 гг.: построил более мощный глайдер, и Богословский и мой племянник Александр тоже могли полетать.

В 1911 г. я стал подумывать о постройке самолёта. Нужен был мотор, для этого я поехал в феврале во Францию и заказал там мотор, который охлаждался водой. Строить аэроплан начал в конце лета 1911 г., но закончил его сборку только в 1912 г.

Первый полёт был неудачен: аппарат сделал резкий поворот, когда скорость достигла примерно 50 км/час. Крен был такой сильный, что я вывалился из своего кресла. Ошибка состояла в том, что передние колеса были слишком далеко от центра тяжести, поэтому хвост был перегружен и не отрывался достаточно быстро от земли.

Я начал перестраивать самолёт, но не смог закончить это.

Мы начали новый бизнес - строительство большой механизированной пекарни, и я занялся решением технических задач в связи с этим.

Пекарня была открыта в ноябре 1912 г. Идея этой затеи состояла в том, чтобы меньше зависеть от жёсткой конкуренции на рынке муки. Мы были вынуждены давать долгосрочные кредиты многим нашим покупателям, даже если они не обеспечивали их ничем. Мы полагали, что если превратим четверть нашей муки в хлеб, который был твёрдой валютой, мукомольный завод будет меньше терять от недобросовестных покупателей. Позднее пекарня стала очень прибыльной сама по себе.

В 1911 г. произошёл такой случай. Зерновая биржа и бизнесмены были очень заинтересованы в возможности провести 100-километровую железную дорогу южнее Самары. Из этого района доставлялась значительная часть твёрдой пшеницы в Самару. У нас было очень прибыльное хозяйство в Перовском, в 20-ти километрах от этой будущей дороги. Поэтому мы были жизненно заинтересованы в этом проекте. Если бы такая дорога была построена, то часть пшеницы, которая сейчас шла в Саратов, доставлялась бы в Самару.

Согласно законодательству, любой человек мог подать заявку в Министерство транспорта в Петербурге, сделать доклад и предоставить проект. Человек, который это делал, получал вознаграждение, когда продавал этот проект людям, имеющим деньги для строительства железной дороги. Фон-Вокано, владелец пивоваренного завода, выделил 3 тыс. рублей зерновой бирже для покупки проекта. В Самаре появился инженер, который сделал заявку на эти деньги. По нашей информации он вроде бы уже продал свой проект дороги Саратов-Москва, и нашего короткого участка там не было.

Мой брат Андрей с другими владельцами имений создали группу для написания другого проекта. Идея была в том, чтобы опередить этого инженера в получении денег за проект от биржи, поэтому мы постарались предоставить свой проект в Петербург раньше, чем он.

Меня послали на заседание биржи, где я поднял вопрос об этой проблеме. Собрание было очень оживлённым. Инженер пообещал разделить деньги за проект с ещё двумя не очень вескими членами биржи. Я думал, что сойду с ума, слушая их аргументы, но безо всякого труда разделался с ними в своём выступлении. Собрание согласилось со мной, и деньги вернули спонсору.

Осенью мне предложили поискать деньги для строительства дороги в петербургских банках. Это разрешилось довольно легко, так как один из вице-президентов большого петербургского банка был из Самары и знал нашу репутацию. Мы перевели наши права на деньги за проект дороги в этот банк, и дело было сделано. Но война помешала этому строительству, и разрешение на него было получено только в 1916 г., но дорога не была построена - началась революция 1917 г.


Я ВСТУПАЮ В СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО


Я возвращался домой на пасхальные каникулы 1913 г. Я почти закончил мою выпускную работу в Институте. В поезде я нечаянно подслушал разговор о финансовых затруднениях некоторых людей из Самары. Упоминалось имя моего двоюродного брата Полякова, при этом я услышал реплику: “Он топит Неклютиных”. Я знал, что мой брат Виктор позволяет Полякову пользоваться нашими банковскими кредитами, которые были, практически, безграничны.

Дома я спросил Виктора о том, что значат такие замечания. Он ответил, что это всего лишь слухи. К несчастью, в июне, когда я вернулся домой, ситуация стала угрожающей. Поляков не выполнял свои обязательства перед банками, и Виктор платил за него. Поляков скрылся. Я начал его разыскивать, но его управляющий сказал мне, что это бесполезно: у него нет денег и не будет, так как он вложил их в долгосрочные проекты, дохода от которых пока нет. Некоторые из этих проектов и не дадут доходов, например, безнадёжное дело на севере России. Управляющий посоветовал нам взять в опеку дело Полякова и на этом покончить.

Когда картина стала ясна всем в нашей семье, Виктор начал горевать и пытаться залить своё горе. Он был трезвым только по утрам. Управляющие банков хотели с ним встретиться, но он отказывался явиться в банк. Я всегда любил Виктора, он был очень добрым. И в это тревожное время мы стали с ним ближе.

Время уходило. Я узнал, что брат пытается погасить наши долгосрочные кредиты краткосрочными, которые он хотел обеспечить нашими имениями. Имения были оценены, но кредиты не получены. В это же время мы взяли в опеку бизнес Полякова. Я получил работу управляющего техническим отделом в этом бизнесе. Этот отдел занимался установкой электрических и сантехнических изделий, торговал ими, а также и автомобилями. Всё это было плохо организовано.

Мы наняли на работу бывшего управляющего делами Полякова. С ним я поехал в Москву, а затем в Петербург, чтобы завязать связи с крупными компаниями. Это было не трудно, так как о наших финансовых проблемах ещё не знали, и мы пользовались хорошей репутацией.

В октябре финансовое положение стало совсем шатким. Все наличные деньги пошли на оплату счетов, наших и Полякова. Некоторые банки отказались принять наши новые обязательства. Мы должны были найти деньги и сделать это очень быстро. Поэтому меня послали в Москву для переговоров с банком недвижимости. Я чувствовал себя очень неудобно. Всё, что я знал, это то, что я должен получить два с половиной миллиона рублей и не меньше. Это была та сумма, которую мы должны были заплатить двум банкам. И тогда бы нам вновь стали давать кредиты.

Когда я появился в банке, мне сказали, что я могу получить только 1,8 млн. рублей. Я должен был быстро сообразить, так как этого было недостаточно. И я решил блефовать: сказал, что или нам дают 2,5 млн. ,или мы обращаемся в другой банк. Мне ответили, что совет банка никогда не меняет свои решения. У меня не было другого пути, как уйти ни с чем, но при этом я сказал, что мы тоже не склонны менять свои решения. Я ушёл, но был страшно огорчён, полагая, что я - виновник сложившейся ситуации. Длинная телеграмма была послана в Самару, и бывший управляющий Полякова приехал в Москву. В это время Виктор был в полном расстройстве, и старший брат Иван, который всю свою жизнь управлял имениями, взял бразды правления в свои руки. Мне это не очень нравилось, так как я ему не доверял.

Управляющий прибыл в Москву, и, как ни странно, одобрил мои действия. Мы решили ждать и провести время в Москве с удовольствием. Этот человек был очень суеверен, особенно он боялся числа 13. Однажды утром, когда ещё было темно, он разбудил меня и попросил одеться. Он уже знал, почему у нас трудности. Мне показалось, что он сошёл с ума. Он попросил меня выйти из комнаты и указал на номера наших комнат. Они были 208 и 210. Я не видел ничего дурного в этом и уже почти уверился, что нервное напряжение, действительно, плохо сказалось на его рассудке. Но он попросил меня сложить все цифры в этих номерах - получилось 13. Он ни за что не хотел возвращаться в комнату, и нам пришлось сменить гостиничные номера на те, которые его больше устраивали. Самое смешное в этом то, что через два дня меня вызвал секретарь совета банка - мы получили кредит. Мой товарищ мог праздновать победу. Я закончил все формальности в два дня, и деньги были переведены в Самару.

Когда я вернулся в ноябре домой, то нашёл Виктора в ужасном состоянии: он не был способен представлять наши финансовые интересы. Я поговорил с моим старшим братом Владимиром, и мы решили узнать наше действительное финансовое положение. К несчастью, Владимир имел только опыт управления имениями, и он был совершенный интроверт. Он очень стеснялся людей, которых плохо знал, и предпочитал иметь дело с цифрами.

Мы разложили по полочкам наши доходы и банковские обязательства и к концу января 1914 г. пришли к неутешительному выводу, что к началу марта мы будем без денег, за три месяца до того, как должны будем выплатить последние кредиты двум банкам. Мы не могли понять, как это случилось, но факты говорили об этом.

Мы вызвали в Самару из Нижнего Новгорода нашего родственника (мужа сестры) Ермолаева, так как чувствовали, что у нас не хватает опыта, чтобы справиться с трудностями. А он был очень успешный делец.

Мы ещё раз всё проанализировали и решили, что мы должны попросить банки объединить все наши оставшиеся кредиты. Я начал обходить банки и вести переговоры. К счастью, я получил поддержку управляющего из Государственного Банка, который обещал использовать своё влияние на другие банки, чтобы они приняли наше предложение. Кстати, этот управляющий, Ершов, оказывал помощь начинающим дельцам в их делах и поэтому получил прозвище “дедушка”. Государственный Банк переучитывал облигации частных банков, поэтому управляющие этих банков дважды подумали бы, прежде чем перечить Государственному Банку.

К первому марта брат Владимир закончил переработку нашего баланса, а на четвёртое марта было назначено собрание в нашем доме. Меня выбрали вести его. Даже сейчас, описывая это время, я нервничаю.

Копии нашего баланса были разложены на столе, и наши кредиторы начали их читать. Первым баланс прочёл человек, который недавно появился в Самаре, и с ним дело уладить было легче. Он пришёл заранее, изучил документы, задал несколько вопросов и в конце концов сказал, что не видит никаких затруднений для решения этого вопроса.

Наше предложение было простым - начиная со следующего дня наши кредиты замораживаются, так что мы не должны были бы по ним платить. Объединённый кредит предполагал выплату годовых выше на 12 проц., чем обычная ставка. Наш доход обеспечивал выплату этого кредита, который был пропорционален замороженным кредитам.

Первый выступающий сделал обнадёживающее заявление, что за 20 лет его работы он держал в своих руках немного документов, так хорошо написанных. Если банки не будут кредитовать компании такого уровня, то у них не останется клиентов. И он принимает наше предложение без каких-либо ограничений.

Два банкира, у которых были наши долговые обязательства и которые мы должны были погасить в течение 15-ти текущих дней, попробовали потребовать нас расплатиться, но “дедушка” так на них набросился, что они безропотно согласились.

Здесь я должен пояснить: наш баланс показывал, что каждый рубль кредита покрывался 3-4 рублями стоимости нашей собственности. После собрания я почувствовал облегчение - неминуемого банкротства пока мы избежали.

Я заключил соглашение с одним из банков, по которому они должны были управлять нашим торговым кредитом. Каждый раз, когда мы покупали зерно, этот банк должен был перечислять на наш счёт 80 % от стоимости закупленного зерна и тоже самое проделывать в случае покупки муки.

Когда Владимир пересматривал наш баланс, он внимательнее изучил стоимость всей нашей собственности. И обнаружил, что одно имение даёт доход в среднем менее 4 % в год от его стоимости вместе с оборудованием; доход другого еле достигает 6 %, доход третьего - чуть выше. В то же самое время мукомольный завод давал в среднем 15 % прибыли, а пекарня, скорее всего, была ещё прибыльней. Мы платили 4,5 % годовых за кредит, поэтому мы решили продать имения с низким доходом.

Худшее по доходности имение (около 15 тыс. акров) было продано в июле 1914 г, и наш замороженный кредит и другие кредиты значительно уменьшились. Теперь я мог спокойно работать в своём техническом отделе. Виктор снова стал главным управляющим, но его авторитет был подорван, старые связи потеряны. Он хорошо управлял пекарней, но должен был оставить должность управляющего мукомольным заводом, и я принял этот пост. Я предлагал его Владимиру, но он отказался. Так в 27 лет я возглавил наше семейное дело. Я чувствовал себя не очень уверенно в этой роли, так как мой деловой опыт был недостаточным.


УЧАСТИЕ В ДЕЛАХ ГОРОДА


В сентябре 1913 г. я был избран в городскую Думу и назначен в комитет, который занимался техническими проблемами - водоснабжением, канализационной системой, строительством трамвайной линии. Городской голова предложил мне место в исполнительном комитете, в управе, но я не мог принять это предложение, так как, во-первых, занимался нашими финансовыми проблемами, а во-вторых, уже был избран в Думу. Мне нравилось участвовать в делах города.

Первая трудность, с которой я столкнулся в комитете, была связана с водоснабжением города. Насосная станция была построена в 80-е гг. XIX в . по инициативе моего отца. Воду брали из источников, которые были вдоль берегов Волги. Эти территории были покрыты толстым слоем известняка, поэтому вода проходила через этот вредный фильтр. Мы предложили изменить систему водозабора так, чтобы большая часть воды поступала из реки. К концу 1913 г. насосная станция работала с перегрузкой. Наш комитет проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что необходимо построить новую насосную станцию, которая будет забирать воду прямо из реки, и вода будет очищаться современными методами.

Было необходимо достать деньги для осуществления этого проекта. Горожане не платили за воду. Подоходный налог был на уровне 80-х гг., и его уже не хватало для растущего города. Канализационная система была отстроена только наполовину. Те горожане, которые были к ней подключены, платили за воду, другие - нет. Нужно было ждать несколько лет, пока все дома будут подключены к общей канализационной системе. Поэтому, чтобы получить деньги для новой водозаборной станции, наш комитет предложил ввести плату за воду со всех горожан.

Когда проект был представлен в Думу, против него были собственники домов, которые сдавались в аренду, так как было трудно собрать налог за воду с тех, кто снимал жильё. Но проект прошёл с незначительным большинством. Теперь предстояла самая трудная работа.

Губернатор разрешил провести обследование насосной станции губернским комитетом, который возглавлял инспектор промышленности Фейгин. Господин Фейгин, инженер по специальности, предоставил доклад, в котором говорилось, что оборудование станции и качество воды в источниках были нормальными, кроме некоторых дефектов стоков. Это была полная чепуха. Поэтому мы провели свою инженерную экспертизу, результаты которой показали, что, когда насосы работают в течение нескольких часов непрерывно, уровень воды в источниках становится таким низким, что насосы перестают подавать воду. Началась долгая переписка, мы теряли время.

Медицинское общество выступило со своими аргументами. Врачи заявили, что вода из реки не является питьевой, её можно брать только из источников. Кроме всего прочего, на заседание самарской Думы был приглашён очень известный член Государственной Думы из Петербурга. И, несмотря на все наши усилия, мы проиграли.

Первый урок, который я извлёк из этого поражения, состоял в том, что нужно “соответствовать” своему противнику. Если он нанёс удар тебе в открытую, ты должен ответить тем же; если он был вежлив, будь вежлив с ним и ты; если ты проиграл, пересмотри свои аргументы и идеи для продолжения дела. Последнее помогает нам не воспринимать поражение как окончание дела, как финал.

В это же время я раздумывал, что можно сделать для города ещё. Моё внимание привлекло состояние мостовых на улицах. Каждый хозяин должен был сделать такую мостовую возле своего дома, за свой счет и так, как он считал нужным. Поэтому улицы были замощены самым различным материалом: известняком, прочным камнем, асфальтом и так далее.

Я полагал, что покрытие должно быть единообразным и необходимо выбрать один вид материала для покрытия улиц. Я изучил движение грузов между железной дорогой, промышленными предприятиями и рекой. Затем начал собирать сведения о перемещении пассажиров и грузов. Но все это было заброшено, когда началась война 1914 г.


УПРАВЛЕНИЕ ТЕХНИЧЕСКИМ ОТДЕЛОМ МАГАЗИНОМ И КОНТРАКТАМИ


В это же время, до войны 1914 г., я работал в нашем техническом отделе и кое-чему там научился, благодаря старому управляющему. Мы наняли специалиста-инженера по обогревателям и пытались расширить наше дело за счет новой услуги - установки обогревателей. Весной 1914 г. железная дорога решила реконструировать железнодорожную станцию и своё главное управление. Восемь компаний предложили свои проекты реконструкции системы обогрева, две местные и несколько иногородних, имевших очень хорошую репутацию.

Однажды ко мне пришёл представитель одной из этих местных компаний и предложил следующее: мы снимаем свою заявку и за это получаем 1000 руб. отступных. Он пояснил, что семь компаний уже согласились участвовать в этой сделке. Я предложил ему или уйти без возражений, или его выбросят вон. Когда рассказал об этом случае моему “учителю” - управляющему, он произнёс свою любимую цитату: “Если хочешь добиться успеха, не недооценивай своих конкурентов и не считай людей, с которыми ведешь переговоры, глупее себя”. Он полагал, что, вероятно, наши конкуренты уже договорились между собой, так как считают, что наш проект слабый, потому что мы новички в этом бизнесе, и распространяют об этом слухи. Поэтому мы решили посетить железнодорожное начальство и объяснить чиновникам наш взгляд на реконструкцию, не упоминая при этом о соглашении между нашими конкурентами.

В результате мы получили этот контракт, потому что наш проект был значительно дешевле, чем проекты конкурентов. Это было очко в нашу пользу.

Немедленно после этого мы заказали нужные материалы. Мы спешили это сделать, так как заказы должны были идти с юго-запада, территория которого могла стать театром военных действий - международное положение было очень тревожным и напряжённым. Когда война всё же началась, мой “учитель” посоветовал мне запросить 40 %-ую гарантию на доставку материалов. К моему удивлению, железная дорога выделила эти средства без возражений. Таким образом, мы были бы не в убытке, даже если бы наши грузы задержались из-за переброски войск по железной дороге.

Объявление войны означало всеобщую мобилизацию, и пятеро мужчин из нашей семьи были призваны в армию: мой брат Владимир и четверо племянников - Пётр, Дмитрий и Александр как офицеры и Владимир как солдат. Мы передали два автомобиля в дивизион, в котором служили Пётр и Владимир, а также решили открыть небольшой госпиталь для раненых.

Мой брат был призван в Саратове, и он был первым, кто прибыл на фронт. Его полк был послан против авангарда австрийской армии. Ими пожертвовали, так как они должны были сдерживать этот авангард в то время, пока императорская гвардия спешно разворачивалась для атаки. Брат был ранен в ногу и чудом избежал плена. Через месяц после мобилизации он вдруг появился у нас дома. Его рана была не опасна, но он потерял много крови до того, как он и его солдаты смогли добраться до своих. Позднее мы узнали, что эта жертва оказалась не напрасной. Сдерживание австрийских войск позволило нашим войскам спасти железную дорогу и отбросить назад австрийцев.

Я не был призван в армию, так как в 1910 г. я пытался вступить в армию, но не был принят из-за близорукости. Меня не приняли в кандидаты на офицерский чин.

В течение первых месяцев наши потери были очень большими. Обнаружилось, что были мобилизованы многие квалифицированные работники. И в дальнейшем мобилизация нарушила нормальную экономическую жизнь страны, и затем это отрицательно сказалось на поставках необходимой продукции для армии. Были созданы “Комитеты защиты”. Я был избран в наш губернский комитет как представитель Самары.


ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ


Самара была одним из важных центров зернового рынка страны. Когда началась война, экспорт зерна за границу был прекращён. Экспортёры перестали закупать зерно, и цены на зерно значительно упали, достигнув самого низкого уровня в декабре 1914 г. Затем закупки для армии восстановили баланс между спросом и предложением. Цены поднялись очень быстро, быстрее, чем они до этого падали: за две - три недели они вернулись на уровень, который мы, покупатели зерна, считали нормальным. Но этот хороший рост цен стал обсуждаться в газетах, и несколько демагогов в Думе начали кричать о необходимости поддержать бедное население путём сохранения для него низких цен. Они даже не обращали внимание на тот факт, что возврат цен к нормальному уровню выгоден крестьянам, стандарты жизни которых были всегда ниже, чем у городского населения. Демагоги знали, что крестьянское население почти не читает газет, которые распространены среди горожан. Я выступал в городской думе несколько раз, приводя исторические данные о ценах на зерно на нашей зерновой бирже. Но я не получил поддержки от своих сторонников, гласных думы, так как они не хотели попасть в газеты в качестве противников тех, чьи “сердца обливались кровью при виде бедняков”.

Для того, чтобы остановить эту нездоровую пропаганду, дума решила создать комитет по расследованию ситуации с ценами. Большинством голосов меня избрали в этот комитет.

На первом заседании присутствовал городской голова в качестве председателя собрания. Два репортера местных газет были приглашены на это заседание, они заняли места за столом среди членов комитета.

После того, как прозвучали малосодержательные речи о необходимости поддержки бедного населения, я предложил собрать информацию, которая могла бы стать основой для принятия практических решений. Когда вопрос был поставлен на голосование, городской голова спросил, есть ли мнение по этому поводу у репортёров - они представляли общественное мнение и поэтому могли участвовать в голосовании. Но я выступил против их участия, так как мы были выбраны в комитет и налогоплательщиками, и думой. А репортёры не представляли никого и поэтому имели такое же право голосовать в комитете, как и любой прохожий. Городской голова настаивал на своём мнении: они могут голосовать как члены комитета. Я вышел из состава комитета, потому что не хотел отвечать за решения большинства в комитете, которое было искусственно создано. Позднее городской голова извинился передо мной и объяснил, что он должен быть в ладу с прессой. На что я ответил, что у меня есть обязательства перед законными избирателями, а не перед представителями прессы, поэтому я не хочу возвращаться в комитет.

Вместо этого я решил самостоятельно провести расследование по вопросу о ценах. Я обсудил это с Виктором, который считался одним из лучших специалистов по зерновому рынку. Мы решили провести довольно дорогой эксперимент по снижению цен на хлеб. Наша идея состояла в том, что горожане сильнее всего ощущают на себе изменения цен на хлеб, а не на зерно.

Пекарни выпекали белый круглый хлеб, каждая булка весом около 2,3 кг. Круглая форма была не очень экономична, так как в наши печи можно было загрузить больше булок другой формы. Мы подсчитали, что если будем выпекать хлеб треугольной формы, то поднимем загружаемость печей на 40%. Эксперименты показали, что, если хлеб выпекать в металлических формах, то он будет подниматься лучше и из муки более низкого сорта получится более белый и вкусный хлеб. Цена на хлеб в это время, в феврале 1915 г., была той же, что и до войны - 10 коп. за килограмм лучшего белого хлеба. Мы посчитали прибыль и пришли к выводу, что можем продавать килограмм хлеба треугольной формы за 9 коп. Мы заказали сотни форм с нашим именем на дне, поэтому на каждой булке должно было стоять это имя. В марте мы начали доставлять такой хлеб во все хлебные магазины, в которые делали обычно поставки.

Результат был ужасный - продажи стали снижаться после того, как любопытство покупателей было удовлетворено. Мы продолжали производить такой хлеб, но не расширили его производство.

Примерно в это же время я начал другое исследование. Я написал письмо всем владельцам мукомольных заводов, которые продавали муку в Самаре. В письме я попросил сообщить о продажах муки в городе за два периода: октябрь -декабрь 1914 г. и январь - март 1915 г. В первый период цены были низкими, а во второй начали расти.

Так как перед Рождеством и Пасхой были длинные посты, то спрос на хлеб в эти периоды был повышенный, и уровень закупок можно было сравнить.

Я также просил послать эту информацию вместе с письмом к городскому голове, в котором бы сообщалось, что их бухгалтерские книги открыты для проверки информации представителями города. Я просил подать эту информацию в течение первой недели апреля, так как комитет собирался написать отчётный доклад в середине этого месяца.

Когда все ответы были получены, я просуммировал продажи в течение каждого периода, разделив проданную муку на четыре разряда по качеству. Результат был удивительным -продажи в эти периоды были одинаковыми. Мука была очень хорошего качества, без шелухи.

Комитет предоставил свой доклад, в котором предлагалось городу вложить 100 тыс. руб. в одну из примитивных мельниц, где производили муку очень низкого качества. Я предоставил доклад, где описал отрицательные результаты наших экспериментов с хлебом из низкосортной муки с необычной формой. С учётом этих результатов предложение комитета выглядело некомпетентным и нерациональным. В результате дума большинством голосов проголосовала против предложений комитета.

Отчёты газет об этом собрании думы были очень интересными. Они напечатали замечания тех, кто голосовал за решение комитета и упомянули о том, что “Неклютин пытался доказать нечто обратное мнению комитета”. При этом результаты голосования не были опубликованы. Моё столкновение с комитетом привело к тому, что я получил врагов в виде двух городских газет, освещавших дела в городе.


НАШИ ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С ПРОДАЖЕЙ ЗЕМЛИ


В середине лета 1915 г. я получил телеграмму от нашего самарского миллионера Сурошникова (он был женат на дочери младшей Шихобаловой, двоюродной сестры моей матери). Он, желая нам помочь, нашёл покупателя нашего имения “Перовское” и хотел бы узнать нашу цену. Я знал, что этим покупателем является он сам. Ответил ему, что наша цена - 130 руб. за десятину. Он замолчал. Я не ожидал ничего иного, так как знал, что этот господин не будет покупать по справедливой цене.

Через несколько недель я получил приглашение от нового управляющего одного из крупнейших банков Самары, “Волжско-Камского Банка”. Он считался одним из самых сильных банков в стране. Это была первая моя встреча с новым управляющим.

Управляющий начал разговор с очень неприятной темы: он узнал о наших замороженных кредитах, и эта идея ему очень не понравилась. Он считал, что долг должен быть погашен немедленно, так как он был несогласен с решением прежнего управляющего.

Я отвечал, что мы могли бы это сделать, но тогда другие банки будут требовать того же самого, и у нас вновь возникнут финансовые трудности и очень невыгодное положение на рынке. Тогда управляющий упомянул о продаваемой нами собственности: у него были сведения, что мы не отказались от этой идеи. Картина стала мне ясна. Сурошников нашёл способ затянуть на нашей шее петлю. Я попросил временной отсрочки, чтобы всё обдумать.

Немедленно я отправился в Государственный Банк увидеться с “дедушкой” Ершовым. Когда он выслушал мою историю, он сказал, что всё так, как я думал: Сурошников уже приходил к нему с тем же предложением - толкать нас на то, чтобы мы продали Перовское по более низкой цене. Значит, моя догадка была верна.

После тяжёлого раздумья я встретился с нашим адвокатом и моим другом Самойловым, чтобы обсудить детально мой план. Самойлова же попросил поехать со мной в Санкт-Петербург для переговоров с директором Волжско-Камского банка. Идея состояла в том, чтобы попросить переструктурировать и расширить наш кредит в этом банке. Я не был уверен, что это пройдёт, но я надеялся получить подтверждение нашего сегодняшнего состояния (“замороженный” кредит).

С нашим балансом и изложением роста нашей собственности мы появились перед секретарём Совета банка. С некоторыми трудностями мы убедили его в том, что наша компания достаточно велика, чтобы Совет обратил внимание на наш вопрос. В конце концов, он обещал включить его в повестку заседания в следующий вторник. А мы пока поехали в Москву поразвлечься, в ожидании решения. В следующую пятницу мы вернулись в Петербург, чтобы услышать короткое “нет” от Совета директоров. Мы вновь обратились к секретарю с просьбой дать мотивировку отказа. Самойлов тонко предложил вариант ответа, который бы нас удовлетворил и который нельзя было бы истолковать как отказ.

И вновь мы отправились в Москву. Я хочу объяснить, почему мы предпочитали ждать решения там, а не в Петербурге.

Атмосфера в Москве была более дружественная. В Петербурге везде человека воспринимали формально, только как клиента - говори, что ты хочешь, плати и иди вон. В Москве люди были более дружелюбны, общение не таким формальным. Везде ты чувствовал себя желанным гостем, официанты старались запомнить твоё имя, ты мог свободно познакомиться и поболтать с чужим человеком, который оказался твоим соседом - никакого снобизма и рыбьих глаз. Московские театры были лучше, особенно Московский Художественный театр и кабаре “Летучая мышь”. Они не имели себе равных в стране.

Каждый ямщик, доставляя тебя из одного места в другое и дальше, заводил с тобой разговор. Среди них было немало “философов”, которые любили порассказать о своём опыте общения с седоками. Старый друг моего отца фон-Вакано (fon-Vacano), который приехал в Самару из Австрии 30-35 лет назад, очень точно описывал разницу между Самарой, как провинциальным городом, и столицей Санкт-Петербургом. Он говорил, что в провинции, если ты приходишь к кому-то в гости, то не важно, когда ты придёшь - в любое время дня тебе окажут гостеприимство. Если ты пришёл незадолго до обеда и тебе нужно будет уйти, хозяева накроют обед раньше ради тебя. Если ты пришёл уже после чая, то для тебя снова организуют чай. В Петербурге хозяева отложат обед, если явился гость, и пообедают после того, как он уйдёт.

Когда мы вновь вернулись в Петербург, то получили официальный отказ в увеличении кредита с формулировкой: “Совет считает, что настоящее положение дел удовлетворяет Банк”. Именно это нам было нужно.

Я вернулся в Самару, пошёл в банк и положил это письмо на стол управляющего без всяких комментариев. Он его прочёл, отдал мне и заговорил о всяких пустяках. И это было началом нашей дружбы. Он никогда больше не упоминал о продаже Перовского.

А через две недели я получил приглашение на чай от Сурошникова. Я не мог отказаться - он был вдвое старше меня и у него были дети моего возраста. После чая мы пошли в его кабинет. Примерно час мы болтали о том - о сём, а потом он спросил, сколько же сейчас стоит Перовское. Я назвал прежнюю цену. Он высказал сомнение по поводу этой цены, но сам не назвал свою.

Эта комедия с приглашениями на чай повторялась три или четыре раза. И только однажды Сурошников между прочим назвал цену в ПО руб. за десятину. Но я продолжал повторять как попугай одно и тоже - “сто тридцать рублей”, избегая какого-либо торга.

Однажды, в феврале 1916 г., мне позвонил мой сосед, Павел Шихобалов, который жил на противоположной стороне улицы. Он был нашим защитником во время неурядиц с банками. Я пришёл к нему, и после короткого разговора он задал мне прямой вопрос: “Продаём ли мы Перовское, и какую цену я назвал Сурошникову?” Я ответил - “сто тридцать рублей за десятину”. Он хотел услышать от меня честный ответ, называл ли я цену более низкую. Я ответил, что “определённо, нет”. Тогда Павел стал расспрашивать о количестве скота, лошадей и прочем. Я сходил домой и принёс опись имущества. Когда он усомнился в правильности цен на всё это, я сделал ему предложение: продать ему половину лошадей и скота по цене, указанной в описи, но эту половину он выберет сам.

Следующий вопрос Павла касался того, имею ли я право принимать такие решения. Я предоставил ему доказательства этого. Он предложил ударить по рукам, и дело было сделано. Всё это заняло около часа.

Это была самая крупная сделка из тех, которые я проводил до сих пор - более одного миллиона рублей. После этого наше финансовое положение резко улучшилось.

Но господин Сурошников был обижен на меня, так как считал, что я должен был сообщить ему о сделке. После этого мы не виделись до того времени, как вместе оказались в Китае как беженцы.


МОЯ ЖЕНИТЬБА


К.Н.Неклютин (в центре) и его племянник Димитрий Неклютин на Бале-Маскараде в доме Сурошникова. Самара, Декабрь, 1912 г.

После продажи Перовского моё беспокойство о будущем нашего дела несколько поутихло. Я решил, что настало время немного подумать и о себе. Поэтому я сделал предложение Полине Егоровой, с которой я встречался довольно часто с 1908 г. Она приняла предложение, и свадьба была назначена на сентябрь 1916 г.

Я познакомился со своей будущей женой случайно перед Рождеством 1906 г. Мои родственницы, Антонина и Ольга Новокрещеновы, позвонили мне, как только я приехал из Петербурга на рождественские каникулы, и попросили меня встретиться с ними в их школе в субботу утром. Это была школа для девочек, гимназия княгини Хованской, расположенная недалеко от нашего дома. Их ещё не было, когда я пришёл, поэтому я решил подождать. Это было время подготовки к танцам в вокресенье, которые организовывал выпускной класс. Несколько девочек, сопровождаемые мальчиками-старшеклассниками, принесли всякие украшения, распаковывали их и украшали лестницы, ведущие в большой зал.

В этой стайке девочек я заметил одну привлекательную брюнетку. Она была слишком молода, чтобы быть учительницей, но младшие делали то, что и она, и, казалось, спрашивали её совета и ждали указаний. Затем большая часть группы перешла на второй этаж, несколько же человек спустились по лестнице. Одна из этих девочек стала искать карандаш, и тогда брюнетка обратилась ко мне и спросила, есть ли у меня карандаш. Я, как студент инженерного института, имел привычку всегда носить карандаш с собой, поэтому я дал карандаш. Брюнетка спросила: “Вы ждёте Новокрещеновых?” -“Да”. Тогда она сказала, что искала их на втором этаже, но, видимо, они опаздывают. В то время, как она излагала предполагаемые причины, снова подошла девочка с моим карандашом - на этот раз его нужно было подточить. Я дал ей ножик - ни карандаш, ни нож никогда не вернулись ко мне.

Антонина и Ольга подошли позднее. Они решили организовать небольшой маскарад и хотели кататься на санях, заезжая в тот и другой дом своих подружек. Мне пришлось отказаться, так как я должен был участвовать в благотворительном вечере в пользу нуждающихся студентов технических вузов. Но это был только предлог. На самом деле я отказался потому, что не хотел быть партнёром по увеселениям для Антонины. Эту роль она мне постоянно навязывала.

Пока Антонина препиралась со мной, Ольга отошла к брюнетке. Я спросил, кто это. Антонина сказала, что это - Полина Егорова, лучшая подруга Ольги, и она тоже будет на их вечеринке. Теперь я пожалел, что отказался придти, но было уже поздно. И хотя я уже говорил с Полей, но считалось по правилам хорошего тона того времени, что мы не знакомы, так как нас никто не представил друг другу.

Я хотел снова её видеть, поэтому привозил в дом Новокрещёновых моих племянников для репетиций. Чем чаще я видел Полю, тем больше она мне нравилась. Она лучше всех танцевала, импровизировала в танцах, у неё был очень хороший вкус, который проявлялся в создании костюмов. Короче, я был “пойман” - она мне нравилась больше всех остальных девушек.

На Пасху 1907 г. я не смог увидеться с Полей, так как в течение пасхальных каникул не было никаких вечеринок. Летом я уехал в наше имение помогать братьям управлять там делами. Но всё время думал, как мне встретиться с ней. На Рождество я решил устроить бал-маскарад в нашем доме, в котором свободно могли разместиться до двухсот гостей. Естественно, я обратился за помощью к Новокрещеновым. Они подхватили эту идею, но потребовали, чтобы количество девушек было не ограничено. Я же не мог пригласить такое же число молодых людей. Я предложил показать мне список девушек, которых они хотели бы пригласить. В первом списке имени Поли Егоровой не было, тогда я увеличил число приглашённых мужчин. Во втором списке опять не было её имени. Я вновь увеличил количество молодых людей, и только тогда она была включена в число приглашённых. Так мне пришлось дать большой вечер, который должен был состояться в первую неделю января.

Я пригласил военный оркестр для танцев и заказал ужин и напитки на 150 персон. Такие большие балы были редкостью в нашем городе. Итак, Полина вошла в наш дом “под фанфары”. Она перезнакомилась со всеми молодыми членами нашей семьи, её партнёром по танцам был мой племянник Дмитрий. Она вошла в круг наших друзей и родственников, что позволило нам с ней видеться всё чаще и чаще на пикниках и небольших вечеринках.

В конце концов, я начал искать возможности видеться с Полей наедине и собирался уже сделать предложение, только после окончания института в 1913 г. Но когда я вернулся домой в июне этого года, то возникли серьёзные финансовые трудности в семье, связанные с оттоком немецких денег из российских банков. Некоторые банки требовали срочно вернуть краткосрочные кредиты. Естественно, я не решался жениться в такой сложный период.


ОБЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ


В 1915 г. немецкие войска на восточном фронте начали массированные атаки по всей линии фронта. Продвижение германской армии шло методично: сначала определённая территория обстреливалась артиллерией, затем огонь прекращался, и пехота вступала на эту территорию. Эта тактика изматывала наших солдат. Некоторые из них, вместо того, чтобы отступать, чтобы избежать бомбардировок, шли вперёд, вступая в бой с немецкой пехотой. Но они были плохо вооружены, поэтому действовали прикладами.

Такая тактика вызывала панику среди немецких солдат, и вскоре многие полки стали применять эту тактику. В результате, наступление немцев было остановлено.

Наши западные союзники не предпринимали ничего, чтобы ослабить напор немцев на восточном фронте. И это несмотря на то, что осенью 1914 г., когда немцы подошли совсем близко к Берлину, два корпуса генерала Самсонова были посланы в Восточную Пруссию, чтобы оттянуть на себя немецкие войска. Париж был спасён, но наши два корпуса были почти полностью уничтожены в результате окружения. Но французские и британские войска не помогали, совсем, русским в трудном положении.

В такой опасной ситуации на фронте люди и организации хотели оказать помощь войскам и правительству. Были созданы два типа организаций: военно-промышленные комитеты и городские комитеты. Первые должны были осуществлять переход промышленности на производство военной продукции, вторые - организовывать госпитали и помощь для больных и раненых.

В Самаре думой был создан городской комитет, в который вошёл и я. Мне поручили организовать и подготовить необходимый транспорт. Для этого я использовал наше старое жильё на окраине Самары, которое занимало почти целый квартал. Мы организовали стойла для лошадей, комнаты для людей, площадки для повозок, склады для имущества госпиталей. У меня был отличный помощник - бывший жандармский офицер. Он и его подчинённые были готовы работать 24 часа в сутки. Он делал всё для более удобной транспортировки раненых. В нашей либеральной прессе жандармы были представлены как дикие бестии, но во время войны я встречал многих из их корпуса и узнал, что был жёсткий отбор в жандармский корпус и только самых способных и умных брали туда. На мой взгляд, жандармы были вежливы, очень дисциплинированы и честно служили закону и порядку. Их основным долгом была внутренняя разведывательная деятельность.

В 1916 г. экономика страны была в тяжёлом положении. Очень многие мужчины ушли на войну, многие заводы выпускали только военную продукцию. В армию уходила большая часть продуктов и амуниции. Недостаток продуктов и товаров всё больше ощущался населением, цены росли, на рынке появились спекулянты. Они скупали всё и придерживали купленное, чтобы цены на рынке повысились. Это нарушало естественное движение товаров.

Ещё в 1915 г. правительство стало вводить фиксированные цены беспорядочным образом. Газеты стали кричать о сверхдоходах промышленников. В каждом регионе они были атакованы невежественными репортёрами - это была очень популярная игра.

Правительство не было в состоянии сделать что-либо со спекулянтами, так как они действовали вне легального рынка. Поэтому все претензии и все меры были направлены против легальных предпринимателей.

В конце концов, правительство решило ввести фиксированные цены на закупку зерна без какого-либо ограничения цен на его продажу. Поэтому закупщикам приходилось торговаться с производителями зерна, чтобы как-то приблизить закупочные цены к ценам, установленным правительством. Опытные люди с зерновой биржи предсказывали, что производители будут считать фиксированные цены минимальной гарантией со стороны правительства. И это оказалось правдой. Вместо поддержания низких цен на зерно, правительственные меры, скорее, помогли их повышению.

В этот период я был одним из экспертов от зерновой биржи в составе правительственного комитета, который был призван устанавливать фиксированные цены. Главой комитета был назначен старый бюрократ, которого все другие величали “Ваше превосходительство”. Работа комитета была бы смешной, если бы она не была так опасна для промышленников.

Они начали с определения текущих цен на зерно. Чиновники собрали информацию о ценах и определили среднюю цену. Я объяснил, что самые низкие цены - на зерно плохого качества, которое покупают для откорма скота и птицы, но мукомольные заводы закупают зерно хорошего качества по гораздо более высоким ценам. Другие представители биржи поддержали меня. Но “Ваше превосходительство” не видел причины, чтобы не взять усреднённую цену. И за его предложение проголосовало большинство членов комитета. Я сказал, что присутствие экспертов не имеет смысла, так как к их мнению не прислушиваются. Но глава комитета только зыркнул на меня.

Тогда мы подсчитали другие расходы: на перевозку, обработку, подготовку зерна, и приплюсовали их к цене на зерно. Я предложил прибавить ещё 6 % к устанавливаемой цене, но “его превосходительство” взорвался: “Мы платим вам за зерно и всё прочее, а вы хотите получить прибыль ещё сверх этого. Это неприемлемо”. Тогда взбесился я и указал на то, что мы, а не наш председатель, должны платить за все издержки и вложения, включая и банковские проценты. Но при голосовании члены комитета опять поддержали председателя.

Вторая часть заседания была посвящена подсчёту цен на произведённую муку. Я сидел и молчал. Они установили фиксированные цены, но при этом просмотрели, что не учтены доходы от продажи отрубей, которые составляли 25 % дохода. И хотя цены на муку были установлены достаточно низкие, наша мукомольная промышленность была спасена благодаря неучтённым доходам от продажи отрубей. После этого заседания я окончательно потерял уважение к государственным комитетам из-за их неспособности управлять экономическими делами.


КОМИТЕТ ПО “БРОНИ”


Я хотел бы сделать несколько замечаний о моей работе в комитете по “брони” (комитет, в котором решалось, кого из призывников можно оставить в тылу, кому дать “бронь”. Т.М.). Главой этого комитета был председатель Самарского земства. Членами комитета были представители местного земства, городской думы (я - один из них) и главный промышленный инспектор Фейгин, о котором я уже упоминал. Фейгин был избран в качестве секретаря комитета. С самого начала было два пути принятия решений: решать, кому дать “бронь”, руководствуясь практическими соображениями или следуя правительственным инструкциям. Из-за того, что это были различные способы принятия решений, в комитете часто возникали трения, и председателю приходилось всё труднее и труднее при принятии окончательного решения.

Конфликт возник, когда кандидатуры двух мужчин старше 40 лет, которые работали в системе городского водоснабжения, были представлены на рассмотрение. Инструкция гласила, что “бронь” может быть дана только высококвалифицированным рабочим. Когда эти двое были приняты на работу, то их должность была обозначена как “помощник сантехника”. Так они назывались в течение двадцати лет и были представлены в документах на “бронь”.

Фейгин предложил отклонить это прошение, так как эти двое не являлись формально квалифицированными рабочими. Но городской инженер объяснил, что эти люди следили за всей городской системой труб, по которым подавалась вода, и по сути дела, являются его незаменимыми помощниками, так как только они знают трубопроводы, проложенные в последние тридцать лет. Но Фейгин настаивал, что комитет должен руководствоваться инструкциями, иначе он потеряет доверие. Он даже угрожал, что изложит особое мнение, если комитет даст “бронь” эти двум рабочим, и отошлёт его в Петроград.

Тогда я предложил упразднить весь наш комитет и заменить его одним низкооплачиваемым чиновником, который может только читать документы, не понимая их. Фейгин был пристыжен. Я, в свою очередь, сделал заявление, что если большинство в комитете проголосует за это неверное решение и таким образом создаст опасное положение с водой в городе, я вынужден буду поехать в Петроград лично, как представитель городской думы, и просить отложить принятие решения до рассмотрения этого вопроса в Петрограде. Но, в конце концов, этим рабочим была дана “бронь”, а я нажил очередного врага, который затем не упускал шанса навредить мне и моей семье.

Наша пекарня играла важную роль в обеспечении мобилизованных войск в Самаре. В течение мобилизационного периода пекарня давала хлеб тысячам солдат. В начале 1916 г. была объявлена мобилизация “первенцев”. Старшие сыновья в каждой семье были освобождены от трёхгодичной службы в армии, они призывались только на один месяц для обучения. Сложилось так, что эти части были такие многочисленные, что их не могли прокормить в небольших провинциальных городках, и поэтому их посылали в Самару. Из-за этого нагрузки на нашу пекарню были очень большими. Нам пришлось увеличить выпечку хлеба так, что тратилось до сорока тонн муки в день.

После этого мы решили увеличить мощность одного из двух моторов электрической подстанции в пекарне. Когда этот мотор был разобран и его части отправлены на ремонт, “полетел” второй мотор. Мы сообщили всем магазинам и учреждениям, в которые поставляли хлеб, что у нас осталось хлеба на пару дней. В то же время, мы предложили всем нашим механикам - на мукомольном заводе, в техническом офисе, в гараже - работать без выходных и стали снабжать их водкой и хорошей едой для поддержания сил, пока они занимались мотором.

В это время в Самару был назначен новый губернатор, который прибыл за пару недель до описываемых событий. Фейгин, как главный промышленный инспектор Самары, направился к новому губернатору и стал обвинять нас в саботаже против мобилизационной программы. Патриотическое воодушевление ещё не испарилось. И Фейгин предложил наказать виновных. В условиях военного времени губернатор имел право изгнать из своей губернии любого неугодного ему человека. И он решил использовать это право в отношении моего брата Виктора, который был управляющим заводом. Когда губернатор послал свой приказ в нашу контору, там ему рассказали о нашей семье: о госпитале для раненых, о переданных армии наших автомобилях и прочем. После этого губернатор отозвал свой приказ, но Фейгин начал настаивать на специальном расследовании, которое он сам и хотел возглавить.

Фейгин начал расспрашивать наших механиков о случае с вышедшим из строя мотором. Причём, пытался получить такие ответы, которые могли бы поставить под сомнение естественные причины этой поломки. Опрашиваемые плохо соображали, так как работали по двадцать часов в сутки. Но когда до них дошёл смысл его расспросов, они набросились на него с кулаками, и только защита со стороны других членов группы расследования спасла его от расправы. Его стали стыдить даже его защитники и посоветовали ему искать грязь где-нибудь в другом месте.

Инцидент был исчерпан, но я решил отомстить Фейгину. Он был вовлечён в работу других заводов, и для меня не составило труда собрать документированные доказательства о его неприглядной деятельности на этих заводах. Все сведения были посланы в Петроград одному из депутатов Государственной Думы от Самары. Я попросил его изучить документы и направить их в департамент торговли и промышленности. Будучи членом комитета по “брони”, я мог всегда узнать, когда Фейгин собирается в Петроград со своим докладом. Поэтому документы должны были прибыть в департамент за день до его приезда.

После своего возвращения из Петрограда Фейгин пригласил меня к себе домой, я пришёл. Он почти плакал, рассказывая о том, что его карьера под угрозой, признавался в дружбе с моим отцом, о чём я слышал впервые. Я держался сдержанно и только сказал ему, что пока он наносит вред другим, ему тоже будет причиняться вред. После этого он стал тише воды и ниже травы, но только до того часа, как грянула революция.


МОЁ ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ СЛУЖБЫ В АРМИИ


Мне было отказано в возможности служить в армии из-за моей близорукости. Но я хотел внести свою лепту в помощь фронту помимо нашего бизнеса. Такая возможность представилась в 1915 г., когда наш технический отдел получил заказ на бурение скважин для бань, которые предназначались военнопленным, лагерь которых был расположен в Тоцком. Переговоры по поводу этого продолжались всё лето, и когда комитет решил дать заказ, то его оформление затянулось из-за того, что была изменена стоимость работ. В конце концов, в октябре я послал нашего инженера в Москву и попросил его прислать в Тоцкое телеграмму со сведениями о ценах на требующиеся материалы (трубы, моторы, насосы и прочее). Я заявил председателю комитета, что окончательная стоимость работ будет мной подсчитана и представлена в комитет. Я получил сведения из Москвы через десять дней, контракт был подписан, и я заказал нужные материалы.

В это время среди пленных разразилась эпидемия тифа из-за недостатка чистой воды, и комитет должен был срочно что-то предпринять, чтобы ускорить работы по бурению скважин. Рабочую силу должен был обеспечить сам лагерь. Здесь я вновь вынужден описать замедленные действия бюрократической машины. Через месяц после подписания контракта я был готов начать работы, но оказалось, что у пленных, которые были взяты в плен летом, не было зимней одежды. Я отказался задерживать начало работ и попросил комитет как-то решить эту проблему.


ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ ПЕРЕД РЕВОЛЮЦИЕЙ


Влияние войны на жизнь всё более усиливалось. Экономическая жизнь разлаживалась из-за того, что цены всё более регулировались и замораживались. Кроме участия в делах нашего бизнеса и в деятельности городской думы, я должен был заседать в многочисленных правительственных комитетах, которые имели прекрасные намерения, но их вмешательство в экономику всё более её расстраивало. Обычно я выступал в роли приглашённого эксперта, но принимаемые решения зачастую шли в разрез с рекомендациями таких экспертов. Деловые люди всё чаще играли роль козлов отпущения -на них сваливали всю ответственность за ошибочные решения.

В наших делах мы были зажаты между фиксированными ценами на зерно, которые были нереальны, и ценами на муку, которые мы тоже не могли менять. К счастью, наша пекарня, полностью механизированная, могла призводить хлеб по низкой себестоимости, которая была значительно ниже установленных правительством цен на хлеб. Поэтому мы всё-таки получали значительную прибыль. Но наш технический отдел страдал от нехватки материалов.

В этот период мукомольные заводы считались предприятиями, полностью работающими на фронт, и значительная часть продукции шла в армию. В июне 1916 г. правительственное бюро по мукомольной промышленности разослало опросник по всем мукомольным предприятиям. После анализа полученной информации, было решено, что все предприятия должны принять единую цену - 65 копеек за 36 фунтов произведённой муки.

В августе 1916 г. правительство созвало собрание всех провинциальных поставщиков провианта для армии для того, чтобы установить фиксированную цену на произведённую муку. Бюро мукомольной промышленности рекомендовало 65 копеек за 36 фунтов. И казалось, что это предложение должно пройти. Но Башкиров, представитель Самары, попросил слова. Он был владельцем большой, но старой мельницы в Самаре. Он заявил, что не может молчать, считая предложение бюро неверным. Его подсчёты показывали, что можно продавать муку по 50 копеек за 36 фунтов. Комитет проголосовал за это предложение, а Башкиров был прославлен как патриот и честный человек. Но он, скорее, был заинтересован в под держании своей репутации, будущее нашей промышленности его не интересовало. Его положение поставщика провианта в армию позволяло ему закупать муку по более низким ценам и приносило ему значительную прибыль.

Так или иначе, были приняты цены, предложенные Башкировым, и, конечно, мукомольные заводы стали от этого страдать. Шли протесты в бюро, но бюрократическая машина двигалась медленно, и бюро было не в состоянии заставить правительство пересмотреть эти цены. Поэтому в ноябре 1916 г. вновь состоялся съезд бизнесменов мукомольной промышленности. Я на нём присутствовал. Промышленники говорили, что находятся на грани банкротства, проще закрыть производство и уволить рабочих, чем продолжать производить муку по таким ценам. Мы временно приостановили работу нашего мукомольного завода в ноябре. Производство муки во всех регионах значительно упало. Поставки муки в такие большие города как Москва и Петроград были ещё и дезорганизованы тем, что творилось на транспорте. Большие города стали испытывать нехватку хлеба.

В конце января 1917 г. представитель министерства сельского хозяйства совершил поездку по регионам, поставляющим продукты. Он умолял предпринимателей восстановить объёмы поставок и обещал добиться пересмотра цен. Многие мукомольные предприятия, включая и наше, вновь заработали. Но было уже поздно. К концу февраля 1917 г. в больших городах почти не осталось хлеба и других основных продуктов. Голодные бунты начались в Петрограде. Полиция была не в состоянии справиться с ними, а армейские части присоединялись к восставшим. Революция началась. Члены правительства были арестованы, и Государственная Дума сформировала Временное правительство. Возникали советы рабочих и солдатских депутатов, которые возглавили радикальные элементы.

Сообщение о создании Временного правительства дошло до Самары, и городская дума проголосовала за поддержку этого правительства. Одной из причин такого быстрого изменения настроений консервативного большинства в думе было недоверие к прежнему правительству. Ходили различные слухи о предательстве высших чинов, попытках заключения сепаратного мира с Германией, в которых якобы принимала участие Императрица. Кстати сказать, что все последующие расследования этого правительством Керенского закончились ничем: не удалось доказать этого участия и виновности Императрицы. Циркулировали грязные слухи о влиянии Распутина на правительство.

Я был разочарован уже на следующее утро. Я остановился возле здания городской думы и увидел, что оно окружено толпой, которую составляли люди, обычно живущие в бедных районах города. В дальнейшем митинги с криками и проклятьями проводились обычно в этом месте. Вся регулярная деятельность была прекращена.

На зерновой бирже настроения были самыми различными. Кто-то надеялся, что свержение прежнего правительства очистит воздух, и армией будут руководить более компетентные люди; кто-то, напротив, предсказывал полный развал и разруху; другие же громко заявляли о преимуществах социализма, который даст всем равные возможности и богатство.

Затем пришла весть об отречении Императора Николая II, сначала в пользу его брата Михаила, а затем в пользу Учредительного собрания. У меня в голове была чехарда. Однажды в начале марта ко мне пришёл владелец музыкального магазина и предложил организовать торговлю, при этом он сам не хотел принимать в этом участия, так как был беден. Я был рад заняться хоть чем-нибудь. Я объявил собрание на бирже и известил об этом торговцев города. Несколько сотен человек собрались, и я был председателем собрания. После провозглашения поддержки Временного правительства, на собрании было решено организовать Ассоциацию предпринимателей (промышленников). Был выбран комитет со мной во главе.

Через несколько дней, когда подготовительная работа была завершена, вновь было проведено собрание, на котором эта Ассоциация была утверждена. Число ее членов быстро росло, формировались секции по сферам работы. Я был избран главой Ассоциации и сформировал комитет из тридцати человек. Некоторые из них были утверждены на собрании Ассоциации, некоторые - избраны от секций, чтобы представлять специальные интересы небольших групп предпринимателей, главным образом, из малого бизнеса.

В это время Временное правительство шаталось под натиском радикальных элементов. Даже самые консервативные его члены поддерживали революционные начинания. Так, было принято решение, что солдаты могут не подчиняться офицерам. Это, конечно, вело к дезорганизации армии и общества. В тылу шли митинги, зачастую солдаты отказывались идти на фронт. И Самара не была исключением.

Временное правительство сформировало комитеты, в которые вошли почти исключительно социалисты и, зачастую, малосведующие люди. Эти комитеты стали осуществлять контроль над различными сферами экономической деятельности. Я был этому свидетелем. Один эпизод сыграл значительную роль в моей жизни.

В конце марта 1917 г. я поехал в Москву, чтобы принять участие в работе съезда предпринимателей. На этом съезде было много жалоб и путаницы. Когда я вернулся в Самару, то обнаружил, что в Ассоциации предпринимателей развил активную деятельность молодой юрист, который подбивал членов Ассоциации принять решение о том, чтобы ограничить размеры прибыли десятью процентами от рыночной цены производимых товаров. Но рыночные цены так скакали вверх, что предлагаемые 10 % превращались бы в ничто, делая предпринимателей банкротами. Но это предложение попало в газеты, и я не видел способа остановить процесс. А собрание Ассоциации уже было назначено. Единственное, что я мог сделать, это выбросить этого юриста из Ассоциации, так как он не был избранным её членом. На собрании Ассоциации меня избрали её президентом, но незначительным большинством голосов.

Затем началась дискуссия о предложении об ограничениях на прибыль. Она шла мирно, но в конце собрания несколько десятков кричащих людей вошли в зал. Меня предупредили, что они вооружены и что несколько дней назад их изгнали из одной из секций. Тут же председатель секции мясников послал мне записку, что несколько человек будут защищать президиум. Мне пришлось быстро соображать. Я встал и объявил, что предлагаю утвердить список выступающих. Все проголосовали “за”. Но предводитель ворвавшейся банды потребовал слова. Я ему отказал, так как он не входил в утверждённый список. Он настаивал и угрожал, что заставит нас выслушать его. Начался хаос: некоторые требовали права выступить в соответствии со списком, другие только кричали, третьи сидели тихо. Это был критический момент, и я крикнул: “Прошу всех, кто мне доверяет, сесть и замолчать”. Через несколько секунд зал затих. Я же попросил всякого, кто нарушит порядок, вывести вон, а затем вызвал следующего по списку оратора. По всем оставшимся вопросам было проведено голосование в установленном порядке.

После того, как меня выбрали главой Ассоциации предпринимателей, я получил предложение возглавить Ассоциацию заводопромышленников.


ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ КЕРЕНСКОГО


В середине апреля 1917 г. Керенский и его соратники-социалисты начали доминировать во Временном правительстве. Новый секретарь Департамента продовольствия предложил Башкирову пост своего помощника. Башкиров возглавлял самарскую зерновую биржу, я же входил в её исполнительный комитет. Когда Башкиров принял предложение, я стал председателем биржи.

Так в течение короткого периода в два месяца я стал председателем трёх организаций, и у меня началась сумасшедшая жизнь. Почти всё мое время уходило на безнадёжную борьбу за частное предпринимательство, против социалистических экспериментов. Временное правительство издавало один указ за другим, которые разрушали нормальные экономические отношения. Среди этих указов был декрет о “коллективных договорах”. Он провозглашал, что все рабочие автоматически становятся членами профсоюзов. При этом не были установлены права обжалования дел в суде. Этот декрет начал действовать с мая и в Самаре.

10 мая мы получили извещение от профсоюза рабочих продовольственной промышленности о том, что с первого мая зарплата рабочих в нашей пекарне должна быть повышена на 10 %. И мы должны были это выполнять, так как некуда было идти обжаловать это постановление.

Здесь нужно сказать несколько слов о ситуации в нашей пекарне. Когда она была открыта в 1912 г., зарплата в других пекарнях была низкой, а рабочий день длился от 12 до 14 часов. Мы решили установить три смены по 8 часов и платить на 50-100% больше, чем в других местах. Мы обеспечивали рабочих спецодеждой и построили промышленную прачечную, меняя униформу каждые три дня. Мы ввели еженедельное медицинское обследование рабочих и обеспечивали их и их семьи лекарствами. Работа в пекарне была механизирована. В течение одной смены бригады делали различные операции для загрузки одной партии хлеба. Пока эта партия пеклась, рабочие могли отдохнуть в чайной комнате, которую мы организовали для них. Там они могли выпить чаю, почитать газеты до того момента, когда надо было загружать в печи следующую партию хлеба.

Несмотря на различные условия труда на разных пекарнях, профсоюз требовал выполнения своего декрета о повышении заработной платы на всех предприятиях. Но старые рабочие выступили против этого декрета, считая, что он незаконный. Они были против профсоюзной верхушки. Новые профсоюзные лидеры были скорее бандитского склада, они упивались своей властью.

Митинги шли непрерывно, несмотря на работающие печи и подгорающий хлеб. В мае я увидел на пекарне транспарант “Анархия - мать порядка” и несколько лозунгов, призывающих рабочих присоединиться к анархической партии. В середине мая на собрании все рабочие проголосовали за присоединение к партии анархистов-индивидуалистов. Можно было предположить, что никто из них не понимал значения этих слов. В начале июня Временное правительство приказало разогнать анархистские организации, потому что они оказались просто сборищем бандитов. Наши работники были озадачены и на следующем собрании вышли из этой партии, и агитаторы стали убеждать их, что настоящая партия рабочих - это партия большевиков. Снова все рабочие проголосовали за присоединение к этой партии. 4 июля большевики подняли первое вооружённое восстание в Петрограде, которое было подавлено. Троцкий был арестован, Ленин бежал в Финляндию. Снова наши рабочие были встревожены - они присоединились к “неправильной” партии. И вновь на следующем митинге они дружно вышли из рядов большевиков и вступили в партию эсэров, которая была партией крестьян. Они оставались ей верны на выборах в ноябре 1917 г. и голосовали за эту партию. Это - хорошая иллюстрация ценности голосования толпы.

Вот пример того, как складывались отношения с новой бюрократией. Каждый год для нашего мукомольного завода требовалось 110 тыс. канистр топлива в год или примерно 10 тыс. в месяц. Мой поставщик сообщил, что он может доставить в конце мая 70 тыс. канистр для того, чтобы заполнить наш топливный бак. В это время года можно было подвезти топливо прямо к заводу на баржах, так как вода в реке стояла высоко. Но поставщик не мог подвезти топливо, пока я не получу разрешения на его поставку от нового топливного бюро. Поэтому я подал официальную заявку. Через несколько дней я получил разрешение на загрузку 50 тыс. канистр в год, чего, конечно, было недостаточно. Я явился в бюро сам, чтобы поговорить с его председателем. На мои вопросы он ответил, что у бюро недостаточно много топлива, поэтому поставки урезаны. Я ему объяснил, что у нас есть возможность прямо получать топливо из Баку, а от бюро требуется только бумага с разрешением на это. На что председатель ответил, что у них нет барж. Я сказал, что это неправда, но мы можем построить свои собственные баржи. Но всё равно председатель бюро отказался поднять квоту на топливо. Тем не менее мы закачали в наш бак 70 тыс. канистр топлива. Мне позвонили из бюро и сообщили, что мы не имеем права использовать 20 тыс. канистр сверх нормы. Я отвечал, что мне придётся сообщить своим рабочим об увольнении, как только закончится топливо, норма которого установлена, и завод придётся закрыть. Он, конечно, может выкачать 20 тыс. канистр из нашего бака, но тогда будет сам отвечать перед рабочими за остановку завода.

В августе 1917 г. мы были вынуждены приостановить работу мукомольного завода из-за нехватки зерна, которая была результатом введения фиксированных цен на зерно и нехватки промышленных товаров, которые покупали поставщики зерна, - для них было невыгодно продавать зерно по низким ценам, да и купить на вырученные деньги они ничего не могли.

Правительство Керенского начало предпринимать различные меры для осуществления контроля над экономикой. Было создано министерство продовольствия. Башкиров стал помощником секретаря этого министерства. Он активно поддерживал социалистические преобразования. В каждой губернии был образован комитет по продовольствию. Главным лозунгом было - “Демократизация во всём!” На практике это означало, что социалисты, включая и большевиков, были представлены во всех органах власти. Бизнесмены же туда не допускались. Поначалу самарский комитет действовал осторожно. Сначала были реквизированы только те товары, которые по каким-то причинам не были востребованы как грузы на железной дороге. Эти товары были розданы бесплатно кооперативам.

В это время кооперативы имели огромные прибыли, хотя по закону эта прибыль была ограничена 6 % годовых. Но эта проблема решалась легко: малые кооперативы входили в более крупные районные, те, в свою очередь, входили в городские, и, далее, в губернские кооперативы. И у каждой группы кооперативов была своя часть прибыли. Кроме того, кооперативные деньги тратились без ограничений на нужды социал-революционной партии.

В июле 1917 г. самарский комитет по продовольствию достаточно окреп, чтобы начать грабёж частных магазинов. Первым шагом было проведение инвентаризации каждого магазина, а затем были выпущены указы о том, какие товары должны быть распределены среди населения.

Эти действия вызвали большое возмущение среди предпринимателей. Одни считали, что нужно просто закрыть магазины, а потом привести покупателей в комитет по продовольствию. Но это могло вызвать демонстрации голодных людей, которые могли бы закончиться разгромом самого комитета и могли бы быть жертвы. Поэтому Ассоциация предпринимателей отвергла этот план. Вместо этого решили провести собрание Ассоциации в течение одного дня и на это время закрыть магазины. Предполагалось, что представители комитета по продовольствию также должны быть приглашены на это собрание.

Мы арендовали большое здание театра, в котором в назначенный день собралось около 1500 человек. Я был приглашён в качестве председателя собрания. Первые выступления были в рамках приличий, но постепенно речи становились всё горячее и, в конце концов, один из ораторов обратился к представителям комитета с оскорблениями. Я пытался остановить его, но он продолжал в том же духе. Я попросил его оставить трибуну, но собрание поддержало оратора, требуя, чтобы он продолжал говорить. И собрание стало похоже на революционный митинг. Представители комитета по продовольствию побледнели от страха. Переждав 10-15 минут, пока шум не уляжется, я предложил всё-таки принять какую-нибудь резолюцию, иначе мы ничего не достигнем, а только будем выслушивать обвинительные речи. В конце концов, порядок был восстановлен, и была принята подготовленная заранее резолюция. Члены комитета поблагодарили меня за спасение, они были очень напуганы. В результате, комитет отказался от своей идеи инвентаризации магазинов.

Еще один случай описывает способ мышления чиновников из этого комитета. Я получил сообщение из нашего поместья


Племенной скот в поместье Неклютиных.Самарская губ. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.

в Большом Уране, что крестьяне из соседних деревень используют наши земли как свои собственные. И стало опасно посылать наших работников в эти места. Но нужно уже запасать сено для нашего скота и лошадей, иначе они не переживут зиму. С этим вопросом я обратился в комитет, и меня направили к агроному. Он выглядел как человек с университетским образованием. Я попросил кого-нибудь направить в Большой Уран, чтобы навести порядок - наши работники тоже должны были косить. Но он заявил, что мы уже потеряли права на эту землю. Я настаивал на том, что может погибнуть племенной скот, выведением которого мой брат занимался десятилетиями. Но представитель комитета говорил одно и то же, как попугай: “Всё принадлежит народу”. Я говорил о том, что мёртвый скот не нужен никому, в том числе и народу. В конце концов, я опять попросил его сделать что-нибудь для спасения животных. Он так и не понял ситуации и опять говорил о том, что я не должен беспокоиться о народной собственности, сам народ о ней побеспокоится. Что народ и сделал: большая часть породистого скота, быков-производителей и коров ценных пород была просто заколота и съедена в течение зимы, а породистые лошади использовались на тяжёлых работах. Стоимость этого скота исчислялась сотнями тысяч рублей, а “народ” не получил и десятой доли от этой стоимости.

В октябре 1917 г. я получил предложение из Петрограда представлять предпринимателей Самары на так называемом “Предпарламенте”, который хотел созвать Керенский. Предполагалось, что это поможет правительству как-то уменьшить хаос, который возник в результате социалистических экспериментов. Я отказался, так как ситуация становилась очень опасной, я уже не ждал каких-то трезвых решений от центрального правительства, а думал о том, что же сделать здесь, в Самаре. Я обсуждал это со многими, но конкретный план не вырисовывался в моей голове.

В сентябре прошли выборы в новую городскую думу, в условиях всеобщего права на голосование. Большинство мест в думе досталось партии эсеров (Социалистической революционной партии). Консерваторы получили только несколько мест, примерно столько же - большевики. Новый городской голова принадлежал правому крылу эсеров. Он разделял моё беспокойство по поводу полной дезорганизации городской жизни. Я предложил ему реорганизовать городскую милицию (бывшую полицию), но он полагал, что у города на это нет денег, да и заменить нынешних милиционеров, среди которых большинство были неопытные непрофессионалы, а зачастую преступные элементы, было некем. Я посоветовал нанять в милицию бывших офицеров и оренбургских казаков для наведения порядка в городе и обещал ему дать на это деньги. Мы договорились, что будет создан комитет по наведению порядка, в который войдут три эсера и еще два приглашённых члена от других групп. Этими двумя будут бывший член управы и я. Но пока мы вели эти переговоры произошло следующее: 26 октября мы получили известие из Петрограда о большивистском перевороте и падении Временного правительства. Позднее мы узнали, что Керенский сбежал, оставив без поддержки молодых защитников Зимнего дворца.

Я решил, что нужно что-то предпринимать, и разослал приглашения самым богатым и влиятельным лицам города на встречу в самой большой нашей гостинице. Я объяснил, что так как законное правительство свергнуто, то нужно ожидать полной анархии и беспорядков. И нам самим нужно вводить закон и порядок в городе. Я рассказал о моих переговорах с эсерами, убеждая, что мы должны работать вместе. Наш долг - дать деньги на организацию городской милиции. Затем пустил по кругу подписной лист, чтобы собрать деньги для этой цели. Когда лист вернулся, то оказалось, что будет собрано только 30 тыс. рублей, что было очень мало. Я пришёл в бешенство и сказал, что на эти деньги можно будет открыть школу, где будут изучать историю революции и то, что случилось в результате хаоса. Я напомнил собранию, что сидящие здесь люди владеют десятками миллионов. Кое-кто потребовал уничтожить этот подписной лист. Новая сумма, на которую подписались присутствующие, уже составляла 150 тыс. рублей. Я сказал, что буду обсуждать наше предложение в думе.

На следующем собрании городской думы был создан комитет из трёх эсеров и ещё двух человек. Это были я и господин Шишкин. У комитета не было трудностей с наймом в милицию бывших офицеров и более низких чинов. С большим трудом я собрал деньги, и это было всего 25 тыс. рублей, ещё 30 тыс. я добавил от нашей компании.


БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПЕРИОД


Совет рабочих и солдатских депутатов создал Военно-революционный комитет под председательством Куйбышева (личного друга Ленина). У этого комитета была идея собрать деньги с самарских бизнесменов в виде займа. Однажды я пришёл в технический отдел в полдень и обнаружил приглашение в губернаторский дом, который был занят Советами. Также мне передали, что был телефонный звонок от Зимина, вице-президента Ассоциации заводопромышленников.

Я поспешил туда. На первом этаже толпился народ, среди которого большинство были вооружённые винтовками красногвардейцы-рабочие. Пробираясь сквозь толпу, я увидел знакомые лица двух предпринимателей. Я двинулся к ним. Как только я к ним подошёл, они закричали: “Уходи, мы арестованы”. Только тогда я увидел, что их сопровождают красноармейцы.

Как только я тронулся дальше, кто-то схватил меня и приказал красногвардейцам взять меня. В комнате первого этажа меня обыскали и изъяли небольшой браунинг. Я потребовал расписку, но парень только рассмеялся. Я стал протестовать как гласный городской думы, не подлежащий аресту без разрешения городской управы. Человек, который схватил меня, приказал меня арестовать и исчез. Кстати, я знал его как пьяницу, да и теперь он был пьян.

Не успели меня препроводить на второй этаж, как сказали, что я должен быть доставлен на “собрание”. Там я встретил два десятка предпринимателей. Они с облегчением узнали, что я в безопасности, и очень сожалели, что я был вовлечён в такие неприятности. Они собрались вместе, чтобы обсудить требование заёма в 5 млн. руб. Этот вопрос не мог быть решён без совета с президентом их организаций - Ассоциации промышленников и Ассоциации заводопромышленников, то есть без меня. Зимин позвонил мне ещё до того, как стало известно, что они арестованы.

Появился Куйбышев со своей гвардией, и последовал вежливый диалог. Куйбышев повторил требования займа. Я спросил об условиях - годовой процент и прочее. Он улыбнулся и сказал: ’’Пусть это будет налогом”. Естественно, я напомнил ему, что право взымать налоги принадлежит правительству, и если он является представителем правительства, то должен объявить о введении налогов. Но если это так, то нам должны разрешить заниматься нашим бизнесом, иначе у нас не будет этих миллионов, чтобы дать заём. Некоторые, в том числе и его окружение, стали ухмыляться. Куйбышев разозлился. Он сказал, что не имеет значения, как это будет называться, - он требует 5 миллионов в качестве контрибуции. Вновь я ему возразил, что контрибуция взымается победителями с побеждённых, а я не считаю себя таковым. Его ответ был коротким - или мы соглашаемся, или идём в тюрьму. Наш ответ был - несогласны.

Когда нас собирались препроводить в тюрьму, я попросил Куйбышева разрешить мне зайти по дороге домой, так как моя жена должна была родить, а известие о моем заключении могло её очень встревожить. Он мне отказал.

Нам сказали, что большая толпа собралась возле губернаторского дома. Я попросил своих товарищей держать голову высоко, хотя сам очень боялся и пытался только изобразить улыбку на лице. На моей собственной коляске меня отвезли в тюрьму и поместили в камеру на третьем этаже.

На следующее утро меня вывели на 15-ти минутную прогулку. Когда я спустился на первый этаж, то увидел там знакомого молодого человека тоже с охраной, и мы двинулись во двор вместе. Но тут же были остановлены “товарищем”, который накинулся на нашу охрану со словами: “Разве вы не знаете, что он не должен ни с кем говорить?” Мой знакомый воскликнул: “О, ты - человек опасный!” Всё это было противно и пошло.

Пока я шёл между двумя охранниками, они говорили между собой о том, что упрямые жители юга России не хотят подчиняться приказам Советской власти и поэтому должны быть уничтожены. Я спросил их: “Согласно советской пропаганде, немцы - наши братья, а вы хотите убивать своих же, русских. Как нелепо!” Один из охранников задумался и сказал: “Да, странно”. И в течение всей моей прогулки я объяснял им, почему оказался в тюрьме. Расстались мы друзьями.

В общении с охраной я заметил такую особенность. Охранники, которые служили ещё при старом режиме, были на моей стороне, но не делали никаких послаблений для меня в соответствии с приказом. Новая же охрана, нанятая уже при большевиках, считала меня своим врагом, но за несколько рублей была готова всё сделать для меня. Старая охрана не брала даже сигареты. Но благодаря “товарищам” у меня была возможность переписываться с моими домашними. Вскоре мне уже присылали из дома всё, что нужно.

Два дня спустя в мою камеру пришёл маленький комиссар. Он попытался убедить меня, что дальнейшее сопротивление бесполезно, так как другие якобы дали деньги. Я знал его как неудачливого чиновника, который не мог удержаться на работе - он был дальний родственник одного из гласных городской думы. Я не поверил ему. Он заявил, что сопротивляющиеся будут посланы на фронт или тяжёлые работы. Но я продолжал оставаться “сопротивляющимся”.

Через несколько дней охранник открыл дверь моей камеры, приказал выйти и отказался что-либо объяснить. Я собрал свои вещички и встал возле двери, прислушиваясь. Я услышал шум от движения множества людей и решил, что комиссар не солгал, и, вероятно, большинство из нас отправляют из тюрьмы куда-то.

Наконец, мой охранник вернулся и доставил меня на первый этаж. Когда я спускался по лестнице, то увидел пулемёты, установленные на лестничных площадках. Я не понимал, что они собираются делать. В моей новой камере окно было разбито и не чем было его заткнуть. Снаружи было морозно, и мне пришлось сидеть всё время в пальто.

Потом я узнал, как близко мы были к тому, чтобы быть расстрелянными. Наши “друзья”- эсеры организовали митинг протеста против нашего ареста. Собралось около 10 тыс. людей на одной из площадей. Митинг проголосовал за требование освободить нас, тем более я был гласным городской думы. В здание Совета была послана делегация с этим требованием. Её попросили подождать несколько минут, но вместо этого продержали целый час и отказались принять требование. Когда делегация вернулась на площадь, там оставалось всего несколько человек - на улице было очень морозно. Когда эсеры ждали ответа, большевики готовили наш расстрел, вот почему они перевели нас в камеры на первый этаж.

На следующий день нас собрали в одной камере. Один или два предпринимателя согласились выплатить свою долю в требуемой сумме и были освобождены. Остальные же отказались. Было очевидно, что постепенно самые слабые из нас

пойдут на соглашение, заплатят деньги и будут освобождены. Мы заявили, что хотим создать свой комитет из заключённых-предпринимателей, так как понимали, что каждому в одиночку не выстоять, а вместе мы можем защищаться.

Мы узнали, что в думе был создан комитет по сбору денег для требуемого займа, и 1,5 млн. руб. уже были собраны. За пару дней соглашение между советами и думой было достигнуто, и все, кроме меня, были освобождены. Куйбышев сказал, что я должен содержаться под арестом, так как плохо влияю на бизнесменов. Тогда моя семья взялась за дело.

Тут надо сделать небольшое отступление. Когда началась война, то почти вся территория Польши стала театром военных действий. Сотни тысяч беженцев хлынули на Восток. Одна еврейская семья, Тарадейко, приехала в Самару, и глава семьи обратился ко мне за помощью в устройстве на работу. В Польше у него было дело, связанное с электрическим оборудованием. Поначалу я предложил ему собирать квитанции, он с этим успешно справился. Постепенно я увеличил ему зарплату, и он работал очень хорошо. Когда он снял жильё, то оказалось, что у него нет совсем мебели. Тогда я предложил ему взять нашу старую мебель совершенно бесплатно. Он был просто счастлив.

С ним мы часто говорили о политике, и я узнал, что он меньшевик, принадлежит социал-демократической партии. Но это никак не сказывалось на его работе: он только изредка поддерживал отношения с товарищами по партии.

Тарадейко был очень сообразителен в денежных делах и поэтому смог дать взятку в 2200 рублей кому-то в Совете. Так он получил приказ на моё освобождение.

В первый же день пребывания в холодной камере я схватил сильный бронхит. Меня перевели в тюремную больницу на первый этаж, но долго там мне оставаться не разрешили. Так на одиннадцатый день моего пребывания в тюрьме меня вызвали к начальнику. В его кабинете я увидел Тарадейко, который требовал, чтобы меня освободили немедленно. Но начальник настаивал на том, чтобы мне вернули всё, изъятое при посадке. После этого я должен был поставить подпись в приказе на освобождение. Как старый царский служака, начальник не мог нарушить заведённого порядка. Тарадейко очень нервничал во время этой процедуры, руки у него тряслись. Когда меня наконец отпустили, мы почти бегом бросились к повозке: мои документы на освобождение были фальшивыми, и я мог быть арестован снова в любой момент.

На следующий же день я отправился в думу, чтобы узнать, как обстоят дела с нашим комитетом безопасности. И тут я получил первый удар. Оказалось, что новая милиция распущена, так как милиционеры не были обеспечены зимней одеждой, а на дворе стоял зверский холод. Я потребовал в гневе объяснений, и тут получил второй удар: у думы не было денег.

Когда сотни тысяч рублей на создание милиции стали поступать в городскую думу, большевики стали агитировать солдатских жён требовать полагающееся им содержание, которое перестали выплачивать с падением Временного правительства. Собралась целая толпа женщин. Городской голова, вместо того, чтобы навести порядок, начал выплачивать деньги. Выплаты были плохо организованы, поэтому неизвестно, кто и за что получал деньги, и казна вновь была пуста. 50 тыс. рублей, предназначенных на организацию милиции, были потрачены.

Тут меня поджидал ещё один удар. Один из членов нашего комитета безопасности, эсер, стал меня убеждать, что члены его партии составляют большинство в Учредительном собрании, поэтому ситуация в городе находится под контролем и нет причин для беспокойства. На полковом митинге солдаты, находящиеся в Самаре, обещали эсерам свою поддержку. Я был поражён тем, что интеллигентный человек может быть таким наивным. У советов была вооружённая Красная гвардия, а городское правительство наблюдало спокойно за тем, как дезорганизуется городская милиция.

В конце концов, я сказал: “Товарищ, к несчастью, ваши решения печатаются на прочной бумаге, поэтому их нельзя использовать в сортире”. Я вышел вон, чувствуя себя очень огорчённым - я потеряю уважение среди предпринимателей после того, как не выполнено наше решение о создании милиции. Сейчас я видел, насколько эсеры не способны были делать дело. Я чувствовал себя очень одиноким.

Я был не очень удивлен, когда узнал, что банда моряков разогнала Учредительное собрание, где эсеры представляли большинство, и где они только болтали, ничего не предпринимая для организации и защиты этого собрания.

В конце декабря 1917 г. я оставил попытки участвовать в делах городского правительства и занялся проблемами предпринимательских ассоциаций. Комитет по сбору денег для Советов работал вовсю - большое число предпринимателей подписались на сбор этих денег и им объяснили, как они будут их платить. Если же нет, то будут сидеть в тюрьме. Каждый из них был приглашён в Военно-революционный комитет под председательством Куйбышева, где предлагалось или выплачивать деньги небольшими частями, или заплатить сразу. Но эта тактика не имела успеха: деньги поступали медленно и в небольших количествах. По крайней мере, наша помощь советам не была значительной.

В это время я попытался предпринять что-нибудь для сохранения наших организаций. Я предложил создать комитет по делам коммерции, куда должны были войти только члены предпринимательских ассоциаций. Моё предложение было принято, и, естественно, как инициатор этого дела, я был выбран главой этого комитета.

На первом заседании комитета мы попытались понять, что нас ждёт в будущем, и пришли к выводу, что хаос, вызванный революцией, поможет Германии оккупировать западную часть страны, и наши экономические связи с этими регионами будут оборваны. Поэтому мы должны обратить своё внимание на Восток и попытаться использовать возможности торговли с Туркестаном, Западной Сибирью и Уралом. Было рассмотрено несколько интересных и обнадёживающих предложений. Эта работа немного меня отвлекала от мыслей о трагедии в стране.

В конце января 1918 г. коммунисты заняли здание городской управы и изгнали эсеров - так вся власть была сконцентрирована в руках Военно-революционного комитета. Через несколько дней ко мне явились члены эсеровского городского правительства вместе с городским головой. Они сказали, что собираются тайно организовать сопротивление новой власти и хотят вооружить своих сторонников. Я им ответил, что это нужно было делать несколькими месяцами раньше, но, тем не менее, дал им несколько тысяч рублей на это дело.

22 января 1918 г. у меня родился сын.

Тут надо вернуться на несколько месяцев назад. Наша пекарня работала, несмотря на перерывы на митинги и общее снижение деловой активности. Доходы были хорошими, около 25 тыс. рублей в месяц. Разрешалось использовать только 300 мешков муки в день. Большевики стали пропагандировать идею, что если пекарня отойдет Советам, то её доходность можно будет увеличить вдвое, так как муки будет отпускаться гораздо больше. Это произвело впечатление на наших рабочих, но они ничего не предпринимали. Тогда Советы послали свою Красную гвардию для захвата пекарни.

Около 15-20 октября 1917 г., в воскресенье, красногвардейцы заняли нашу механизированную пекарню. Этим руководил Трайнин, один из большевиков, приехавших откуда-то в Самару. Пекарня была закрыта, и Трайнин послал ко мне солдат с требованием отдать ключи. Я отказался, сказав, что если они пришли грабить, то им не трудно взломать замки. Поначалу наши рабочие думали, что городское правительство пытается законно получить пекарню, но когда они увидели, что красногвардейцы просто взламывают замки, то поняли в чём дело. Они попытались сопротивляться, но безуспешно. Несколько человек были взяты под стражу. И я провёл весь вечер, названивая в милицию и пытаясь их освободить.

Это был пока период правления Керенского. Я обратился прямо к нему, но он был бессилен что-либо сделать, так же как и комитет по продовольствию. Несколько членов этого комитета отнеслись сочувственно к моим бедам и обещали хотя бы оформить документы на найм пекарни.

Пекарня начала работать, но за несколько недель оборудование вышло из строя, конвейер перестал работать. Новый управляющий нанял на работу сто женщин, которые были выстроены в ряд и передавали булки хлеба из рук в руки, работая вместо конвейера. Качество хлеба стало плохое, и его продажи упали. В конце концов пекарня была в состоянии израсходовать только сто двадцать мешков муки в день вместо обещанных четырёхсот. Но нехватка хлеба продолжалась, поэтому пекарня работала, и её охраняли вооружённые люди, так как у ворот уже было несколько столкновений. По ночам эта охрана, развлекаясь, стреляла в воздух.

В январе 1918 г. был подписан контракт о сдаче пекарни в наём, и у нас некоторое время был хоть какой-то доход. Но в феврале эсеры были смещены со своих постов, и выплаты нам прекратились. Чтобы закончить эту историю с пекарней, упомяну ещё один факт. От своего приятеля я узнал, что пекарню переоборудовали, вложив в это 400 тыс. рублей за пять месяцев, но она продолжала оставаться убыточной: вместо обещанных 100 тыс. рублей дохода в месяц, она приносила ежемесячно только убытки. Я не мог противиться соблазну и пошёл в пекарню. Заседание совета пекарни было в самом разгаре, заседало двадцать человек. Они разрешили мне присутствовать на этом собрании. Когда все дела были обсуждены, я попросил слова. Я напомнил об обещании стотысячного дохода после того, как “паразиты”, то есть мой брат Виктор и я, будут изгнаны из пекарни. Потом спросил, знают ли они о 400 тыс. потерянных рублей? Они знали об этом прекрасно. Тут я сделал заключение: если бы “паразиты” остались, то таких потерь не было бы. Ответом мне были тишина и опущенные глаза.

24 января 1918 г. мои родственники собрались у нас, чтобы отпраздновать день рождения моего сына. Моя квартира располагалась на втором этаже и занимала примерно треть его. Под нами находилась квартира моей матери и наша контора. Оставшиеся две трети уже были заняты “Коммунистическим клубом”, он разместился в больших комнатах, которые раньше служили для приёмов.

В середине вечера меня вызвали вниз. Там были две девушки, которые предоставили мандаты от Советов на заселение в квартиру моей матери. Они хотели переехать на следующее утро. Я спросил их, претендуют ли они также на имущество моей матери? Они были пристыжены и сказали, что им нужны только комнаты. Тогда я сказал, что нельзя же ожидать, что моя мать сможет переехать за одно утро из квартиры, где она прожила сорок лет, и попросил на переезд три дня. Одна из девушек заявила, что она уже заплатила за жильё и намерена переехать завтра. В конце концов, они согласились подождать и ушли.

Я пошёл в нашу пекарню и предложил испольнительному комитету перевести в комнаты матери их бухгалтерию, объяснив причины своей щедрости. Они были счастливы и решили переехать на следующее утро. Наши гости перенесли матушкину мебель наверх. К двум часам ночи всё было закончено, и в 7 утра мои бывшие рабочие начали перевозить и устанавливать свою мебель на новом месте.

На третий день девушки явились вновь и были выдворены комитетом. Они обратились ко мне за помощью. На что я ответил: “Вы выселили мою мать, рабочие - вас. Что же я, обычный человек, могу сделать для вас?” Так закончился этот инцидент.

Примерно в это же время, в феврале 1918 г. наш технический отдел ещё оставался в наших руках и был последней частью нашей собственности. Наш мукомольный завод был отобран ещё в ноябре 1917 г., а наши имения были разорены еще раньше, летом того же года.

Согласно советскому декрету, рабочие образовывали контролирующий комитет из трёх человек на каждом предприятии, но это якобы делалось для защиты производства. Когда рабочие увидели, что я не противоборствую им, они немного успокоились. И начали задавать мне вопросы, касающиеся дела. В конце концов, я обратился в городской комитет и сказал, что возможны два варианта: или рабочие сами будут вести все дела, а я умываю руки и полностью отхожу от дел, или же рабочий комитет остаётся формально, а все дела буду вести я по своему усмотрению. В последнем случае я буду стараться делать всё, чтобы платить зарплату в прежних размерах, если это будет позволять прибыль. На общем собрании рабочих я повторил эти предложения.

Несколькими днями позднее ко мне в контору пришли представители рабочего комитета с улыбками и поздравлениями, сообщив, что решено оставить меня на посту управляющего. Я мог вести дела так, как делал это в последние пять лет. Я знал, что два члена рабочего комитета были против этого решения, и мне захотелось немного потрепать им нервы.

Далее состоялся такой диалог:

Итак, теперь я снова возглавляю наше дело?

Да, конечно, господин Неклютин.

Я могу принимать решения, так же как я делал это в прошлом?

Да.

Хорошо, тогда с этой минуты вы все уволены.

Лица у них вытянулись, и повисла тишина. Я продолжал: “Я не знаю, насколько успешно пойдут наши дела теперь, и сможем ли мы получать деньги для зарплаты. Но по постановлению Временного правительства каждый рабочий, оставшийся без зарплаты, должен получать ежемесячное пособие в соответствии с его общим стажем”. Их лица просветлели, а я продолжал: “Сейчас у меня нет денег для того, чтобы выплатить вам зарплату за 5-10 месяцев, но я постараюсь что-нибудь сделать. Вот мой план: начиная с сегодняшнего дня, каждый рабочий будет получать повременную оплату. Каждый рубль дохода будет делиться на три части: одна часть будет возвращаться в дело, другая будет выплачиваться рабочим, а третья - пойдет мне, так как сейчас я содержу пять семей. Рабочий комитет должен подписать соответствующее соглашение, так как это защитит нас от вмешательства в наши дела Советов. Ваше слово, джентльмены!”

Они в знак согласия так трясли мою руку, что чуть её не оторвали. Но я просил их держать всё это в тайне и молить Бога, чтобы пекарня опять начала приносить хороший доход. После этого наше предприятие заработало очень хорошо, и зарплата начала выплачиваться исправно.

Но в апреле 1918 г. ситуация стала безнадежной. Все банки и предприятия были захвачены, многие из них не работали, нередко оборудование разворовывалось. В такой ситуации городской совет по экономике, который возглавлял Куйбышев, обратился к Обществу инженеров за помощью в восстановлении производства. Инженеров заставляли делать это, взывая к их патриотическому долгу. Мы обсудили эту проблему в нашей Ассоциации заводопромышленников. После нескольких собраний мы решили предложить наши управленческие возможности для восстановления промышленности. Меня опять выбрали для переговоров с советом по экономике.

Когда я поговорил с Куйбышевым, он предложил мне подать в совет наше предложение. На заседании совета присутствовали двадцать рабочих.

Я выступил с такой речью: “ Шесть месяцев назад каждый из вас полагал, что частный собственник - главный враг, поэтому экспроприация собственности решит все проблемы. Это было сделано, но производство остановилось, оборудование или разрушено, или разворовано. Сейчас вы понимаете, что нуждаетесь в помощи технических специалистов. Я предполагаю, что позднее вы поймёте, что управленческие и административные способности тоже нужны для производства. Мы предлагаем вам помощь безо всяких условий”.

Когда я это говорил, то заметил, что отношение к нам меняется от ненависти к интересу, а затем слушатели уже старались вникнуть в каждое слово. Когда я закончил, то думал, что получу поддержку от совета и ожидал, что Куйбышев поставит вопрос на голосование. Я был таким наивным! После моего выступления Куйбышев отрубил: “Не может быть никаких соглашений с буржуазией!” - и закрыл заседание.

В конце марта группа солдат явилась на квартиру моего брата Владимира и представила мандат на заселение. Владимир был инвалидом войны, он обратился в ассоциацию ветеранов за помощью, но всё, чего он добился, была отсрочка выселения на три дня. Становилось очевидным, что скоро очередь дойдет и до моей квартиры, которая располагалась недалеко от дома Владимира. Мы всё обсудили и решили, что у нас нет шансов избежать выселения. Я решил упаковать вещи заранее, мои родственники помогали нам.

Однажды вечером мы сидели у Владимира за чаем. Раздался звонок, на пороге появился парень, по одежде похожий на моряка. Он хотел знать, освобождается ли квартира? Я спросил его, в чём же дело? Ответ его был удивительным. Он заявил, что представляет организацию, которая спасает ценные вещи от немцев на территории, которая может быть ими оккупирована. А также эта организация борется с контрреволюционерами. И добавил, что, к несчастью, пока не нашёл никаких контрреволюционеров в Самаре. Так как он был вежлив, мы пригласили его к столу. Он удивился, что мы веселимся даже в такой ситуации, под угрозой выселения. Потом спросил, не возражаем ли мы, если его команда проведёт одну ночь в квартире, при этом займёт только одну комнату. Он обещал, что его “ребята” будут вести себя тихо. Мой брат согласился, предупредив, что латышские стрелки скоро займут весь дом.

На следующий день мы продолжили собирать свои вещи. “Ребята” вели себя тихо, как и было обещано. На третий день командир этого отряда встал у входной двери. Латыши приехали на грузовике. Командир открыл дверь, обругал их и вызвал свою команду с оружием. Немедленно открылась дверь, и матросы выкатили пулемёт ко входу. Другой пулемёт был выставлен в одном из окон второго этажа. Латыши ретировались. Мы решили бежать в дом наших родственников Киселёвых. К ночи наши квартиры были пусты, а “ребята” так там и остались.


ЗАХВАТ САМАРЫ БЕЛОЧЕХАМИ


В конце мая 1918 г. начали распространяться неясные слухи о чехословацких войсках, якобы двигающихся с востока, от Пензы и выступающих против красных, которые хотят их разоружить. Они были в составе австрийских войск во время первой мировой войны, не хотели воевать против братьев-славян, русских, и сдались, были взяты в плен. Эти пленные чехословаки были освобождены, и из них организовали три дивизии. Но их отправка на германский фронт задерживалась из-за революционной анти-правительственной пропаганды, а затем был заключен Брест-Литовский мир в декабре 1917 г.

Однажды я шёл из своего технического отдела по Дворянской и тут заметил грузовик с людьми странного вида: некоторые из них были без брюк. Затем проехали ещё грузовики с людьми. Они двигались по направлению Самарки, и я пошёл этим же путем. Через два-три квартала мне повстречался парень, скачущий на мокрой от пота лошади, он всё оглядывался назад, как-будто за ним гнались. Потом навстречу мне выбежали несколько мужчин опять без брюк. Всё это было очень странно.

В это время года, весной, вода в реке была высокой от разлива, и понтонный мост не был наведён. Когда я вышел на берег, то увидел катер, заполненный людьми. Некоторые были полураздеты, некоторые - в крови. На берегу собралась толпа, которая им сочувствовала. Через некоторое время я понял, что произошло.

Чехословацкие войска достигли Самары по железной дороге из Сызрани. Советы собрали около пяти тысяч крестьян, которые были в это время в Самаре (они приехали за продовольствием), заплатили им по 300-500 рублей, дали винтовки и послали их против чехословаков за Самарку. Чехи атаковали их с левого фланга и оттеснили их к берегу реки. Под пулемётным огнем эти несчастные “солдаты” пытались переплыть на другой берег, но течение было сильное и большинство из них погибли.

Когда я возвращался назад, то увидел артиллерийские орудия на возвышении около берега. На следующий день с крыши дома моей сестры мы могли видеть, как чешские поезда двигались туда-сюда по железной дороге, которая проходила в восьми километрах от Самарки. Красные били из орудий, но снаряды не достигали составов. Чехи начали отвечать огнём, и снаряды долетали до орудий красных и даже до домов, на крышах которых толпились любопытные. На какое-то время крыши становились пустыми, но потом опять их занимали зеваки.

Постепенно поезда подходили к железнодорожному мосту через Самарку. Мы слышали винтовочные и пулемётные выстрелы. Продвижение чехословаков продолжалось. На следующее утро они продолжали обстреливать мост. Чехи попытались пробиться на другой берег на одном паровозе, но артиллерийский огонь их остановил - они не хотели рисковать. На следующий день, на рассвете чехи всё-таки атаковали мост, захватили его и стали растекаться по городу. В течение этих дней мы привыкли к стрельбе, и только когда она была совсем близко, мы проявляли интерес. Около семи утра я вышел на балкон, но тут же вернулся в дом, так как несколько пуль просвистели около моей головы. Мы собрались у окна, чтобы видеть, что происходит на улице.

Один человек бежал, стараясь укрыться у стены, но как только он попытался перебежать улицу, его настигла пуля - он упал и больше не двигался. Позднее мы увидели группу солдат в какой-то форме, которые шли по обе стороны улицы, но не дошли немного до нашего дома. Одна группа остановилась у второго от перекрёстка дома. Вот один из солдат попытался перебежать улицу, но тут засвистели пули, и он упал, не добежав совсем немного до противоположной стороны. Но он был ещё жив, двигался. Через несколько минут к нему подбежали санитары из Красного креста с носилками, перевязали его. И тут - ещё выстрел, один из санитаров упал, а другой сумел скрыться в ближайшем доме.

После этого я понял, насколько опасна ситуация, поэтому стал звонить своим знакомым, чтобы узнать, как они и что собираются делать. Члены партии кадетов собрались в доме адвоката Подбельского, члена этой партии. Около десяти утра стрельба поутихла, и я вышел из дома. По пути я встретил группу татар, которые тащили татарина-коммуниста в суд. Они считали, что он должен быть наказан, но только по закону. Но здание суда было пусто, и один из охранников посоветовал отвести его в штаб белочехов. Как решилась судьба этого человека, я не знаю. Но понимание того, что наказание должно быть законным, характерно для истинных мусульман.

На улице я прочёл объявление о созыве Конституционного собрания. Я направился на собрание кадетов. Собрание уже шло, когда я туда явился. Было только десять человек, все в возрасте и с опытом работы в городской управе и в земстве. Выступающий говорил о положении их партии, о том, должна ли партия поддерживать союз России с другими странами или страна уже свободна от своих союзнических обязательств. Когда и второй оратор заговорил о том же, я задал вопрос: “Читали ли вы объявление о Конституционном собрании?” Они читали. И оратор продолжал говорить о международном положении и о том, что Россия должна продолжать поддерживать своих союзников. Следующего оратора я перебил, вновь спросив о том, собираются ли кадеты включиться в работу по созданию Конституционного собрания, нового местного правительства. Мне ответили, что сначала нужно решить принципиальные вопросы о линии партии. В конце концов, я сказал, что уже час назад они упустили возможность принять реальное участие в делах города, в формировании нового городского правительства. Я извинился за своё вторжение и настойчивость и сказал, что попытаюсь объединить деловых людей, чтобы сделать что-нибудь полезное для города.

Я пошёл на зерновую биржу и с помощью её секретаря начал собирать членов прежнего комитета по предпринимательству. К полудню мы собрали всех членов исполнительных комитетов наших предпринимательских организаций. Мы понимали, что как группа бизнесменов, мы не может действовать в качестве политической организации, поэтому мы должны что-то предпринимать в сфере экономической деятельности и сотрудничать с новым правительством, чтобы влиять на экономическую сферу.

Прежде всего, мы выбрали группу из пяти человек, которая должна была обратиться в Государственный банк для сотрудничества, целью которого было восстановление работы банков, циркуляции денег, а также нужно было найти способы финансирования борьбы против большевиков.

Было также решено встретиться на следующий день, чтобы обсудить процесс восстановления свободной торговли и обеспечения города продовольствием. Я решил предложить некоторый план действий и работал над ним до самой ночи.

Ситуация с продовольствием в городе была катастрофической. Северные губернии никогда не производили достаточно продовольственных товаров. Но из-за хаоса на железных дорогах поставки продовольствия с юга прекратились. Из деревень посылали людей на добычу зерна и муки, они закупали продовольствие прямо у производителей за любые деньги. Когда они пытались добытое продовольствие погрузить на лодки или поезда, “представители Керенского” отбирали у них всё, как якобы незаконно приобретённое. Среди “закупщиков” даже были случаи самоубийств, так как они были в отчаянии из-за того, что теряли и продовольствие, и доверенные им деньги. Некоторые из ограбленных возвращались в свои деревни, и над ними учиняли самосуд: изгоняли из деревни, отбирали собственность и делили между собой.

Проблема состояла в том, как вернуть зерно на рынок, который полностью замер из-за того, что не было товаров, которые можно было купить на вырученные от продажи зерна деньги.

Я понимал, что ситуация не может быть исправлена усилиями только зерновой биржи. Поэтому я полагал, что необходимо создать “зерновой или хлебный” комитет, в который должны были войти брокеры с зерновой биржи, представители городского правительства, банков, сельских кооперативов, кредитных союзов и так далее. Во главе такого комитета должен был стоять председатель, наделённый правами, данными ему городским правительством. Это должно было быть право отбирать зерно у тех, кто не подчиняется установленным правилам, а также устанавливать закупочные цены на зерно. Комитет должен был иметь право выдавать лицензии на закупку зерна, и все закупщики должны были отчитываться о своих операциях перед комитетом. Это были основные положения моего проекта.

На следующий день наше собрание утвердило этот проект, и я отправился с ним в местное правительство. Пожилые бизнесмены выражали большое сомнение, что рынок будет оживлён, даже если отменят фиксированные цены на зерно. В то же время они обещали полную поддержку комитету, если он будет организован. Поэтому я был делегирован в Конституционное собрание для “проталкивания” нашего проекта. Большинство в этом собрании принадлежало эсерам. Они встретили проект яростным сопротивлением, так как боялись отмены фиксированных цен на продовольствие. Они не понимали, что повышение цен повлечёт за собой приток продовольствия на рынок. После нескольких часов дебатов Вольский, член Комуча (Комитет Учредительного собрания) склонился на мою сторону, и вдвоем мы смогли одолеть сопротивление оппозиции. Формально положительное решение не было объявлено, но мы начали действовать: были разосланы приглашения и назначено время для собрания, на котором должен быть утверждён “хлебный совет”. Через два дня на этом собрании я был избран председателем комитета и достиг полного соглашения по всем вопросам с Вольским, который пообещал поддержать проект создания этого совета.

По совету некоторых опытных и уважаемых членов зерновой биржи было принято несколько простых решений: получить кредит от Государственного банка, дать право нескольким членам биржи закупать зерно для хлебного совета, дать право лицензированным закупщикам зерна покупать его по любой договорной цене и информировать безлицензионных покупателей, что закупленное ими зерно может быть реквизировано, поднять национальный флаг над биржей, как это делалось в прежние времена.

На следующее утро наши закупщики приобрели несколько вагонов пшеницы по 45 руб. за пуд. Через два дня было решено предложить 45 руб. за пуд твёрдой пшеницы и несколько меньше за пуд мягкой. К нашему удивлению, рынок ответил на это предложение. Ещё через несколько дней, когда новость об укрепляющемся рынке достигла деревень, поставки зерна на биржу увеличились, и наши закупщики смогли снизить закупочную цену. Каждый день объём продовольствия увеличивался, а цены стали понижаться. Люди стали делать заявки на получение лицензии, но платили за это больше наших закупщиков.

Прошло десять дней с момента открытия нашего рынка, и вот как-то в здание биржи прибежал один из наших закупщиков и закричал, что на площади начинается бунт. Я послал туда своих людей. Через полчаса они притащили маленького еврея, который торговал без лицензии и по высокой цене. Я объяснил ему новые правила торговли и сказал, что если и в следующий раз мы его поймаем на незаконной торговле, то отведём в штаб чешского командования. Через час всё было спокойно, и всё зерно было продано.

Наш совет взял в аренду небольшую мельницу для производства муки и открыл магазин, в котором стал продавать муку крестьянам из северных голодающих деревень. Также были зафрахтованы баржа и пароход для поставки муки на север, вверх по Волге. На нём перевозили только те продукты, продажа которых была разрешена нашим советом, и за этим следила милиция, помогая в погрузке.

Такая торговля позволила получить продовольствие многим голодающим, и они буквально благословляли нас за помощь и благодарили со слезами на глазах. Наш успех произвёл впечатление на Вольского, и он стал защищать наш совет перед членами Комуча, которые оказывали противодействие. Через два месяца цены на пшеницу упали, и на уровне 18 руб. за пуд они стабилизировались. Наш город и его защитники уже не страдали от недостатка еды.

Подобные действия стали предприниматься и за пределами Самары. В начале августа наблюдалось сильное повышение цен на зерно на территории вдоль железной дороги, ведущей в Сибирь. Расследование показало, что это - результат деятельности одного из владельцев мельницы на западе этого региона. Он продавал свою продукцию в северные деревни и покупал зерно по спекулятивным ценам. Но это было не окончательно доказано, поэтому я пригласил этого предпринимателя, поговорил с ним и сказал, что решением Хлебного совета его мельница арендуется для производства муки для армии. Но если он перестанет завышать цены на муку, то вопрос о ренте отпадёт. Если же нет, мы отберём мельницу и даже не будем доказывать, что он виноват в повышении цен на зерно и муку.

Всё это привело к тому, что Самара была единственным городом в стране, в котором не печатались свои деньги, так как нам удалось сохранить доверие Государственного банка и наладить нормальную циркуляцию денежной массы.

Восстание чехословаков против большевиков началось в Самаре одновременно с такими же выступлениями в Екатеринбурге, на территории, где проживали уральские и оренбургские казаки, а также на территориях, прилегающих к Транссибирской магистрали. Местные правительства начали обсуждать действия против большевиков. Среди бизнесменов, естественно, начались дискуссии на эту тему. Представители предпринимательства Уфы прибыли в Самару для обсуждения этого вопроса. И мы решили собрать съезд бизнесменов Самары, Уфы и Оренбургской губернии для обсуждения этой важной проблемы. И в августе 1918 г. мы это сделали, правда, представителей от Уфы и Оренбурга было немного. Я был выбран председателем этого съезда, но наша программа была смята из-за выступления представителя Комуча, который вместо того, чтобы приветствовать съезд, начал своё выступление с укоров бизнесменам: они, якобы, оказывали недостаточную финансовую поддержку Комучу. После него выступил “дедушка” Ершов, который рассказал о финансовом положении нашего города. Он сообщил, что Государственный банк мог бы существовать как казначейство, но его депозитные счета сейчас очень незначительны, денег мало. При этом большая часть этих денег принадлежит предпринимателям, а обычные вкладчики забирают деньги из банка. Так что, именно бизнесмены поддерживают Государственный банк, и перед ними надо извиниться за ложные обвинения. Но никаких извинений не последовало. После этого уже никто не хотел обсуждать политические вопросы, хотя я переговорил с несколькими предпринимателями по поводу их участия в будущем не-коммунистическом правительстве. Но съезд был закрыт без видимых результатов.

Единственным, кто заинтересовался в участии в новом правительстве, был представитель Уфы инженер Егоров. Мы с ним пришли к выводу, что единственно возможный путь нашего участия в управлении городом, - это деятельность в рамках Комуча.

Я узнал, что Вольский уехал в Челябинск на переговоры с представителями сибирских властей. Я отправился вслед за ним. По прибытии в Челябинск я нашёл его в ресторане, и нам удалось поговорить с ним в небольшом саду рядом. Как только мы присели на скамейку, он сразу огорошил меня вопросом: “Кто же тот диктатор, которого выбрали предприниматели?” Я ответил, что никакого диктатора нет, и мы даже не обсуждали этот вопрос, но, по моему мнению, ведение войны против большевиков должно быть доверено сильному, решительному человеку, который бы контролировал городское правительство. Вольский прямо спросил, поддержат ли его бизнесмены, если он выступит в этой роли. Я ответил, что, конечно, да, поддержат. Но только, если он выйдет из состава партии эсеров безо всяких колебаний. Он немного подумал и затем сказал: “Я участвовал в революционном движении много лет, но если стану диктатором, то превращусь в консерватора, а затем и в реакционера.” Я отвечал ему, что в силу большой ответственности, руководитель должен работать, опираясь на факты, а не на абстрактные теории, и он в этом мог уже убедиться, работая с нами - результаты были хорошие.

Затем я объяснил ему, что нашей целью должно быть представительство от Самары на том съезде, где будет решаться вопрос об объединённом правительстве. Он сказал, что всё должен обдумать, и на это нужно время. Я также предложил собрать съезд бизнесменов в Уфе в то же время, когда будут проходить съезды разных регионов по поводу создания объединенного правительства. После этого мы расстались, и я стал готовить съезд предпринимателей. Я очень сомневался в успехе, так как уже знал по работе Хлебного совета, как нам противодействуют члены Комуча.

Наш совет получил сведения о том, что некоторые хозяева вырастили пшеницу, но потом были вынуждены бежать из своих имений, так как им угрожали крестьяне из соседних деревень. У пострадавших не было возможности сопротивляться, и они не могли выручить деньги за свой урожай. Наш совет купил у них зерно на корню. Вольский одобрил эту идею, её же поддержал и Комуч, так как власти нуждались в зерне для своих добровольцев, а цена была низкая. Когда началась уборка урожая, некоторые работники попытались отлынивать от работы. Но Комуч послал солдат для поддержания порядка. При этом велась пропаганда, что Хлебный совет не имеет права покупать пшеницу у бывших хозяев. Я пытался протестовать против этого, но не всегда успешно, так как сторонники власти до сих пор чувствовали себя революционерами, а не ответственными представителями правопорядка.

Борьба против красных велась несколькими группами добровольцев. Наиболее успешным был отряд, возглавляемый полковником Владимиром Оскаровичем Каппелем. Он состоял из кадровых офицеров, низших чинов, студентов, школьников-старшеклассников. Среди них был Наседкин, инспектор-кассир Государственного банка, человек лет сорока, а также в отряде состояли мои племянники - Дмитрий, капитан артиллерии, и Владимир, пехотинец. Комуч пытался сформировать регулярную армию и назначил полковника Галкина главой генерального штаба. Несколько отрядов, среди них отряд Каппеля, заняли Казань. Им удалось захватить золотой запас царского правительства. Это золото было послано на восток по железной дороге, в Сибирь. В конце концов оно было захвачено Сибирским правительством в 1919 г.

Советское правительство назначило Троцкого главнокомандующим Красной армией. Он провёл принудительную мобилизацию среди бывших офицеров для того, чтобы организовать регулярные части и их снабжение. Постепенно сопротивление красных становилось всё сильнее, а чехословаки начали движение на восток из Самары: они хотели доехать до Владивостока и потом перебраться во Францию, чтобы воевать на западном фронте против Германии.

В конце августа или в начале сентября съезд предпринимателей был собран в Уфе. Князь Кропоткин был избран его председателем, а я и Гаврилов - его заместителями. На съезде было много речей и постановлений, но нас не приглашали на политические собрания.

Была создана Директория в таком составе: эсер Авксентьев, кадет Виноградов и беспартийный генерал Болдырев. Было очевидно, что такой состав - результат компромисса, и никто из этих людей не обладал “сильной рукой”.

Я вернулся в Самару. Ситуация на фронте становилась всё хуже, поэтому большая часть нашего клана двинулась в сторону Оренбурга, как и моя собственная семья. Я же остался в Самаре.

В конце сентября я получил телеграмму, подписанную Виноградовым, с приглашением принять участие в “экономическом” собрании, которое должно было состояться 2 октября. Ситуация на фронте быстро ухудшалась, поэтому эвакуация была неизбежна. Я собрал все деньги, которые были, и помог остававшимся в городе родственникам уехать на поезде в сторону Сибири. Моя мать была среди них.

Через пару дней я выехал в Уфу с разрешением Комуча пользоваться военным транспортом. Когда я встретился с Виноградовым, то он был очень удивлён, так как уже забыл об “экономическом собрании”. В конце концов он вспомнил, о чём идёт речь, и сказал, что собрание перенесено, предположительно, в Екатеринбург.

Итак, я оказался в Уфе, на Транссибирской железной дороге, в то время как моя семья была в Оренбурге, который стоял на

Туркестанской железной дороге. Я сел в первый попавшийся поезд, идущий до Самары, доехал до Бугуруслана, который находится на полпути до нашего города. Потом я пересел на паровоз в надежде добраться хотя бы до Кинеля, где я мог бы попасть на Туркестанскую железную дорогу. Но всё это оказалось недостижимо, так как красные заняли Самару и Кинель. Паровоз вернулся в Бугуруслан.

Я решил двинуться в Бузулук, где проходила Туркестанская железная дорога, на повозке. Когда я искал повозку и возницу, то встретил одного кооператора, который тоже хотел попасть в Бузулук. Поездка должна была занять больше суток, поэтому нужно было где-то переночевать. В конце концов, мы нашли человека, который сказал, что у него есть знакомый в деревне около Бузулука, и мы можем провести ночь у него. Мы выехали на рассвете, и первый день прошёл мирно. Уже было совсем темно, когда мы въехали в деревню, где жил приятель нашего знакомца. Мы подъехали к заднему крыльцу его дома, чтобы нас никто не видел. Но всё оказалось напрасно: в дом явились проверяющие. Моего попутчика это не беспокоило, так как у него был паспорт и все сопроводительные документы. Я же не хотел предъявлять свои бумаги и сказал, что я - статистик из бузулукского земства, недавно принятый на работу, и все мои документы там, в земстве. Один из проверявших мне не поверил, он был одним из тех солдат, которые верили слухам о многочисленных врагах. Мой попутчик стал уверять, что каждое моё слово - правда, а потом повернул разговор на другие темы: об урожае, о кооперации, о выборах и так далее. В конце концов проверяющие ушли.

На следующий день наш путь был коротким, но очень опасным. Мы то и дело встречали группы бежавших военнопленных. Только у меня было оружие - маленький пистолет, и мои попутчики просили меня держать его всё время наготове.

Около полудня мы добрались до Бузулука, и я пошел на железнодорожную станцию. До Оренбурга шли только товарные поезда, кроме того, нужно было специальное разрешение от военных властей на посадку в такой поезд. Я его получил без особых трудностей и стал ждать поезда на платформе. Ко мне подошёл офицер армии Комуча, спросил моё имя и пригласил меня к комиссару.

Чтобы понять, что произошло, нужно вернуться немного назад, к делам моего брата Ивана. В течение лета оренбургские казаки реквизировали лошадей в тех хозяйствах, где были лошади, захваченные крестьянами зимой в разорённых имениях. Мой брат и другие бывшие владельцы поместий были приглашены для опознания этих лошадей. Но всё это не происходило мирно. Представители Комуча были против реквизирования лошадей. Толпа двинулась на наше главное имение, казаки применили оружие, многие из крестьян были ранены. Всё кончилось тем, что наше хозяйство было сожжено. Меня задержали в связи с этим делом, и комиссар объявил мне, что я являюсь заложником до тех пор, пока мой отец не явится сюда. Я выглядел моложе своих лет. Я ответил, что у них нет шанса дождаться моего отца, так как он умер четырнадцать лет назад. Затем я предъявил свои дукументы: удостоверение президента зерновой биржи, телеграмму от Виноградова, разрешение пользоваться военным транспортом, подписанное высокими чинами Комуча. Комиссар был обескуражен. Я сказал, что Иван - мой старший брат, и я не видел его уже несколько месяцев. В то время, как я работал с представителями Комуча, он был в Оренбурге и сотрудничал с казачьим правительством под началом генерала Дутова. Я не верил, что мой брат мог быть заодно с преступниками: он был офицером с довольно высоким чином.

После этого комиссар сменил тон и попросил меня обратиться к брату, чтобы он сдался властям. Я обещал с ним поговорить, но сказал, что он вряд ли меня послушает. В конце концов меня освободили, и я сел в товарный поезд до Оренбурга. Когда я туда прибыл, первое, что увидел, - объявление о приговоре к смертной казни спекулянтов, который был подписан генералом Дутовым. Вместо того, чтобы разыскивать своих родственников, я отправился сразу к генералу Дутову.

Я попытался объяснить ему, что все торговые операции могут рассматриваться как спекуляция, а значит все законные торговые предприятия должны быть закрыты. Такая борьба со “спекуляцией” приведёт только к тому, что цены возрастут, так как торговать под угрозой смертной казни очень опасно и рисковать будут только ради большой прибыли. Дутов выслушал меня, но отказался отменить свои приговоры. И через несколько дней после казни торговцев товары просто исчезли с рынка.

Вести с фронта были неутешительными, и мы решили двигаться дальше на восток по дороге, ведущей в так называемый “Район семи рек”, находящийся на юге Западной Сибири. По Транссибирской железной дороге можно было доехать до определённой станции, а потом своим ходом добраться до Троицка и Челябинска, которые уже стояли на другой железнодорожной ветке. Для этого нужно было проехать немногим больше 300 км между двумя железными дорогами. Мы купили двух лошадей и повозку, которую переделали в кибитку с закрытым верхом. Все наши вещи были погружены на платформу, прицепленную сзади. Моя небольшая семья поместилась в кибитку, а я правил. Это путешествие заняло около четырёх дней. В первую ночь я правил, не смыкая глаз, но после второго дня путешествия распряг лошадей, дал им отдохнуть и сам заснул мёртвым сном. В одном из казачьих поселений нам рассказали о бое между казаками и башкирами одной из деревень. Это столкновение продолжалось с рассвета до заката, в ход пошли сабли. Ссора вышла из-за спорного куска земли, но в результате этого боя никто не выиграл.

В Троицке мои документы сослужили нам хорошую службу: нам разрешили погрузиться в товарный поезд. Мы установили свои повозки так, что они служили нам кроватями, в середине вагона стояла печка-буржуйка. Это было очень кстати, так как была середина октября и становилось холодно. В Челябинске нам тоже повезло: начальник станции, бывший генерал, был из Самары. С его помощью мы погрузили нашу кибитку в поезд и смогли ехать дальше.


ЖИЗНЬ В ОМСКЕ


В конце концов, первого ноября мы добрались до Омска. Я со своей семьёй решил остаться тут, но мои родственники двинулись дальше на восток.

В Омске я встретил своих знакомых предпринимателей из Самары. Они рассказали, что среди них ходили слухи о том, что я якобы схвачен красными. Они предложили нам временно занять помещение, которое арендовали для Самарской ассоциации заводопромышленников. Это было счастьем для нас, так как Омск был переполнен беженцами, представителями нового правительства, чиновниками.

Передо мной стояли три задачи: найти жильё для семьи, узнать, что Директория, новое правительство, собирается предпринимать, и установить контакты с местными бизнесменами. Первая проблема была самая трудная. Все мои знакомые и друзья искали для нас квартиру. Через несколько дней я узнал, что есть освободившийся двухкомнатный домик. Я договорился с его хозяином и заплатил за шесть месяцев вперёд. Теперь я должен был достать дрова. Когда я закупил их на всю зиму, мои деньги закончились. Я позаимствовал несколько бриллиантов у моего брата Виктора и заложил их в банке, получив ссуду.

Никакой мебели, кроме грубой деревянной кровати, нельзя было достать. Поэтому я купил топорик без топорища и несколько досок. Первое, что я предпринял, - сделал топорище, а потом сколотил стол, несколько лавок и полки. Мой племянник Леонид Киселёв решил остаться с нами, поэтому он сам соорудил кровать для себя в углу, между стеной и кухонной печкой. Всё это имущество было очень примитивным, но мы хотя бы имели крышу над головой.

После этого я отправился на встречу с Виноградовым, членом Директории, и попытался выяснить планы Директории по развитию экономики. Но он не проявил никакого интереса к этому вопросу, и я стал сомневаться, имеет ли вообще такие планы правительство.

Затем я пошёл на зерновую биржу, где проходило совещание владельцев мукомольных заводов. После того, как я прослушал множество выступлений, я решил, что участники совещания отстали от реальных событий месяцев на шесть. Я взялся за работу, написал несколько проектов решений и предложил их участникам совещания. Основное предложение состояло в формировании постоянного бюро представителей бизнеса, после чего я получил предложение возглавить такое бюро. Я отказался, так как моё имя не было известно в Сибири. Поэтому я настаивал на том, что председатель бюро предпринимателей должен быть из хорошо известной семьи. Сам же я мог быть управляющим делами этого бюро.

На первом заседании нашего бюро я предложил следующие цели деятельности:

Заставить банки принимать в качестве выплат за взятые кредиты акции займа, сделанного правительством Керенского под названием “Свободный заём”. Они не принимались банками, а их было много на руках у предпринимателей.

Рекомендовать правительству считать мукомольные заводы военными предприятиями, что позволило бы получать этим заводам топливо.

Получить разрешение от военных органов на включение транспортировки зерна и муки в список продукции для армии.

Довольно легко нам удалось решить первую и вторую задачи. Третья была гораздо труднее. Мне пришлось побывать на приёме у главы ведомства по военному транспорту, генерала Касаткина (Kassatin). После короткого вступления я объяснил генералу, что мукомольная промышленность занимает промежуточное место между сельскохозяйственным производством и торговлей зерном и хлебом, поэтому прекращение работы этой отрасли скажется отрицательно на очень большом секторе экономики и заденет значительную часть населения, если не каждого сибиряка. Он выслушал меня внимательно, но его интересовал только один вопрос: каков объём продукции мукомольной промышленности, которую необходимо перевозить? Затем он сразу же позвонил своим помощникам и приказал издать приказ, требующий включить зерно и муку в список военной продукции. Позднее этот генерал был обвинён во взяточничестве, но затем оправдан. Но могу заверить, что он вёл себя очень ответственно. Он понимал, что перевозки в условиях гражданской войны требуют от предпринимателей не только долгого времени и больших усилий, но также и больших денег, которые нужно давать служащим железной дороги. Так что он сберёг время, силы и деньги множеству владельцев мукомольных заводов. На мой взгляд, он был одним из самых честных людей в то время, настоящий патриот, который делал всё возможное в тех условиях, без мысли о доходах в свой карман.

В здании зерновой биржи обитала ещё одна организация -совет по торговле и промышленности. Этот совет был организован Гавриловым и князем Кропоткиным, которые прибыли в Омск прямо из Уфы, со съезда предпринимателей. Только теперь они поменялись ролями: Гаврилов был председателем, а Кропоткин - его заместителем. Как глава организаций самарских предпринимателей, я стал членом этого совета. Среди членов совета были представители предпринимательских объединений городов европейской части России. Местные бизнесмены хотя и составляли большинство, но предоставили “европейцам” право составлять президиум. Но вскоре я понял, что Гаврилов и Кропоткин, не будучи бизнесменами, больше занимаются политическими делами и стараются поднять престиж совета и свой собственный в глазах правительственных чиновников.

Во второй половине ноября группа казаков и несколько военных арестовали членов Директории. Слухи доносили, что этот “государственный переворот” был совершён при поддержке Сибирского правительства. Наиболее активным участником этого дела был Иван Михайлов, талантливый политический манипулятор, несмотря на молодость - ему было только 26 лет. Через несколько часов правительство объявило, что адмирал Колчак согласился принять пост главы правительства в звании Верховный Правитель.

Деятельность правительства была подстёгнута этими изменениями. Среди всего прочего была созвана экономическая конференция. Совет торговли и промышленности был приглашён для участия в ней. Естественно, что Гаврилов и Кропоткин были представителями совета на конференции. Третьим участником от совета был я.

Первое заседание было посвящено обеспечению армии, а второе, как объявил адмирал Колчак, будет посвящено экономической политике правительства.

Я начал работать над докладом для этого заседания. Когда Гаврилов узнал об этом, то стал настаивать на том, чтобы доклад сделал князь Кропоткин, а мне остался бы вопрос о зерновом рынке. Я не согласился с ним и продолжал свою работу.

Дискуссия была открыта представителями потребительских кооперативов. Профессор Маслов, представлявший обычную для социалистов линию на фиксированные цены, требовал правительственного контроля и поддержки кооперативов. Князь Кропоткин произнёс прекрасную речь о свободном рынке, ничего не сказав, как же создать этот рынок в настоящих условиях. Когда дошла очередь до меня, то я постарался обсудить, что же правительство должно и что не должно делать в данных сложившихся обстоятельствах, чтобы рынок более-менее стабилизировался. Я предложил создать правительственные организации, контролирующие различные экономические сферы. В конце я сформулировал девять проектов решений. Пять из них после оживлённой дискуссии были приняты. После заседания мне сказали, что мои практические проекты свели на нет пустые теоретические дискуссии.


В КОЛЧАКОВСКОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ


Через месяц я получил приглашение от министра сельского хозяйства Петрова посетить его. Он сказал, что Совет министров решил привлечь к работе деловых людей,и мое имя было названо при выборе кандидата на должность министра коммерции. Я спросил, не будет ли лучше, если бизнесмены сами выдвинут такую кандидатуру. Он не был уверен, что это лучше. Но я сказал, что не приму это назначение до тех пор, пока мою кандидатуру не поддержат сами предприниматели.

На следующий день я поднял этот вопрос в нашем совете торговли и промышленности. Гаврилов очень обеспокоился и попытался замять это дело. Никто не настаивал на выборе кандидатов, поэтому я решил, что местные бизнесмены не поддерживают меня. Я сообщил Петрову, что не стал кандидатом на предлагаемый пост.

Позднее я узнал, что Гаврилов сам метил на это место и вёл переговоры, но его кандидатура не была одобрена Советом министров. Мне же было достаточно моего поста в бюро предпринимателей мукомольной промышленности, на котором я помогал решать проблемы, например, с доставкой топлива на мельницы.

Наша жизнь в деревянном домике была, конечно, очень неудобной. Поля начала осваивать нашу примитивную печку и скоро научилась на ней готовить. У нас было очень много гостей. Некоторые приходили просто на чай, но некоторые оставались переночевать, так как у них не было жилья. Далёкие родственники, офицеры с фронта, знакомые, остановившиеся в Омске на их пути на восток, - все они останавливались хотя бы на ночь у нас. Иногда трудно было ночью передвигаться по комнате - можно было на кого-нибудь наступить. Никто не требовал особого комфорта, лишь бы было тёплое место и какая-нибудь еда. В течение дня дом нагревался от плиты, на которой Поля готовила весь день еду для нашего постоянно меняющегося населения. Ночью же мы обогревались простой печкой, жар от которой зависел от быстро сгорающего топлива, так что приходилось посреди ночи его всё время подбрасывать. В декабре и январе температура постоянно держалась ниже двадцати градусов, и нас очень беспокоил Дима. Пока он не ходил, его можно было держать на высоком стульчике. Пол был очень холодный, даже под кроватями намерзал лед. Когда Дима стал ходить, то его обули в маленькие ботинки, и он делал в них несколько шагов, а потом падал.

На Рождество мы нарядили маленкую ёлку, а Дима получил несколько игрушек, которые когда-то принадлежали моей сестре Маше. Она была у нас на празднике со своими детьми.

В конце февраля 1919 г. министр поставок и продовольствия Зефиров был смещён со своего поста, его дело было передано в прокуратуру. Его обвиняли в закупке чая по завышенным ценам, что было похоже на спекуляцию. Примерно через неделю меня вызвал профессор Телберг, управляющий делами Совета министров. Он хотел знать, приму ли я пост действующего министра вместо Земфирова. Я согласился, но с одним условием: все назначения в моём министерстве должны быть сделаны мною и мне не должны препятствовать в моей реорганизации министерства.

На следующий день меня вызвал премьер Вологодский, чтобы вновь сделать это предложение и дать мне некоторые гарантии. Я понял, что моё назначение - дело решённое, и я начал присматривать для работы людей из западной части России.

Несколько дней прошло, но ничего не случилось. Люди, которые согласились со мной работать, начали звонить мне: им предлагали другую работу, и они хотели знать, остаётся ли моё предложение в силе. Мне пришлось им отказать.

Один из моих ближайших друзей, Самойлов был назначен помощником адмирала Колчака. Он продолжал заходить ко мне несколько раз в неделю, как обычно, и был хорошим советчиком. Он-то и сказал, что из-за моей кандидатуры идёт борьба. Моя кандидатура не отвергнута, но ситуация очень запутана. Гаврилов распространяет слухи обо мне: людям консервативного склада говорит, что я почти социалист, а либералам - что я реакционер старого склада, мечтающий о возвращении прежнего режима. Самойлов посмеялся и рассказал, что недавно те, кто слушал Гаврилова, сравнили его рассказы и обнаружили их полное несовпадение.

Через несколько дней меня попросили присутствовать на заседании представителей политических партий, кооперативов и местных групп предпринимателей. Я не знал, почему приглашён, но когда я прибыл, то ко мне обратились со множеством вопросов: “Что я думаю о фиксированных ценах? Как отношусь к кооперативам? При каких условиях я стал бы взаимодействовать с правительством в области экономических вопросов? Что я думаю о создании военно-индустриального комитета?». И так далее.

Я не пытался подыгрывать людям, которые спрашивали меня. Так, я очень критично высказался в адрес потребительских кооперативов. Это было в конце марта, утром, а вечером Самойлов поздравил меня с тем, что я успешно “сдал экзамен”, мои ответы удовлетворили всех, даже кооператоров. Первого апреля Вологодский вызвал меня и сообщил, что мне назначена встреча с адмиралом Колчаком на три часа дня. Я не мог удержаться и спросил: “Это первоапрельская шутка?” Но это была не шутка.

Когда я пришёл в дом адмирала, он был в своём кабинете с Пепеляевым. Дверь была открыта, и я слышал, как Пепеляев говорил, что он был бы рад умереть за адмирала. К несчастью, это и случилось менее, чем через год: Пепеляев был расстрелян вместе с Колчаком в Иркутске.

Я восхищался адмиралом Колчаком. Я слышал о его деятельности на Балтийском флоте, когда он потопил практически весь немецкий флот в Киле. Когда он командовал флотом на Чёрном море, то остановил наступление германских захватчиков. В его личности было что-то магнетическое - он был честным, искренним, великим патриотом.

Но не в моей натуре показывать эмоции, поэтому, когда дошла моя очередь и он объявил мне о моём назначении, то я только сказал, что в моём министерстве было много нарушений и что я постарюсь их исправить и улучшить работу моего ведомства. Я понимал, с какими трудностями мне придётся столкнуться, и выразил надежду, что руководство министерством не разрушит мою репутацию.

Я был один перед лицом проблем, когда вступил в свою должность. Только помощник министра Мельников, бывший активный член земства в Казани, имел опыт работы, подобный моему. Я слышал, что он метил на должность министра и поэтому мог быть разочарован моим назначением. Я поехал прямо к нему из дома адмирала. Он жил в гостинице. В холле гостиницы я случайно столкнулся с Каменевым, бывшим гусарским офицером. Он был уволен из полка ещё до войны, по каким-то неясным причинам. Поговаривали, что это было что-то “дурно пахнущее”. Он остановил меня и начал говорить, что у меня есть шанс стать министром, и он может помочь мне с этим благодаря его связям. Я поблагодарил его и отказался, сказав, что никогда не пользуюсь протекцией.

Когда я встретился с Мельниковым, тот сказал, что рад моему избранию. На следующий день я пришёл в министерство и созвал всех чиновников. Я заверил их, что не собираюсь перетрясать всё министерство и попросил их сотрудничать со мной.

Затем началась работа. Стол был завален телеграммами, и я попросил Некрасова, чиновника министерства, помочь мне рассортировать их. Большинство из телеграмм сообщали о закупках и доставках в армию. В одной из телеграмм запрашивали инструкции.

Менее чем через два часа телеграммы были рассортированы, и Некрасов похвалил такую быструю работу. Я сказал ему, что работа ещё и не начиналась: эту работу мог сделать простой чиновник, если он не последний дурак. Я обратил его внимание на те телеграммы, в которых запрашивали указаний. Некоторые из них пришли пять-семь дней назад и отвечать на них было уже поздно - нужно было заняться другими делами. Он был обескуражен, понимая, что так дела не делаются в государственном учреждении. Я потребовал ускорить работу и ничего не откладывать на потом. Это была моя первая чистка бюрократической машины.

Через несколько дней я затребовал дела, связанные с закупками чая. Именно с этим было связано отстранение Зефирова от должности министра. Изучение этих документов с резолюциями Зефирова явно показывало, что он тянул время и не закупал чай. Но один из чиновников министерства настаивал на этом, доказывая, что положение с чаем в армии катастрофическое. Груз с чаем был уже где-то возле Иркутска. В конце концов Зефиров сдался и приказал закупить этот чай. Для меня стало очевидным, что персонально Зефиров не был вовлечён в это грязное дело. Я уволил того чиновника, кто был инициатором этой аферы. После этого он куда-то исчез, подался на восток или на запад. Естественно, что я выразил своё мнение через прессу. После этого сразу Зефиров явился ко мне и попросил меня быть свидетелем в суде. Я заверил его, что буду. Но его дело даже не дошло до слушаний в суде.


ТРУДНОСТИ В РУКОВОДСТВЕ и ПОЕЗДКИ НА ФРОНТ


Я хотел назначить несколько человек как инспекторов для поездок на фронт. Потребовалось несколько заседаний, чтобы образовать группу чиновников по особым поручениям. Они, снабжённые письмами от правительства, должны были собирать подлинную информацию о работе нашего министерства. Также они узнавали у предпринимателей, торговцев о трудностях, постоянно возникающих в быстро меняющихся обстоятельствах. И уже до того, как к нам обращались в министерство, мы знали суть проблем. Это была неоценимая помощь.

Уже в середине апреля возникла серьёзная проблема с производством и доставкой соли. Соль добывалась в солёном озере на юго-западе Сибири. Мои предшественники установили фиксированную цену на соль, и производители отказывались производить соль по таким ценам, предлагали правительству забрать это производство. Времени для решения этой проблемы было мало, так как многие северные районы могли быть обеспечены солью, только если нагруженные ею баржи начнут своё плавание в мае.

Я созвал производителей соли на собрание в Омск. Честно говоря, я не знал, как разрешить эти трудности. Я начал наше заседание с вопросов: “Сколько соли уже готово к отправке по Иртышу? Какие районы были обеспечены солью в прошлом году?” И так далее. Потом у меня возникла идея. Я спросил, по какой цене они хотели бы продать нам половину произведённой соли? После некоторого обсуждения они назначили цену, не на много превышавшую фиксированную. Тогда я сделал им предложение: составим расписание доставки соли во все обычные закупочные центры, половина из этой соли будет куплена правительством, а остальное они могут свободно продавать своим обычным покупателям. Я пообещал им не снижать цены, сохраняя их не ниже тех, что назначены ими, в пределах разумного. В то же самое время, я предупредил их, что если определённые нами сроки поставок будут нарушены или соль будет продаваться не там, где было оговорено, то правительство имеет право конфисковать соль. Предприниматели подумали и согласились. Я отправил их в министерство, где они могли согласовать сроки поставок и подписать контракты.

Я был в сомнениях, поэтому решил встретиться с одним из бизнесменов солевой промышленности, который слыл честным человеком. Он улыбался, когда я ему рассказывал о нашем собрании, и сказал, что необходимо держать топор над головами солевых промышленников, так как они будут делать попытки продать соль в других местах. И я должен буду конфисковать этот груз, требуя выполнения условий. Так и случилось через два месяца, но сроки поставок были выдержаны.

В это время наши войска нанесли поражение Красной армии и двигались очень быстро на северо-запад, через Пермь к Вятке. Неожиданно пришла телеграмма из Владивостока, от представителя моего министерства, в которой сообщалось, что французы прекратили кредитование.

Здесь нужно пояснить кое-что. Сибирь была сельскохозяйственным регионом, без развитой промышленности. Большая часть товаров закупалась за границей, поэтому нам необходим был иностранный кредит. Население Сибири в то время составляло 14 миллионов человек, населяющих территорию, равную территории США.Мы не могли бороться за европейскую часть России без иностранной помощи. Теоретически, Франция, Англия и США были нашими союзниками, в то время как Советы были союзниками Германии.

Я встретился с представителем Франции генералом Жане-ном, чтобы получить объяснение сложившейся ситуации. Он заверил меня, что это просто недоразумение, которое скоро разъяснится. Но кредиты не были получены в короткий срок, как это было обещано. Постепенно у меня возникло подозрение, что союзники не хотят нашей победы, хотя мы имели право требовать компенсаций за то, что жертвовали своими войсками на восточном фронте во время войны в Европе. Союзники просто хотели продолжения гражданской войны в России, и поэтому прекращали финансирование в период нашего успешного наступления.

Затем я столкнулся с другой трудностью: мы должны были начать закупку зимнего обмундирования для армии немедленно, но бюджет ещё обсуждался в комитетах. Нельзя было ожидать завершения его обсуждения и принятия Советом министров ранее конца июня. И я решил начать закупки, не ожидая принятия бюджета. Совет Государственного контроля (в статусе министерства) возражал против этого, но это не остановило меня - государственный контролёр мог только обвинить меня персонально за совершение действий, которые не были утверждены сверху. Это обвинение вместе с множеством других были для меня смешны.

К концу апреля усилилось давление со стороны военного министерства. Они хотели вернуть себе заводы, которые были построены до революции в целях обеспечения армии замороженным мясом. Эти заводы находились под началом моего министерства. Я соглашался передать им эти заводы только с одним условием: военное министерство передаст закупку скота в наши руки. Причиной этого было то, что мощность заводов была намного больше того, что они производили: крестьяне и производители скота не хотели обменивать свой товар на бумажные деньги. В конце концов, мы получили возможность использовать эти заводы.

Глава министерства мясозаготовок, ветеринар из Самары, Вульфиц пользовался хорошей репутацией. Мой брат Иван был его главным поставщиком и действовал как посредник между министерством и производителями скота. Вульфиц хотел вновь использовать моего брага для этих операций здесь, в Омске. Я знал, что Иван хорошо будет делать эту работу, так как он имел связи с башкирами и крестьянами.

Просматривая отчёты о закупках скота, я заметил, что наше министерство закупало скот на рынке. Но перекупщики скота завышали значительно цены, поэтому я решил делать такие закупки прямо через производителей. Для этого решили сделать пробную закупку: послали телеграмму нашему агенту по закупкам в одну из деревень, где должна была состояться ярмарка. Я ему советовал воздержаться от покупок до тех пор, пока цены не упадут. И это сработало: цены упали. Такие же инструкции были посланы другим агентам. Цены заскользили вниз, и мы закупили больше скота. Я был счастлив, но ненадолго.

В конце мая государственный контролер, который был с инспекцией на фронте за Уралом, сообщил, что в армии не хватает летнего обмундирования, нижнего белья, а также продовольствия. Адмирал стал сомневаться в информации о поставках, которую я предоставил ему ранее. Я настоял на том, чтобы лично провести проверку в войсках, для этого мне нужна была длительная командировка на фронт. Адмирал посоветовал мне не трогаться до середины июня, а потом вместе с ним ехать в Екатеринбург в начале июля.

В июне нас посетил важный гость - мистер Моррис, американский посол в Японии. Я был приглашён на встречу с ним. Естественно, что я поднял вопрос о закупке зимнего обмундирования в США. Но он не проявил интереса к этому. Он спрашивал о нуждах мирного населения. Когда я заметил, что армия находится в более сложном положении, чем мирное население, которое может обеспечить само себя, он только усмехнулся и продолжал гнуть свою линию. После встречи, я сказал министру иностранных дел, что моё присутствие оказалось бесполезным, но я буду настаивать на том, чтобы как-то привлечь внимание Вашингтона к вопросу о поставках обмундирования. К тому времени Знаменский, посланный в США еще Зефировым, начал переговоры по закупке американского военного обмундирования на сумму сорок миллионов рублей.

Я организовал поездку на фронт, и несколько предпринимателей, членов военно-промышленного комитета, захотели ехать со мной. Министерство транспорта могло предоставить мне только старый железнодорожный вагон, частично разрушенный, где только половину купе можно было использовать. Поэтому я взял с собой только своего секретаря.

По пути на фронт я остановился в Петропавловске и собрал предпринимателей на встречу. От них я получил заверения в том, что они будут обеспечивать армию, я же, в свою очередь, обещал не устанавливать жёсткого контроля. Представители зерновой биржи заявили, что будут отслеживать рынок и давать мне советы.

Около Челябинска из окна поезда я увидел большое стадо, которое никто не сопровождал. На остановке наш агент, который встречал меня, объяснил, что положение дел на фронте изменилось - Красная армия теснит наши войска. Военное начальство в Челябинске занервничало и объявило мобилизацию. Наши люди, сопровождавшие скот, были насильно забраны в армию. Я послал протест в Омск. Я не знал, можно ли вернуть этих людей, но мы теряли сотни голов скота.

Из Челябинска я ехал на запад в специальном поезде, который состоял из паровоза и моего вагона. Небольшая остановка была сделана на маленькой станции для того, чтобы проинспектировать военную часть, которая была на отдыхе. Я увидел, что многие солдаты используют мешки с тремя дырами вместо нижнего белья. Это было очень странно, так как ещё два месяца назад наше министерство доставило в войска около миллиона пар нижнего белья и было достаточно времени, чтобы солдаты его получили. Офицеры не могли дать мне никакой информации об этом.

Я поехал дальше в надежде увидеть генерала Каппеля, который когда-то так быстро организовал военные отряды в Самаре. Он успешно воевал с красными. В это время он командовал так называемым Волжским корпусом. Его штаб находился на небольшой железнодорожной станции. Он был очень удивлён, когда увидел меня. Вместо приветствия он воскликнул: “Разве никто не сообщил вам, что два эскадрона красных прорвали наш фронт? Вы могли попасть в их лапы!” Он объяснил, что фронт находится в двух километрах западнее, и что он не может противостоять красным или атаковать их, так как их силы значительно превосходят возможности его войска.

Когда мы сидели за столом и пили чай, вдруг началась сильная стрельба с юга, судя по звукам, недалеко от станции. Кап-пель объяснил, что небольшие части красных проникли через линию фронта, но их местоположение было определено, и батальон колчаковцев их уничтожил. Я сказал, что на заседании совета министров нам сообщили, что линия фронта растянулась почти по всей длине бывшей линии фронта, когда шла война с немцами. На это Каппель улыбнулся и сказал, что нет никакой постоянной линии фронта, есть только отдельные бои с красными, когда те пытаются обойти наших с фланга и ударить сзади. Но число красных всё время растёт. Он также подтвердил, что амуниция доставляется более-менее регулярно. Продукты поставляет местное население, но солдатам недостаёт обуви и одежды, также он не помнил, получили ли они достаточно нижнего белья. Он добавил, что когда они наступали, то конфисковали всё это у красных, но сейчас идёт отступление и амуниции не хватает.

Каппель настоял на том, чтобы я остался переночевать, чтобы не подвергаться опасности нападения красной кавалерии. После Каппеля я направился на восток, а затем повернул на север и добрался до Екатеринбурга. Именно там находился штаб, командующий нашими северными войсками. Я побывал в штабе командующего и получил информацию о количественном составе войска. Затем направился в отдел поставок за подобной информацией. Результат был обескураживающим. Цифры, данные в штабе, расходились с цифрами, полученными в отделе поставок, в несколько раз.

Это была первая половина июля, мы потерпели сильное поражение под Пермью, и войска вместе с обозами откатывались назад, на восток. Я потребовал от чиновников своего министерства в Екатеринбурге собирать информацию о поездах с амуницией и продовольствием, двигающихся вместе с отступающими войсками северной группировки, которой командовал Пепеляев, брат министра внутренних дел.

Поезд адмирала прибыл в Екатеринбург, я встретился с ним и отрапортовал ему о том, что я узнал, и о своих планах. На него произвели впечатление документы из нашего министерства, в которых была информация о численности войск и лошадей. Но в конце нашей встречи он погрустнел и сказал, что Сибирь не может производить достаточного количества зерна и материалов для амуниции. Было много продовольствия и одежды на складах в Уфе, но когда её оставляли, то всё это досталось красным. Колчак приказал отдать под суд тех, кто был ответственен за поставки, и суд дал им по четыре года тюрьмы за это.

Адмирал попросил меня знакомить его со всей информацией, которую мне удастся достать. Я предложил реорганизовать моё министерство так, чтобы его представители были в каждом войсковом подразделении. Ему понравилась эта идея, и он попросил меня провести этот вопрос через Совет министров. Это была его обычная позиция. По натуре он не был диктатором, он уважал мнения других и не контролировал жёстко работу министерств, доверяя тем, кто их возглавлял.

На следующий день мне принесли большой список того, что находилось на складах в Екатеринбурге. Среди прочих вещей находились десятки тысяч штук летнего обмундирования.

На следующий день у меня был посетитель - один из трёх начальников мобильных баз северной группировки, которой командовал генерал Пепеляев. Это был молодой офицер. Моё купе было в большом беспорядке: посреди него, прямо на полу стоял чайник, так как стол был завален бумагами. Я стал расспрашивать офицера об отступлении под Пермью, о том, как он в этом участвовал. Потом я попросил его дать мне информацию о количестве обмундирования на первое апреля, о его поставках в армию в течение трёх месяцев и о состоянии дел на первое июля. Улыбаясь, он сказал, что не может дать такой информации. Тогда я рассказал ему о своём разговоре с адмиралом, в котором тот упомянул об офицерах, отвечавших за снабжение войск и отданных под суд. И сказал, что буду обращаться к адмиралу с просьбой и его привлечь к суду. Тот сразу стал серьёзным, заговорил о том, что у него нет точной информации, но он может дать мне её не позднее завтрашнего утра. Когда эти сведения дошли до меня, то я не поверил своим глазам: на его базе были тонны мяса, муки, вагон чая, несколько вагонов гречи и так далее. Всего его база располагала четырьмя поездами продовольствия.

Такое отношение к своим обязанностям было распространено среди интендантов: они, скорее, были заинтересованы в оформлении бумаг, чем в обеспечении армии всем необходимым. Мне рассказывали, что когда в маленьких городках возникала опасность наступления красных, то интенданты старались передать провиант главе города, получить от него расписку и сбыть всё с рук. Делалось очень мало усилий, чтобы хоть как-то спасти имущество и продовольствие.

Адмирал очень расстроился, когда узнал обо всём этом. После этого он уже был полностью сторонником идеи поставлять всё для армии прямо через моё ведомство.

На пути назад в Омск я остановился в Тюмени, очень важном экономическом центре, и созвал совещание бизнесменов. Я открыл это собрание, рассказав о своих планах и сделав акцент на работе зерновой биржи. Я полагал, что нормальная работа зернового рынка была расстроена тем, что при Зефирове агенты по закупке зерна работали прямо в деревнях. Это приводило к тому, что крестьяне, думая, что зерна не хватает, заламывали цены. От этого страдало и местное население. Нужно было восстанавливать работу зерновой биржи для того, чтобы установилась рыночная цена на зерно. Представители биржи заверили меня, что постараются сделать для этого всё, что возможно. Собрание им апплодировало.

После этого я перевёл разговор на шерсть, так необходимую для производства зимнего обмундирования. Меня интересовали объёмы поставок шерсти и будущие цены на неё. Встал молодой человек и горячо заговорил о том, что правительство настроено про-социалистически, то есть против частного предпринимательства. Я остановил его, сказав, что всё это - дело прошлого, а сейчас нужно говорить о будущем. Поэтому будем говорить о ценах и объёмах поставок, а не тратить попусту время. Если же мы будем продолжать разговор о правительстве, то не закончим и до утра обсуждать абстрактные вещи. После этого молодой человек заявил, что его район может поставить в армию тридцать тысяч полушубков. Я принял это к сведению, но напомнил, что петропавловские предприниматели обещали мне большее количество, хотя в их регионе не производится так много шерсти, как здесь.

Когда я вернулся в Омск, то меня там ждали неприятности. На станции меня встретил Некрасов, чиновник нашего министерства, и сообщил, что отдел мясных закупок подписал контракт с моим братом Иваном, и из-за этого поползли слухи. На следующее утро я пришёл к государственному контролеру Краснову и потребовал начать расследование этого дела. Я дал понять, что не приступлю к работе до тех пор, пока расследование не будет закончено. Но он ответил, что я могу направляться в своё министерство, так как дело уже расследовано, отдел мясных закупок расторг этот контракт. На следующий день мне позвонили из этого отдела и стали извиняться за происшедшее. Инцидент был исчерпан.

Следующее неприятное дело заключалось в том, что из Семипалатинска вернулись мои помощники и сообщили, что обнаружили нарушения при закупке скота: взяточничество, прямое воровство и подделка документов. Как только я прочёл их сообщения, я написал рапорт с просьбой привлечь уличенного в этих преступлениях агента по закупкам к суду. Затем я позвонил в отдел мясных закупок и попросил их найти замену проворовавшемуся чиновнику. Они обещали мне позвонить. Но прошло несколько дней, а замена не была найдена. Тогда я связался с советом предприниматели в Семипалатинске и попросил их мне помочь. Они порекомендовали кандидатуру одного уважаемого делового человека, я нанял его как агента по закупкам и попросил занять пост как можно скорее.

Через неделю я получил от него телеграмму, в которой он сообщал, что ничего не может понять в бумагах, полученных из министерства, так как он неграмотный. Его пришлось заменить другим человеком. Этот случай показывает, с какими трудностями нам приходилось сталкиваться.

Другая неприятность была более сложного свойства. Предприниматель, который проделал часть пути со мной, вернулся в Омск и сообщил, что в армии не хватает провианта и обмундирования. Я этого не отрицал. В Омске поднялся шум, некоторые начали подписывать резолюции, и Совет министров решил собрать большое совещание, на котором эти вопросы должны были обсуждаться открыто. Я узнал, что на это совещание приглашены многие радикалы и интеллектуалы, и понял, что оно будет носить антиправительственный характер, то есть ничего, кроме пропаганды, я там не услышу. Я инициировал проект создания министерства фронта. Специальное внимание должно было быть уделено методу подсчёта трат в каждом даже небольшом воинском подразделении.

Вскоре кое-что продвинулось в наших делах с заграницей.

Я получил телеграмму из Франции от генерала Жермона (Guermonious). Я не был знаком с ним лично, но слышал о нём, так как он был во время войны управляющим большого литейного завода в Самаре, на котором работали тысячи рабочих. Возможно, и он знал моё имя.

Жермон сообщил мне, что США продали Франции военную амуницию на сумму триста миллионов долларов в кредит, на хороших условиях. Он предлагал нам закупить во Франции часть этой партии. Я отправился к Сукину с этой телеграммой, но он просил меня пока не вступать в какие-либо отношения с французами, так как он хотел, чтобы мы закупили амуницию прямо у американцев.

Через несколько дней я получил телеграмму от нашего представителя в Вашингтоне. Он посетил Государственного секретаря США и предложил ему подписать соглашение на закупку амуниции, с условием, что будет выплачен задаток в размере 20% и ежемесячно будут выплачиваться 10% стоимости закупленного. Госсекретарь согласился на такие условия. Вновь я пошел к Сукину и сообщил ему, что американцы продали французам обмундирование дешевле на 30% и безо всяких условий выплаты. В то время, как наши закупки будут оплачены на 40% ещё до того, как они достигнут Владивостока. Из этого можно сделать вывод о том, что американцы не очень расположены иметь дело с нами.

Сукин только посмеялся над моими сомнениями и заверил меня, что мы получим всё, что необходимо. Я начал нервничать, так как закупки зимней одежды уже вышли из графика.

В конце июля я получил телеграмму от Устинова, бывшего генерального консула России в США. В ней говорилось, что Сибирский союз молочных кооперативов мог бы купить у американского правительства обмундирование на сумму 15 миллионов долларов на условиях 5-ти процентной предоплаты и 5-ти процентных выплат ежемесячно. Но у самого союза недостаточно денег для этого. В телеграмме спрашивалось, не могу ли я финансировать эту сделку для закупки зимней одежды для армии.

Я полагал, что мы должны использовать отношения с американцами. Поэтому я немедленно начал организовывать заключение этой сделки. Я решил делать это, не сообщая ничего пока Сукину, и попросил генерала Прозорова связаться прямо с представителями США, используя секретный код нашего министерства. В ведомстве Прозорова кто-то перепутал инструкции, и копии всех телеграмм по этому делу попали на стол министра иностранных дел. На следующее утро Сукин вызвал меня и потребовал объяснений, угрожая, что он свяжется с американским послом Моррисом и попросит приостановить это дело. Это меня взорвало. Я начал говорить, что без этой сделки мы останемся без зимней одежды для солдат. Я просил его подождать до тех пор, пока я не сообщу обо всём премьер-министру Вологодскому и не передам это дело в его руки.

У Вологодского я прямо заявил, что не доверяю Сукину. А в такой ситуации есть только три возможности: или оба министра выходят в отставку, или тот, кому не доверяют, или же тот, который не доверяет. Для меня был приемлем только третий вариант, поэтому я заявил, что ухожу в отставку. Вологодский был очень обеспокоен и попросил подождать несколько часов. Через два часа меня вызвали к адмиралу. Он сказал, что не может принять мою отставку в такое сложное время. Я рассказал ему всю историю и предоставил мои соображения. Он был возмущён. Я попросил отправить меня на фронт в качестве агента по закупкам, так как я не могу работать с человеком, который не вызывает у меня доверия. Адмирал успокоился и спросил меня, на каких условиях я согласился бы остаться на посту министра. Я сказал, что дела с Соединенными Штатами должны идти без вмешательства Сукина, и в дальнейшем я хотел бы иметь дело с заграничными поставщиками напрямую. Адмирал согласился со всем этим, и инцидент был исчерпан.

Через неделю было заседание совета министров, на котором государственный контролёр поставил вопрос о моих якобы незаконных действиях. Он обратил внимание на то, что, когда Пермь была взята нами, я дал деньги на разработку соляных источников. Сейчас Пермь нами оставлена, и кредит, данный на эти разработки, пропал. Он потребовал объяснений от меня. Мой довод был простым: сибирским городам нужна была соль. Затем я сказал, что могу предоставить примеры и других моих противозаконных проступков. Самый тяжёлый из этих проступков состоял в том, что мы закупили зимнюю одежду за два месяца до того, как кредит для этой закупки был одобрен вышестоящими органами. Другой заключался в том, что были потрачены деньги на покупку необходимого продовольствия в Якутске, и на эти траты не было получено соответствующее разрешение. Я всё время оказывался в ситуации, когда мне или нужно было ждать разрешения, или делать то, что не терпело отлагательства. На это главный контролёр только пожал плечами.

Сейчас я хотел бы вернуться на несколько месяцев назад. Где-то в мае один из моих помощников проверял кожевенную промышленность и обнаружил, что только небольшой процент её продукции идёт на пошив обуви для армии. Причина была проста: фиксированные закупочные цены на кожу для армии были такими низкими, что если бы заводы поставляли всю свою продукцию по этим ценам, то через два месяца большинство кожевенных предприятий разорились бы.

Я позвонил генералу Прозорову, он прочёл наш доклад, в котором была информация, подтверждённая Промышленной палатой. Я хотел узнать его мнение, но его ответ удивил меня. Он заявил, что предприниматели получают хорошую прибыль при нынешних ценах, поэтому цифры в докладе нужно лучше проверить. Но это было так, пока рубль был довольно твёрдой валютой. Правительство исчисляло цены на основе информации о тех деньгах, которые были потрачены на производство кожи. Но предприниматели получали свои деньги только через два месяца после продажи своего товара, и инфляция съедала прибыль. На вырученные деньги производители могли купить вдвое меньше сырья, чем раньше.

В течение двух часов я пытался объяснить генералу, что мы должны исчислять объёмы продукции не в рублях, а в фунтах (на вес) или в квадратных метрах. Генерал был очень представительным, и я не мог его переубедить. Было бессмысленно продолжать дисскусию, поэтому я попросил его дать мне инструкции по закупочным ценам на кожу. Указание было таким: исчислять цену на кожу, исходя из стоимости всех затрат на день её доставки и плюс 6% прибыли. Провожая меня к двери, генерал сказал: “Я все-таки думаю, что вы даёте им 300% прибыли, а не шесть.” После этого я уже ничего не понимал.

В то время было принято объяснять все экономические трудности существующей спекуляцией, благодаря которой в города доставлялись все необходимые товары. Доходы спекулянтов были огромными, и они широко пользовались взятками для доставки своих товаров. Мало кто понимал, что экономика страдает, главным образом, от гражданской войны, и спекуляция - лишь следствие этого. Большинство видели в спекуляции дьявола, как виновника всех бед.

Вскоре пришло сообщение, что Генеральный штаб отдал приказ арестовать все товары, не предназначенные изначально для армии, на всём протяжении Великого Сибирского пути. Мне пошли телеграммы и письма от предпринимателей. Я пытался убедить военных отменить этот приказ. Другие министры были погружены в свои заботы, никто мне не мог чем-либо помочь. Остановка продвижения товаров сразу же привела к скачку цен и новой волне спекуляции в городах. Я обратился по этому поводу к Колчаку. Он высказал мнение, что, может быть, этот приказ имеет смысл. Я попытался ему объяснить, что любая торговая сделка в той или иной мере может считаться спекуляцией, так как всегда имеется разница между закупочной и продажной ценами. Законно работающие предприниматели должны получить от правительства поддержку, так как они доставляют населению необходимые для него товары, а задержка с их поставками только на руку спекулянтам. В конце концов адмирал предложил создать группу из двух человек (меня и представителя Генерального штаба), которые бы разобрались с этим.

Я предложил выбрать Нестерова, который был заместителем председателя арбитражного комитета. Я хорошо знал его по совместной работе на самарской зерновой бирже. Это был человек острого ума. Он не был болтуном и был твёрд в своих мнениях, даже если они не соответствовали мнениям окружающих. Именно он был одним из тех, кто расследовал “дело о коже”. Первый пункт, где были задержаны товары, был Николаевск. Туда направился Нестеров. Через неделю он вернулся, сообщив, что Николаевск переполнен задержанными грузами, большинство из которых принадлежат хорошо известным предпринимателям и успешным кооперативам. Он прочёл мне большой список названий фирм и товаров, добавив: “Вы дали мне грязную работу. Я был бы сейчас богатым человеком, если бы брал те взятки, которые мне предлагали за пропуск по железной дороге принадлежащих им товаров. Давать взятки стало таким обычным делом, что люди даже не понимали, почему я не беру их. Мне пришлось бороться с искушением.”

Подтверждение этому пришло вскоре. Секретная служба переслала мне письмо, в котором имя Нестерова упоминалось несколько раз. Письмо пришло из Иркутска. Один из членов сельского кооператива писал своему брату. Он участвовал в собрании тех, у кого были задержаны грузы. Нестеров на этом собрании сказал, что не нужно никому платить за доставку грузов, за это отвечают генерал и сам Нестеров. Написавший письмо не поверил своим ушам, когда услышал это. Он считал, что так может сказать или очень честный человек, или дурак. Но в конце письма он писал о том, что его грузы были отправлены, и он не заплатил за это ни копейки. Таким образом, Нестеров сдержал своё обещание.

Во время моего пребывания на посту министра мне приходилось часто прибегать к арбитражу против военных. Беззаконие и неуважение к закону, которые возникли ещё во время мировой войны и усугубились при революции, проявлялись на всех уровнях управления. Реквизиция жилья и лошадей коснулась даже гражданских властей. Однажды ко мне явилась делегация от крестьян. Они жаловались на то, что у них незаконно отбирали лошадей, якобы для армии. Солдаты выкашивали сено и овёс возле деревень. Вместо того, чтобы использовать своих лошадей, военные требовали у крестьян лошадей, телеги и возчиков для доставки своего имущества в город. И это происходило во время сбора урожая, когда у крестьян не было свободного времени и лошадей. И это было ещё не всё. Крестьянам не заплатили ни за их работу, ни за транспорт, ни даже за фураж.

Когда я обратился в военное министерство и в Генеральный штаб, то ничего не смог поделать, мои усилия натыкались на стену непонимания. Мне отвечали, что гражданские лгут, моя информация не верна, поэтому никакого расследования не будет. Никто мне ничем не мог помочь.

Мои помощники, которые разъезжали по Западной Сибири и бывали во многих деревнях, доставляли тревожную информацию о настроениях среди населения. Почти все жители были недовольны существующей властью, правительством. Очень многие жаловались на высокие налоги: они были в несколько раз выше, чем до революции. Так, где раньше платили налог в восемь рублей, сейчас выплачивали тридцать.

Было созвано совещание по экономическим проблемам. И естественно, что первым был поставлен вопрос о снабжении армии. Один из генералов заявил, что армия должна получить разъяснения по поводу задержки поставок. Мне пришлось выступать. Я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, у меня была достоверная информация о положении с поставками в армию, но, с другой стороны, я не хотел всё это выворачивать перед собранием, большинство участников которого были в оппозиции правительству. Поэтому я был осторожен в описании истинного положения дел. Все обвинения были направлены в мой адрес, поэтому я думал, что это приведёт к моей отставке. Председатель совещания профессор Гинс сделал предложение внимательно ознакомиться с работой моего министерства и для этого создать специальный комитет. Это предложение было принято.

Я стал наводить порядок в своем министерстве. Я предоставил отчёты о закупленных товарах и продукции, попросил высказать мнение об этих докладах, но в ответ не получил ничего. Комитет по расследованию нашей деятельности значительно смягчился, когда познакомился с методами нашей работы. Было несколько замечаний от некоторых членов комитета по поводу объёмов закупленной продукции. В целом работа министерства снабжения была признана удовлетворительной, и никто не поднял вопроса, почему фронт не получает всё необходимое. Совещание по экономике закончилось ничем, оно ограничилось говорильней, как и следовало ожидать.

Тем временем продолжалась организация министерства фронта и мне стало не хватать сотрудников.

Отступление наших войск продолжалось. Я предложил новый способ сохранения нашего продовольствия и амуниции, которым угрожала возможность попасть в руки красных. Я не мог отдать приказ сжигать это имущество, так как это было нашим богатством. Поэтому местные представители нашего правительства должны были оставаться в тех населённых пунктах, которым угрожал захват красными, они должны были открыть склады с имуществом для наших отходивших войск и для местного населения. Идея состояла в том, чтобы красным не досталось всё это, и в то же время, наши солдаты могли этим воспользоваться. Это сработало, и я получал сообщения, что наши склады оставались пустыми, когда красные были на подходе к населённому пункту.

Затем наши стали атаковать, и на какое-то время положение на фронте стабилизировалось. В Омске была объявлена всеобщая мобилизация, и свежие силы начали поступать на фронт.

В конце августа началась постепенная эвакуация из Омска, но правительство пока не трогалось. Население начало движение на восток.

Однажды утром ко мне пришёл Машкевич, бывший служащий нашего технического отдела в Самаре. Он был бледен и его трясло. Он попросил меня спрятать его, так как он серьёзно беспокоился за свою жизнь. С трудом мы его успокоили и попросили рассказать, в чём дело. Он решил выехать на восток со своей семьёй. В прошлом он долго жил в Оренбурге и был дружен со многими казачьими офицерами. Генерал Анисимов, который был одним из командующих среди оренбургских казаков, тоже решил отправить свою семью на восток. Они с Машкевичем купили сорок железнодорожных билетов четвёртого класса, что позволяло им занять целый грузовик. На одной из грузовых станций они начали грузить эту машину. Тут Машкевич увидел Каменева (член правительства), проходящего мимо. Потом Каменев куда-то исчез, но вскоре вернулся с одним из адьютантов Колчака. Этот адьютант начал обвинять Машкевича в том, что он спекулянт и грузит незаконно добытые товары. Машкевич и его помощники были арестованы и препровождены на станцию. Их отпустили, но Машкевич был страшно напуган и говорил, что только я могу его спасти.

Я ему сказал, что адьютант поступил незаконно и находится в большей опасности, чем сам Машкевич, но тот только повторял, что он - всего лишь еврей, а тот - адьютант Колчака. Я обратился по этому поводу к Устругову, министру транспорта. Он объяснил, что формально начальник станции не имел права продавать места в грузовике, так как 19 октября вышел приказ, запрещающий делать это. А грузовик был продан двадцатого. Но, добавил Устругов, начальник получил этот приказ только двадцать первого, так что никто не виноват в этой ситуации.

В это же время к адмиралу пришла делегация от казаков, которые были возмущены тем, что один из их особо уважаемых генералов был оскорблён адьютантом. Все забыли о случае с Машкевичем, и он вместе с родственниками Анисимова благополучно отбыл на восток.

В сентябре я решил вновь выехать на фронт, чтобы увидеть, как обеспечены войска. Больше всего вызывало тревогу состояние транспорта: фронт растянулся по обе стороны железной дороги и было трудно его обеспечивать из-за растянутости. Транспортом управляли военные.

Сначала я посетил Волжский корпус генерала Каппеля, который располагался в нескольких сотнях километров от Омска. Я доехал по железной дороге до станции, которая была в нескольких километрах от фронта. Дальше я продвигался на дрезине с экскортом из двух казаков. Когда я прибыл в корпус Каппеля, он был атакован красными. Из-за этого образовался затор на дороге в сторону запада. Но атаки красных с севера были безуспешны.

Когда я сидел у Каппеля, произошёл странный инцидент. В то время, как мы разговаривали, Каппель увидел в окно строй солдат, идущих мимо. Он послал своего помощника узнать, что это за подразделение. Оказалось, что это полк вновь мобилизованных солдат. Прошло несколько минут, а солдаты всё шли и шли. В действующих войсках подразделения были гораздо меньше. Каппель вновь послал узнать, верна ли информация.

Каппель не смог мне дать никаких сведений о снабжении войск, так как они пополняли свои запасы на местных рынках, закупая всё необходимое.

На обратном пути к железной дороге я остановил несколько транспортов (это были крестьянские телеги), чтобы определить к каким подразделениям они принадлежали и куда двигаются. Картина была совершенно путанная: некоторые группы принадлежали южным подразделениям, некоторые - северным, и, вообще, они заблудились во время отступления. Затем я решил побывать на самом передовом пункте железной дороги. Эта станция была занята нашим железнодорожным батальоном, и в ближайшей деревне находился штаб Уфимского корпуса. Мой возница отвёз меня туда. На станции я увидел хаос, все были в тревоге. Стреноженные лошади были погружены в вагоны и готовы к отправке, солдаты скатывали телефонные провода и грузили катушки в вагоны. В здании станции я нашёл только дежурного офицера и спросил его о причинах такой спешки. Он объяснил, что несколько часов назад прибыл свежий батальон, и он был послан в бой. Неопытные солдаты быстро расстреляли свои патроны, среди них началась паника, и сейчас командир пытается перестроить солдат. Запахло бегством. Я спросил офицера, что же угрожает штабу, если есть целый батальон. Он сказал, что из тысячи вновь прибывших до линии фронта дошло только триста человек. Что-то подобное мне рассказывал генерал Каппель: фронт удерживают только небольшие группы ветеранов-добровольцев, которые вступили в борьбу с красными ещё летом 1918 г.


ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОМСК


По возвращении в Омск я не стал никому рассказывать о своих впечатлениях. Я начал готовить отправку министерства из Омска. Эту подготовку я поручил помощнику министра Афанасьеву. Мы стали накапливать наличные деньги, которые могли бы понадобиться при эвакуации. Наше министерство должно было отправиться на восток одним из последних.

Омск в эти дни уже выглядел так, как будто по нему проходила линия фронта. Нужно было подготовить всё для того, чтобы отобрать нужные документы, а остальное уничтожить. Уже велись разговоры об эвакуации правительства. И я понимал, что моё ведомство не будет в числе первых. Я решил оставаться со своими служащими до последней возможности.

Октябрь стал временем агонии Омска. Те, кто мог заплатить за своё бегство и достать транспорт, отбывали из города ежедневно. Адмирал Колчак собрал большое совещание, на котором честно признал, что мы терпим поражение от большевиков. Он заявил, что его правительство может только обещать восстановление нормальной жизни, а красные сулят всё, что даже невозможно сделать. Проводились ещё заседания совета министров, но они были безрезультатны.

Я помню одно из таких заседаний в конце октября. Адмирал явился в точно назначенное время и занял своё место во главе стола. Он посмотрел на собравшихся и спросил: “Где же министр экономики?” Нависла тишина, а потом министр транспорта Устругов ответил: “Он покинул Омск вместе с французской миссией генерала Жанена.” Затем Колчак прочёл телеграмму от командующего фронтом генерала Дитерихса. В ней говорилось, что положение на фронте почти безнадёжное. Поэтому адмирал спросил нас, должно ли правительство эвакуироваться в Иркутск? Не было другого пути, кроме отступления.

После этого совещания я подошёл к адмиралу и сказал, что я подготовлю переезд своего министерства в Иркутск, но сам хотел бы остаться в Омске вместе с отделом по делам фронта для того, чтобы не терять контактов с фронтом. Адмирал одобрил это предложение. Устругов намеревался сделать то же самое, но его целью было не потерять связь с американским представительством, возглавляемым Стивенсом.

Позднее стало известно, что генерал Дитерихс отставлен, покинул свой пост главнокомандующего и отбыл во Владивосток. На его место был назначен генерал Сахаров, который немедленно приступил к своим обязанностям.

Последующие дни прошли в лихорадочных сборах: нужно было эвакуировать министерство, а также отправить мою семью (мать, жену и двухгодовалого сына) в Иркутск. Последняя проблема решалась так, что мою семью можно было отправить вместе с семьёй министра внутренних дел Пепеляева. Сам же он должен был отправиться на восток в поезде адмирала Колчака.

Погода стояла морозная, и железнодорожники, которые участвовали в эвакуации правительства, мёрзли. Устругов попросил меня снабдить их тёплой одеждой. Я знал, что недавно мы получили два вагона с зимним обмундированием для армии. Полковник, который отвечал за этот груз, отказался выдать одежду. Я предполагал, что он будет требовать соблюдения формальностей, но всё-таки даст одежду. Но это оказалось не так. Тогда я напомнил ему, что в моём министерстве около двухсот военнослужащих. Я спросил, что будет, если мои подчинённые придут и силой откроют вагоны, найдут ли они там обмундирование? Полковник ответил, что одежда есть, но она предназначена для других подразделений. Я указал на то, что отходящие войска вряд ли получат это обмундирование, и прямо спросил его, отдаст ли он одежду или мне придётся отдать приказ забрать её силой.

Я подождал, пока он не позовёт офицеров и не даст им письменного распоряжения выдать одежду железнодорожникам. Затем я позвонил Устругову и попросил его выслать людей для получения одежды немедленно.

Когда я вернулся в кабинет полковника, то встретил там двух солдат из Перми, которые в своё время спасли меня, когда я на морозе ехал на подножке чешского вагона. Они слышали мою перебранку с полковником.

Фронт подходил к Омску быстрее, чем ожидалось. Эвакуация продолжалась. Моему ведомству уже не досталось пассажирских вагонов, у нас был только один багажный вагон и несколько грузовых, которые были наскоро переоборудованы для людей: были поставлены простые кровати и печки для обогрева.

Паровозов не хватало, поэтому наш поезд был составлен из вагонов, принадлежащих и главному штабу, и казакам, и внутренней разведке. День отправки был, наконец-то, назначен. Наш поезд ещё стоял на станции, когда туда прибыл небольшой состав из штаба Волжского корпуса. Естественно, я пошёл встретиться с генералом Каппелем. Я никогда не видел его в таком унынии. Он сказал, что ему сообщили из ставки, что в Омске сформирован новый полк, но когда он прибыл сюда, то ничего не нашёл. Более того, мост через реку не охранялся, новый полк как-будто растворился. Генерал вспоминал бои в 1918 г., когда он с небольшим отрядом воевал на четыре стороны, но его солдаты были надёжны. Сейчас же он не знает, есть ли какие-нибудь силы для передислокации и нового наступления.

Наш поезд двинулся из Омска вечером. Точное число я не могу указать, потому что тогда в суматохе никто не помнил чисел. Это было между 10 и 12 ноября 1919 г. За сутки мы проехали около 30 километров. Потом увидели отсветы пожарища: красные вошли в Омск и там начались пожары. Многие из моих подчинённых исчезли из вагонов, так как они полагали, что лучше где-нибудь спрятаться в деревнях, чем быть схваченными в поезде. Наш поезд двигался довольно быстро, так как считался составом ставки, и его пропускали вперёд. Меньше, чем через неделю, мы добрались до Новониколаевска (сейчас - Новосибирск. Т. М.). Там я остался, так как адмирал и ставка были там, а мой состав ушёл дальше на восток.


НОВОНИКОЛАЕВСК


Здесь, в Новониколаевске, были склады с армейским обмундированием и продуктами. У меня появилась идея, как переправить их на восток. Я предложил отправлять грузы на санях, а всё, что останется, отдать местному населению. Я полагал нанять местных крестьян перевезти содержимое складов с условием, что половину они возьмут как плату за услуги. Было понятно, что часть обмундирования и продовольствия исчезнет во время пути, но, может быть, хотя бы часть будет доставлена честными извозчиками. В местных деревнях мы нашли много желающих в этом участвовать.

Я должен был в правительственном поезде двинуться опять на восток. В последний день моего пребывания в Новониколаевске я узнал, что многие крестьяне, взявшиеся нам помогать, были ограблены бандой атамана Анненкова: у крестьян-возчиков были отобраны не только грузы, но и лошади. Таким образом, моё предприятие провалилось, и не было ни времени, ни смысла разбираться с этими бандитами.

В то время, когда я был уже на станции, я пришёл на заседание, на котором обсуждалось положение на фронте. Доклад делал генерал Сахаров, который заменил генерала Дитерихса на посту главнокомандующего. Я рассмотрел подробно большую карту, лежащую на столе, на которой увидел расположение корпусов и других воинских подразделений. Их позиции были отмечены, так же как и направления их передвижений. Существовали ли эти подразделения на самом деле или их вовсе не было, как отрядов, которые должны были защищать Омск? Но я ничего не спрашивал, так как был штатским.

На последнем перед отправкой на восток заседании правительства в Новониколаевске было сообщено, что полк, который по карте должен был находиться восточнее, оказался на 65 км южнее. Это означало его бегство. После сообщения в комнате повисла тишина. Затем генерал Сахаров заявил, что нужно провести расследование, почему этот полк не выполнил приказ, и если понадобится, наказать виновных. На мой взгляд, это всё было уже совершенно не нужно - армия распадалась, судя по всему.

Я сообщил адмиралу Колчаку, что, как только фронт стабилизируется, моё министерство начнёт снабжать армию из близлежащих деревень.


АРЕСТ ГЕНЕРАЛА САХАРОВА


Мне сообщили телеграммой, что моя семья добралась благополучно до Иркутска, но адрес был написан очень неясно. На следующее утро поезд ставки стоял на пути, который вёл к Томску. Когда я обедал, то из окна увидел странную картину: генерал Сахаров шёл под конвоем вооруженных солдат. Скоро я узнал в чём дело: генерал Сахаров был арестован Анатолием Пепеляевым, командующим Северной группировкой. Последний жаловался адмиралу, что в войсках не хватает обмундирования и продовольствия, и в то же время, всё это находится на складах в Екатеринбурге.

Немедленно я пошёл увидеться с Пепеляевым, чтобы выразить ему протест против этого ареста, так как эти действия могли дезорганизовать армию в критический период. Я сказал, что его враги - красные, а не генерал Сахаров. В ответ я услышал несколько критических замечаний в адрес правительства и адмирала, по которым понял, что слухи, согласно которым Пепеляев попал под влияние пропаганды эсеров, верны. Он высказался за немедленный созыв Земского собора (что-то вроде конституционного собрания), который мог бы отдать ему в руки всю полноту власти. Если собор выскажется за смещение Колчака, то такова будет воля народа.

Я указал ему на то, что, если выборы на собор состоятся, то его будут избирать в городах и на станциях вдоль железной дороги. А он, Пепеляев, как уроженец Сибири, должен знать это население, среди которого сейчас больше половины - приезжие, не коренные жители. Они, как правило, достаточно состоятельны, хорошо организованны и умеют высказывать своё мнение. И они, скорее всего, составят большинство в этом соборе и не под держат его. Что же он будет делать в этом случае? Пепеляев ответил без всяких колебаний: “Раздавлю их - мои солдаты выбросят их вон!” Именно так он собирался решать проблемы, связанные с людьми. Мне было его очень жаль: он был настоящий патриот, бравый солдат, но не умел мыслить. Он был совсем молод - около тридцати лет.

Я начинал понимать, что всё безнадёжно, поэтому я решил оставить ставку и вновь вернуться в вагон моего министерства в другом поезде, который был на подходе к Новониколаевску. Я надеялся, что на нём я доеду до Иркутска быстрее.

Вскоре я узнал, что нужный мне поезд находится недалеко от Новониколаевска, и ночью я перебрался туда, присоединившись к моим коллегам по министерству. В этом поезде ехали два генерала из ставки и оренбургские казаки.

На следующее утро пришли неутешительные сведения: один из оренбургских казачьих офицеров был арестован и доставлен в вагон одного из пепеляевских генералов. Казачий генерал из нашего поезда приказал своим казакам охранять наш поезд, а сам пошёл выручать своего офицера. Зная, что этот генерал - горячая голова, я поспешил в вагон Пепеляева за ним. Там я застал двух генералов в страшной ссоре, в пылу которой они не обращали на меня никакого внимания. Тогда я громко спросил хозяина, можно ли мне сесть. Это их охладило, они на время прекратили ссору. Я этим воспользовался и попросил освободить офицера, предотвратив этим самым кровопролитие. Я умолял их не делать из мухи слона. Они постепенно успокоились, и офицер был освобождён.

Наш поезд двигался быстро до тех пор, пока не достиг станции, на которой хозяйничали поляки (Польский легион, сформированный из военнопленных поляков с территорий России и Австро-Венгрии). Комендантом станции был польский офицер. Он попросил нас, чтобы наш паровоз был временно отцеплен и куда-то отправлен. Он давал слово офицера, что через некоторое время наш паровоз будет нам возвращён. И мы сможем двигаться на восток по расписанию.

Я на это согласился, поверив его слову, и это было большой ошибкой. На следующий день мы обнаружили, что наш паровоз, снабжённый пулемётом, отправлен куда-то. Комендант заявил, что он ничего не может поделать, а другого паровоза нет. Наши люди проверили несколько поездов, нашли один с паровозом, но этот поезд был занят летчиками, вооружёнными пулемётами. Эти люди согласились прицепить к своему поезду наш короткий состав. Так мы могли отправиться в путь дальше, на восток.


ТРУДНОСТИ НА ПУТИ НА ВОСТОК


Продвижение на восток становилось всё более трудным. Уже стали использовать железнодорожные шпалы для топки нашего паровоза. Нужно было выстраиваться в длинный ряд, чтобы собрать снег, из которого вытапливали воду для двигателей. Иногда мы двигались со скоростью лошадиной упряжки. Так, когда мы были уже под Ачинском, движение застопорилось, и мы решили нанять лошадей, чтобы двинуться дальше. Для этого я с сопровождающими поехал в ближайшую от очередной станции деревню, чтобы узнать, можно ли найти лошадей и сани. Там мы узнали, что купить их будет не трудно. Мы хотели погрузить лошадей и сани в товарный вагон и держать при себе во время пути, так что если бы они понадобились, то можно было бы их сразу использовать.

На следующее утро мы узнали об ужасном взрыве на железнодорожной станции Ачинск. Серебряков и я пошли узнать подробности. Когда мы подошли к вокзалу нашей станции, прибыл военный состав. Нам сказали, что в нём приехал генерал Войцеховский, и мы пошли повидаться с ним. Он сказал, что генерал Каппель сейчас в Ачинске и очень нуждается в помощи и поддержке. Поэтому Войцеховский попросил меня отправиться с ним туда.

Генерал Каппель был назначен главнокомандующим после смещения генерала Сахарова. Я согласился поехать к нему, проинструктировав Серебрякова насчёт покупки саней и лошадей, которую мы запланировали.

В километре от Ачинска я увидел обожжённое мёртвое тело. Это говорило о большой силе взрыва. На станции в Ачинске мы узнали, что пути уже очищены от обломков и мусора, мёртвые и раненые убраны.

Предполагали, что взрыв произошёл в одном из вагонов со взрывчаткой. Состав с этим вагоном стоял среди других 10-15 составов. Никто не мог предвидеть этого взрыва. Поезд ставки так же был на этих путях, и вагон, в котором я должен был ехать в Новониколаевск, был смят взрывом. Я попытался разузнать что-либо о судьбе людей, ехавших в этом вагоне, но мог найти сведения только об одном капитане, который ехал в соседнем со мной купе, когда я ещё был в этом поезде. Его нашли раненным, с большим куском дерева в спине.

Вагон генерала Каппеля не пострадал серьёзно, и сам генерал, как обычно, был энергичен и подвижен. Он не нуждался в какой-либо эмоциональной поддержке. Другие же люди, которых я встречал на станции, были в шоке. Так, я встретил своего однокашника по Политехническому институту, и он меня не узнал. Он отвечал на мои вопросы очень странно, как человек, который ещё не очнулся от сна.

Я встретился с местным представителем своего министерства и сказал ему то же, что говорил другим своим подчинённым: “Когда красные подойдут, прежде всего, спасайте людей, достаньте лошадей для перевозки самых ценных грузов, а потом откройте двери складов.”

На третий день мой поезд прибыл в Ачинск. И так как поезда, пострадавшие от взрыва ещё были в ремонте, нам удалось сразу получить уголь и воду и двинуться дальше.

Мы ехали довольно быстро, пока опять ни прибыли на станцию, контролируемую Польским легионом. Обычно мои требования и просьбы выполнялись сразу, но здесь польский офицер заявил, что ничего не может сделать для нас. В другой раз я нанёс визит этому польскому офицеру в сопровождении лётчиков. И хотя я пытался спокойно объяснить наши нужды, лётчики начали угрожать офицеру, говорили, что взорвут всю станцию и пути, так что поляки не смогут ехать дальше. После этого комендант дал согласие передвинуть наш поезд на другой путь, чтобы мы могли двинуться дальше.

Две станции мы проехали благополучно, но на третьей, Минино, мы застряли: пути были забиты составами. Это была последняя станция перед Красноярском, в двадцати километрах от него.

Вечером этого дня к нам в поезд прибыл офицер для доклада одному из генералов ставки, который ехал с нами. Он сообщил, что восстали солдаты одного из корпусов так называемого Северного фронта, которым командовал Анатолий Пепеляев. Солдаты арестовали всех офицеров и двинулись против армии Колчака, вместо того, чтобы воевать с красными. Они поддались агитации эсеров и сейчас двигались на Красноярск.

Этот офицер, Осаковский, прошёл около двадцати километров, чтобы найти своего генерала и передать ему рапорт. Это был пример преданности своему долгу, так как он мог бы бежать на восток подальше от красных вместо того, чтобы двигаться на запад.

Я пошёл на станцию, чтобы снова встретиться с генералом Войцеховским, который сообщил мне, что наши части собираются рано утром двинуться на север через Красноярск. Он готов был взять мужчин из нашего состава в свои части, если они явятся на станцию в пять тридцать утра. Возвратившись к своим, я передал им предложение генерала, но никто не захотел двигаться вперёд в составе войск.

Я пришёл на станцию на следующее утро и узнал, что части покинули её ещё час назад. Комендант станции, польский офицер, сказал, что у него есть три состава, которые отправятся на Красноярск. И он может взять по одному человеку со стороны в каждый из них. Я назвал имена Афанасьева и Серебрякова, которые должны были попасть в Красноярск. Он направил меня в поезд, который должен был двинуться первым.

Там я обнаружил пассажирский вагон, украшенный разными флагами. Это был вагон французского полковника, который был направлен в Польский легион. Поляки хотели добраться до Франции.

Я обратился к адьютанту, русскому офицеру, назвал себя и свой пост и сказал, что хотел бы ехать в их вагоне. Адьютант разбудил полковника. Мне было выделено целое купе.

Мы прибыли в Красноярск около девяти утра. Я увидел красные ленты на шинелях многих солдат. Я встретил Елачича, бышего издателя либеральной самарской газеты. Он подошёл к моему купе, сказал, что он - представитель Красного Креста и пытается выехать из Красноярска, попросил меня помочь ему. Полковник, к которому я обратился с просьбой, ответил, что купе в полном моём распоряжении, и я могу приглашать кого угодно. Елачич ушёл и вернулся через полчаса с кое-как собранным багажом, с несколькими буханками хлеба и маслом.

На следующей станции я увидел полковника, который говорил с офицером. С ним была очень бледная женщина, которая еле держалась на ногах. Они умоляли полковника дать им места в поезде. Они были с поезда, который пострадал при взрыве в Ачинске. Сами они не пострадали, так как вышли из вагона на станцию в момент взрыва, но оба их ребёнка погибли. Жена офицера была беременна, но после взрыва родила мёртвого ребёнка и сейчас истекала кровью. К счастью, у Елачича нашлось солдатское бельё, и мы перевязали женщину. Этот офицер был в чине капитана и участвовал в восстании чехословаков против большевиков в 1918 г., звали его Суров.

На второй или третий день, после того, как наши оставили Красноярск, польские солдаты расстреляли своих офицеров и присоединились к красным.

Я сразу же сообщил об этом французскому полковнику, но он решил, что всё это его не касается. Я пошёл в голову поезда, где сразу же за паровозом находился вагон с вооружёнными солдатами. Командир этого небольшого отряда сказал, что он знает о восстании поляков, но ничем не может нам помочь, так как не имеет права оставить свой пост. Он посоветовал обратиться к чехам, которые расположились на следующей станции в двух-трёх километрах от нас.

Было уже темно, когда наша небольшая группа: Елачич, капитан Суров, его жена, лейтенант и я оставили наш поезд и пешком двинулись на станцию, огни которой были уже видны. Там находилось несколько чешских составов. Мы бродили между этими поездами. Тут вдруг нас окликнул какой-то гражданский с красным бантом на груди. Я вытащил свой кольт (в своё время купил его в деревне, когда мы пытались закупить лошадей и сани), приказал этому человеку двигаться вперёд к станции и молчать. Мы оставили его под фонарём и пригрозили ему, что если он позовёт на помощь, то мы его пристрелим. Потом мы издалека видели, как он всё стоял там.

Суров встретился с чешским офицером, которого знал ещё по восемнадцатому году. Он дал нам места в пассажирском вагоне поезда, где ехала кавалерия. Командир согласился пустить нас в вагон при условии, что мы сдадим оружие. Мне пришлось отдать мой кольт.

Теперь мы ехали в относительном комфорте, но у нас не было еды. К счастью, я нашёл в кармане своего пальто пачку швейных иголок. Одну иголку можно было поменять на буханку хлеба, поэтому мы не голодали.

По пути в наш поезд подсаживались другие пассажиры: группа офицеров из Томской военной школы, жена польского офицера, инженер Миронов из Самары. На одной из станций был спасён молодой офицер, когда его уже собирались расстрелять.

Я потерял счёт времени. Насколько могу вспомнить, всё это происходило в самом конце декабря, до Рождества. Мы надеялись, что всё-таки сможем добраться до Иркутска, но это могло занять больше двух недель. Многие из нас уже подхватили простуду, температурили, кашляли. Елачич особенно сильно расхворался. Едущие в поезде боялись подхватить тиф, поэтому потребовали, чтобы его оставили на одной из станций. Комендант поезда согласился, но я сказал ему, что это будет равносильно смерти для Елачича, и попросил положить его в вагон с больными солдатами в конце поезда. Так мы потеряли одного из наших товарищей по несчастью.

Ходили слухи, что чешское командование пошло на соглашение с красными, которые пообещали не препятствовать продвижению чехов на восток. Но в один из дней красные взорвали пути перед бронепоездом, который сопровождал чехословацкие составы. Кавалерии было приказано покинуть поезд и охранять другие поезда. Мы тоже вынуждены были оставить наш вагон. Командир кавалерии предложил мне присоединиться к ним, но предупредил, что они будут проводить ночи в деревнях, где на них могут совершить нападение красные. Моя штатская одежда могла привлечь внимание, и у меня не было оружия: мой кольт так и затерялся в суматохе. Мне выдали винтовку и кавалерийское обмундирование.

На очередной остановке мы с Суровым стояли на платформе, поезд двинулся, мы кинулись вслед за ним. Нам удалось заскочить на буфер последнего вагона. На его крыше была лестница, мы попытались её достать, но болт, который её держал, никак не сдвигался с места. С большим трудом мы её достали. Был сильный мороз, мы окоченели. Когда через три часа поезд остановился на очередной станции, мы спрыгнули с буфера и тут же повалились в снег: наши колени так замёрзли, что не разгибались. После некоторых усилий и нескольких упражнений мы всё-таки смогли двигаться. Было ясно, что нам не выжить, если мы опять будем ехать снаружи. Суров пошёл поискать свою жену в этом поезде, а я попытался пристроиться хотя бы в багажный вагон. Я нашёл приоткрытую дверь вагона, но когда я попытался в него влезть, то услышал: “Пошёл отсюда! Закрой дверь! Это - не для штатских!” Но в другом вагоне меня все-таки приютили: двое русских солдат пообещали чехам, что они спрячут меня в своём углу вагона так, что никто меня не увидит. Оказалось, что они меня узнали - видели на складах в Омске.

История этих двух парней была обычной для того времени. В их деревне большевиками был организован крестьянский совет. Некоторые крестьяне, протестовавшие против этого, были убиты большевиками. Когда территория, на которой находилась эта деревня была занята белой армией, большевики, в свою очередь, были уничтожены крестьянами. С уходом белых, при их отступлении, часть крестьян ушла с ними. Когда я спросил этих парней о том, что они собираются делать, они сказали, что должны бежать от красных дальше на восток, может быть, в Китай или ещё куда-нибудь.

На некоторых станциях мы видели солдат с красными бантами на груди, вооружённых винтовками. Но они не трогали чешские воинские составы, только вылавливали штатских. Я должен был выходить, чтобы найти какую-нибудь еду, и однажды меня чуть не схватили, что было для меня смертельно опасным. На небольшой станции я увидел ларёк недалеко от моего вагона и решил, что смогу что-нибудь купить там из еды. Это был солнечный день. Вдруг я заметил настигающие меня тени, обернулся - за мной бежали два человека, один с винтовкой наперевес. Они были совсем недалеко от меня. Я нырнул под вагон, потом ещё под один, пробежал вдоль платформы до конца, потом опять пролез под вагоном. Наконец, я увидел вагон с приоткрытой дверью и забрался в него. Через некоторое время я услышал, что кто-то разговаривает возле вагона - это были мои преследователи. Один сказал: “Может быть, у него оружие, и он будет отстреливаться. Давай плюнем на него, его пальто не стоит того, чтобы умирать за это.” Потом наступила тишина, видимо, они ушли. Я просидел в этом вагоне до темноты и только молился, чтобы мой поезд не ушёл. Так я остался жив.

Я вновь попал в мой чешский состав и там узнал, что кроме Суровых в нём едут Миронов и молодой офицер, которого спасли чехи от расстрела. Я спросил у чешского офицера, где же наш вагон-госпиталь (в нём должен был ехать Елачич), но оказалось, что этот вагон был прицеплен к другому составу, когда кавалерия покидала наш поезд.

Примерно через неделю, пришёл приказ о том, что наш поезд должен быть укорочен. Чехи стали выбрасывать русских пассажиров. Мне помог капитан Суров, который сказал коменданту поезда, что я - инженер и могу помочь обслуживать паровоз или проверять тормоза. Меня оставили на этом поезде, но перевели в другой вагон, где у меня уже было своё место - деревянный топчан. Раньше я спал на полу в одежде. Мне пришлось рубить и пилить шпалы, когда не хватало угля для паровоза. Чехи организовали охрану продвижения своих составов, поэтому наше движение было безопасным даже ночью.

Километров за двести до Иркутска я встретил С. А. Стерлядкина, мужа одной из моих племянниц. Он был одет в офицерскую форму. Оказалось, что его командировали с Восточно-сибирского фронта для закупки тёплой одежды для солдат. Там уже не надеялись на поставки от командования и решили сами закупать по деревням обмундирование. Тогда, когда он двигался на запад, он встретился с составами, эвакуирующимися из Омска. Поэтому решил вернуться на восток со своими запасами, но из-за движения чешских поездов это было затруднительно. Я рассказал ему, что еду в Иркутск, моя семья - там, но я не знаю их адреса. Он дал мне иркутский адрес своей жены, а также снабдил меня солдатской зимней формой - овчиным тулупом и большой меховой шапкой. Теперь я мог снять своё дорогое чёрное пальто с шёлковым воротником, из-за которого я привлекал к себе внимание. Адрес помог мне найти своих в Иркутске, а тулуп - бежать от красных.

Поползли слухи о восстании в Иркутске, которое было организовано эсерами, и об аресте адмирала Колчака и В. Пепеляева, который стал премьер-министром после Новониколаевска. Также говорили, что, когда новость о восстании дошла до Колчака, то он решил двигаться в Монголию. Генерал Жанен, французский эмиссар, предложил ему и его ближайшему окружению ехать в составе французов, чтобы спастись от красных. Но, по слухам, в Иркутске Жанен выдал всех эсерам - таково было “честное слово” французского генерала.

Наш поезд прибыл на станцию Иннокентьевская, где было большое железнодорожное депо. На следующий день я узнал, что наши войска остановились в одной из ближайших деревень и собираются там ночевать. Я нашёл генерала Сахарова и узнал от него, что Каппель во время похода на Красноярск попал в ледяную воду и сейчас опасно болен. Его поместили в один из чешских поездов. Потом, намного позднее, я узнал, что он умер, и его тело было перевезено в Харбин.

Генерал Войцеховский заменил Каппеля на его посту, но Сахаров был очень огорчён тем, что Войцеховский решил не атаковать Иркутск. Сахаров полагал, что такая атака могла бы спасти офицеров, находящихся там. В том был весь Сахаров: прежде всего, спасать людей. Он предложил мне ехать дальше с ним, так как в районе Байкала было небезопасно. Но я отказался, так как должен был попасть в Иркутск и попытаться спасти свою семью.

На следующий день наш паровоз должен был быть отправлен в депо для ремонта. И я должен был отправиться туда с ним. Целый день мы провели в депо, а поздней ночью, в два-три часа, кто-то закричал, что мы окружены красными, и они сейчас начнут проверку документов.

Я сказал своему начальнику, инженеру, что у меня нет нужных документов и я должен как-то спасаться. Он проверил давление в топке паровоза и сказал, что мы можем пока оставить паровоз. Потом он провёл меня через маленькую дверь в

депо и сказал, чтобы я взял какие-нибудь инструменты с собой. Затем мы вышли на освещённое место, где стояли несколько человек с красными бантами на груди. Я снял свои очки, на мне была солдатская форма. Инженер обратился к стоящим на ломаном русском языке, он говорил как чех. Красногвардейцы не отвечали, и мы прошли мимо них. Я думаю, они не тронули нас, потому что чешское командование приказало своим солдатам быть пожёстче с красными, и те это знали. Когда мы отошли от красногвардейцев, я пожал руку своему спасителю так крепко, как никогда в своей жизни.

На следующий вечер наш состав прибыл в Иркутск. Наши части прошли между станцией и городом. У нас не было никаких сведений о том, что происходит в самом городе. Нас было пятеро: я, Суров, его жена, Миронов и молодой офицер. Я попросил Сурова узнать у чехов, есть ли какая-нибудь связь с городом. Сам же я пошёл что-нибудь разузнать в других поездах. Я нашёл вагон с американским и чешским флагами, в нём находился американец, священник Ковар, который доставил американское военное обмундирование для чехов. Я сказал ему, кто я был на самом деле, и что я еду с фальшивым паспортом под именем Наумова. Я спросил его, не может ли он предоставить пять мест в вагоне для меня и моих товарищей, которые спасаются от большевиков. Он тут же согласился сделать это и показал купе в конце поезда. Оно, правда, не закрывалось на замок, но и это было для нас спасением.

Я пошёл за остальными, мы погрузились в вагон. Оказалось, что там есть даже печурка, на которой можно вскипятить воду.


ОТЪЕЗД НАШЕЙ СЕМЬИ ИЗ ИРКУТСКА


На наше счастье железная дорога была перегружена и поезда практически не двигались. Суров сообщил мне, что он нашёл одного поручика, который согласен за три тысячи сибирских рублей добраться до города и что-нибудь узнать.

У меня были деньги, и я нанял этого человека для того, чтобы он доставил моей жене записку. В записке, подписанной “Наумов”, говорилось, что её муж попросил забрать семью из города. Обратный адрес был адрес жены Стерлядки-на. Через несколько дней поручик привёз письмо от моей жены, в котором она писала, что боится куда-либо ехать с маленьким ребёнком на руках. Поручик дождался, пока я прочитаю письмо, и огорошил меня предложением доставить мою семью на станцию, не взяв никаких денег. Менее чем через час моя жена была со мной. Я объяснил ей, что она может быть арестована, и с ребёнком будет Бог весть что. Наш выбор был простым - или мы все погибаем, или спасаемся вместе. Она ужасно боялась ехать, но, в конце концов, была вынуждена со мной согласиться. Поручик куда-то испарился, но через пятнадцать минут вернулся с двумя солдатами. У него уже была фальшивая справка, что это женщина с ребёнком - жена чешского офицера.

Вскоре поручик сообщил мне, что наш багаж уже загружен в один из вагонов, и он будет доставлен нам позднее, когда “горизонт очистится”. Вскоре наша маленькая семья была вместе с наскоро собранным багажом.

В этот же день мы узнали, что адмирал Колчак и Пепеляев были расстреляны.

На этой же станции я встретил князя Ухтомского, который был моим сослуживцем по министерству. Он сказал, что восстание в Красноярске было неожиданным и стремительным, поэтому не успели спасти содержимое находившихся там складов. Удалось только загрузить в мешки лисьи шкуры, и они были сейчас на нашей станции. Я попросил Ухтомского выдать мне несколько таких шкурок для того, чтобы мы могли покупать еду. Он дал мне три мешка шкурок.

Дорога от Иркутска была уже не такой опасной, хотя на нескольких станциях встречались партизаны. Нас охраняли солдаты, которые привезли мою семью из Иркутска. Зная наши трудности с продовольствием, они иногда приносили нам солдатскую еду.

Но через несколько дней после отъезда из Иркутска возникла непредвиденная опасность. Первое, что я заметил, - это изменение в поведении Сурова: он стал хмурым, избегал говорить со мной, не поддерживал разговоров о том, что на станциях расклеены объявления о том, что члены правительства Колчака Устругов и Неклютин должны быть взяты живыми или мёртвыми. Это были пока слухи, которым я не очень верил, но поведение Сурова было как-то связано с ними. Объяснение пришло следующей ночью. Поезд стоял, все спали, было тихо, поэтому я мог слышать перешёптывание Сурова и Миронова. Миронов говорил, что они могут отдать меня с семьёй партизанам для собственной безопасности. Суров возражал не совсем уверенно, что я спас жизнь ему и его жене. Миронов упирал на то, что они смогут забрать мешки с пушниной и, возможно, бриллианты, так как Неклютин был миллионером, и у его жены могут быть драгоценности.

Естественно, я не спал всю ночь. Утром я предложил Сурову приготовить вместе со мной завтрак, и пока мы это делали, заговорил с ним о том, что каждый из нас потерял всё, и сейчас мы одинаково неимущие. Я - не высокопоставленный чиновник, а он - не капитан, мы оба в одинаковых условиях и должны начать всё с нуля. Потом я навёл разговор на лисьи шкурки и сказал, что хотя мешки со шкурками у меня, но они не мои, так как это государственное имущество, поэтому у него и у Миронова такие же права на них, как и у меня, и мы можем вместе их использовать для продажи, чтобы выжить. Я спросил его, должны ли мы разделить эти шкурки на троих или на четверых, включая молодого офицера? Он сразу же ответил, что хотел бы разделить их на троих. Какое-то время я пытался его убедить, что офицеру тоже должно что-нибудь достаться, но потом сдался и согласился с ним. После этого разговора его отношение ко мне изменилось. Мы вновь стали с ним общаться как раньше, до “заговора” против меня.

В разговорах с Суровым я понял, что у него путаница в голове и в его действиях, также как и у А. Пепеляева, которого Суров считал выдающимся человеком и героем. Оба они родились и выросли в Сибири.

В это время усилилось партизанское движение против белой армии. Насколько я понимал, инициатива исходила от эсеров, но действия самих партизан, которые не придерживались никаких законов, вдохновляли простых грабителей, и они присоединялись к партизанским отрядам.

Для борьбы с партизанами наше правительство посылало небольшие, хорошо вооружённые отряды. Некоторые из них состояли из поляков, некоторые принадлежали Сибирской армии. В своё время капитан Суров командовал одним из таких отрядов. Эти отряды неудачно назывались карательными.

По рассказам Сурова можно было судить, что его отряд соответствовал этому названию. В некоторых деревнях, где бывали партизаны, Суров требовал брать в заложники мужчин и расстреливать каждого десятого. Сам он считал себя левым эсером и не колебался, когда нужно было казнить крестьян за укрывательство партизан. Позднее я слышал рассказы о польских легионерах, которые поступали так же или даже хуже, так как ещё и грабили крестьян.

Наши надежды на то, что путь после Читы будет более безопасным не оправдались: партизаны захватывали железнодорожные станции на короткое время, затем их вытесняли наши, но в этот короткий промежуток мы были каждый раз в большой опасности.


СТАНЦИЯ «МАНЧЖУРИЯ»


Мы выехали из Иркутска девятого февраля 1920 г. и добрались до станции Манчжурия на границе с Китаем пятнадцатого марта. Там нас ждали плохие новости: железнодорожники на Восточно-Китайской железной дороге бастовали, и агитаторы от эсеров подталкивали их к захвату дороги. Китайские власти никак на это не реагировали.

Но через пару дней забастовка закончилась, и мы смогли выехать со станции Манчжурия. Наш состав должен был двинуться первым. Некоторые из тех, кого я там встретил, были мои знакомые по Омску, и они очень боялись ехать на первом поезде, считая, что это опасно. Но мы решили остаться в этом поезде: до этого нам удавалось не быть схваченными красными и партизанами, хотя было и много непредвиденных и опасных ситуаций.

Но было и много счастливых случайностей. Так, например, я покинул поезд ставки около Томска из-за разногласий с А. Пепеляевым, и в Ачинске вагон, в котором я должен был ехать, был полностью разрушен в результате взрыва. Или ещё: несколько вагонов поезда, в котором эвакуировалось министерство снабжения и продовольствия, занимали офицеры. После того, как этот состав застрял на несколько дней в пути, офицеры решили перебраться в другой поезд в надежде продвинуться на восток по-быстрее. Когда я уже во французском поезде доехал до Красноярска, то как-то увидел, что несколько этих офицеров идут под конвоем солдат с красными бантами на груди.

Много других счастливых случайностей, которые помогли мне выжить, говорят не о простом совпадении, но о судьбе. После моих приключений в Сибири я стал фаталистом и понял, что многое не зависит от человека: чтобы он ни делал, ни предпринимал, всё случится так, как должно случиться.

У меня была единственная цель - бежать от красных, спасая себя и семью. Это значило двигаться на восток.


ЖИЗНЬ В ХАРБИНЕ


На станции Манчжурия я остался с семьёй в том же поезде, так как он двигался в восточном направлении и за пределы России. Ситуация на железной дороге была нестабильной, китайские власти не контролировали её. На одной из станций люди с красными бантами на груди потребовали проверки нашего поезда. Благодаря американскому священнику Ко-вару, который запасся китайскими визами ещё на ст. Манчжурия, мы избежали опасности.

По дороге в Харбин мы видели китайские дома, декорированные красным цветом. Мы не знали, что это значит, но, на всякий случай, не покидали вагона.

Двадцатого марта 1920 г. наш поезд прибыл на станцию Харбин. У нас был адрес В. Топченко. В своё время он был одним из трёх директоров Государственного банка в Самаре, а потом чиновником министерства снабжения и продовольствия в Омске. Он помогал моей семье в Иркутске.

Жена пошла разыскивать Топченко: нужно было узнать, какая здесь обстановка и нужно ли двигаться дальше, во Владивосток. Было просто счастьем, что она нашла дом Топченко, и они вместе вернулись на вокзал. Было большим облегчением снова их увидеть. От него мы узнали, что в Харбине нет красных.

На некоторое время мы остановились у Топченко, а потом нашли комнату. Я каждый день ходил в деловой квартал в поисках работы, но безуспешно. Я был членом потерпевшего крах правительства, у меня не было рабочей профессии. Население города увеличилось вдвое за счет беженцев. Практически не было возможности получить работу или начать свой бизнес для человека без денег и связей.

Это был самый трудный и несчастливый период в моей жизни. Я приходил домой после бесплодных поисков работы и видел, как мой двухлетний сын играет деревянными чурками на пыльном дворе. В довершение всего, моя жена опасно заболела. У неё началось сильное воспаление кожи лица с сильным зудом. Эта болезнь была широко распространена на востоке. К счастью, врач, который её лечил, имел опыт работы в Китае, знал эти симптомы. Он предупредил, что это воспаление опасно для глаз, так как больной может ослепнуть. Ей пришлось остричь волосы, так как воспаление распространилось на кожу головы. Часть её лица и головы были покрыты повязками, и она была вынуждена оставаться в тёмной комнате в течение долгого времени. К счастью, всё обошлось, она сохранила зрение.

Вскоре после того, как мы обустроились, я навестил чешского коменданта на станции и пригласил нескольких чехов к нам на обед: только так я мог их отблагодарить за наше спасение. Мне удалось с помощью наших добрых хозяев сервировать хороший обед, достать вино. Один из офицеров показал фотографию своей невесты, которая поразительно походила на мою жену. Каждый раз, когда он видел её, он вспоминал свою невесту. Еще одно совпадение, которое можно считать знаком судьбы.

Здесь, в Харбине, мне удалось восстановить отношения с Уструговым, бывшим министром транспорта. Он получил хорошую работу в большой успешной компании. Я виделся с Петровым, бывшим министром сельского хозяйства, и с Гинсом, также бывшим членом правительства.

Гинс сказал мне, что все члены правительства ещё в Иркутске получили денежную компенсацию. Только Устругов и я ничего не получили. Гинс посоветовал мне написать представителю царского правительства в Японии и попросить у него помощи. Много времени спустя, я получил от него полторы тысячи йен, что стало основой нашего капитала, необходимого для иммиграции в США.

Мой племянник, офицер Волжского корпуса генерала Каппеля, прибыл в Харбин месяцем позже нас, но быстро нашёл работу шофера у богатого бизнесмена. Но кто мог нанять меня, бывшего члена правительства?

В августе 1920 г. я попросил своего знакомого, адвоката из Самары, узнать по поводу работы на железнодорожных складах. Один из собственников имел машину “Франклин” 1916 г. (Franklin), её нельзя было использовать для перевозки грузов, поэтому решили из неё сделать такси. Мне предложили стать шофером, но платили очень мало - 100 йен в месяц, так как финансовое положение моего хозяина было нестабильным. Я согласился.

Я начал работать как таксист, узнал места, где можно было найти пассажиров - у вокзала, на торговых улицах днём и у ночных клубов по вечерам. Работая по 12-15 часов в день, я начал приносить доход от 20 до 30 йен ежедневно. Мой доход увеличился, когда я стал известен под кличкой “министр”. Затем хозяин стал отчислять мне, кроме зарплаты, 10% от заработанных мною денег. Я уже мог содержать семью.

Большинство шоферов были образованные, респектабельные русские - офицеры, инженеры, автомобильные и авиационные механики. Они делали свою работу честно и старательно. Но среди нас были и мошенники, даже участники грабежей. Бывало, что спускали шины на колёсах, наливали воду в бензобаки, затыкали выхлопные трубы картофелиной. Поэтому приходилось ходить с гаечным ключом в кармане и стараться не оставлять машину без присмотра.

Мой босс был начальником одного из железнодорожных складов. Однажды вечером я подвозил двух офицеров на железнодорожную станцию. Я их знал, так как они столовались у хозяев моей квартиры. Я невольно подслушал их разговор и понял, что у них какая-то проблема. Я спросил, в чём же их затруднение. Они рассказали мне, что, когда наша армия отступала за Байкал, то остатки снаряжения стали грузить в специальные вагоны. Одна из японских компаний подписала контракт на доставку этих грузов в Харбин и их распродажу. В качестве оплаты она получала определённую часть денег, вырученных от продажи. Эти два офицера были наняты для того, чтобы помогать в отправке этих вагонов из Харбина в тот район Китая, который контролировался японскими властями.

Китайские власти каким-то образом узнали об этой схеме. И сейчас они старались отогнать эти вагоны в районы, подконтрольные им. На станции Харбина уже был приготовлен состав с этими грузами для отправки туда. Китайские солдаты охраняли этот состав.

Я предложил этим офицерам проехать в контору моего начальника, встретиться с ним и попросить у него совета, что делать в такой ситуации. Это нужно было сделать быстро, так как поезд с армейскими грузами должен был отправиться со станции через несколько часов...

(К сожалению, следующая страница потеряна, и здесь разрыв в описании событий. Т. М.)

...В 1921 г. наше финансовое положение стало настолько плохим, что я уже был согласен на любую работу. У нас были состоятельные друзья, но они не решались предложить мне низкооплачиваемую работу. Весной 1921 г. у меня было две возможности: работать или шофером-механиком в железнодорожном гараже, или управляющим небольшой мельницей в китайской деревне. Последнее было более выгодно, но я не мог решиться перевезти мою семью в деревню, где были антисанитарные условия. Жизнь в китайской фанзе была бы для нас непереносима. Поэтому я выбрал работу в гараже. Мне обещали квартиру в хорошем доме с садом, это было гораздо лучше, чем комната, которую мы снимали. Мы переехали на новую квартиру в мае.

Мое первое предложение, касающееся экономии бензина, не было принято управляющим гаражом. Но новый управляющий, назначенный вскоре, был человеком образованным. Это был полковник, который закончил Военную академию в своё время. Хотя он не очень хорошо разбирался в автомобилях, но зато был хорошим управленцем. Работники гаража представляли собой пеструю компанию: два инженера, два студента технических вузов, один офицер и бывший управляющий большого уральского завода, который теперь служил сторожем при гараже.

Я должен был переделать карбюраторы так, чтобы они потребляли меньше бензина. Мне удалось это сделать, результат был хорошим. Я также должен был водить “Оверленд” (Overland), который выглядел хорошо, но был довольно ветхим внутри, поэтому приходилось водить его с большой осторожностью. Эта машина часто использовалась для того, чтобы возить членов совета директоров и высокопоставленных чиновников железной дороги. Все они были вежливы со мной, кроме господина Рихтера, директора Русско-Азиатского банка, который контролировал железную дорогу до революции. Он был очень приветлив со мной, когда мы встречались в компаниях, на вечеринках, но игнорировал меня, когда я был за рулём.

Один из моих пассажиров вёл себя совершенно по-другому. До революции он был генерал-губернатором Восточной Сибири, затем он стал управляющим одного из отделений железной дороги. Его звали Гондатти. Он всегда садился рядом со мной, и когда я доставлял его домой, то он оставался ещё долго в машине, обсуждая со мной ситуацию в Сибири и в Манчжурии. Я думаю, он видел во мне товарища по несчастью: мы оба много потеряли в вихре революции, поэтому были добры и внимательны друг к другу. Другие же русские пассажиры жили в Манчжурии уже по десять-пятнадцать лет и занимали хорошее положение.

Во время одной из поездок Рихтер пригласил меня на встречу с управляющими несколькими мукомольными заводами для обсуждения возможности строительства такой механизированной пекарни, которая была у нас Самаре. Во время этой встречи меня попросили составить пояснительное письмо, описание необходимого оборудования, примерный план этой пекарни. Я подготовил документацию: перечень оборудования, описание подходящего месторасположения пекарни, её план, подсчёт потребления муки в настоящее время и в будущем и топлива, необходимого для печей, возможного потребления электричества.

Когда я это всё предоставил, мне заплатили 200 йен. Через два месяца управляющие пришли к соглашению о постройке пекарни. Они выбрали мой проект, как наиболее эффективный и гибкий. Я получил предложение сконструировать эту пекарню и сделать чертежи, которые были необходимы для её строительства. По проекту я должен был перестроить старое здание. Мне заплатили за эту работу 1200 йен, что было в два раза меньше, чем полагалось по существующим расценкам. Но я не спорил: деньги мне были очень нужны для того, чтобы собрать нужную сумму для иммиграции в США.

Я подал документы на иммиграцию моей семьи и в декабре 1922 г. получил визу на въезд в США, которая была действительна в течение года.

Профессор Гинс был назначен главой отдела контроля на железной дороге. Этот отдел проверял расходы всех других отделов и писал отчёты для вышестоящих органов. Гинс постарался сделать так, чтобы я перешёл работать из гаража в его отдел. В марте я перешёл на эту работу и стал получать на пятьдесят йен больше, хотя эти деньги уходили на оплату обязательного пенсионного налога.

Пару недель я занимался рутинной работой по проверке счетов, а также закупкой различных мелких товаров. Меня ввели в комитет по закупкам.

Затем я получил повышение по службе: меня назначили управляющим одной из секций нашего отдела. Дела пошли неплохо, но стало известно, что этот год является последним, когда американские власти дают повышенную квоту для русских иммигрантов. Если мы хотели попасть в США, то нужно было уезжать сейчас.

Я помог своему племяннику Дмитрию получить американскую визу, и мы заказали билеты на пароход, отправляющийся в октябре в США.

Мои друзья отговаривали меня от иммиграции в Америку, но моему сыну было уже шесть лет, и было мало шансов дать ему хорошее образование здесь, в Харбине. Кроме того, жизнь в этом городе была очень неспокойной: японские войска оккупировали часть Манчжурии, могли в любой момент начаться военные действия между Японией и Китаем, который тоже хотел контролировать Манчжурию. Да и Советы были под боком. Поэтому я окончательно решил перебраться в Соединённые Штаты, куда мы и переехали осенью 1923 г.


ПОСЛЕСЛОВИЕ


В Соединённые Штаты К.Н. Неклютин вместе со своей семьёй прибыл в 1923 г. Первым его американским городом был Сиэттл, штат V Вашингтон. Здесь он проработал в течение двух с небольшим лет в компании “Boeing” в качестве механика, а затем ему удалось найти работу по специальности инженера в штате Миссури.

Неклютин был одним из первых инженеров-конструкторов, приглашённых на работу в новую компанию Universal Match Со. в Миссури. Здесь он успешно занимался разработкой методов повышения экономичности оборудования. Его наиболее выдающееся достижение в области конструирования трансмиссий - разработка и конструирование кулачковых систем в скоростном оборудовании. Одна такая разработка сейчас известна как Ferguson Drive, которая позволяет создавать оборудование, скорость работы которого в два раза выше обычной.

К.Н. Неклютин описал это изобретение в статьях для специальных журналов по инженерии, в докладах на конференциях, а также в своей монографии “Mechanisms and Cams for Automatic Machines”, опубликованной в 1969 г. Неклютину, как инженеру, посвящена статья в журнале “Power Transmission Design”, 7/1976.

В 1944 г. он получил патент на изобретение модели моторной лодки (патент № 2 341 159, выданный государственным патентным Бюро США).

В компании Universal Match Со. К. Н. Неклютин проработал с 1926 г. по 1976 г., то есть полвека. За это время он прошёл путь от рядового инженера-конструктора до вице-президента компании. С этого поста, в возрасте 89-ти лет, ушёл на пенсию.

К. Н. Неклютин до конца своих дней живо интересовался тем, что происходит в Советском Союзе: знакомился с фактами и событиями, анализировал экономическое положение страны, следил за политикой Советского Союза. Он делал публичные доклады о России и Советском Союзе, участвовал в различных мероприятиях, которые организовывались русской общиной г. Сент-Луиса, где он жил в последние десятилетия своей жизни. Вёл очень активную переписку с другими русскими иммигрантами в США, Франции, Швейцарии, помогал материально своим друзьям и родственникам, жившим как на Западе, так и в Советском Союзе. Всё это говорит о том, что связь с русской культурой и историей не прерывалась в семье Неклютиных.

Последние два года своей жизни К. Н. Неклютин жил в небольшом американском городе Накитош, в штате Луизиана, в семье своей внучки. До сих пор некоторые старожилы Накитоша помнят моложавого, элегантного русского господина, который медленно прогуливался по городским улицам.

Умер К. Н. Неклютин в 1978 г., в возрасте 91-го года, в Накитоше, похоронен на одном из кладбищ г. Сент-Луис, Миссури. В Северо-Западном университете Луизианы (г. Накитош), в университетской библиотеке бережно хранится “русский” архив К. Н. Неклютина, переданный в дар его внуками. Именно этот архив позволил узнать нам о незаурядном, талантливом и очень интересном русском человеке, который в любых, самых сложных обстоятельствах оставался энергичным, честным и деятельным - о Константине Николаевиче Неклютине.

Т.А. Муравицкая, доктор философских наук

Могила Константина Николаевича и Полины Петровны Неклютиных.

Сент-Луис. Фото библиотеки Университета штата Луизианы.


ПРИЛОЖЕНИЕ


Т.А. Муравицкая
Статья К.Н.Неклютина «О марксизме»


Статья К.Н. Неклютина “О марксизме” была написана в 1970 г. Что же заставило его, успешного менеджера и талантливого инженера, взяться за написание публицистической статьи, направленной против марксизма? Для этого были как внешние, так и внутренние причины.

Последние связаны с социальным положением К.Н. Неклютина, родом занятий, обусловлены его жизненным опытом. Сын одного из самых состоятельных людей Самары, он принадлежал к третьему поколению успешных предпринимателей, то есть по своему происхождению и социальному положению был одним из “эксплуататоров-буржуа”, которых так яростно обличал К. Маркс. Естественно, что марксистские идеи экспроприации экспроприаторов, упразднения частной собственности на средства производства, установление диктатуры пролетариата не могли не вызвать неприятия со стороны Неклютина.

Если говорить о жизненном и профессиональном опыте К.Н. Неклютина, то этот опыт был разнообразным и многосторонним. Ещё будучи подростком, в 12-13 лет он начал участвовать в делах своего отца-предпринимателя. Затем, в студенческие годы, Константин Николаевич принимал деятельное участие в семейном бизнесе, а после смерти отца, ему, по сути дела, пришлось возглавить этот бизнес. И в последующие годы тогда ещё молодой предприниматель не раз выступал в роли организатора различных профессиональных объединений бизнесменов. Всё это сформировало доскональное знание реальных экономических отношений и рынка, банковского дела, сферы предпринимательства в целом.

И уже при первом знакомстве с “Капиталом” Маркса, сначала школьник старших классов, а потом студент, К. Неклютин не мог не увидеть разительного несоответствия реальности и той картины экономических отношений, которая была дана в “Капитале”. Неклютин отличался от его сверстников, увлекавшихся марксизмом, тем, что имел достаточный жизненный опыт, критический склад ума и знание реальной экономики. Именно это позволило ему не поддаться обаянию экстремистских лозунгов социал-демократов и не оказаться в числе тех, кто затем перекраивал Россию “по Марксу”.

Дальнейшая судьба и жизненные перипетии только усилили критическое отношение к идеям К. Маркса. У Неклютина была возможность увидеть своими глазами конкретное воплощение радикалистских идей Маркса: развязывание классовой борьбы и установление “диктатуры пролетариата” в России, соревнование двух экономических систем, их фатальное политическое противостояние. Жизнь и работа в США позволили досконально изучить современный ему тип капитализма и увидеть, что “научные” предсказания К. Маркса относительно развития капиталистической системы не сбылись, что само по себе является сокрушительным аргументом при опровержении истинности марксистской теории.

Таким образом, и социальное происхождение, и жизненный опыт, и знание конкретной экономики позволили К. Н. Неклютину дать достаточно обоснованную критику марксизма.

Но кроме этих внутренних причин критического отношения к марксистской идеологии, были и внешние обстоятельства, подтолкнувшие К. Н. Неклютина написать статью “О марксизме”.

В конце 60-х гг. в США наблюдалась активизация молодёжного движения, что было вызвано затянувшейся войной во Вьетнаме, обострением экономических и социальных проблем в стране.

К этому времени на территории США существовало несколько десятков экстремистских групп марксистского толка. Это были троцкисты, маоисты, “Новые левые”, “Студенты за демократическое общество”, “Чёрные пантеры”, сторонники Че Гевары и ряд других организаций.

Что касается идеологии этих организаций, то она по праву может быть названа радикально-марксистской. Идея насильственного изменения существующего строя, призывы к революции, к гражданской войне, установлению демократии не демократическими методами - всё это идеологические установки, общие для экстремистских групп.

Некоторые из этих организаций были явно террористическими. Так, ими с мая 1969 г. по апрель 1970 гг. было совершено более 4 тыс. взрывов на территории США. За двенадцать месяцев с 1969 по 1970 гг. в Сан-Франциско было совершено 150 террактов, в Нью-Йорке - 100, в Канзас-Сити только за восемь дней в этот период прогремело 11 взрывов. Как сообщало ФБР, террористы организовали лаборатории по производству взрывчатки и взрывных устройств, имели запасы пластиковых бомб, гранат, винтовок и другого оружия. Всё это говорит о значительных масштабах подрывной деятельности радикальных групп. Таким образом, в конце 60-х - в начале 70-х гг. эти группы представляли серьёзную угрозу для общественного порядка в США и вызывали объяснимое беспокойство у американцев.

Именно в этих условиях К. Н. Неклютин решил выразить своё критическое отношение к марксистской идеологии, как представляющей угрозу для благополучия американского общества. Для этого он написал несколько текстов, в которых показал несостоятельность марксистской экономической теории, сопоставив некоторые утверждения Маркса, его прогнозы с реалиями экономической жизни. Среди этих текстов - статья “О марксизме”.

Именно эту статью Неклютин послал в различные американские университеты, ряду конгрессменов и сенаторов США, а также главе ФБР Э. Гуверу. В ответ он получил множество благожелательных отзывов, в которых подчёркивалась своевременность и важность материалов. Но статья нигде не была напечатана в силу различных причин. И сейчас мы предлагаем читателям её первую публикацию, полагая, что некоторые из высказанных К. Н. Неклютиным соображений не потеряли своей актуальности до сих пор.

Т.А. Муравицкая, доктор философских наук.


К.Н. Неклютин
О МАРКСИЗМЕ

Совершенствование способов сбора и распространения информации на протяжении двадцатого века позволило американской публике знакомиться более полно с различными точками зрения и мнениями. Это происходит посредством газет, радио, телевидения. За сообщением фактов следуют дискуссии, в ходе которых обсуждаются недостатки американского общества и их причины. Неизменно участники дискуссий предлагают своё видение проблем, и это видение основано на предпочтениях того или иного автора.

Не удивительно, что публика, особенно молодые и неопытные люди, приходит в полное замешательство из-за обилия разных точек зрения. Эта ситуация используется различными группировками, которые фокусируют внимание на специфических проблемах - бедность, загрязнение воздуха и воды, война во Вьетнаме, проведение выборов, действия полиции, расовая несправедливость. Эти группы применяют различные тактики: насилие, поджоги, неподчинение законам. Это то, что является общим в действиях этих групп.

Есть еще одна общая черта таких групп, которая определяется философией их лидеров: они всегда против чего-либо, что должно быть разрушено путем насилия, но практически никогда эти люди не предъявляют позитивной программы созидания чего-либо. Их лидеры призывают выступать против эстеблишмента, против военных и полицейских организаций, необходимых для безопасности общества. Члены этих группировок выступают против частной собственности и против капитализма, который для них чаще всего олицетворяется банками и крупными корпорациями. Некоторые из них настаивают на необходимости общественной собственности на средства производства, что предлагал Маркс ещё сто двадцать лет назад.

Все эти черты говорят об их марксистском идеологическом базисе. Для человека, который знаком с марксистскими лозунгами и приложением идей Маркса в России и Китае, ясно, что люди, входящие в эти группировки - марксисты.

Мне представляется необходимым дать краткую историю марксизма в России и показать, как идеи марксизма распространяются в нашем обществе сейчас.

Как известно, Маркс и Энгельс выступили со своим “Манифестом Коммунистической партии” в 1848 г. За ним последовали публикации других работ, и наиболее важной из них стал “Капитал” К. Маркса.

Первая марксистская политическая партия появилась в Германии и называлась «Социал-демократическая партия рабочих». В восьмидесятых годах девятнадцатого века подобная партия появилась и в России.

На конгрессе этой партии в Лондоне в 1903 г. произошло размежевание среди членов партии по вопросу о тактике достижения целей деятельности, при этом эти цели поддерживались всеми. Большинство делегатов этого съезда поддержали революционную тактику: полное, насильственное разрушение существующего общества, а затем - построение соцалистического общества, что было предсказано Марксом. Те, кто остался в меньшинстве, предпочитали эволюционную тактику постепенного изменения общества на основе участия в работе его государственных институтов.

В то же время, многие высокопоставленные члены социал-демократической партии, которые были меньшевиками, участвовали в российских выборах и работали в государственных органах дореволюционной России.

Революция 1917 г. была вызвана экономическими трудностями, связанными с Первой мировой войной. Временное правительство было сформировано Государственной Думой, но очень быстро были организованы Советы рабочих и крестьянских депутатов, которые стали противодействовать работе Временного правительства. Через два месяца после свержения царя Керенский стал главой Временного правительства. Он был членом Государственной Думы и представлял партию социал-революционеров, которая считалась “крестьянской партией”. Советы же находились под контролем социал-демократов, которых в основном поддерживали рабочие. Ленин сосредоточил в своих руках власть в партии. Именно он организовал свержение Керенского через восемь месяцев после Февральской революции.

После Октябрьского переворота меньшевики присоединились к радикальным марксистам, большевикам, так как и у тех, и у других были общие цели. Хотя некоторые меньшевики, по-прежнему не согласные с тактикой большевиков, эмигрировали на Запад.

Тактика большевиков включала в себя массовые убийства тех, кто был в оппозиции, а также тех, кто мог бы принадлежать к несогласным. В результате социал-демократическая партия рабочих стала партией радикального марксизма, а меньшевики потеряли своё влияние полностью и в конце концов исчезли. Социал-демократическая партия рабочих была переименована в Коммунистическую партию, что позволило другим социал-демократическим партиям Европы отмежеваться от большевистской идеологии, хотя некоторые из них оставались марксистскими.

Коммунистическая идеология распространялась в таких странах, как Китай, Северный Вьетнам, Польша, Югославия и другие. Многие представители этих стран обучались в Советском Союзе и были заражены этой идеологией.

В США, особенно после признания Советского Союза и после Второй мировой войны, появились люди, вдохновлённые советской идеологией. Эта идеология стала проникать через преподавателей в университеты. Марксизм начал активно изучаться.

В шестидесятые годы двадцатого века в США возникли группы и организации, которые сосредоточились на критике определённых недостатков американского общества. Все они использовали тактику радикального марксизма. Вот названия некоторых из этих организаций: “Студенты за демократическое общество”, “Международная партия молодёжи”, “новые левые”, “маоисты”, “троцкисты”, “Национальная студенческая ассоциация”, “Чёрные пантеры”, сторонники Че Гевары. Троцкисты, маоисты, сторонники Че Гевары откровенно провозглашали, что они - радикальные марксисты. Хотя никто из их лидеров не утверждал, что они исповедуют философию марксизма, но их намерения, программы и действия были совершенно марксистскими. Их первой целью была дезорганизация работы государственных органов. При этом, масс-медиа трактовали их намерения как немарксистские.

В конце тридцатых годов коммунисты стали бывать в Белом доме и начали проникать в государственные организации. В сороковые годы советские коммунисты стали нашими союзниками в войне с Германией и Италией. Национал-социалистические партии, которые правили в этих странах, считали, что национальные интересы являются самыми важными. Они установили полный контроль над обществом. И до сих пор мы называем тех, кто поддерживает тоталитарный режим, “наци” или “фашисты”.

В Советском Союзе было создано тоталитарное общество, живущее под контролем одной партии. Но мы называем “ком-ми” социалистов-интернационалистов. Последние и есть радикальные марксисты, и их цель - установить прокоммунистические режимы во всём мире путем прямого военного насилия или тайного проникновения. Один из способов такого проникновения - пропаганда идей марксизма в виде простых лозунгов. При этом они пытаются подать теорию Маркса как научную, истинную, верно предсказывающую события. Но это утверждение легко опровергнуть при помощи фактов. Я попытаюсь это сделать.

Сначала о предсказаниях Маркса. Как экономист, предложивший новую экономическую теорию, Маркс сделал некоторые предположения о будущем. Верность его теории может быть определена путём сопоставления его предсказаний и реальных фактов.

Так, Маркс предсказывал, что индустриальные рабочие в капиталистическом обществе смогут получать зарплату, которой будет хватать только на обеспечение ежедневных нужд. Они не смогут быть собственниками чего-либо и будут постоянно жить в бедности. Число пролетариев будет неуклонно возрастать, а средний класс постепенно исчезнет. Останутся только два основных класса: пролетарии и богатая буржуазия. Борьба между этими двумя классами неизбежно приведёт к классовой борьбе, в результате которой будет установлена диктатура пролетариата, а затем будет построено новое, коммунистическое общество.

Факты же говорят о другом. Сейчас в промышленно развитых странах рабочие составляют средний класс и имеют возможность приобретать много вещей для комфорта, а также являются собственниками недвижимости. В средний класс, значительный по числу, входят также собственники мелкого бизнеса, работники сферы обслуживания, транспорта. А в Советском Союзе, где якобы построен социализм и средства производства и производимая продукция принадлежат народу, мы видим другое. Государство всё контролирует, определяет зарплату и доходы рабочих, регулирует деятельность профсоюзов. Крестьяне в Советском Союзе ничего не имеют, так как их собственность была экспроприирована большевиками. Теперь они превратились в настоящих пролетариев, которые ничем не владеют.

Другое предсказание Маркса заключается в том, что индустрия будет работать только на богатых, производя средства роскоши, так как бедным просто не на что будет покупать товары. Но сейчас мы видим другое: промышленные товары в США и других промышленно развитых странах практически доступны всем, и их производство составляет большой сектор экономики. Конкуренция среди производителей приводит к совершенствованию способов производства и улучшению качества продукции. И привлекательность товара для покупателя является стимулом для развития производства. То есть покупатель диктует условия на рынке.

В Советском Союзе, где нет конкуренции, люди должны покупать то, что предложит монополист, отрасль государственной промышленности.

Далее, можно оспорить другое предсказание Маркса. Он предполагал, что с процессом всё большей механизации труда, потребность в высококвалифицированном труде будет уменьшаться. Мы наблюдаем обратное: все больше и больше требуется высококвалифицированных работников.

Так же Маркс предполагал, что небольшие предприятия не смогут выдержать конкуренции с крупными компаниями. Поэтому богатства всё более и более будут концентрироваться в руках небольшого числа семей, остальное же население будет становиться пауперами. И революция, которая экспроприирует богатство у его собственника, нанесёт урон небольшому числу людей, а массы только выиграют от этого.

Что же говорят факты? Сейчас в высокоразвитых обществах богатство распределяется более широко, чем раньше. Число держателей акций предприятия часто больше, чем число всех его служащих. Работники имеют акции не только своего предприятия, но и других компаний и получают дополнительную прибыль от этого.

Банки предлагают проценты на вклады. Вложенные деньги используются банками для выдачи кредитов различным предприятиям. Таким образом, каждый вкладчик становится “капиталистом”. И представление Маркса о капиталистах, как небольшой группе эксплуататоров, становится смехотворным.

Так же поступают страховые и пенсионные компании, которые тоже вкладывают внесённые в их фонды деньги в различные предприятия. И их вкладчики тоже становятся “капиталистами”, так как вносят свою долю капитала в различные предприятия.

При этом в свободном обществе собственник определённого капитала имеет возможность свободного выбора его применения и сбережения. В то же время в Советском Союзе, марксистском обществе, люди обязаны покупать облигации государственного займа, при этом после Второй мировой войны государство отказалось выплачивать деньги по этим облигациям.

Маркс считал, что в результате конкуренции небольшие предприятия будут поглощены крупными компаниями, и постепенно все средства производства будут сконцентрированы в руках последних. Будут возникать промышленные монополии, что приведёт к усилению эксплуатации рабочего класса. Но этого не случилось в реальной истории. Каждый год в промышленных странах, в том числе и в США, возникают новые небольшие компании, которые часто успешно конкурируют с крупными предприятиями. Это происходило и во времена Маркса, только он не хотел этого замечать из-за своих предвзятых идей.

Существуют естественные монополии, деятельность которых отчасти регулируется государством. В частности, есть ограничения на установление цен на рынке. В то же время, в Советском Союзе существует тотальная, государственная монополия во всех сферах экономики, что не позволяет возникнуть естественной конкуренции в промышленности.

Маркс считал, что в начале революции должна быть установлена диктатура пролетариата. Действительно, большевики установили диктатуру, но только не пролетариата, а профессиональных революционеров, членов своей партии. И эта диктатура была установлена путем массовых убийств тех людей, которые были потенциально врагами власти.

Маркс предсказывал, что социалистическая революция будет результатом индустриализации. Его последователи считали, что этот процесс нужно ускорить, прежде всего, вдохновив рабочих идеей революции. В действительности же социалистический строй был установлен в преимущественно аграрных обществах России и Китая путём вооружённой борьбы. Новые политические структуры постарались ускорить процесс развития тяжёлой промышленности в целях усиления военной мощи своих стран. В результате оба государства испытывают острую нехватку товаров первой необходимости и продуктов питания. В прошлом многие тысячи людей просто умерли от голода, так как их принесли в жертву милитаризации.

В России после пятидесяти лет правления марксистов товары остаются низкокачественными и довольно дорогими. Аргументируя свою теорию, Маркс выбирает факты, которые подтверждают его исходные утверждения, но не доказывают их. При этом он настаивает на том, что его выводы “научно доказаны”.

Он предполагал, что затраты на оборудование одинаковы во всех отраслях, но это не соответствует действительности. И это утверждение позволяет ему не говорить о том, как влияют эти затраты на уровень заработной платы рабочих в различных отраслях.

Маркс утверждал, что вложение капитала в промышленные здания и в оборудование обычно также используется для эксплуатации рабочих. Он считал, что капитал используется в любом случае для эксплуатации рабочих, а не для развития цивилизации. При этом он должен был знать, что цивилизация отчасти создавалась благодаря вложению сбережений в создание и использование орудий труда.

Маркс полагал, что инвестиции делаются исключительно богатыми людьми, отдельными собственниками предприятий. Его последователи отрицают распространение богатства через развитие банковской системы и корпораций. Даже в его время существовали компании с большим числом мелких инвесторов, а в наше время это - миллионы людей, “капиталистов”, по терминологии Маркса.

Маркс разрабатывал понятие стоимости, которая якобы создается только непосредственно рабочими, другие же работники предприятия ничего не вкладывают в стоимость товара. Он трактовал стоимость как постоянное количество физических свойств - веса, размеров и т. д. Он не мог уловить связи между так понимаемой стоимостью и рыночной ценой. Его “научное” исследование демонстрировало непонимание того, что оценка товара на рынке зависит от того, как оценивают покупатели его качество и в какой степени этот товар нужен им. Если покупатели не покупают данный товар из-за низкого качества или высокой цены, то предприятие, не стремящееся удовлетворить нужды потребителя, разоряется. Развитие промышленности напрямую зависит от потребностей покупателей, а конкуренция является основным двигателем этого развития. Количество затраченного на производство товара рабочего времени не влияет на отношение потребителя к данному товару. Маркс не принимал закон спроса и предложения, который и создаёт на рынке колебания цен.

Маркс не принимал в расчёт, что производство должно быть организовано, должны быть созданы его способы и методы, сырьё и произведённые товары должны доставляться из одного места в другое. А значит, в производстве товаров участвуют инженеры, управленцы, бухгалтера, перевозчики и многие другие люди, а не только промышленные рабочие. Маркс считал, что рабочих эксплуатируют, не выплачивая им всей стоимости произведённого ими товара. Может быть, эта глупая идея была высказана только для того, чтобы оправдать борьбу рабочих с “эксплуататорами”.

Логическим завершением идеи “стоимости” было формирование классового сознания рабочих и, в конце концов, формирование идеи классовой борьбы как неизбежного результата развития промышленности. Марксов анализ истории войн отвергает какие-либо иные их причины, отличные от классового противостояния и экономических интересов. В политическом отношении Маркс считал необходимым вести классовую борьбу не только с эксплуататорами, но и с другими социальными группами. Так, религия стала предметом атак марксистов, которые считали, что религия - орудие порабощения рабочего класса. Вместо веры в Бога они провозгласили атеизм и служение на благо общества. Но почти пятьдесят лет атеистической пропаганды не вытравили религиозных верований в народе.

Практическое применение идей Маркса Лениным и Мао, на самом деле, привели к рабству огромные массы людей, и все социалистические иллюзии исчезли. Сейчас каждый последовательный марксист или проповедует насилие, или прибегает к нему. Радикальный марксизм основан на ненависти и агрессии, и поэтому не может быть принят в цивилизованном обществе. Преподавание марксизма в университетах должно сопровождаться его критикой, изучением ошибок этой теории. Промарксистские группы должны быть признаны потенциально опасными для американской демократии и общества.


К.Н. Неклютин


ПИСЬМА:


1. Письмо К.Н. Неклютина -Вице-президенту США г-ну Спиро Теодору Агню


20 мая 1970 г.

Вице-президенту США.

Сенат, Вашингтон, Д. С., 20510

Дорогой мистер вице-президент!

Я очень высоко ценю Вашу деятельность и Вашу открытость в обсуждении внутригосударственных проблем. Поэтому я посылаю Вам своё очень короткое эссе о марксизме.

Я изучал «Капитал» К. Маркса в течение двух лет, и это окончательно излечило меня от увлечения социализмом. Во время моего университетского обучения в России контакт с радикальными марксистами позволил мне изучить их фразеологию и методы. Затем, в течение 15 лет в России и здесь, в США с 1933 г., я наблюдал их деятельность и тактику.

Хотя мое эссе очень короткое, каждый параграф может быть развёрнут экономистами, но это за пределами моих возможностей.

Ещё хочу добавить, что я могу похвастаться «честью», которой меня удостоили марксисты: я был заключён в тюрьму в ноябре 1917г., через четыре недели после прихода большевиков к власти.

Искренне Ваш, К.Н. Неклютин.


2. Ответ Помощника Вице-президента США С.Блэйра - К.Н. Неклютину


Офис вице-президента США Вашингтон

29 мая 1970 г.

Дорогой мистер Неклютин!

Вице-президент поручил мне поблагодарить Вас за присланную информацию, которая может быть интересна ему. Ваши усилия и потраченное время оценены нами.

Искренне Ваш, Стэнли Блэйр, административный помощник вице-президента.


3. Письмо К.Н. Неклютина -Директору ФБР Эдгару Гуверу


8 июня 1970 г.

Директору Эдгару Гуверу Федеральное Бюро Расследований Вашингтон, Д. С.

Дорогой мистер Гувер!

Наверное, абсурдно посылать Вам эссе о марксизме - Вы как никто другой хорошо осведомлены о деятельности радикальных организаций. Но я озабочен тем, что предпринимаются попытки вовлечь других людей в обучение ошибочной и опасной теории марксизма, что может привести к деструкции государственных институтов США.

В сжатой форме я излагаю двенадцать пунктов критики положений теории Маркса, которая оказывает влияние на умы

молодого поколения. Эта критика должна быть проверена специалистами в области экономической теории. Если мои утверждения будут признаны корректными, то это может как-то приостановить распространение марксистских идей в университетах.

Сложность состоит в том, что кажется, что радикальные организации очень разнообразны по названиям, целям, методам. Но в основе их деятельности - идеи марксизма, суть которых - в уничтожении существующих институтов власти, как это было сделано в России.

Извините, что я беспокою Вас, кто уже и так обременён расследованиями деятельности радикалов. Любая помощь, которую Вы могли бы предложить, будет оценена мною.

С уважением, К.Н. Неклютин.


4. Ответ Директора ФБР Эдгара Гувера -К.Н. Неклютину


Департамент юстиции США Федеральное Бюро расследований Вашингтон, Д. С. 20535

16 июня 1970 г.

Дорогой мистер Неклютин,

Ваше письмо от 8 июня с приложением нами получено. Я ценю Ваш интерес к написанию материалов против марксизма и хотел бы Вам помочь. Но в соответствии с политикой моего ведомства, я не имею права комментировать материалы, написанные не в рамках нашей организации. Я уверен, что вы меня понимаете.

Искренне Ваш, Эдгар Гувер.


5. Письмо К.Н. Неклютина — сенатору Джеймсу Симингтону


20 мая 1970 г.

Джеймсу Симингтону 1533 Лонгворс бул.,

Вашингтон, Д. С. 20515

Дорогой мистер Симингтон!

Однажды мы виделись с Вами в квартире Земельса в Сент-Луисе. Он - беженец из Советского Союза, прибыл в США после Второй мировой войны. У нас с Вами был разговор о русской истории, и у меня создалось впечатление, что наши с Вами сведения о России не совпадают. Не знаю, вели ли Вы подобные разговоры с Земельсом, но ему было всего 14 лет во время Первой мировой войны, а образование он получил в советской школе, когда история уже была переписана.

Я закончил своё образование в 1913 г. в Петроградском политехническом институте. Несмотря на запреты я изучал в то время работы социалистов и в течение двух лет штудировал «Капитал» Маркса. Все эти книги были переведены на русский, и их можно было свободно купить. К. Маркс навсегда излечил меня от социализма марксистского толка. Именно этот социализм сейчас существует в России и Китае.

Во время учебы в Политехническом институте я жил в одной комнате с радикальным марксистом, и благодаря этому я был знаком со многими большевиками и даже с Луначарским, который в дальнейшем стал главой Наркомпросса и не колеблясь приказывал арестовывать тысячи профессоров и учителей. Я обнаружил, что большинство студентов-марксистов и в глаза не видели «Библии» марксизма. Эти контакты с большевиками позволили мне хорошо узнать их лозунги, их бесчестную тактику, их аморализм.

Ваш визит к русскому беженцу говорит о Вашем интересе к России. Поэтому я посылаю Вам свое короткое эссе о марксизме. Мои соображения насчёт марксизма основываются на впечатлениях, вынесенных из большевистской России и жизни здесь, в США с 1923 г., но особенно на моих наблюдениях за современными событиями. Я хотел бы, чтобы некоторые известные экономисты выразили своё мнение о моих взглядах.

Искренне Ваш, К.Н. Неклютин.

6. Ответ Сенатора Джеймса Симингтона -К.Н. Неклютину

Джеймс Симингтон

Конгресс Соединенных Штатов Америки Палата представителей Вашингтон, Д. С. 20515

26 мая 1970 г.

Дорогой мистер Неклютин!

Спасибо за интересное и содержательное письмо. Тема марксизма - одна из тем, что требует обстоятельного и точного анализа.

Благодарю Вас за проделанные усилия.

Искренне Ваш,

Джеймс Симингтон.


Сведение о состоянии семьи Н.Г.Неклютина на 1897 год. ЦГАСО, ф.146, on. 1, д.58, л.ПО.







Формулярный список о службе Гласного Самарской Городской думы К.Н.Неклютина.ЦГАСО, фЛ 70, оп.6, д.1038.





Родословная схема рода Неклютиных


Родословная схема рода Неклютиных (потомство Г.И.Неклютина по мужским и женским линиям) составлена 24 января 1974 года К.Н.Неклютиным, сведения после 1974 года приводятся по данным музея истории города Самары.


УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН


Авксентьев Н.Д., политический деятель, глава Временного Российского правительства (1918), доктор философии 115

Алабин Петр Владимирович, д.с.с., Самарский городской голова 29

Александр II, император всероссийский 16, 24, 29

Александра Феодоровна, императрица 83

Андреев, директор коммерч. училища 43

Анисимов, генерал 144

Анненков Б.В., атаман Сибирского казачьего войска, генерал-майор 149

Афанасьев, помощник министра 146, 155

Башкиров Н.Е., самарский купец, председатель Биржевого комитета, владелец мельницы 82, 86, 89

Блэйр С., помощник вице-президента США 189

Богословский Борис 53, 54

Болдырев В.Г., генерал-лейтенант 115

Борис Годунов, московский царь 15

Брянчанинов А.С., Самарский губернатор 30

Ван-дер-Флит А.П., профессор Петербургского политехнического института, специалист в корабельной теории и авиаконструкций 51

Ветчинкин Николай, студент коммерч. училища 31, 33, 39, 46, 49,51

Виноградов В.А., депутат Госдумы, товарищ министра путей сообщения Временного правительства, член Уфимской директории 115, 117, 119

Войцеховский С.Н., генерал-майор 153, 154, 160

Вологодский П.В., председатель Совета министров Правительства России (1918-1919) 124, 125, 138

Вольский В.К., член КОМУЧа 110, 111, 113, 114

Воробьевы, гос.крестьяне 15, 16 Вульфиц 130

Гаврилов А.А., инженер, председатель съезда промышленников 115, 121, 122, 123, 124

Галкин Н, полк. 114

Гинс Г.К., член Правительства адмирала А.В.Колчака 142, 167, 171

Головкин Иван 17

Гондатти Н.Л., Приамурский генерал-губернатор, начальник земельного отдела КВЖД 170

Горемыкин Иван Логинович, председатель Совета министров Российской Империи 27, 28, 29

Гувер Э, директор ФБР 178, 189, 190

Дитерихс М.К., генерал-лейтенант 147, 149

Дутов А.И., генерал, атаман Оренбургского казачьего войска 117, 118

Дьяковы 18

Егоров, инженер 113

Елачич С.А., издатель газеты «Волжский день» 155,156,157, 159

Ермолаев С.А. 59

Ершов А.К., директор Самарского отделения Государственного банка 59, 69, 112,113

Жанен М., французский генерал 129, 147, 160

Жермон, генерал 137

Зефиров Н.С., министр продовольствия Правительства адмирала А.В.Колчака 124, 127, 131, 135 Зимин 93, 94

Знаменский 131

Иван III, великий князь московский 15

Иван Грозный, московский царь 15

Каменев, бывш.офицер 126

Каменев 144

Каппель В.О., генерал-лейтенант 114,132,133, 145,146,148, 153, 160, 167

Карповы 18

Касаткин, генерал 120

Керенский А.Ф., председатель Временного правительства 83, 89, 92, 100, 109, 180, 181

Киселев Л. 119

Киселевы 105

Ковар, амер. свящ. 161, 165

Колчак А.В., адмирал, Верховный правитель России 121,122, 124, 125, 130, 133, 134, 138, 140, 146, 147, 150, 151, 154, 160, 162, 163

Краснов Г.А., государственный контролер 135

Кропоткин, князь, помещик, председатель съезда промышленников 115,121,122

Куйбышев В.В., большевик 93, 94, 97, 99, 104

Курлин Иван 19, 22

Ленин В.И., большевик 41, 88, 93, 181, 187

Либкнехт К. 49

Лилиенталь Отто, австрийский инженер, изобретатель 51

Луначарский А.В., большевик 48, 49, 191

Мао Ц., китайский коммунист 187

Маркс К. 41, 42, 46, 47, 49, 176, 177, 178, 179, 180, 182, 183,

184, 185, 186, 187, 188, 189, 191

Маслов, проф. 122

Машкевич 143, 144

Мельников 126

Миронов, инженер 157, 159, 161, 163

Михаил Александрович, великий князь 84

Михайлов И.А., министр финансов 121

Михайловский Н.К., публицист, идеолог народничества 41

Михрютин Данила 17

Михрютины 16

Моррис Р., посол США в Японии 130, 138

Найденов Н.А., московский 1-й гильдии купец, коммерции советник, директор Московской биржи 44

Наседкин, кассир Госбанка 114

Неклютин Александр Гаврилович 17, 20

Неклютин Андрей Николаевич, сын Н.Г.Неклютина 55

Неклютин В.К., сын К.Н.Неклютина 14, 123, 124

Неклютин Виктор Николаевич, сын Н.Г.Неклютина 21, 36, 38, 54, 56, 58, 60, 66, 79, 101, 119

Неклютин Владимир Николаевич, сын Н.Г.Неклютина 58,59, 60,64, 104, 105

Неклютин (Михрютин) Гаврила 16

Неклютин Иван Николаевич, сын Н.Г.Неклютина 23, 25, 58, 117, 130, 135

Неклютин Константин Николаевич, министр продовольствия и снабжения Правительства адмирала А.В.Колчака, сын Н.Г.Неклютина, инженер 47,53, 103,163, 172, 173,174, 175, 176, 177, 178, 188, 189, 190, 191, 192

Неклютин Матвей Николаевич 22, 25, 26, 32

Неклютин Николай Гаврилович, Самарский городской голова 17, 18, 22, 23, 24, 25, 193

Некпютина Анастасия Гавриловна, сестра Н.Г.Неклютина 17

Неклютина Анастасия Матвеевна, дочь Матвея Ник. Шихобалова 17, 18, 19,21

Неклютина Анна Гавриловна, сестра Н.Г.Неклютина 17

Неклютина Полина Петровна, урожденная Егорова, жена К.Н.Неклютина 72, 73, 74, 123, 174

Неклютины 56, 91

Некрасов, чиновник министерства продовольствия и снабжения 126,135

Нестеров 141

Николай II, император всероссийский 84

Новокрещеновы 18

Новокрещеновы Ольга и Антонина 72, 73

Осаковский, офицер 154

Пепеляев А.Н., ген.-майор 133, 134, 150, 151, 154, 164, 165

Пепеляев В.Н., председатель Совета министров Правительства России (1919-1920) 125, 160, 162

Петров Григорий, свящ. 48

Петров Н.И., министр земледелия Правительства адмирала А.В.Колчака 122, 123, 167

Плеханов Г.В., марксист 41

Поляков 56, 57

Поляков Николай 17

Прозоров, генерал 138, 139

Прудон П., идеолог анархизма 41

Распутин Г.Е. 84

Рихтер К.Б., член Правления КВЖД 169, 170

Самойлов 69, 124, 125

Сахаров К.В., генерал-лейтенант 147, 149, 150, 153, 160

Серебряков 153,155

Симингтон Дж., американский сенатор 191, 192

Спиро Теодор Агню, вице-президент США 188

Стерлядкин С.А., сызранский купец 159, 162

Стивенс Дж.Ф., американский инженер 147

Субботин А.А., почетный гражданин Самары 19, 22

Субботина Е.И. 19, 21

Сукин И.И., министр иностранных дел Правительства адмирала А.В.Колчака 137, 138 Суров, капитан 156, 157, 158, 159, 161, 163, 164,

Сурошников В.М., самарский купец 19, 68, 69, 70, 71

Тарадейко 97, 98

Тельберг Г.Г., управляющий делами Верховного правителя России, профессор 124

Топченко В. директор Самарского отделения Государственного банка 166

Трайнин И.П., большевик 100

Троцкий Л.Д., большевик 88, 115

Устинов, ген.консул России в США 137

Устругов Л.А., министр транспорта Правительства адмирала А.В.Колчака 144, 147, 148, 163, 167

Ухтомский, князь 162

Фейгин, главный промышленный инспектор Самары, инженер 62, 77, 78, 79, 80

Фон-Вакано А.Ф., владелец Жигулевского пивоваренного завода 55, 70

Фрайх Владимир, преподаватель русской литературы 40

Хованская А.С., княгиня 72

Че Гевара Э., марксист 182

Шихобалов Антон Николаевич, самарский купец, почетный гражданин Самары, сын Н.Шихобалова 18, 19, 22

Шихобалов Иван Матвеевич, сын Матвея Николаевича 19

Шихобалов Иван Николаевич, сын Н.Н.Шихобалова 18

Шихобалов Иван Николаевич, сын Н.Шихобалова 18

Шихобалов Матвей Николаевич, самарский купец, сын Н.Шихобалова 17, 18, 19, 21, 23, 24

Шихобалов Михей Николаевич, сын Н.Шихобалова 18

Шихобалов Николай Николаевич, сын Н.Шихобалова 18

Шихобалов Николай 18,19

Шихобалов Павел Иванович, самарский купец 71

Шихобаловы 17, 18, 19, 22

Шишкин 93

Энгельс Ф. 49, 180




СОДЕРЖАНИЕ

П.С. Кабытов. Обращение к читателям.............. 5

С.Н. Бабурин. Приветствие Ректора РГТЭУ ..........6

Т.А. Муравицкая. О К.Н. Неклютине и его архиве. 8

А.Ю. Чухонкин. От издателя........................ 10

К.Н. Неклютин. От Самары до Сиэттла .13

Предисловие..................................................... 14

Предки со стороны отца.................................... 14

Семья моей матери............................................ 18

Семейное дело отца........................................... 20

Служба отца в городской управе........................ 25

Моя жизнь, влияние матери, наши хозяйства. 31

Смерть отца...................................................... 37

Московское коммерческое училище.................. 38

Петербургский политехнический институт 45

Я вступаю в семейное дело................................ 56

Участие в делах города...................................... 61

Управление техническим отделом, магазином

и контрактами................................................... 63

I мировая война: экономические трудности ...............65

Наши проблемы, связанные с продажей земли 68

Моя женитьба.................................................... 72

Общее положение дел........................................ 74

Комитет по «брони».......................................... 77

Мое освобождение от службы в армии............. 80

Экономические трудности перед революцией 81

Период правления Керенского................................ 86

      Большевистский период...................................... 93

Захват Самары белочехами............................... 105

Жизнь в Омске................................................. 119

В колчаковском правительстве.......................... 122

Трудности в руководстве и поездки на фронт 127

Возвращение в Омск......................................... 146

Новониколаевск................................................ 149

Арест генерала Сахарова................................... 150

Трудности на пути на восток............................ 152

Отъезд нашей семьи из Иркутска...................... 161

Станция «Манчжурия»...................................... 164

Жизнь в Харбине.............................................. 165

Т.А. Муравицкая. Послесловие......................... 172

Приложение. Т.А. Муравицкая. Статья К.Н.

Неклютина «О марксизме»................................ 176

К.Н. Неклютин. О марксизме...................... 179


Письма:


1. Письмо К.Н.Неклютина - Вице- президенту США Спиро Теодору Агню.. 188

2.      Ответ Помощника Вице-президента.. 189

3.      Письмо К.Н.Неклютина -Директору ФБР Эдгару Гуверу................. 189

4.      Ответ Директора ФБР - К.Н.Неклютину 190

5.      Письмо К.Н.Неклютина - сенатору Джеймсу Симингтону.................. 191

6.  Ответ Д.Симингтона - К.Н.Неклютину 192


«Сведение» о семье Н.Г.Неклютина (1897) 193

Формулярный список К.Н.Неклютина.............. 195

Родословная схема рода Неклютиных............... 198

Указатель имен.................................................. 200


Музей истории города Самары выражает особую благодарность директору исследовательского центра им.Камми Г. Генри Head Archivist Mary Linn Wernet (Cammie G. Henry Research Center, Watson Memorial Library, the Northwestern State University of Louisiana, Natchitoches,

LA, U.S.A.),

фотографу архива Sonny Comer, а также Н.Ю.Неклютину, А.Ю.Королёву-Перелешину, Г.В. Бичурову и К.Е. Косых.

Неклютин Константин Николаевич

От Самары до Сиэттла Воспоминания


Научный консультант д.и.н. П.С.Кабытов. Перевод с английского д.ф.н. Т.А. Муравицкой. Редактор А.Ю.Чухонкин.

Подписано в печать с готового оригинал-макета 28.12.2010 г. Формат 84х108/зг Объем 6,5 п. л. Бумага офсетная. Печать офсетная.

Тираж 500 экз. Заказ № 3

Отпечатано в типографии ООО «Самарский дом печати».

443052, г. Самара, пр. Кирова, 24.

К.Н. Неклютин (1887-1978) - представитель известной самарской купеческой семьи. Его отец, купец 1-й гильдии (1897) Николай Гаврилович Неклютин, немало потрудившийся на благо Самары, был преемником П.В. Алабина на посту Самарского городского головы. Мать - Анастасия Матвеевна Шихобалова, дочь одного из самых состоятельных купцов Самары.

В 1906 г. Константин Николаевич с золотой медалью закончил Московское коммерческое училище, а в 1913 году с отличием окончил электромеханический факультет Санкт-Петербургского политехнического института.

Преуспевающий предприниматель, К.Н. Неклютин плодотворно участвовал в делах города. В 1913-1918 гг. - гласный Самарской городской думы. В 1917 году избирается председателем Самарского биржевого комитета. Фактически в возрасте 30 лет К.Н. Неклютин был признанным руководителем торгово-промышленного класса Самары.

В начале октября 1918 года, вместе с отходящими войсками КОМУЧа, он навсегда покидает родную Самару.

В 1919-1920 гг., занимая пост министра продовольствия и снабжения в Правительстве А.В. Колчака, К.Н. Неклютин становится непосредственным участником важнейших исторических событий. Он неоднократно встречается с Верховным Правителем адмиралом А.В. Колчаком, с председателями Совета министров П.В. Вологодским и В.Н. Пепеляевым, с военными руководителями, в т.ч. генералом В.О. Каппелем, ведёт переговоры с предпринимателями и иностранными дипломатами. После большевистского приказа об объявлении членов колчаковского правительства вне закона, в феврале 1920 г. К.Н. Неклютину вместе с семьей удалось выехать из России.

В 1923 году он эмигрировал в США, где прошёл путь от инженера завода «Boeing» до вице-президента компании «Universal Match Со». К.Н. Неклютин написал свои воспоминания в США в начале 70-х гг. XX века.

ISBN 978-5-91866-010-2

9 785918 660102


Оглавление

  • К ЧИТАТЕЛЯМ
  • ПРИВЕТСТВИЕ РЕКТОРА РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ТОРГОВО-ЭКОНОМИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
  • О К. Н. НЕКЛЮТИНЕ И ЕГО АРХИВЕ
  • ОТ ИЗДАТЕЛЯ
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • ПРЕДКИ СО СТОРОНЫ ОТЦА
  • СЕМЬЯ МОЕЙ МАТЕРИ
  • СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО ОТЦА
  • СЛУЖБА ОТЦА В ГОРОДСКОЙ УПРАВЕ
  • МОЯ ЖИЗНЬ, ВЛИЯНИЕ МАТЕРИ, НАШИ ХОЗЯЙСТВА
  • СМЕРТЬ ОТЦА
  • МОСКОВСКОЕ КОММЕРЧЕСКОЕ УЧИЛИЩЕ
  • ПЕТЕРБУРГСКИЙ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ
  • Я ВСТУПАЮ В СЕМЕЙНОЕ ДЕЛО
  • УЧАСТИЕ В ДЕЛАХ ГОРОДА
  • УПРАВЛЕНИЕ ТЕХНИЧЕСКИМ ОТДЕЛОМ МАГАЗИНОМ И КОНТРАКТАМИ
  • ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА: ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ
  • НАШИ ПРОБЛЕМЫ, СВЯЗАННЫЕ С ПРОДАЖЕЙ ЗЕМЛИ
  • МОЯ ЖЕНИТЬБА
  • ОБЩЕЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ
  • КОМИТЕТ ПО “БРОНИ”
  • МОЁ ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ СЛУЖБЫ В АРМИИ
  • ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ ПЕРЕД РЕВОЛЮЦИЕЙ
  • ПЕРИОД ПРАВЛЕНИЯ КЕРЕНСКОГО
  • БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПЕРИОД
  • ЗАХВАТ САМАРЫ БЕЛОЧЕХАМИ
  • ЖИЗНЬ В ОМСКЕ
  • В КОЛЧАКОВСКОМ ПРАВИТЕЛЬСТВЕ
  • ТРУДНОСТИ В РУКОВОДСТВЕ и ПОЕЗДКИ НА ФРОНТ
  • ВОЗВРАЩЕНИЕ В ОМСК
  • НОВОНИКОЛАЕВСК
  • АРЕСТ ГЕНЕРАЛА САХАРОВА
  • ТРУДНОСТИ НА ПУТИ НА ВОСТОК
  • ОТЪЕЗД НАШЕЙ СЕМЬИ ИЗ ИРКУТСКА
  • СТАНЦИЯ «МАНЧЖУРИЯ»
  • ЖИЗНЬ В ХАРБИНЕ
  • ПОСЛЕСЛОВИЕ
  • ПРИЛОЖЕНИЕ
  •   Т.А. Муравицкая Статья К.Н.Неклютина «О марксизме»
  •   К.Н. Неклютин О МАРКСИЗМЕ
  •   К.Н. Неклютин
  •   1. Письмо К.Н. Неклютина -Вице-президенту США г-ну Спиро Теодору Агню
  •   2. Ответ Помощника Вице-президента США С.Блэйра - К.Н. Неклютину
  •   3. Письмо К.Н. Неклютина -Директору ФБР Эдгару Гуверу
  •   4. Ответ Директора ФБР Эдгара Гувера -К.Н. Неклютину
  •   5. Письмо К.Н. Неклютина — сенатору Джеймсу Симингтону
  •   Сведение о состоянии семьи Н.Г.Неклютина на 1897 год. ЦГАСО, ф.146, on. 1, д.58, л.ПО.
  •   Формулярный список о службе Гласного Самарской Городской думы К.Н.Неклютина.ЦГАСО, фЛ 70, оп.6, д.1038.
  •   Родословная схема рода Неклютиных
  • УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
  • СОДЕРЖАНИЕ
  • X