Иосиф Борисович Линдер - Спецслужбы мира за 500 лет

Спецслужбы мира за 500 лет   (скачать) - Иосиф Борисович Линдер - Сергей Александрович Чуркин

Иосиф Линдер, Сергей Чуркин
Спецслужбы мира за 500 лет

© Линдер И. Б., Чуркин С. А., 2013

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик» издание, 2016


Секретная глобализация

Специальные и секретные службы существовали практически во все времена. Ни один из властителей не мог обойтись без сильных и изощренных в своих тайных искусствах специалистов, которые, оставаясь невидимыми для подавляющего большинства, вершили свои дела, воплощая высшую политическую и религиозную волю.

Цивилизация развивалась, и вместе с ней развивались эти очень важные и эффективные институты любого государственного или общественного образования. Горе было тому малому или великому правителю, который, пусть на короткое время, забывал о них или пренебрегал искусством негласных вершителей судеб, ибо историю человечества, как шлейф мантии монарха, всегда сопровождало огромное количество заговоров, переворотов и революций.

Многие великие события в истории нашей цивилизации странным образом совпадают. Для специалистов все эти внешне случайные совпадения выстраиваются в определенную логическую композицию, объясняя суть происходящего и открывая тайны, порой лежащие на поверхности.

Эпоха Реформации совпадает с эпохой Великих географических открытий. Случайно ли? Представления человека об окружающем его мире раздвигаются и становятся все более глубокими. Происходит расширение геополитических взглядов, а вместе с ними и интересов властителей. Переоценка многих философских, социальных и религиозных ценностей и значительное усиление масштабности мышления способствовали развитию новых секретных и специальных институтов государства, равно как и появлению большого числа новых временных секретных структур в окружении каждого властителя. Понятие планетарного мышления возникает в сознании не только наиболее образованной части нашей планеты, но среди носителей власти. Одними из первых опасность массового распространения передовых идей осознали представители ведущих религиозных конфессий, долгое время сопротивлявшиеся, но мгновенно и очень эффективно воспользовавшиеся ими в ситуации, когда «джинн» оказался выпущенным из бутылки. Умение своевременно и грамотно манипулировать людскими массами в нужном для глобальной или локальной политики направлении всегда было и остается важнейшим политическим искусством. Геополитические претензии наиболее развитых мировых держав того времени, таких как Англия, Франция, Испания, свободные города и союзы Германии, Португалия, Персия, Турция, Япония и др., непомерно возросли. Властители, опираясь на армию и спецслужбы, устремились завоевывать, осваивать, грабить наиболее презентабельные и досягаемые, хотя и отдаленные, территории.

Не миновала чаша сия и Россию. Ее огромные просторы и несметные богатства издревле привлекали многих завоевателей и ловцов политического счастья. Государство, в исторически короткие сроки освоившее и присоединившее огромные территории, не могло оставаться в стороне от непрекращающихся секретных игр мировых властных структур. Особенности развития российского государства также откладывали свой отпечаток на эти глобальные процессы.

В новой книге специалистов и исследователей в области секретных служб И. Б. Линдера и С. А. Чуркина отражены интересные факты и процессы, происходившие за кулисами общеизвестной политической истории. Возрождались и рушились престолы, менялись правители и правящие династии, но секретная работа в политической, военной, религиозной сферах велась и будет вестись столько, сколько будет существовать наша планета. На страницах книги откроются новые исторические факты и забытые либо не известные ранее имена тайных героев своего времени. Оригинальные трактовки событий позволят не только проникнуть в секреты истории, но и лучше понять масштабные процессы, потрясающие наш динамичный и глобалистически неустойчивый мир.

Авторы, прекрасно знакомые широкой читательской аудитории по целой серии книг, вновь нашли то, что не оставит безразличным вдумчивого читателя.

Генерал-майор государственной безопасности Дроздов Юрий Иванович, начальник Управления «С» (нелегальная разведка) ПГУ КГБ СССР в 1979–1991 гг.


Введение в тему

Ужасный сон отяготел над нами,
Ужасный, безобразный сон:
В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,
Воскресшими для новых похорон.
Ф. И. Тютчев, август 1863 г.

Мы живем в странном, совершенно непредсказуемом мире, который сами создаем и сами же разрушаем – собственными мифами, шаблонами и привычками. Мир меняет наши представления об окружающем, и мы тут же стараемся изменить этот переменчивый мир своими новыми познаниями, представлениями, концепциями и, разумеется, новыми мифами. Иногда человечеству удаются эти эксперименты, иногда – нет, но в целом история повторяема. Проходит очередной временной отрезок, и старые идеи, но уже в иной интерпретации, снова овладевают людскими умами и снова доминируют в массовом сознании человечества или же будоражат какую-то его часть.

Еще до нашей эры, независимо друг от друга, гениальный греческий государственный деятель и военачальник Полибий во «Всеобщей истории» и не менее гениальный китайский историк Сыма Цянь в «Исторических записках» рассматривали развитие общества как цикличное движение. Вначале нашей эры идею больших исторических циклов выдвинул выдающийся среднеазиатский ученый-энциклопедист Мухаммед ибн Ахмед аль Бируни, а через два века эту теорию развил и дополнил прекрасный арабский историк Ибн Халдун. В эпоху Возрождения идею циклов в истории человечества высказал итальянский философ и историк Джамбаттиста Вико. А во второй половине XIX в. К. Маркс и Ф. Энгельс обосновали теорию периодической смены общественно-экономических формаций как основы исторического прогресса…

Что касается России, то идею о культурно-исторических типах цивилизаций в 1869 г. выдвинул многими забытый сегодня социолог и публицист Н. Я. Данилевский. В первой половине XX в. русским экономистом Н. Д. Кондратьевым были открыты периодические циклы мировой экономики продолжительностью в 40–60 лет. Среди исследователей исторических циклов нельзя не отметить таких известных людей, как Л. Н. Гумилев и современный историк И. М. Дьяконов.

Согласно теории «больших многомерных пространств» Дьяконова выделяются следующие геополитические циклы:

краткосрочные 40-летние,

среднесрочные 100-летние,

долгосрочные 500-летние циклы кардинальной смены мировой геополитики и мировых коммуникаций.

Краткосрочные циклы характеризуются двумя фазами: во время первой намечаются главные векторы трансформации мирового порядка, во время второй происходит окончательное закрепление нового геополитического положения государства.

Среднесрочные циклы совпадают с циклами мировой гегемонии, основанными на модели Кондратьева – Валлерстайна, показывающей, что взлет и падение мировых геополитических гегемоний соотносится с переструктуризацией мирового хозяйства, описанного в экономических циклах Кондратьева.

Долгосрочные циклы приводят, как уже говорилось выше, к кардинальной смене мировой геополитической архитектуры по ключевым направлениям Восток – Запад – Восток и соответствующей трансформации мировых (трансконтинентальных) коммуникаций и полюсов экономического и технологического развития.

Очередной 500-летний геополитический цикл начался в конце XV – начале XVI в. В эпоху Высокого, а затем Позднего Возрождения в Европе проходила наиболее известная нам цивилизационная революция – Реформация. Она инициировала длительный и кровавый процесс трансформации западно-христианского сообщества, расколовшегося на католиков и протестантов. Папский престол потерял былое влияние, и теократическая модель с боем уступила место светской концепции государственного суверенитета. В этот же период зарождаются глубинные процессы распада Священной Римской империи, которые приведут к глобальной перекройке европейских границ. Открытие Индии и Америки даст мощнейший старт эпохе Великих географический открытий, в результате которых главные торговые пути все активнее будут перемещаться в Мировой океан. В далеком от Европы Китае в конце XVI в. наблюдаются первые признаки заката династии Мин. На Ближнем и Среднем Востоке апологеты двух направлений в исламе – суннитского и шиитского – сошлись друг с другом в такой же бескомпромиссной схватке, как и христиане. В Азии окончательно распадается Золотая Орда, и параллельно в Московской Руси укрепляются основы мощного единого государства и самодержавного правления.

Постепенно, преодолевая колоссальное сопротивление сложившихся стереотипов, философия и культура начинают вытеснять средневековое мракобесие. Наука и техника вначале осторожно, а затем все больше и больше стали входить в повседневную жизнь общества, вторгаясь в сферу производственных отношений. Заработав определенный капитал, торговцы и крупные ремесленники все настойчивее требовали для себя равных прав со служилым дворянством и даже с аристократией. Верхушечные заговоры со временем преобразуются в политические партии. Начавшееся бурное классовое разделение в итоге приведет к череде социальных революций. А научно-техническая революция и борьба за права человека, под доминантой которых прошла вторая половина ХХ в., – это всего лишь финиш очередного 500-летнего исторического этапа и промежуточный (очередной) финиш земной цивилизации.

Современное человечество – это синтезированный продукт того, что досталось нам от предшествующих поколений, того, что существует вместе с нами, и того, что порождаем мы сами. История цивилизации есть бесконечная цепь ошибок и заблуждений, запоздалых и тщетных попыток их исправления, новых ошибок и новых заблуждений, новых шаблонов, мифов и предрассудков. По сути, людское племя, рожденное «в исторических недрах земной цивилизации», несет в себе все то, что уже существовало до момента его рождения в той или иной генерации.

Каждый раз, наступив на очередные исторические «грабли», мы списываем все на объективные или не очень объективные обстоятельства, на сложность ситуации, на нехватку чего угодно – но только не в наши собственные ошибки. Мы умнеем и глупеем одновременно, получая технологические и техногенные «шпаргалки» и теряя способность к практическому использованию и универсализации классических дидактических основ. Любой саморегулирующийся процесс, единожды запущенный кем-то, живет и развивается по своим законам, изменить которые мало кому по силам. Парадокс дзен-буддизма – «Может ли глаз увидеть самого себя?» – не позволяет своевременно заглянуть в будущее и увидеть то, что чаще всего просто не хочется видеть. А потом – в который уже раз! – бывает слишком поздно…

Совсем недавно по меркам глобальной истории – в 1804 г. – население Земли, с учетом статистической погрешности, исчислялось всего одним миллиардом человек, а в октябре 2011 г. оно перевалило за семь миллиардов. Генофонд планеты множится с чудовищной скоростью, и практически с такой же скоростью множится вариативность мнений, намерений, теорий, планов, поступков. История развивается по своим собственным законам, но логика далеко не всегда сопровождает этот процесс в устойчивом, постоянном режиме.

Меняется окружающий нас мир, и мы меняемся вместе с ним. А кто-то, наоборот, старается изменить, приспособить окружающее пространство под себя. Наши знания о мире постоянно дополняются новыми сведениями в различных областях науки. Соответственно изменяются наши представления о социально-политическом устройстве общества, возникают и ломаются социальные стереотипы. Одна общественная формация сменяет другую, старый строй уступает место новой эпохе – более совершенной, а возможно, просто более агрессивной.

Различные социальные доктрины издревле овладевали умами наиболее продвинутой части человечества, воплощаясь – порой в запланированных, но чаще в видоизмененных формах – в текущую реальность. Любая социальная реформа – это многосложный и очень болезненный процесс изменения системы человеческих координат в сложившемся социуме, процесс, включающий в себя переоценку ценностей, существовавших ранее. Многим это давало (и дает) возможность совершенно невообразимой ранее самореализации, но других нововведения разоряли, а то и лишали свободы и жизни самыми кровавыми, изощренными способами. Особенно в тех случаях, когда смена власти осуществлялась силовыми методами, в форме покушений, переворотов или революций.

Теория управления подразумевает, что политики, и в первую очередь государственные деятели, должны обладать умением адекватно реагировать на изменения, происходящие в мире, но… Но… НО… К сожалению, человечество, включая руководителей государств, далеко не всегда учитывает богатый опыт предшествующих поколений: упрямство, косность мышления, невежество, нежелание учиться и завышенное самомнение постоянно вынуждают нас повторять уже совершенные кем-то ошибки.

Большинство стран мира, в том числе и Россия, в той или иной форме имеют в своей истории множество успешных примеров, но еще больше неудачных попыток силовой смены власти. И это притом, что дожившие до наших дней базовые принципы обеспечения безопасности[1] были заложены в Шумере, Египте, Индии и Китае много тысяч лет назад! А негласные методы получения информации, как бы они ни назывались: тайный сыск, разведка, контрразведка, шпионаж и пр., существуют с тех пор, как появились первые зачатки государственности.

Так, фараоны Древнего Египта для защиты от внешних и внутренних врагов использовали не только армию, но и разведывательную службу, которая позволяла выявлять заговоры и пресекать бунты, прогнозировать нападение внешнего врага. Например, в хрониках времен фараона Аменхотепа IV упоминается придворный чиновник, в обязанности которого входила организация негласных расследований. К египетским специальным службам тех лет можно отнести полицию, пограничную стражу и царских посланцев (махаров), выполнявших разведывательные функции.

Одним из замечательных памятников древнеиндийской литературы является «Артхашастра»[2] – фундаментальное теоретическое пособие по управлению государством. Некоторые европейские ученые называли Каутилью, предполагаемого автора, индийским Макиавелли, поскольку его «Науку о пользе» отличает прагматичность: методы государственного управления рассматриваются в ней вне зависимости от морально-этических норм. Автор сформулировал многие принципы деятельности секретной службы, призванной оказывать помощь царю и его советникам при управлении государством. Из трех составляющих великой оперативной триады (выявление, предупреждение, пресечение) Каутилья делал упор на первых двух. Такая трактовка лишний раз подчеркивает его опытность в вопросах оперативного и военного обеспечения безопасности.

Считается аксиомой, что предупредительные меры при обеспечении безопасности на практике гораздо более эффективны вынужденных, ибо они позволяют выявить и устранить угрозу на этапе, когда это требует гораздо меньших затрат и усилий. Если подпустить противника на «ближние рубежи», дать ему возможность подготовить и начать реализовывать свои замыслы, то на этапе пресечения потребуется уже несоизмеримо больше сил и средств, а вероятность непредсказуемых последствий резко возрастет. Великие мастера восточных боевых (воинских) искусств давным-давно выразили эту мысль в предельно лаконичной фразе: «Предотвращенная схватка – выигранная схватка!»

Аналогичная мысль высказана в древнекитайском трактате «Гуй Гу-цзы»:[3] «Мудрый знает, когда назревает опасность, и готовится противостоять ей». Поскольку противостоять опасности (угрозам) в одиночку правитель не в состоянии, он должен подобрать себе сторонников (помощников), которые будут обеспечивать безопасность его самого и его государства. И чем больше этих сторонников, тем выше устойчивость государственной системы.

В трудах древних китайских стратегов особое значение отводилось взаимоотношениям между правителем и его подданными, в которых правитель находит свою поддержку (опору). Следует учитывать, что понятие царской или государственной безопасности великими стратегами прошлого трактовалось более широко, чем просто наличие телохранителей или секретной службы. Более того, благополучие правителя напрямую увязывалось с общим состоянием дел в государстве, им управляемом. А получение информации о деятельности, возможностях и даже намерениях существующих или потенциальных политических противников было первейшей задачей любой уважающей себя секретной службы. Ибо только на основе полученных, перепроверенных и тщательно проанализированных сведений можно адекватно строить работу по защите руководителя государства, в том числе по выявлению и предупреждению покушений, заговоров или революций.

Мир изначально разделен на две альтернативы: инь и ян, добро и зло, черное и белое, тепло и холод, тьма и свет, верх и низ… Два начала переплетаются и борются друг с другом – это естественное положение в нашем полярном мире. Знаменитая «Книга перемен» («И-цзин») гласит: «Когда мир познал прекрасное – появилось безобразное». Ни одна категория не существует без своей противоположности.

Если есть тот, кто хочет захватить власть, неизменно появится тот, кто постарается эту власть защитить, удержать, сохранить. Для выполнения этих противоположных задач противостоящие стороны не остановятся ни перед какими идеологическими, гуманитарными, социальными и иными принципами, выработанными лучшими умами мировой цивилизации. Вокруг любого правителя, по определению являющегося «яблоком раздора», всегда происходит незримая, но от этого не менее ожесточенная борьба двух начал. И лишь иногда эта борьба переходит в видимую, принимая форму открытого противостояния.

В отличие от заговорщиков, сотрудники органов безопасности в подавляющем числе случаев лишь предполагают, откуда можно ждать нападения, и лишь примерно определяют круг лиц, которые могут его готовить. Один из ведущих постулатов искусства разведки гласит: «Чтобы искать информацию, необходимо обладать информацией». Лицо, планирующее покушение или переворот, знает – где, когда, кого, по какой причине и каким способом. По сути, идет борьба человека-невидимки с тем, кто открыт взору. Позиции сторон не равны, и у нападающего всегда есть фора. Чтобы уравнять шансы, уважающая себя секретная служба должна компенсировать позиционные недостатки. Чем? Количеством и качеством подготовки, умением грамотно выстроить рубежи обороны, перекрыть рискоопасные направления, созданием тотальной «паутины», сигнализирующей о малейших движениях возможного противника, постоянным поиском новых методов работы спецслужб.

Однако далеко не все понимают непреложность одной из старых аксиом разведки: «Пойди туда – не знаю куда, найди того – не знаю кого». Одни с фатальной обреченностью говорят, что если кто-то захочет причинить вред, то обязательно добьется своего, и напрягаться бессмысленно; другие доказывают, что их собственные сильные качества позволят в последний момент исправить ситуацию; третьи молчат, предоставляя противнику толковать это многозначительное молчание. И лишь немногие способны неброско и некичливо нести свою службу, не останавливаясь на достигнутом и не прикрываясь вчерашними успехами. Известно ведь, что критическое отношение к своим собственным знаниям и навыкам заставляет человека заниматься самосовершенствованием и является одним из главных показателей профессионализма.

В оперативной работе победы чередуются с поражениями, в ней нельзя стать абсолютным победителем, но в бесконечной череде событий определенные комбинации можно повернуть так, чтобы добиться победы. Основа работы спецслужб – обыграть противника на каждом возможном участке и уменьшить потери от выигрыша противника. Игра эта бесконечна, и прервать ее можно, только выйдя из системы противостояния.

Мы привыкли, что нападающая сторона готовится: проводит анализ, ищет слабые места в обороне, просчитывает явные и предполагаемые шаги охраны, планирует действия. Это не вызывает сомнений: «они» должны так делать, им положено… Получается, что противостояние глубоко и фундаментально. Участвуют в нем «свободные художники», каждый раз создающие «шедевры» кровавой или бескровной атаки, и «ремесленники», которых сдерживают цеховые рамки, многообразие комплексов личного превосходства или неполноценности. Страшноватое сравнение и совершенно несопоставимые позиции? Конечно! Но часто ли мы признаемся самим себе в правде? Далеко не всегда.

Все должно начинаться с осознания исходных позиций противостояния и активного стремления сместить вектор превосходства в свою сторону. Это происходит ежедневно, ежечасно, ежеминутно – до тех пор, пока человек остается в строю. Ведь его «крутизна» должна выражаться не в превознесении собственных достоинств, пусть даже превосходящих рекорды Книги Гиннесса, а в том, чтобы, пройдя свою часть Пути, живым и здоровым завершить профессиональную деятельность, имея в активе больше побед, чем поражений, причем поражения должны быть не фатального характера. Вот тогда в окружении внуков и учеников можно в меру собственных амбиций и погордиться собой и своими коллегами. Пока же человек остается в строю, он обязан совершенствоваться и добиваться превосходства над противником.

Непреложной аксиомой является и то, что любое государство только тогда в полной мере может называться государством, когда оно в состоянии обеспечить безопасность своих базовых принципов и безопасность свои граждан всеми доступными ему методами и средствами. Во всех ведущих мировых державах имеются многочисленные примеры того, как руководители государства, пренебрегавшие вопросами безопасности, теряли власть, а вместе с ней и жизнь. Заговоры, покушения, перевороты, вооруженные восстания и революции являются неотъемлемой частью мировой и отечественной истории.

Угрозы безопасности государству и его руководителю (вождю, монарху, президенту) условно можно разделить на внешнюю и внутреннюю. Внешняя угроза – это намерения правителей других государств устранить правителя той или иной страны или навязать ему свою волю. Для реализации подобного замысла существуют два наиболее применимых способа: прямая военная агрессия и посылка наемных убийц. В этом ряду следует рассматривать также намерения иностранных организаций или отдельных граждан, недовольных политикой правителя страны, подданными которой они не являются. Особенно опасны в этом плане акты, предпринимаемые сотрудниками государственных специальных служб, действующих не по воле руководителя своей страны, а по политическому или экономическому заказу какой-либо группировки, оппонирующей одному или нескольким лидерам.

Источником внутренних угроз для любого руководителя являются группировки или отдельные лица, претендующие на его место. В их числе могут быть как политические противники, так и лица из близкого окружения, в том числе родственники. Также возможно совпадение интересов внешних и внутренних оппонентов, которые могут объединиться против правителя. Напомним, что именно опасность покушений издревле являлась одним из побудительных мотивов репрессивной политики правителей по отношению к ближайшему окружению.

Никогда нельзя исключить, что вооруженное выступление, имеющее признаки внутреннего противоборства, инспирировано иной страной, преследующей собственные внешнеполитические цели. В этом плане главе государства следует проявлять крайнюю осторожность. Его секретные службы должны постоянно «держать руку на пульсе», чтобы выявить угрозу иностранного вмешательства на ранней стадии. Это позволяет возвести систему противодействия внешней угрозе с минимальными экономическими затратами и «бить врага его же оружием», лучше всего – «малой кровью и на чужой территории».

Еще Аристотель отмечал, что целью государственных переворотов обычно является низвержение существующей конституции либо ее частичное изменение в сторону усиления или ослабления демократического строя. В Средние века анализом государственных переворотов занимался философски изысканный Никколо Макиавелли. Перевороты он рассматривал как особую технологию перераспределения власти, о которой следует знать каждому правителю. В Новой истории термин «государственный переворот» (от франц. Coup d’Etat) впервые ввел в своем труде «Политические соображения о государственном перевороте» (1639) Габриэль Ноде, библиотекарь кардинала Ришелье. В XIX–XX вв. стратегия и тактика революции (государственного переворота) анализировалась в трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, Л. Д. Троцкого. В 1931 г. значительный вклад в изучение тактики государственного переворота внес Курцио Малапарте.

Одна из целей нашей книги – показать роль тайной войны в политических событиях прошлого, многие из которых могут стать основой сюжета приключенческих романов или фильмов «про шпионов». Мы попытаемся рассмотреть и проанализировать деятельность секретных служб и противостоящих им сил в наиболее острые, переломные моменты истории, на примере удачных и неудачных попыток смены государственной власти силовыми методами в XVI–XX вв. Конечно, основной упор будет сделан на истории нашей страны, но также мы не обойдем вниманием и ключевые события других стран, оказавшие влияние на развитие цивилизации.

Мы полагаем, что и вооруженные силы, и специальные службы государства входят в единую систему безопасности, призванную выявить, предупредить и в конечном счете пресечь любые попытки захвата власти. Поэтому, помимо истории специальных служб, в книге будут рассмотрены вопросы совершенствования вооруженных сил Российского государства, а также развития особых видов стрелкового оружия и артиллерии (ни для кого не секрет, что спецслужбы любого государства снабжаются самым передовым и самым эффективным оружием на текущий момент).

Заранее предупреждаем, что мы сознательно не беремся оценивать исторические процессы либо описываемые операции в общепринятых категориях «хорошие» и «плохие». Каждый читатель вправе дать свою собственную социально-политическую оценку тому или иному событию, отраженному в данной книге. Кроме того, мы глубоко убеждены, что единой читательской оценки даже весьма отдаленных событий нет быть не может. Все зависит от точки зрения человека, от его политических и исторических пристрастий и, конечно, от доминирующей в обществе Ее Величества Конъюнктуры. Мы видим свою задачу в том, чтобы показать различные варианты действия или бездействия государственной власти и ее секретных служб, а также сил, противостоящих власти: заговорщиков, революционеров, контрреволюционеров и т. п.

Секретная служба, специальная служба… какие интригующие названия! Казалось бы, в современном информативном мире эти постоянно употребляемые термины всем известны. Не надо, однако, торопиться… Хотя история тайной войны всегда привлекала внимание историков и писателей, она и сегодня полна загадок и «белых пятен». Попытки некоторых авторов называть своих «благородными разведчиками», а чужих «презренными шпионами» не вносят ясности в суть дела. Поэтому мы хотели бы сразу договориться о терминологии. Слишком часто недопонимание между людьми возникает потому, что они считают, что говорят об одном и том же, но при этом каждый из них держит в уме свое определение того или иного термина или понятия. Не будем перегружать читателя, но некоторые термины все же считаем нужным пояснить, поскольку от их однозначного толкования зависит наше повествование. Итак…

Под термином специальная служба, как правило, понимают государственную структуру, которая в силу профессиональной специфики действует специальными негласными методами. К спецслужбам относят политическую и военную разведку, контрразведку, политическую полицию (внутреннюю разведку), службу охраны, пограничную стражу и тому подобные институты. Специальные подразделения обычно являются частью спецслужбы, полиции или другого государственного органа. В настоящее время аналоги спецслужб имеются и в большинстве крупных корпораций.

Секретная служба – это несколько иной термин, в первую очередь подразумевающий тайную деятельность. Секретную службу могут исполнять как сотрудники спецслужб и спецподразделений, так и отдельные лица либо группа лиц, которые официально в кадрах спецслужб не значатся. И за этими людьми стоят такие дела… Иногда их имена становятся известны, и тогда о них пишут книги, снимают фильмы. Но чаще всего они никак не обозначены в архивах, и их тайная «государева служба» известна лишь узкому кругу посвященных. Бывает и так, что прикрытием секретной службы, скажем личного порученца первого лица государства, является работа в официальной спецслужбе. В широком смысле к секретной службе относится деятельность человека (сотрудника, наемника или дилетанта), выполняющего конфиденциальное поручение власть предержащего лица.

Под тайной войной подразумевают не только шпионаж и контршпионаж, но и различные виды подрывных действий, включая организацию покушений и государственных переворотов. А секретные службы – это только один из инструментов скрытого от посторонних глаз международного противоборства.

Государственный переворот – это насильственный захват верховной власти организованной группой лиц, предпринятый для передачи власти новому правителю либо с целью изменения формы и порядка управления государством (изменение государственного строя). Основными разновидностями государственного переворота являются дворцовый и военный перевороты, революция и контрреволюция.

Дворцовый переворот – это насильственная смена монарха (главы государства, правительства) в результате заговора придворной (в том числе политической) партии, осуществленная без непосредственного участия широких общественно-политических сил.

Под заговором мы понимаем тайное соглашение нескольких лиц о совместных действиях против власти для достижения собственных политических и экономических целей.

Военный переворот – это насильственная смена главы государства (правительства), совершенная при решающем участии вооруженных сил. После военного переворота к власти, как правило, приходит военное правительство. Наиболее распространенным для обозначения такого правительства является термин «хунта» (от исп. junta – коллегия, объединение). Пронунсиаменто (от исп. pronunciamiento) – название военного переворота в испаноговорящих странах.

Революция (от лат. revolutio – переворот) – это насильственная смена власти, приводящая к радикальному изменению государственного строя (переход власти от одного господствующего класса к другому). Принципиальное отличие революции от дворцового и военного переворотов состоит в том, что революции совершаются в результате протестных действий (и в интересах) оппозиционных сил, составляющих (представляющих) существенную часть населения страны.

Контрреволюция – прямая противоположность революции. Представляет собой реакцию свергаемого или свергнутого класса на социальную революцию, направленную на подавление революционных выступлений или реставрацию предыдущего общественного и государственного строя. Революции и контрреволюции чаще всего происходят в форме вооруженного восстания.

Вооруженное восстание – открытое вооруженное выступление каких-либо политических партий, социальных групп или классов против существующей власти.

Мятежом обычно именуется неудачное (если оценивать конечный результат) вооруженное выступление.

Для (неудавшихся) переворотов, дискредитированных в общественном мнении, обычно применяется термин путч (от нем. Putsch – переворот). Вошел в употребление в середине 1920-х гг. в Веймарской республике.

Считаем нужным отметить идеологический момент, связанный с оценкой любого вооруженного выступления. Удачное выступление объявляется революцией; его организаторы, взявшие власть, проводят комплексные пропагандистские мероприятия, призванные поднять их реноме в глазах иностранных государств и широких слоев населения. Подавленное выступление называется бунтом или мятежом; пропагандистские мероприятия в этом случае проводят люди, сохранившие власть. В любой стране и в любое время народ, от имени которого выступают и мятежники (можно звать их революционерами – все зависит от точки зрения), и представители правящего режима, является объектом политического воздействия со стороны противоборствующих сил. «Активные мероприятия», «специальная пропаганда», «черный пиар» – эти термины хорошо знакомы читателям.

Сделаем небольшое отступление и поразмышляем о проблеме, которая обычно вызывает наибольшее неприятие у либеральной интеллигенции: о пытках и доносах. Эти явления вызывают не самые приятные ассоциации в начале III тысячелетия, особенно в тех странах, где активно пропагандируются общечеловеческие ценности. Международные конвенции в области защиты конституции и прав человека большинства государств – членов ООН запрещают применение пыток. Права и свободы человека и гражданина – основа основ демократического государства, и в этом состоит одно из важнейших завоеваний общества. Однако мы предлагаем посмотреть на проблему и с другой стороны.

По нашему мнению, не совсем корректно переносить юридические и моральные нормы современности на более ранние исторические периоды и называть людей, живших в те времена, палачами и инквизиторами. В более ранние эпохи пытки как средство получения информации использовались абсолютно во всех государствах, в том числе тех, которые сегодня называются цивилизованными. Мы хотим особо подчеркнуть этот факт. Пытки практиковались и во второй половине XX века, достаточно вспомнить Индокитай, Ольстер, Чили или Ирак. Методы негуманного обращения используются и в нашем XXI веке, и не только в странах «второго», «третьего» и т. д. мира. Читатель и сам может вспомнить массу подобных примеров из истории любого «цивилизованного», «демократического» государства. Правда, далеко не все примеры в наше время становятся достоянием гласности, а уж если такие случаи становятся достоянием средств массовой информации, то они непременно связаны с громкими скандалами или отставками политиков того или иного ранга.

Надо понимать, что бывают ситуации, при которых «промедление смерти подобно». Допустим, захвачен террорист или заговорщик, достоверно знающий, когда и где будет совершено покушение или взорвется бомба. Пользуясь своим конституционным правом не отвечать на задаваемые ему вопросы, он молчит. Будет ли правомерным применение к нему незаконных, с точки зрения права, методов дознания? Что гуманнее и важнее для общества? Применить специальные методы допроса или дать погибнуть множеству невинных людей? Чьи права имеют высший приоритет – арестованного террориста или его потенциальных жертв? Читатель может иметь собственное мнение, но для большинства специалистов, работающих в данной области, дилеммы в этом не было, нет и, скорее всего, не будет.

В российском обществе слову «донос» традиционно придается негативная окраска – как и пытки, доносы связаны с нашим не таким уж и давним прошлым. Многие наши соотечественники стали жертвами неоправданных политических репрессий со стороны государственных органов именно в результате доносов. Но здесь также следует разобраться предметно. Само слово «донос», как и любое другое, – лишь обозначение того или иного предмета, объекта, процесса или явления, нравственная оценка которых зависит от религии, идеологии, исторически сложившегося общественного мнения и личной позиции человека.

Большинство наших граждан искренне считают, что разведчик – это «хороший парень», а шпион – «плохой». В результате мы имеем извечный дуализм: профессия одна – идеологически-нравственных оценок две. Так и со словом «донос». Можно сказать – «донес», а можно – «проинформировал». И в том, и в другом случае речь идет о сообщении определенной информации, но нравственная оценка диаметрально противоположна. Термины «агент», «секретный сотрудник» («сексот»), «осведомитель», «стукач», «информатор» – из того же ряда. Одни употребляют их со знаком плюс, другие – со знаком минус. Но важно понимать, что оперативная работа специальных служб любой страны мира нацелена на то, чтобы заполучить максимальное количество добровольных и не совсем добровольных помощников, каким бы словом их ни называли. В большинстве цивилизованных государств сообщения (или доносы – как вам больше нравится) граждан о тяжких государственных преступлениях (особенно террористических) не только поощряются, но и достаточно хорошо оплачиваются.

История земной цивилизации показывает, что государственный переворот или его попытка есть следствие политических и экономических перекосов в эволюционном развитии общества. При этом мы часто забываем, что сами хотим перемен, но когда эти перемены наступают, оказывается, что они не только «важные и нужные», но еще и болезненные, непоследовательные, капризно-переменчивые и практически всегда чрезвычайно кровавые. Люди постоянно мечутся в поиске новых путей, новых доктрин, новых, более гуманных и адекватных решений. Бывает и так, что созданное ранее, но на время забытое вновь является миру в свежем обличье. Это новое врывается в человеческое существование, будоража сознание и выворачивая наизнанку души целых поколений, чтобы через какое-то время… быть преданным забвению. Впрочем, об этом мы уже писали в начале нашего краткого вступления.

Тоталитаризм и демократия, тирания и гражданское общество, свобода, равенство, мораль, нравственность, справедливость – над этими понятиями ломают головы представители каждого нового поколения в любой стране мира. Что есть «воинствующая справедливость», «агрессивная свобода» и «боевая демократия»? Допустимо ли с помощью переворота ускорить или замедлить эволюционное развитие страны? Каким должно быть благоустроенное общество? По каким критериям оценивать действующую власть? По каким философским принципам, воплощенным в действующее законодательство, «обустраивать» Россию? Эти и множество других, не менее актуальных вопросов стоят перед российским обществом и государственной властью. От правильных ответов зависит жизнь будущих поколений – тех, кто примет вызовы XXI века.


Глава 1
Между Западом и Востоком, век XVI

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток,
и с мест они не сойдут,
Пока не предстанет Небо с Землей
на Страшный Господень суд.
Джозеф Редьярд Киплинг

До эпохи Возрождения сильнейшей секретной службой в Европе являлась разведка папского престола, имевшая представительства (резидентуры) практически при всех королевских дворах Европы, а также во многих далеко не католических государствах. При этом внутренняя и внешняя разведка в то время зачастую не выделялись в качестве особых организаций (специальных служб), а информация в Рим поступала по множеству независимых и часто дублирующих друг друга каналов.

Во-первых, информация о положении на местах собиралась многочисленной мирской агентурой или простыми приходскими священниками и передавалась епископам, которые суммировали и пересылали ее в Ватикан, периодически сопровождая аналитическими выводами в рамках собственной компетенции. И если приходской священник информировал[4] высшее духовенство о настроениях крестьян или горожан, посещающих его церковь, то духовник герцога или короля мог сообщать о ситуации при дворе и тайных планах венценосных особ.

Вторым каналом были многочисленные монашеские ордена (бенедиктинцы, доминиканцы и др.), которые вели свою миссионерскую деятельность, опираясь на сети монастырей и свои собственные информационные возможности.

Еще одним информационным каналом являлись независимые от местных церковных иерархов папские нунции, направлявшиеся в качестве папских легатов (специальных уполномоченных) в различные католические страны.

Отдельно следует выделить аппарат инквизиции (особенно в Испании), выполнявший роль политической полиции папского престола в борьбе с еретиками, подрывавшими устои истинной католической веры.

Эпоха Возрождения – это не только возрождение искусств и науки, это и усиление других классов, начавших оспаривать у католической церкви монополизированную ею властную вертикаль. Так начался ренессанс секретных служб, обеспечивавших создание абсолютных монархий и формирование мощных национальных государств, в которых светская власть постепенно приходила на смену власти церковной. Сначала в Средней Италии и Фландрии, а затем, на исходе XV в., и в других частях Европы началось формирование активной буржуазии, которая постепенно прибирала к рукам экономическую власть, а вскоре возжелала и власти политической. Этому новому передовому классу потребовалась и новая идеология, которая наилучшим образом способствовала бы реализации его политических замыслов. Конечно, буржуа не собирались отказываться от христианства, но им нужна была религия, отличавшаяся от «неподвижного» канонического католицизма простотой и дешевизной. Она и зародилась в Западной и Центральной Европе в XVI веке.

Массовое религиозное и общественно-политическое движение, направленное на проведение преобразований, связанных с Церковью и вероучением, получило название Реформация.[5] Основной причиной Реформации стало недовольство различных слоев населения Европы экономическим и политическим монополизмом Церкви, продажностью и моральным разложением католических священников. Реформация способствовала возникновение централизованных государств, но она же вызвала экономический кризис в Европе после появления там огромного количества золота с американского континента. Однако главным последствием реформационного движения стало новое направление христианства – протестантизм.[6]

Началом Реформации принято считать выступление доктора богословия Виттенбергского университета Мартина Лютера, который 31 октября 1517 г. прибил к дверям Замковой церкви свои «95 тезисов». В них мятежный богослов выступал против продажи индульгенций и власти папы над отпущением грехов. Провозглашалось также, что Церковь и духовенство не являются посредниками между человеком и Богом. Но главный постулат Лютера гласил, что человек достигает спасения души не через соблюдение церковных обрядов, а с помощью веры, даруемой непосредственно Богом. После того как 10 декабря 1520 г. Лютер сжег папскую буллу, в которой осуждались его взгляды, Вормсским эдиктом он был объявлен вне закона на территории Священной Римской империи германской нации.[7]

В 1523 г. вслед за стихийными бунтами народных масс произошло выступление имперских рыцарей, провозгласивших себя продолжателями дела Реформации. Очень быстро рыцарское восстание было подавлено, но в 1524–1526 гг. разгорелась Крестьянская война во главе Томасом Мюнцером. В результате Реформации империя оказалась расколотой на лютеранский север и католический юг. В первой половине XVI в. протестантство приняли княжества Бранденбург, Брауншвейг-Люнебург, Вюртемберг, Гессен, Курпфальц, Саксония, а также имперские города Гамбург, Любек, Нюрнберг, Страсбург, Франкфурт. Католическими остались Австрия, Аугсбург, Бавария, Брауншвейг-Вольфенбюттель, Зальцбург, Лотарингия, церковные курфюршества Рейна и некоторые другие государства. В 1555 г., после ряда кровопролитных религиозных войн, был заключен Аугсбургский религиозный мир, который установил гарантии свободы вероисповедания для имперских сословий: курфюрстов, светских и духовных князей, свободных городов и имперских рыцарей. С тех пор в германских землях вероисповедание на территории своих владений определяла местная власть.

Протестантизм дал мощный импульс развитию науки и промышленности. Так, протестантский Нюрнберг имел статус королевского города с большими социальными вольностями, а низкие налоги стимулировали развитие торговли и ремесел, и в первую очередь военно-промышленного комплекса того времени. Достижения оружейников были столь впечатляющими, что трудно назвать европейского властителя (короля, курфюрста, великого князя, герцога и т. п.) у кого в арсенале не было бы знаменитого нюрнбергского доспеха, который уберегал от сильного удара копьем или мечом и «держал выстрел» большинства видов тогдашнего огнестрельного оружия (конечно, исключая артиллерию). Производство огнестрельного оружия в городе, соблюдавшем «вооруженный нейтралитет», особенно возросло в XV в., когда по Европе прокатилась Столетняя война, а затем полыхнули религиозные войны XVI в.

С технической точки зрения изделия нюрнбергских оружейников отличались заметными новшествами. Стволы некоторых ружей изготавливались с двумя запальными отверстиями, боковая полка имела сдвижную крышку, предохранявшую порох от попадания влаги и высыпания при передвижении в пешем строю, на лошади или в повозке. Отдельные дорогие экземпляры отличались нарезным стволом с винтовыми канавками, во много раз повышающими точность стрельбы и устойчивость пули в полете. В архивных документах сохранилось изображение ружья с диоптрическим прицелом для повышения точности при производстве снайперского выстрела. Ствол крепился к ложу при помощи четырех винтов. У более поздних моделей были не только фитильные, но и кремневые замки различных конструкций. Похожее оружие отечественных мастеров есть в российских музеях, что подтверждает интерес к огнестрельному оружию при русском дворе.

Во время гуситских войн 1419–1437 гг. возникли новые военно-тактические приемы. Маневренная тактика гуситов, чешских протестантов, опиралась на использование укрепленных боевых повозок, представлявших собой передвижные полевые крепости. В России аналогичные укрепления известны под названием «гуляй-город».

В первой трети XV в. повысилась роль низших слоев населения, которые в ходе восстаний доказали возможность успешной борьбы за свои права с оружием в руках. Мобильные чешские отряды были вооружены многочисленным легким маневренным огнестрельным оружием и поражали противника на небывалой ранее дистанции. Подобная тактика лишала тяжелую рыцарскую кавалерию преимуществ, не давая ей возможности нанести классический таранный удар, прорвать оборону противника и затем рубить и топтать бегущих.

Многочисленные поражения поставили западные монархии перед необходимостью «подтянуть» свое собственное вооружение к уровню вооружения гуситских войск и перенять у них передовые тактические приемы. Тактика гуситов достаточно быстро стала достоянием многих европейских государств и за столетие развилась в эффективное маневрирование конных и пеших подразделений. Соответственно увеличился спрос на легкое и точное огнестрельное оружие, одним из центров производства которого являлся Нюрнберг.

Швейцария также не отставала в развитии военного дела и добилась в 1499 г. независимости после более чем 200-летнего периода войн с Бургундией, Францией и Священной Римской империей. Географическое положение Швейцарии, ее государственное устройство в форме конфедерации и чрезвычайно высокий по сравнению с соседями уровень свободы граждан способствовали появлению и развитию профессиональной военной касты. На протяжении нескольких веков швейцарские наемники снискали себе заслуженную славу неустрашимых, неподкупных и умелых воинов-профессионалов.

Доказательством заслуг швейцарских солдат стало их постоянное участие в охране Ватикана и лично папы Римского. Согласно классической геополитической доктрине, государство следует рассматривать в качестве живого организма, стремящегося к расширению влияния. В этом случае длительное присутствие швейцарских наемников при королевских домах Европы можно сравнить с «демонстрацией флага», что служило росту авторитета государства. Параллельно появлялась возможность создания множественных агентурно-оперативных линий, обеспечивавших получение информации непосредственно из столиц различных европейских монархий.

Доктрины, предлагавшиеся швейцарскими военными, получали преимущество перед аналогичными предложениями конкурентов из других государств. Наиболее воинственно настроенные (согласно Л. Н. Гумилеву – пассионарные) граждане имели возможность реализовать себя за границами государства и тем самым выключались из участия в возможных внутренних конфликтах. Сравнение различного военного опыта позволяло военным теоретикам и практикам из Швейцарии совершенствоваться в различных аспектах обеспечения безопасности.

Начало Реформации в Швейцарии положил священник кафедрального собора в Цюрихе Ульрих Цвингли в 1522 г., а в 1529 г. между кантонами возник первый религиозный конфликт. В результате вспыхнувшей гражданской войны в 1531 г. победу одержали сторонники католицизма, который был насильственно водворен на некоторых спорных территориях. И именно тогда впервые взгляды швейцарцев-протестантов обратились на восток, в сторону православной России. Но Швейцария, тем не менее, осталась одним из главных оплотов Реформации, центр которой переместился из Цюриха в Женеву, где очередной этап развития протестантизма связан с именем Жана Кальвина.

К середине XVI в. учение реформаторов распространилось из Женевы во Францию, Шотландию, Венгрию, Польшу, Нидерланды и Германию. К этому времени наибольших успехов различные протестантские течения достигла на Севере: в Англии, Дании, Норвегии, Швеции, Финляндии, Шотландии и Нидерландах.

В Англии и Франции, где существовали сильные монархии, католическая церковь особыми декретами была частично ограничена в претензиях на власть еще в первой четверти XVI в. Но дальнейшие события в этих постоянно воевавших между собой странах развивались по-разному.

В Англии Реформация осуществлялась с 1530-х гг. при непосредственном участии короля Генриха VIII, обладавшего абсолютной властью в стране. В 1534 г. парламент принял «Акт о супрематии», провозгласивший короля главой английской Церкви. В 1536–1539 гг. в общей сложности были закрыты 376 монастырей, а их земли и имущество подверглись секуляризации;[8] часть конфискованных земель король оставил себе, а часть передал или продал дворянам, поддерживающим реформы.

Реформацию продолжил сын Генриха Эдуард VI: в 1549 г. в церковный обиход была введена «Книга общих молитв», тексты которых приводились исключительно на английском языке. Эта книга с небольшими изменениями используется до настоящего времени. В начале XVI в. появились первые английские торговые компании. Активизация колониальной и торговой экспансии стимулировала развитие политической, экономической и военно-морской разведки. В мае 1553 г. Эдуард VI отправил в Северный Ледовитый океан три корабля под командованием Хью Уиллоби и капитана Ричарда Ченслора; два судна погибли во время бури, но один благополучно доплыл до Белого моря, и сэр Ченслор стал первым посланцем Англии в России.

* * *

Во Франции идеи протестантизма получили распространение во время правления короля Франциска I, политика которого по отношению к «еретикам» зависела от того, с кем в данный момент король искал политического союза: с папой, турками или с немецкими лютеранами.

Всплеск реформаторского движения в форме кальвинизма в этой стране относится к 1540–1550-м гг. Кальвинизм явился идеологическим знаменем не только буржуазии и беднейших слоев населения, выступавших против феодальной эксплуатации, но также и части феодальной аристократии, которая находилась в оппозиции к набирающему силу абсолютизму.

Гонения на гугенотов, как называли кальвинистов во Франции, усилились в 1559 г., после того как Франция и Испания заключили Като-Камбрезийский мир, завершивший Итальянские войны 1494–1559 гг. между Францией, Испанией и Священной Римской империей за обладание Апеннинским полуостровом. Но едва затихла одна война, как во Франции вспыхнула новая – между католиками и гугенотами.

В первой половине XVI в. многим казалось, что католическая церковь вот-вот рухнет под натиском многочисленных выступлений протестантов, и этой угрозы не могли не ощущать иерархи католической церкви. Примечательно, что европейские монархи, внешне послушные папскому престолу, на практике старались получить достоверную информацию о ситуации в Риме и о намерениях понтифика. Известно, что на императора Священной Римской империи Карла V, поддерживавшего католическую церковь и осудившего Лютера, работал секретарь папы Адриана VI Чистерер, который подробно информировал своего венценосного патрона о внутренних коллизиях папского престола.

* * *

Для борьбы с реформаторами (религиозными революционерами) в 1524 г. в полном объеме была восстановлена инквизиция и создан религиозный трибунал с неограниченной властью на территории любого католического государства. Одним из первых практические действия по противодействию Реформации предпринял испанский дворянин Игнатий Лойола, который в 1534 г. основал в Париже новый монашеский орден для борьбы с врагами католицизма. Орден получил название «Общество Иисуса» и в сентябре 1540 г. получил благословение папы Павла III.

Первоначально внимание иезуитов было обращено на возвращение в лоно католической церкви «заблудших овец». Основными средствами борьбы с протестантами стали:

массовая агитационная работа среди паствы (проповеди);

индивидуальная обработка верующих на исповеди;

организация приютов для сирот, бесплатных столовых и прочих благотворительных учреждений.

Но это были только внешние проявления заботы о пастве, так называемая социальная составляющая деятельности ордена.[9] Если копнуть глубже, орден иезуитов стал основой для реорганизации секретной службы папского престола на новых, более жестких принципах; перед ним ставилась задача эффективного проведения в жизнь установок, воззрений и, самое главное, политической линии католической церкви.

Членом ордена мог быть только мужчина, верный католической вере; отбор велся из семей преимущественно благородного происхождения, с учетом хороших физических, умственных и пассионарных данных кандидата (индифферент).

После краткого карантинного срока принимаемый (новиций) проходил испытательный курс (новицитат). В течение двух лет испытуемого готовили к беспрекословному повиновению вышестоящим лицам: по выражению Лойолы, каждый иезуит должен быть подобен трупу в руках духовного начальника, должен не иметь сомнений и не испытывать колебаний при выполнении любого приказа, – что вполне соответствует общей системе подготовки адептов практически во всех закрытых системах специального назначения для выполнения секретных или военно-специальных миссий.

Со временем новицитат становился или светским сотрудником (коадъютор), или, если обнаруживал способности, учеником (схоластик). Таким образом, осуществлялось разделение адептов по направлениям дальнейшей специализации и по линейно-объектовому принципу деятельности.

Коадъюторы выходили в мир и могли работать управляющими, экономами и даже придворными поварами в богатых европейских домах. Кроме доступа к конфиденциальной информации, в их руках со временем оказывались значительные средства, а от поваров-иезуитов напрямую зависела жизнь их хозяев. Из таких законспирированных «сотрудников» и состояла первичная агентурная сеть ордена.

Схоластик поступал в специальную школу, где в течение нескольких лет изучал философию, богословие, приемы духовного воздействия на верующих и получал практические навыки, необходимые для того, чтобы стать «ловцом человеческих душ». Также схоластиков обучали навыкам конспирации и оперативной работы: они должны были информировать куратора о поведении других учеников, а также уметь вербовать информаторов в любом социальном слое и использовать все средства борьбы – от слова до кинжала.

После окончания обучения схоластик становился священником, а затем, дав три обета: бедности, целомудрия и послушания, получал звание духовного коадъютора. По линии Церкви они занимались миссионерством, проповедничеством и воспитанием молодежи в богатых семьях. По линии секретной службы в обязанности коадъюторов входило руководство добыванием информации на местах, организация распространения нужных иезуитам сведений и поиск кандидатов для привлечения в ряды ордена. После принесения присяги на верность папе коадъютор становился действительным членом ордена (професс).

Территориальные структуры Общества Иисуса (резиденции,[10] миссии, коллегии, новициаты и т. д.) составляли провинцию, управляемую провинциалом. На территориях крупных государств (Франция, Италия и т. п.) из провинций составлялись ассистенции. Главой ордена, резиденция которого находилась в Риме, являлся генерал, обладавший неограниченной законодательной и административной властью. В высшее руководство входили генеральный секретарь, генеральный прокуратор, ведающий финансами, и адмонитор (негласный контролер) при генерале. Генеральная конгрегация (общее собрание) обладала лишь совещательными функциями.

К 1556 г. орден насчитывал свыше тысячи членов, сто домов и 14 провинций. Духовник короля, герцога или маркграфа мог быть одновременно и резидентом, которому подчинялась сеть информаторов, а глава иезуитской семинарии часто руководил спецшколой, в которой изучались не только церковные, но, специальные дисциплины. Можно сказать, что все иезуиты, в той или иной мере, находились на секретной службе ордена и папского престола.

Успешная деятельность иезуитов придала католической церкви новые силы, и с 1560 г., в период понтификата Пия IV, в Европе начался период католического возрождения, получивший название Контрреформация. Контрреформация включала в себя пять направлений деятельности:

вероучение,

духовная и структурная перестройка,

развитие монашеских орденов,

духовные движения,

усиление политических аспектов влияния церкви.

В конце 1565 г. орден иезуитов насчитывал уже 2000 членов. Миссионерская деятельность приняла широкий размах: в 1542 г. члены ордена проникли в Индию, в 1549 г. – в Японию, в 1563 г. – в Китай.

Во второй половине XVI в. орден всеми силами поддерживал притязания австрийских и испанских Габсбургов на европейскую гегемонию, полагая, что создание католической супермонархии приведет к полной победе «истинной веры» над Реформацией. При этом иезуиты абсолютно не считались с тем, что подобная перспектива серьезно нарушала интересы других европейских государей, в том числе католических, лояльно относившихся к папе и Обществу Иисуса.

Прямо или косвенно иезуиты участвовали во многих европейских дворцовых интригах, заговорах, переворотах и политических убийствах конца XVI в.

Наиболее известными покушениями на политических противников общества стали смертельные ранения лидера нидерландских протестантов принца Вильгельма Оранского 10 июля 1584 г. и его религиозного оппонента, католического короля Франции Генриха III, 1 августа 1589 г. В обоих случаях в качестве исполнителей использовались религиозные фанатики: Бальтазар Жерар и Жак Клеман соответственно.

В 1560–1589 гг. в результате неразрешенных экономических, политических и религиозных противоречий во Франции произошла целая череда религиозных (Гугенотских) войн, в которых иезуиты приняли самое активное участие. Одним из наиболее известных событий этого времени является массовая резня гугенотов, устроенная католиками в ночь на 24 августа 1572 г., в канун дня святого Варфоломея, которая стоила жизни десяткам тысяч французских гугенотов. Раздираемая религиозными войнами, на некоторое время Франция перестала быть серьезным конкурентом для Испании и Священной Римской империи, и Контрреформация на большей части ее территорий прошла успешно.

В Англии иезуитам удалось добиться лишь временных успехов – во время правления Марии Тюдор (1553–1558), реставрировавшей католицизм. После смерти Марии Католички на престол вступила Елизавета I, которая твердой рукой вернула государственный корабль на путь протестантизма. Без сомнения, она опиралась на помощь мощных королевских секретных служб, которые нисколько не уступали иезуитам по абсолютной вере в правоту своего дела. Среди этих людей особое место принадлежало Уильяму Сесилу, лорду Берли. Став королевой, Елизавета изъяла разведку из ведения Тайного совета и передала в прямое ведение Сесила. Среди первых руководителей разведки при Елизавете, правившей до 1603 г., следует отметить Николаса Трокмортона, ставшего в мае 1559 г. постоянным послом в Париже, и Генри Киллигрю, посланного во Францию для связи с гугенотами.

В последней четверти XVI в. основной задачей испанского короля Филиппа II являлось уничтожение ереси в Нидерландах, где в 1568 г. началась буржуазная революция, переросшая в восьмидесятилетнюю войну. Но для этого необходимо было лишить Нидерланды поддержки Англии. Как? – свергнуть с престола Елизавету и возвести на английский трон Марию Стюарт, установив таким образом гегемонию католицизма и Габсбургов в Европе. В резерве оставался план высадки на остров многочисленной испанской армии, считавшейся тогда одной из лучших в Европе.

В 1572 г. непосредственное руководство английской разведкой перешло к Френсису Уолсингему. В 1580 г. Рим объявил, что всякий, убивший Елизавету «с благочестивым намерением свершить Божье дело, не повинен в грехе и, напротив, заслуживает одобрения». Но убить королеву не удалось, Уолсингем неотступно преследовал иезуитов, проникавших под различными масками в Англию, внедрял своих агентов в ряды Общества Иисуса, вел жесткое наблюдение за всеми возможными контактами агентов папского престола и главное – не раз выявлял и хитроумно предупреждал покушения на жизнь своей королевы.

В задачу британских секретных служб входило также наблюдение за подготовкой к высадке в Англии испанской армии и сбор информации, обеспечивавшей успешные действия английских корсаров в войне на морях. Уолсингем, сеть которого состояла из особо доверенных лиц, получал нужные сведения из двенадцати резидентур во Франции, из девяти – в Священной Римской империи, из четырех – в Испании и Италии и из трех – в Нидерландах. Правление Елизаветы I иногда называют «золотым веком Англии», в том числе благодаря деятельности королевской секретной службы, сотрудники которой добывали и вовремя доставляли крайне важную для деятельности английского государства информацию.

* * *

На другом конце света, Дальнем Востоке, происходили невидимые для Европы, но очень важные для развития секретных служб события, недаром XVI в. в Японии впоследствии будет назван периодом воюющих царств (Сэнгоку дзидай). В результате множества междоусобных войн многие старые феодальные дома были низвергнуты, а их место заняли другие, более мелкие, находившиеся от них в феодальной зависимости. И этому во многом способствовала тайная война.

«Люди охотились и воевали во всем мире, – писал историк-японист А. М. Горбылев, – но именно в Японии искусство шпионажа и военной разведки в период Средневековья достигло наивысшего развития. <…> Думается, свою роль здесь сыграла целая совокупность разнообразных факторов: географических, исторических, психологических.

Говоря о географических факторах, нужно в первую очередь отметить близость великой цивилизации Китая. Почти каждый скачок в культурном развитии Японии был связан с усилением китайского влияния. Сказалось это влияние и в искусстве шпионажа. Правда, проявилось оно не столько в сфере конкретных приемов, сколько в области теории и психологии.

Сложный горный рельеф, обилие речушек и зарослей способствовали развитию методов малой войны – неожиданных нападений, засад, диверсий; условия, в которых велась война, предопределили исключительную важность личного мастерства воина, возникновение малочисленных, но чрезвычайно боеспособных отрядов, способных эффективно действовать в самых сложных условиях.

К историческим факторам следует отнести существование в Японии особого военного сословия – самураев – и сильную раздробленность страны в период Средневековья. Господство самурайского сословия способствовало росту престижа военного дела и стимулировало развитие военного искусства во всех его формах. Раздробленность вела к постоянным конфликтам, войнам, которые опять-таки подстегивали изучение военного дела. К тому же начиная с первой половины XIII в. в Японии начала складываться особая социальная прослойка наемников, живших за счет войны. Именно из нее со временем и выделились нинкэ – семьи, сделавшие своим бизнесом шпионаж».[11]

В национальном характере японцев следует отметить две черты: бережное отношение к наследию предков, способность к активному усвоению и быстрой адаптации достижений других народов. Умение адекватной компиляции и мгновенного японизирования всего нового стало одной из визитных карточек японской культуры. В VII в. в Японию попадает «Трактат о военном искусстве» великого китайского стратега Сунь-цзы. В нем автор особое внимание уделял вопросам военной хитрости: «Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него всего полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если его силы дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает».[12] Наставления великого стратега в области тайной войны не потеряли значения в настоящее время, так же как не потеряют они своей актуальности и в обозримом будущем.

Искусство японских разведчиков – синоби, которых в XX в. стали именовать ниндзя, – интенсивно развивалось и совершенствовалось, расцвет его приходится именно на XVI в. Синоби являлись разносторонними специалистами: лазутчиками, диверсантами, охранниками, советниками военачальников.

Многовековая система «японской пятидворки», построенная еще при первых сёгунах,[13] настолько проникла во все слои японского общества, что появление незнакомца в кратчайшие сроки становилось известным местному дайме[14] или соответствующему чиновнику центрального правительства, а в особо важных случаях о чужаке незамедлительно докладывалось и самому военному правителю (сёгуну). Суть системы заключалась в том, что любое территориальное образование разделялось на пятерки, которые обязаны были быстро переправить информацию старшему; пятерка старших передавала информацию своему куратору и т. д. От того, кто и насколько быстро принесет ценную информацию, зависело применение системы «маленьких пряников» или «очень большой дубинки». Продвинуться по службе, получить под начало подразделение, вовремя поменять политическую позицию и многое другое, связанное с получением благ или просто с сохранением жизни, зависело от скорости и точности доставки информации и умения быстро сориентироваться в сложной политической конъюнктуре.

Упаси вас бог подумать о предательстве в среде высокородных самураев: для многих из них такого понятия не существовало в принципе, они просто вовремя меняли позицию и оказывались в стане победителей. Кодекс чести оставался уделом менее знатных представителей самурайского сословия, обязанных совершать традиционное сеппуку в случае поражения или казни своего господина. Лишь немногим представителям военного сословия удавалось стать ронинами – свободными воинами без хозяина. Даже самые сильные и защищенные многочисленной охраной и свитой фигуры японского общества постоянно жили в ожидании удара в спину, который мог настигнуть их с любой стороны, в том числе и со стороны ближайших и вполне доверенных лиц. Для укрепления своего положения и предупреждения возможных потрясений они пользовались огромным количеством как внутренних, так и внешних шпионов из самых разных слоев общества.

Вот в такое «шпионское» общество после кораблекрушения и попали в 1542 г. первые португальцы. А со следующего года они начали развивать монопольную торговлю с Японией. Информация о далекой стране дошла до иезуита Франциска Ксаверия, и в 1549 г. он сам высадился в Стране восходящего солнца. Португальцы, а с 1580 г. и испанцы привозили из Европы в Японию огнестрельное оружие, а вывозили оттуда золото и серебро.

Приняв у себя иезуитов, феодалы острова Кюсю не только дали им разрешение на свободную проповедь, открытие школ и церквей – многие из них сами приняли католичество в надежде привлечь в свои порты больше торговых кораблей и тем самым увеличить запасы огнестрельного оружия, столь необходимого для борьбы с другими феодалами. Как и в Европе, развитие и применение огнестрельного оружия привело к изменениям в военной тактике. Пехота, вооруженная ружьями, стала играть более весомую роль в массовых стычках, а роль самурайской конницы постепенно снижалась, что, в свою очередь, потребовало модернизации тактики ее применения на поле боя.

Непрерывные феодальные распри разоряли Японию, тормозили ее развитие, поэтому с середины XVI в. крупные дайме стали предпринимать попытки объединения страны. При этом к 1580 г. в Японии насчитывалось уже около 150 тысяч христиан, в католичество были обращены знатные дома Арима, Мори, Омура, Отомо, Хосакава и др., а в 1582 г. иезуиты организовали посольство христианских правителей Кюсю в Португалию, Испанию и Италию. Послы были приняты испанским королем Филиппом II и папой Григорием XIII. Но уже в 1587 г. канцлер Хидэеси издал указ о запрещении в Японии христианства и об изгнании иезуитов из страны. Однако фактически этот указ не был выполнен, а иезуиты укрылись во владениях верных им дайме.

* * *

В Китае (Великой Минской империи) португальцы впервые появились в 1516–1517 гг., а еще через три года в Пекине была основана первая португальская миссия. Но император Чжу Хоучжао не принял португальских посланцев, а после его смерти португальцы были отправлены в тюрьму, где и погибли. В 1521 г. военный флот минской династии разбил флот португальцев и отбросил их от Туен Муна (Дуньмэнь).

С середины XVI в. в государственном аппарате Минской империи появились признаки разложения и коррупции. Уже к 1549 г. было организовано прибытие ежегодных португальских торговых миссий на остров Шанчуань у берегов Гуандуна. А в 1557 г. с помощью подкупа местных властей португальцы получили в свое распоряжение остров в непосредственной близости от берега, где основали город и порт Макао (Аомынь). Минская империя медленно, но верно деградировала.

* * *

Что касается Московской Руси того времени, расположенной посредине между Востоком и Западом, то в первой трети XVI в. завершилось создание территориального ядра единого Российского государства и централизованного государственного аппарата. Уже в конце правления Ивана III (1462–1505) под власть Москвы перешли князья Новгород-Северский и Черниговский. В 1503 г. великий князь Литовский признал право Ивана III на владения Брянском, Гомелем, Путивлем, Черниговом и большей частью витебских и смоленских земель.

Во время правления Василия III (1505–1533) к Москве были окончательно присоединены Пермские земли, Псков, Волоцкий удел, Рязанское и Новгород-Северское княжества, а в 1514 г. Смоленск. Также были заложены основы самодержавного правления. В 1510 г., после присоединения Пскова к Москве, монах псковского Елеазарова монастыря Филофей[15] направил великому князю послание, в котором впервые была сформулирована церковно-политическая доктрина «Москва – третий Рим». Скорее всего, именно она послужила основой для изменения титула великого князя Московского, который стал именоваться государем всея Руси.

Одновременно с процессом консолидации власти происходило и укрепление княжеских секретных служб: разведки, контрразведки, государевой охраны, которые позволяли великому князю и государю всея Руси использовать скрытые от посторонних глаз средства и методы борьбы как с внутренними, так и с внешними врагами.

Внешними стимулами развития государевой службы безопасности стали русско-польская война 1507–1522 гг. из-за Смоленска, проникновение на Русь купцов Союза свободных городов Северной Европы (Ганзы), получивших в 1514 г. разрешение торговать в Новгороде и Пскове и право на проезд в Холмогоры, а также усиление надзора за дипломатами, число которых заметно возросло.

Внутренним фактором явилась разгоревшаяся в 1509 г. борьба между сторонником сильной великокняжеской власти игуменом Волоцкого монастыря Иосифом и новгородским архиепископом Серапионом, настаивавшем на приоритете верховенства Церкви над властью светской. В итоге церковный собор заточил Серапиона в Андрониковом монастыре, поставив таким образом окончательную точку в определении приоритетов светской и церковной власти на Руси.

В этот период различные виды секретной деятельности максимально засекречиваются и становятся династическими. Можно утверждать, что в первой четверти XVI в. на Руси происходило определенное разделение княжеской секретной службы на две наиболее выделяющиеся из всего множества направлений линии: политический розыск и контрразведка.

Василий III продолжил начинания предков, направленные на укрепление резервной базы московских князей на севере. Он неоднократно приезжал в Вологду на богомолье и даже выражал желание принять постриг в Кирилло-Белозерском монастыре.

«Нам важно отметить два обстоятельства, – писал П. А. Колесников, – которые были понятны современникам, но потом забылись. Во-первых, вероятно, уже в конце XV в. наиболее надежным местом хранения великокняжеской казны были Белоозеро и Вологда, особенно когда последняя стала уездным центром. Из нее можно было при необходимости перенести казну в другое безопасное место. В 1480 г., когда на Угре решался вековой вопрос об окончательной ликвидации монголо-татарского ига, Иван III отправляет свою жену Софью вместе с казной на Белоозеро. В завещании Ивана III говорится о великокняжеской казне на Белоозере и в Вологде. Во-вторых, огромный район Европейского Севера, вошедший к концу XV в. в состав Российского государства, особенно Вологодский и Белозерский уезды, были значительным резервом пополнения государевой казны. Не случайно в своем завещании Иван III передает сыну, кроме коренных великокняжеских земель, ряд важных городов и земель на севере (Вологда, Белоозеро, Двина и Вятка). Особенным вниманием великих князей, начиная с Василия II, пользовались северные монастыри: Спасо-Прилуцкий, Кирилло-Белозерский, Ферапонтовский и др.».[16]

Посол Священной Римской империи Сигизмунд Герберштейн, прибывший в Москву с дипломатической миссией в 1526 г., оставил такие заметки о Вологде:

«Так как крепость ее укреплена самим характером местности, то говорят, что государь обычно хранит там часть своей казны».[17]

Во время регентства вдовы Василия III Елены Глинской (1533–1538) в Москве под руководством выходца из Италии архитектора Петрока Малого строится Китай-город, название которого происходит от древнерусского слова «кета» («кита») – корзина, плетень. Позднее подобные укрепления появились в Смоленске, Себеже, Пронске и Вологде. Строительство плетеных укреплений объясняется их простой и в то же время эффективной антипушечной конструкцией. Неприятельские ядра, проходя сквозь плетень, вязли в насыпной сердцевине, не разрушая преграды. Преимуществами таких сооружений, кроме высокой оборонительной эффективности, были скорость постройки и быстрая восстанавливаемость.

Как показали раскопки 1994 г., китай-крепость в Вологде имела следующие параметры: «Глубина рва от дневной поверхности XV в. достигала 2,5 метра при ширине до 23 метров. <…> По результатам дендрохронологического анализа дата рубки дерева, примененного при строительстве укреплений, определена около 1548 г. Четыре ряда плетней, проходивших внутри вала, состояли из вертикально вбитых в грунт жердей, оплетенных ветками. Расстояние между крайними рядами колебалось в пределах 5–5,2 метра – очевидно, ширина деревоземляного вала в основании была не менее шести метров».[18]

Мы осознанно уделяем такое большое внимание Вологде, поскольку в царствование Ивана Грозного город приобрел особое стратегическое значение.

Правление Елены Глинской, опирающейся на помощь конюшего и воеводы Василия III И. Ф. Телепнева-Оболенского и М. Ю. Захарьина-Юрьева, началось в борьбе с родовитым боярством. Одним из первых в тюрьму был заточен брат покойного государя удельный князь Дмитровский Юрий Иванович, пытавшийся заявить свои права на престол. Подверглись аресту бояре И. Ф. Бельский, И. М. Воротынский и Б. Трубецкой. В 1534 г. дядя Глинской Михаил вступил в переговоры с польским королем Сигизмундом I и попытался перебежать в Речь Посполитую,[19] но был пойман, привезен в Москву и приговорен к смерти. В 1537 г. второй брат Василия III, удельный князь Андрей Иванович Старицкий, попытался организовать заговор против регентши, опираясь на новгородское дворянство. Но реализовать свои планы заговорщики не сумели, Старицкий был вызван на переговоры в Москву, где подвергся аресту и умер в тюрьме.

После смерти Глинской в 1538 г. (в Москве ходили слухи о ее отравлении) начался период боярского правления при малолетнем Иване IV, протекавший в обстановке ожесточенной борьбы за власть между кланами Бельских и Шуйских.

Как показывают исторические источники, на формирование личности царя наложили отпечаток детские годы, когда он бессильно взирал на дела, творимые князьями и боярами из своего ближайшего окружения. Вместо того чтобы вразумлять и учить ребенка, те помыкали им и его братом Григорием, приказаний Ивана не исполняли, над личными просьбами насмехались, дурные наклонности не подавляли и лет с двенадцати угождали в низменных наслаждениях.

При этом шло уничтожение одних боярских кланов другими, находившимися в данный момент ближе к трону. В 1538 г. князь И. Ф. Телепнев-Оболенский был помещен в тюрьму, где через год скончался, а содержавшиеся в заключении И. Ф. Бельский и А. М. Шуйский были выпущены и заняли место в Думе. Первоначально Бельские взяли верх над Шуйскими, но уже в 1542 г. И. В. Шуйский захватил власть и отправил И. Ф. Бельского в заточение на Белоозеро, где тот вскоре был убит.

Юный государь все видел, слышал и запоминал. Под влиянием оскорблений и лести сформировались такие черты его характера, как презрение и ненависть к боярству. Бояре, посеявшие ветер интриг, в итоге пожали бурю возмездия: корыстолюбие, чванство и угодничество бумерангом поразили тех, кто забыл о своем предназначении – служить Отечеству и государю.

К шестнадцати годам Иван, подобно своему отцу, начал приближать к себе новых людей (дьяков), не имевших родовых притязаний.

Шестнадцатого января 1547 г. Иван IV первым из русских великих князей венчался на царство. По мнению Соловьева, «Иоанн был первым царем не потому только, что первый принял царственный титул, но потому, что первый осознал вполне все значение царской власти, первый, так сказать, составил ее теорию, тогда как отец и дед его усиливали свою власть только практически».[20]

Царский титул позволял занять более высокую позицию в дипломатических сношениях с западными странами, где «великий князь» толковали обычно как «принц» или же как «великий герцог». А «царь» («король») приравнивался к титулу «император», и, соответственно, его обладатель в глазах Европы поднимался на верхнюю ступень властной иерархии.

В правление Ивана IV происходило интенсивное развитие специальных силовых общегосударственных институтов, предтечей которых являлись «личные службы» великих князей. Личная охрана царя в этот период также приобрела общегосударственный статус. Специальные службы, ведавшие вопросами безопасности первого лица государства, зачастую играли в истории России (как и любой монархии) крайне важную роль. Это объясняется тем, что при персонификации власти смена царя (а впоследствии императора) влекла за собой изменение государственной политики.

В первые годы царствования Ивана IV дипломатия, разведка, контрразведка, политический и уголовный сыск часто шли рука об руку, поскольку число людей, допущенных к важнейшим царским (то есть государственным) секретам, было ограничено. С середины XVI в. ситуация начинает меняться. Одним из факторов, оказавших сильное влияние на 17-летнего Ивана, были беспорядки посадских людей в июне 1547 г., иногда именуемые Московским восстанием.

Волнения начались после нескольких крупных пожаров и распространения слухов, что город спалили колдовством. Двадцать первого июня на Соборной площади толпа растерзала «колдуна» Ю. В. Глинского. Распространением слухов занималась группа заговорщиков в числе которых были князья Ф. И. Скопин-Шуйский и Ю. И. Темкин-Ростовский, бояре Г. Ю. Захарьин-Юрьев и И. П. Федоров-Челяднин, окольничий Ф. М. Нагой и царский духовник Ф. Бармин. Двадцать девятого июня вооруженные москвичи подошли к селу Воробьево, куда юный царь бежал со свитой, и потребовали выдачи Глинских, по их мнению, повинных в московском пожаре. С большим трудом Ивану удалось уговорить восставших разойтись, убеждая их, что истинных виновников пожаров в Воробьеве нет. Это событие стало для царя серьезным испытанием. Позже он вспоминал, что в его душу вошел страх, «трепет в кости», и дух его «смирился». Но едва опасность миновала, царь приказал арестовать главных заговорщиков и казнить их.

Московские события показали юному царю разительное несоответствие между его представлениями о власти и реальным положением дел. В феврале 1549 г. царь созвал Земский собор, на котором присутствовали представители всех сословий. Первые реформы Ивана IV связаны с именами митрополита Макария, священника придворного Благовещенского собора Сильвестра и дворянина А. Ф. Адашева. Кроме них, в разработке и проведении реформ участвовали Д. И. Курлятев, И. В. Шереметев и А. И. Курбский. Собор принял решение о создании нового единого государственного свода законов – Судебника 1550 г., в основу которого был положен Судебник Ивана III 1497 г., но расширенный и лучше систематизированный.

Параллельно начались изменения в военной области: первые упоминания об Оружейном приказе относятся к 1547 г. В приказе, который ведал изготовлением, закупкой и хранением оружия, кроме пушек, служили несколько десятков человек, в основном мастера-оружейники.

Для обеспечения реформы государственного аппарата создаются приказы, имевшие судебно-полицейские функции; первым из них в 1549 г. был основан Челобитный приказ. В приказе рассматривались жалобы дворян и детей боярских, которые по Судебнику 1550 г. получили право обращаться непосредственно к суду царя; он служил апелляционной инстанцией по обжалованию решений, вынесенных нижестоящими судебными органами; контролировал деятельность других государственных учреждений и должностных лиц государства.

Изменения в социально-экономической сфере были направлены и на обеспечение землей дворян – нового служилого сословия, призванного стать опорой государства. Основу вооруженных сил составляло теперь конное ополчение землевладельцев, выходивших на службу «конно, людно и оружно».

Главой Челобитного приказа стал А. Ф. Адашев, вместе с Сильвестром в начале реформ оказывавший наибольшее влияние на царя. О его влиянии говорит тот факт, что в 1552 г. Адашев служил постельничим Ивана IV. Постельничий был ближайшим советником государя, сопровождал его при выходах из дворца, спал и дежурил в царских покоях. Как показывают исторические примеры, подобным доверием государей пользовался ограниченный круг людей, в первую очередь начальники личной охраны.

В 1550 г. Иван IV издал указ «Об испомещении в Московском и окружающих уездах избранной тысячи служилых людей». Указ стал основой для создания корпуса «выборных стрельцов из пищали», обязанных всегда быть наготове для исполнения ответственных поручений. Стрельцы представляли собой содержавшееся казной регулярное войско (шесть полков), вооруженное пищалями – новейшим по тем временам огнестрельным оружием. Наряду с другими обязанностями стрельцы несли охрану государя.

Одним из важнейших решений Ивана IV было создание в 1549 г. Посольского приказа, ведавшего международными отношениями, в том числе политической и военной разведкой в иностранных государствах. Во главе приказа поставили подьячего И. М. Висковатого, первым делом занявшегося созданием Царского архива, куда поступили бумаги великих и удельных князей, документы внешнеполитического характера, следственные материалы. Таким образом, к середине XVI в. был создан первый общегосударственный центр хранения, учета и анализа конфиденциальной информации, то есть положено начало систематизированной информационно-аналитической службе, основывавшей свою деятельность как на внутренних архивных документах, так и на документах, тем или иным способом попадавших в государство Российское.

В конце 1553 г. Посольскому приказу и его главе пришлось выполнять важную миссию, связанную с приемом первого английского представительства в России. В августе корабль Ричарда Ченслора вошел в Двинский залив и пристал к берегу в бухте Св. Николая, где в ту пору стоял Николо-Корельский монастырь.[21] Англичане заявили местным властям, что привезли письмо к русскому царю от своего короля, и в Москву с известием об этом немедленно был отправлен гонец. В конце 1553 г. Ченслор передал Ивану IV грамоту, обращенную ко всем северным и восточным государям. В феврале 1554 г. визитер отправился в Англию с ответом русского царя. С этого момента возрастает политическое значение Вологды, которая становится начальным пунктом водного пути по Сухоне и Северной Двине к Белому морю, а оттуда в Западную Европу.

В 1555 г. в Москве произошло несколько важных событий. Главной проблемой, с которой сталкивался царь при назначении командного состава, являлось местничество – обычай занимать командные посты в зависимости от древности рода, а не от знаний и военных заслуг. Созданный в 1555 г. Разрядный приказ должен был в определенной мере нивелировать негативные последствия, связанные с местничеством. Приказ ведал обороной государства, обеспечивал сбор дворянского ополчения и назначал воевод; руководил приказом дьяк И. Г. Выродков.

Тогда же была образована Разбойная изба, на которую возлагалось проведение сыска и следствия по делам уголовного (разбойного и душегубного) и политического (изменнического) характера.

Термином «сыск» в России вплоть до 1917 г. обозначались специальные мероприятия не процессуального характера по установлению и обнаружению неизвестных или скрывающихся преступников. Во второй половине XVI в. во главе Разбойной избы в разное время находились бояре Д. И. Курлятев, И. М. Воронцов, И. А. Булгаков.

В этом же 1555 г. Р. Ченслор прибыл в Россию на двух кораблях с поверенными образованного в Англии Московского общества, чтобы заключить торговый договор с русским царем. Иван IV выдал англичанам торговую грамоту, объявив, что они могут торговать во всех городах России свободно и беспошлинно. Торговые дома Московской компании появились создавались в Холмогорах и в Вологде. Это был большой успех английской дипломатии и английской разведки.

В 1556 г. Ченслор отплыл в Англию с караваном из четырех загруженных товарами кораблей, на одном из которых находился русский посол вологжанин Осип Григорьевич Непея. Так вышло, что Лондона достиг только корабль с послом, остальные утонули во время бури, погиб и Ричард Ченслор.

В 1557 г. Непея вместе с английским послом Энтони Дженкинсоном вернулся в Россию. В Москву они привезли «мастеров многих, дохторов, злату и серебру искателей и иных многих мастеров», в числе которых был ученый-физик Стандиш. Последний имел множество бесед с русским царем, и Ивана IV особенно интересовали вопросы изготовления «огненного зелья».

Между тем работа английской разведки продолжалась. В 1558–1560 гг. Дженкинсон, получив от Ивана IV охранные грамоты, совершил путешествие из Москвы по Волге до Каспийского моря и обратно. Результатом его поездки стали не только официальные отчеты, но и самая подробная на тот момент карта России, Каспийского моря и прилегающих территорий, изданная в Лондоне в 1562 г. под названием «Описание Московии, России и Татарии».

Несколько позже разведку в западных российских землях начали иезуиты, которые в 1564 г. утвердились в Речи Посполитой.

Чтобы обеспечить принятие выгодного для России решения во время Ливонской войны 1558–1583 гг., наряду с обычными дипломатическими средствами того времени Висковатый в 1562 г. привлек на свою сторону приближенных датского короля, которых, пользуясь современной терминологией, можно называть «агентами влияния» политики русского государя.

А в 1567 г. в Китай прибыло первое официальное русское посольство.

Одной из наиболее интересных военно-политических разработок, реализованных в правление Ивана IV, следует считать систему обеспечения охраны южных рубежей государства. Во второй половине XVI в. пространство между верховьями Оки и Дона таило угрозу вторжений со стороны Крымского ханства. Требовалось коренным образом улучшить оборону на этом участке. Одним из организаторов пограничной стражи был «государев слуга и воевода» М. И. Воротынский. Под его руководством во второй половине XVI в. была создана Большая засечная черта, в народе называвшаяся Поясом Богородицы. Задачей крепостных гарнизонов было не допустить прорыва степняков к центру Московского государства по так называемому Муравскому шляху, который начинался у Перекопа и выходил к Туле.

К середине XVI в. ручное огнестрельное оружие занимало значительное место в арсенале русского воинства, а стрелецкое войско составляло одну десятую часть всей армии. Главой оружейного дела являлся боярин-оружничий, начальник Оружейного приказа, ведавший вопросами производства стрелкового оружия. В его распоряжении находилась особая группа «самопальных государевых стрелков», в которую принимали без сословных ограничений. Служивший в конце XIX в. помощником директора Оружейной палаты полковник Л. П. Яковлев, опираясь на архивные документы, писал, что кандидатов в стрелки отбирали из молодых, ловких, сильных, грамотных людей разного звания, умевших стрелять из пищалей.

Для поступления в стрелковую команду желающий подавал главе Оружейного приказа челобитную, где описывал свои положительные качества и способности, после чего опытные стрелки принимали у него экзамен по стрельбе. Испытание проводили в поле пятью выстрелами на расстоянии в 25 саженей (53 м), мишенью служил квадрат со стороной в четверть сажени (53 см) и центральным кругом диаметром в полвершка (около 2 см). «Экзаменаторы» давали заключение, оценивая как профессиональные, так и моральные качества кандидата, поскольку стрелки входили в ближайшее окружение государя.

На вооружении государевых стрелков находилось не только гладкоствольное, но и нарезное оружие – винтовальные (или винтованные) пищали, которые в зависимости от числа нарезов назывались «шестерики» и «восьмерики». Дальность стрельбы из нарезных ружей была больше, чем из гладкоствольных, в два раза, а кучность – в четыре-пять раз, что фактически делало мастеров «огненного боя из пищали» снайперским подразделением, обеспечивавшим безопасность государя и способным выполнять «особые поручения».

В «Описи Московской Оружейной палаты»[22] имеется более десяти образцов нарезного длинноствольного оружия XVI в. Указанные образцы имеют калибр 3,3–4 линии (8,4–10,2 мм) и длину ствола 35–40 дюймов (600–1015 мм). Некоторые образцы оружия в «Описи…» названы аркебузами, одна из них принадлежала князьям В. В. и А. В. Голициным. Число нарезов не всегда было четным: некоторые образцы имеют семь нарезов.

Э. Дженкинсон, представлявший в Москве интересы английской Московской компании и английской разведки, в 1557 г. был свидетелем стрелкового смотра. Он писал:

«В поле, за предместьями Москвы <…> для стрельбы из ручного огнестрельного оружия был устроен род ледяного вала в шесть футов (183 см)[23] вышиною и четверть мили (400 м) длиною из кусков льда толщиною в два фута (31 см). В шестидесяти ярдах (55 м) перед валом были сделаны на небольших кольях подмостки, назначенные для помещения самих стрелков. <…> Когда царь занял свое место, пищальщики направились к упомянутым выше мосткам и, выстроившись на них, открыли огонь по ледяным мишеням, стрельба их продолжалась до тех пор, пока последние не были окончательно разбиты пулями».[24]

Таким образом, с полной уверенностью можно говорить, что уже во второй половине XVI в. в окружении первого русского царя было сформировано элитное стрелковое подразделение со снайперской подготовкой, готовое выполнять личные специальные задания правителя и постоянно совершенствовавшее свои знания и практические навыки. Представляя, какой опале или казни мог подвергнуть нерадивого слугу (читай – холопа) государь, можно достаточно уверенно утверждать, что уровень практической, теоретической и моральной подготовки ближних государевых стрелков соответствовал требованиям того времени, а возможно, в чем-то и превосходил среднестатистические стандарты. При этом, конечно, надо понимать, что высокий уровень подготовки был характерен только для ограниченного круга допущенных к царской особе доверенных лиц. Общий уровень подготовки остальной части стрелецкого войска был на порядок ниже.

В тот же период в Европе, а затем и в России получило распространение короткоствольное огнестрельное оружие: пистолеты (пистоли) с колесцовым, а позднее кремневым замком; оно пользовалось популярностью не только у военных, но и у горожан. Во многих странах и отдельных городах Европы власти, обеспокоенные возможностью применения «дьявольского оружия» для осуществления политических убийств, запрещали владение пистолетами без специального разрешения; карой служило публичное отрубание руки. Однако повсеместное распространение нового оружия сдерживали не столько репрессивные меры, сколько его высокая стоимость: даже в армиях крупных государств того времени лишь в отдельные привилегированные кавалерийские подразделения поступали на вооружение пистолеты.

Уже в XVI в. изготавливались многозарядные пистолеты. В указанной «Описи…» числится «револьвер германский, XVI в., о трех выстрелах…».[25] Указанный образец имел трехзарядный барабан, вращающийся на специальной оси. Калибр оружия – 6,5 линий (16,5 мм), длина ствола – 9,5 дюймов (240 мм). Чаще всего истинные возможности короткоствольного (особенно многозарядного) оружия наиболее адекватно оценивались в большинстве тех государственных и «не совсем государственных» структур, которые в настоящее время определяются как «специальные».

Что касается борьбы с «врагами внутренними», то уже в 1559–1560 гг. царь использовал главу Посольского приказа Висковатого в качестве противовеса Адашеву и Сильвестру. Как это часто бывает и в наши дни, через десять лет преданной службы они были подвергнуты опале. Иван IV впоследствии писал, что они-де «государилися, как хотели», а с него «государство сняли», что он был государем на словах, а не на деле. Возможно, в основе решения об опале лежало стремление царя проводить абсолютно самостоятельную – самодержавную – политику. Также вероятно, что опала была следствием интриг со стороны родовитых бояр, недовольных политикой царских фаворитов. В 1560 г. Сильвестр был отправлен в ссылку, а Адашев арестован и при малоизвестных обстоятельствах умер в 1561 г.

В области сыска также происходили структурные изменения. Разбойная изба перестала быть монополистом. В 1564 г. был создан Земский приказ, рассматривавший разбойные и «татейные» дела по Москве и Московскому уезду, в обязанности приказа входило и наблюдение за безопасностью и порядком в столице и окрестностях. В селе Коралово (ранее Караулово), которое принадлежало одно время возглавлявшему «татейный» сыск дьяку Бухвостову, в XVIII в., при перестройке дворов князьями Васильчиковыми, новыми владельцами земель, была обнаружена подземная церковь и напоминающие камеры для заключенных кельи времен Ивана Грозного. Можно предположить, что в них, в условиях строжайшей тайны даже от ближайшего окружения царя, содержались лица, обвиненные в государственной измене; не исключено, что там же происходили секретные допросы, чинились секретные казни, а отпевали казненных в тайной подземной церкви.

В 1564 г. один из воевод, князь Андрей Курбский, командовавший русскими войсками в Ливонии, переходит на сторону врага, выдает агентов царя и участвует в наступательных действиях поляков и литовцев. Измена Курбского укрепляет Ивана IV в мысли, что против него составлен заговор, а бояре не только желают прекращения войны, но и замышляют его убить. Страх заговора, а также постоянные междоусобицы в царском окружении и сопротивление представителей старинных боярских родов, препятствовавших выдвижению новых людей, убеждают правителя в необходимости сломать устоявшиеся порядки.

В декабре 1564 г. Иван с семьей, в сопровождении заранее отобранных бояр и дворян, направился в летнюю резиденцию – Александровскую слободу, – откуда послал в Москву две грамоты. В первой, адресованной боярам, духовенству и служилым людям, он обвинил всех перечисленных в изменах и потворстве изменам, во второй объявил московским посадским людям, что у него «гневу на них и опалы нет». После публичного прочтения грамот на Красной площади посадские потребовали, чтобы царя уговорили вернуться на престол, грозя в противном случае истребить «лиходеев и изменников». Через несколько дней Иван Грозный принял делегацию духовенства и боярства и согласился вернуться, выдвинув следующее условие: одних «изменников» подвергнуть опале, других – казнить и «учинити» опричнину.

По этому поводу у историков есть два взаимоисключающих мнения: первое – опричнина обусловлена личными качествами царя и не имела политического смысла (В. О. Ключевский, С. Б. Веселовский, И. Я. Фроянов); второе – опричнина направлена против социально-политических сил, противостоявших усилению самодержавия (С. М. Соловьев, С. Ф. Платонов, Р. Г. Скрынников).

Опричнина (по В. Далю – отдельность), особая форма царского управления, отсекавшая представителей старой боярской элиты от принятия важнейших государственных решений, была установлена в 1565 г. Отметим, что политическое обеспечение новой формы правления выполнено блестяще. Введение нового института было подготовлено мнимым удалением Ивана IV от государственных дел и созданием с помощью царских грамот и доверенных людей общественного мнения, что самоустранение царя есть гибель его подданных. Таким образом, опричнина вводилась повелением правителя, но при широкой поддержке социально значимых слоев населения, включая духовенство, бояр и армию. Мы полагаем, что в данном случае следует говорить о проведении специальной психологической операции, направленной на формирование необходимого царю общественного мнения. Напрашивается вывод, что уже в XVI в. при выполнении важнейших государственных специальных операций использовалась серьезная система подготовки, включающей формирование общественного мнения и проведение активных мероприятий.

Взятые в опричнину «князья, бояре, дети боярские, дворовые и городовые» стали новой царской ближней дружиной, которая наряду с гражданскими государственными обязанностями выполняла специальные функции. Особый корпус опричной стражи сочетал функции личной охраны (вместо рынд Ивана III), оперативно-следственного и карательного аппарата по отношению к заподозренным в государственной измене вельможам и отборного военного подразделения. Первоначально в опричное войско взяли тысячу служилых людей и представителей некоторых старых княжеских и боярских родов. Для устрашения недовольных опричники привязывали к седлу собачью голову и метлу, показывая всем, что они грызут «государевых изменников» и выметают измену. Во главе корпуса опричников царь первоначально поставил воеводу А. Д. Басманова.

Одним из основных опорных пунктов Ивана IV (по сути, резервной столицей «опричного удела») становится Вологда. Вологодские краеведы, опираясь на исторические и археологические исследования, так повествуют об истории вологодского кремля:

«На участке, выбранном для нового кремля, в 1565 г. начинаются грандиозные земляные и строительные работы: „Великий государь царь и великий князь Иван Васильевич в бытность свою на Вологде повелел рвы копать, и сваи уготавлять, и место чистить, где быть грацким стенам каменного здания“ (ПСРЛ.[26] – Т. 37. – С. 196). Строительство осложнялось необходимостью подведения во рвы проточной воды <…>. Это было достигнуто за счет изменения русла речки Содемы в нижнем ее течении. В настоящее время этот участок называется рекой Золотухой. В 1566 г. Иван Грозный „повелел заложить град каменный, и его, великого государя, повелением заложен град апреля 28 день на памяти святых апостолов Иассона и Сосипатра“ (ПСРЛ. – Т. 37. – С. 196–197). <…> Историк Р. Г. Скрынников отмечает, что в Вологду привозят 300 пушек (!!!), отлитых на московском Пушечном дворе, а в гарнизоне крепости, кроме дворян, постоянно присутствуют 500 стрельцов. В работах участвуют выписанные из Англии специалисты. Есть основания считать, что Иван IV не чувствовал себя в достаточной безопасности даже в возводимой крепости. Предпринимается строительство флотилии на случай экстренного отъезда царя в Англию – об этом упоминается в местном летописце. <…>

Ниже кремля по р. Вологда часть города, где находились склады товаров и строились корабли, отделяется от напольной стороны рвом, известным ныне как р. Копанка. Он имел в длину 1,8 км и соединял р. Шограш и ров Золотуха. К настоящему времени часть Копанки засыпана. Судя по рельефу местности, она не могла быть водоводом, а являлась рубежом обороны нижней части города. Длина рвов с трех сторон кремля составила 2,2 км, с четвертой крепость проходила по правому берегу р. Вологда. Общая длина стен составляла более 3 км, они проходили по берегу Вологды, левому берегу Золотухи и далее – по направлению современных улиц Октябрьской и Ленинградской. Задуманная в камне крепость не была построена. Каменными были стены по берегу Золотухи, частично по улице Ленинградской, остальные – деревянные. По реконструкции Н. В. Фалина, в пояс стен входили 23 башни, из которых семь были проездными. Есть и другие мнения по вопросу о количестве башен. Высота каменных стен была от 2 до 8 м, деревянных – 5–9 м. Поверх каменных стен были нарублены деревянные „тарасы“. Примерно в таком виде крепость просуществовала сто лет. <…> В настоящее время от Вологодского кремля времени Ивана Грозного, в два раза превосходившего по площади современный Московский Кремль, остались только следы древних рвов».[27]

В 1569–1570 гг. Иван IV предпринял карательную экспедицию против Твери и Новгорода. Историки до сих пор спорят по поводу причин, побудивших царя предать тверские и новгородские земли «огню и мечу». Доминируют две точки зрения:

1) поход связан с очередным «безумством» царя, решившим потешить себя кровавыми оргиями;

2) поход предпринят для наказания непокорных земель…

У авторов есть собственная версия этих событий. Как доказывают исторические документы, даже после введения опричнины государь не чувствовал себя в абсолютной безопасности. В 1567 г. он отправил в качестве посла к королеве Англии Елизавете с секретным поручением упоминавшегося выше Э. Дженкинсона. Посол доложил своей королеве:

«Далее царь просит убедительно, чтобы между им и ея корол[евским] вел[ичест]вом было учинено клятвенное обещание, что если бы с кем-либо из них случилась какая-либо беда, то каждый из них имеет право прибыть в страну другаго для сбережения себя и своей жизни, и жить там и иметь убежище без боязни и опасности до того времени, пока беда не минует и Бог не устроит иначе, и что один будет принят другим с почетом. И хранить это в величайшей тайне».[28]

Таким образом, в царском послании речь идет о взаимном предоставлении политического убежища.

Обращают на себя внимание два момента: поручение дано английскому подданному; посол передает слова царя, обращенные к королеве, устно. Эти факты указывают на необычайно высокий уровень секретности царского послания. При этом Дженкинсон сильно рисковал. Будь он перехвачен недругами русского царя и расскажи им о своей миссии, его, скорее всего, объявили бы изменником, а русский царь имел бы полное право потребовать у своей царственной «сестры» голову хулителя, поскольку никаких письменных подтверждений своим словам последний предоставить не смог бы.

Поскольку сообщение передавалось устно, Елизавета усомнилась в его правдивости. Было ли это искреннее сомнение или только политическая игра мудрой дамы, неизвестно, но оно нашло отражение в наставлениях, данных Елизаветой специальному послу Томасу Рандольфу в июне 1568 г.:

«И вы скажите, что упомянутый слуга наш Антон Дженкинсон под великою тайной сказал нам о желании царя иметь с нами такую дружбу, что если бы по какому-либо бедствию одному из нас случилось искать убежище вне наших собственных стран, то в таком случае другой должен принять защиту его. По этому предмету вы скажите, что мы подумали, что упомянутый наш слуга Ант. Дженкинсон не уразумел слова царя. Ибо, хотя мы полагаем весьма достоверным, что царь мог сделать сказанному нашему слуге предложение о содержании между нами дружбы и любви, но с одной стороны, уповая на милость Божию, всегда нам являемую, мы ни мало не сомневаемся в продолжении мира в нашем правлении, не опасаясь ни наших подданных, ни кого-либо из иностранных врагов; с другой стороны, нам не известно что-либо противное сему и о положении царя, о могуществе и мудрости которого получаем лучшия донесения от наших подданных, торгующих в его государстве. Поэтому мы полагаем, что упомянутый слуга наш ошибочно понял значение сказанных ему царем речей. Тем не менее, однако, для яснейшего уразумения его намерений мы повелели вам повторить ему это дело, точно узнать его волю и уверить его, что если бы в правление его произошло какое-либо несчастье (так как все под небом, по воле Божьей, подвержено переменам), мы уверяем его, что он будет дружески принят в наших владениях и найдет в нас надежную дружбу для поддержания всех его справедливых исканий, столь же верно, как если бы он имел от нас нарочныя о сем грамоты и обязательства, подписанные нашею рукою и припечатанные нашею печатью».[29]

Из приведенного отрывка следует: несмотря на сомнения, Елизавета дала послу четкое указание о своем согласии предоставить Ивану IV политическое убежище. Согласие также было передано устно, что позволяло сохранить сообщение в тайне даже от ближайшего окружения русского царя.

В 1569 г. Иван IV направил в Англию с тайным посольством дворянина Андрея Григорьевича Совина. Летом 1570 г. тот привез царю грамоту от 18 мая, подтверждавшую предоставление убежища для самого Грозного, его семьи и его приближенных во владениях английской королевы.

Этот документ чрезвычайной государственной важности приводим как яркий образец тайной дипломатии:

«Отправив в другой грамоте (где речь идет об отказе в заключении военно-политического союза. – Примеч. авт.), отданной посланнику вашего выс[очест]ва благородному Андрею Григорьевичу Совину, на большую часть поручений изустных и письменных, привезенных и объявленных нам тем посланником, мы сочли за благо, во изъявление нашего доброжелательства к благосостоянию и безопасности вашего выс[очест]ва, отправить к вашему выс[очест]ву сию нашу тайную грамоту, о которой кроме нас самих ведомо только самому тайному нашему совету. Мы столь заботимся о безопасности вашей, царь и вел[икий] князь, что предлагаем, чтобы если бы когда-либо постигла вас, господин брат наш царь и вел[икий] князь, такая несчастная случайность, по тайному ли заговору, по внешней ли вражде, что вы будете вынуждены покинуть ваши страны и пожелаете прибыть в наше королевство и в наши владения с благородною царицею, супругою вашею, и с вашими любезными детьми, князьями, – мы примем и будем содержать ваше выс[очест]во с такими почестями и учтивостями, какия приличествуют столь высокому государю, и будем усердно стараться все устроить, в угодность желанию вашего вел[ичест]ва, к свободному и спокойному провождению жизни вашего выс[очест]ва со всеми теми, которых вы с собою привезете. Вам, царь и вел[икий] князь, предоставлено будет исполнять Христианский закон, как вам будет угодно; и мы не посягнем ни в каком отношении на оскорбление вашего вел[ичест]ва или кого-либо из ваших подданных, не окажем никакого вмешательства в веру и в закон вашего выс[очест]ва, ни же отлучим ваше выс[очест]во от ваших домочадцев или допустим насильное отнятие от вас кого либо из ваших.

Сверх того мы назначаем вам, царь и вел[икий] князь, в нашем королевстве место для содержания на вашем собственном счете на все время, пока вам будет угодно оставаться у нас.

Если же вы, царь и вел[икий] князь, признаете за благо отъехать из наших стран, мы предоставим вам со всеми вашими отъехать в ваше ли Московское царство или в иное место, куда вы признаете за лучшее проехать через наши владения и страны. Мы не будем никоим образом останавливать и задерживать вас, но со всякими пособиями и угождениями дадим вам, любезный наш брат царь и вел[икий] князь, пропуск в наши страны или иное место по вашему благоусмотрению.

Обращаем сие по силе сей грамоты и словом Христианского Государя, во свидетельство чего и в большее укрепление сей нашей грамоты, мы, корол[ева] Елисавета, подписываем оную собственною нашею рукою в присутствии нижепоименованных вельмож наших и советников <…> и привесили к оной нашу малую печать, обещаясь, что мы будем единодушно сражаться нашими общими силами противу наших общих врагов и будем исполнять всякую и отдельно каждую из статей, упоминаемых в сем писании, дотоле пока Бог дарует нам жизнь; и сие государским словом обещаем».[30]

Таким образом, летом 1570 г. Иван Грозный получил секретный документ, гарантирующий ему, членам его семьи и приближенным предоставление политического убежища в Англии. Но получить согласие на прибытие в другую страну – только половина дела. Кроме этого следует определить точный (литерный) маршрут и провести достаточно сложные организационные и оперативные мероприятия по реализации задуманного плана.

В XVI в. из Москвы на север можно было попасть только по рекам Вологда, Сухона и Северная Двина. Иван Грозный приказал строить корабли в Вологде. Верфи и корабли возводились под строжайшим секретом, в строительстве принимали участие английские специалисты. Служащий Английской торговой компании Джером Горсей вспоминал о беседе с Иваном IV, состоявшейся в конце 1579 – начале 1580 г.

Царь «спросил меня, видел ли я большие суда и барки (barcks) у Вологды. Я сказал, что видел.

– Какой изменник показал их тебе?

– Слава их такова, что люди стекались посмотреть их в праздник, и я с толпой пришел полюбоваться на их странные украшения и необыкновенные размеры…

– Хитрый малый, хвалит искусство своих же соотечественников, – сказал царь стоящему рядом любимцу. – Все правильно, ты, кажется, успел хорошо их рассмотреть. Сколько их?

– Ваше Величество, я видел около двадцати.

– В скором времени ты их увидишь сорок, не хуже, чем те».[31]

Вопрос царя о количестве судов вовсе не праздный и был задан не из желания похвастаться перед гостем. Английский торговый агент М. Локк писал, что в первой половине 1570-х гг. только из одного царского дворца было вывезено до четырех тысяч телег с драгоценностями. Горсей в «Записках…» также свидетельствует, что Иван Грозный «построил множество судов, барж и лодок у Вологды, куда свез свои самые большие богатства, чтобы, когда пробьет час, погрузиться на суда и спуститься вниз по Двине, направляясь в Англию, а в случае необходимости – на английских кораблях».[32]

Вышесказанное подтверждает, что Вологда являлась не только резервной царской ставкой и местом хранения государевой казны, но, базовым центром основного (литерного) маршрута эвакуации царской семьи из России в Англию. Мы полагаем, что поход Ивана Грозного в 1569–1570 гг. на Тверь, Медный, Торжок, Вышний Волочёк и Новгород одной из основных целей имел устранение потенциальной угрозы флангового удара по литерному маршруту в случае бегства царя из Москвы с небольшой дружиной. Жесткие карательные меры должны были максимально оградить царя и его немногочисленное окружение во время возможной эвакуации от столь реальных смут и заговоров удельной оппозиции. Нельзя забывать и о том, что Новгород долго оставался оплотом свободомыслия и самоуправления, и на него внимательно смотрели соседние русские города, стараясь сориентироваться в сложной политической конъюнктуре того времени.

Превентивные меры по переселению «поближе к руке» наиболее ретивых оппонентов самодержавной власти, предпринятые за столетие до этого предками Грозного, и его карательные экспедиции содействовали укреплению безопасности престола, позволяли хитрому и подозрительному государю рассчитывать на успех в случае внезапной эвакуации из Москвы, делая невозможным повторение ситуации с Василием Темным.

Подготовка и проведение мероприятий, рассчитанных на обеспечение собственной безопасности и концентрацию власти в одних руках, красной нитью проходят через всю жизнь Ивана IV. Поэтому мы считаем высказанную версию вполне вероятной для тех условий, в которых осуществлялось управление российским государством во второй половине XVI в.

Таким образом, в царствование Ивана Грозного были не только заложены основы организации тайных маршрутов эвакуации представителей правящей фамилии, но и проработаны на международном уровне варианты тайных соглашений с дружественными государями. А строительство с помощью иностранных специалистов в «великой тайне» достаточно представительного флота и отправка части казны в надежные хранилища на случай внезапного отъезда лишний раз подчеркивают серьезность намерений правителя Московии и его «великое тщание» о безопасности собственной персоны как олицетворения государства.

На практике, как это часто повторялось в истории, репрессиям подвергались не только виноватые, но и совершенно невиновные. Разделавшись с земской оппозицией, государь переключился на поиск «врагов» среди приказной бюрократии. При дворе заметно набирали силу братья Щелкаловы, которые сыграли не последнюю роль в опале И. М. Висковатого. В 1570 г. Иван Михайлович открыл печальный список руководителей и сотрудников секретных служб России, получивших в качестве награды за верную и безупречную службу «высшую меру». В том же году в опалу попал и дьяк Посольского приказа О. Г. Непея, который, к счастью, не погиб, а «всего лишь» был сослан в Вологду.

Жертвами наветов или подозрений царя стали многие люди, причем не только из боярского сословия. Перепады от царской милости к опале могли быть следствием конкуренции среди групп опричников, принадлежащих к разным оперативным подразделениям. Не избежали репрессий и многие из опричников, в том числе высокопоставленные. Так, А. Д. Басманова в 1570 г. по приказу царя убил собственный сын, Ф. А. Басманов.

Во главе корпуса опричников встал Г. Л. Скуратов-Бельский, а младший Басманов вошел в круг доверенных людей царя. Еще одним приближенным опричником был В. Г. Грязной.

В числе опричников были не только русские подданные, но и иноземцы, в первую очередь выходцы из «немецких земель», например Краузе, Таубе и Г. Штаден.[33]

Опричнина утвердила неограниченную власть царя – самодержавие, но в области военного дела она показала свою полную неэффективность, проявившуюся во время нашествия крымского хана Девлет-Гирея, что привело к ее отмене Иваном Грозным в 1571 г.

В том же царь поручил М. И. Воротынскому и боярину Н. Р. Юрьеву (деду первого царя из династии Романовых) провести съезд служилых людей из пограничных городов и выработать план защиты южных границ.[34] Для регламентации деятельности пограничной охраны 16 февраля 1571 г. был составлен «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе», «чтоб воинские люди на государевы окраины войною безвестно не приходили».[35]

Поскольку степняки придерживались стратегии опустошения, а не завоевания, основной задачей русских являлось перекрытие коммуникаций маневренного противника. Система пограничной охраны и обороны опиралась на базовые крепостные укрепления, между которыми возводилась полоса из валов и засек, препятствовавшая перемещению конных орд. Для наблюдения за противником в Дикое поле, за линию укреплений, направлялись посты (заставы и «сторожи») и подвижные наряды (станицы, станы). Служба начиналась с 1 апреля и продолжалась до тех пор, пока не ляжет снег. Посты несли службу в три смены, сначала по шесть недель, затем по четыре, чтобы «сторужи без сторожей не были во весь год ни на один час».[36]

Станичники высылались в дозор на 15 дней и проходили до 200–250 верст. Если станицу «разгоняли» враги или станичники попадали в плен, на их место немедленно высылались другие. Служебные обязанности предписывалось выполнять в конном строю, каждый из станичников должен был иметь «справного» коня. Все крепостные гарнизоны, летучие отряды, заставы и население порубежья составляли единый военно-административный организм, функционировавший в соответствии с условиями пограничной жизни.

Подобная организованность пограничной службы была бы невозможной без подробной регламентации, вобравшей многолетний практический опыт и предписывавшей крайнюю осмотрительность. Расположение застав следовало хранить в тайне, запрещалось делать станы и устраивать остановки в лесах и дважды разводить огонь в одном и том же месте. Эти меры позволяли вводить врага в заблуждение относительно численности и расположения постов охраны и приучали пограничников к бдительности. При обнаружении неприятеля дозорные должны были оповестить об опасности ближайший город или заставу и зайти в тыл противника для определения его численности и тактических намерений. Добытые сведения надлежало доставить по команде и продублировать соседним заставам. За недобросовестное отношение к служебным обязанностям охранники подвергались телесным наказаниям и денежным штрафам. «А которые сторожи, не дождавшись себе отмены с сторожи отъедут <…> быти казненными смертью».[37] Постепенно, от рубежа к рубежу, создавалась глубоко эшелонированная система активной охраны и обороны Московского государства, одной из задач которой являлось заблаговременное выявление угрозы и предупреждение об опасности.

Параллельно шло структурирование системы управления «специальными институтами» государства. В 1571 г. был учрежден Стрелецкий приказ (приказ Надворной пехоты), ведавший стрелецкими полками. Термин «надворной» (по одному из толкований – «придворной») указывал на высокий статус стрелецких полков, которые несли службу при дворе. А несколько позже появились Бронный (в 1573 г.) и Пушкарский (в 1577 г.) приказы.

В 1571 г. Разбойная изба была преобразована в Разбойный приказ, в состав приказа входили боярин или окольничий, дворянин и два дьяка. Приказ заведовал делами о разбоях, грабежах и убийствах, палачами, тюрьмами; ему были подчинены губные старосты; он заботился о поимке убийц, воров и разбойников во всей России, кроме Москвы. Дьяками Разбойного приказа были В. Я. Щелкалов, К. С. Мясоед (Вислово), У. А. Горсткин и Г. М. Станиславов. Тогда же был организован Холопий приказ для рассмотрения судебных дел холопов и ведения розыска беглых.

Но… ревностная и преданная служба государю не избавила от подозрений в измене даже М. И. Воротынского. В 1573 г. на него донес собственный слуга как на «чародея», злоумышлявшего против Ивана IV. Князя схватили, пытали и полуживым отправили в ссылку на Белоозеро; по пути туда он скончался. Остается неизвестным, явилась ли его смерть следствием чрезмерного усердия «пытошных дел мастеров» или верного царева слугу умертвили в пути по тайному приказу.

Обострившийся конфликт с внутренней оппозицией заставляет царя в 1575 г. фактически возродить опричнину. Грозный вновь отрекается от трона, на который сажает татарского хана Симеона Бекбулатовича, а себя объявляет «князем московским» и разделяет страну на земщину и «удел». Пост кравчего получает Борис Федорович Годунов, сменивший казненного Ф. А. Басманова. Руководителями «новой» опричнины становятся и новые фавориты: Б. Я. Бельский и А. Ф. Нагой.

Примерно в то же время в составе российского войска появляется подразделение, состоявшее из иностранцев. Д. Горсей пишет, что он был одним из инициаторов создания подразделения наемников:

«Я отважился устроить так, чтобы царю рассказали о разнице между этими шотландцами, теперешними его пленниками, и шведами, поляками, ливонцами – его врагами. Они [шотландцы] представляли целую нацию странствующих искателей приключений, наемников на военную службу, готовых служить любому государю-христианину за содержание и жалованье, [я говорил, что] если Его Величеству будет угодно назначить им содержание, дать одежду и оружие, они могли бы доказать свою службу, показать свою доблесть в борьбе против его смертных врагов – крымских татар. <…> Вскоре лучшие воины из этих иностранцев были помилованы и отобраны, для каждой национальности был назначен свой начальник, для шотландцев – Джими Лингет (Jeamy Lingett), доблестный воин и благородный человек. Им дали деньги, одежду и назначили ежедневную порцию мяса и питья, дали лошадей, сено и овес, вооружили их мечами, ружьями и пистолями. <…> Двенадцать сотен этих солдат сражались с татарами успешнее, чем двенадцать тысяч русских с их короткими луками и стрелами. Крымские татары, не знавшие до того ружей и пистолей, были напуганы до смерти стреляющей конницей, которой они до того не видели, и кричали: „Прочь от этих новых дьяволов, которые пришли со своими метающими паффами“».[38]

Как мы полагаем, тактические приемы, использовавшиеся принятыми на русскую службу иностранцами, являлись прямым следствием опыта, приобретенного наемниками в многочисленных европейских войнах между Англией, Испанией, Священной Римской империей и Францией первой половины XVI в.

Судьба иностранных наемников весьма поучительна для потомков. Горсей пишет: «Позднее они получили жалованья и земли, на которых им разрешили поселиться, женились на прекрасных ливонских женщинах, обзавелись семьями и жили в милости у царя и его людей».[39]

Как мы видим из приведенных воспоминаний, политика царя по отношению к служилым иностранцам заключалась в том, чтобы постепенно сделать их полноправными российскими подданными. Не будучи связаны кровными узами со старой боярской знатью, своим благополучием они были полностью обязаны царю. Эту традицию продолжил Борис Годунов, а в Российской империи Романовых она существовала на протяжении нескольких веков.

Но были и другие иностранцы. Так, у царя служил придворный аптекарь и астролог Елисей Бомелий, по некоторым данным, родившийся в Вестфалии и обучавшийся в Кембридже. Он умел готовить яд, который действовал не сразу, а спустя некоторое время. Это не давало установить причинно-следственную связь между бокалом вина и смертью выпившего его человека. По сведениям немецких наемников Таубе и Краузе, служивших в те годы московскому царю, Бомелий отравил по приказу царя до ста опричников. В 1580 г. лейб-медик решил покинуть царя и предпринял попытку сбежать из Москвы, но неудачно. Его поймали, вернули в столицу и жестоко казнили в назидание другим. Приведенный пример показывает, что люди, допущенные к сокровенным государевым тайнам, находились под неусыпным контролем, пренебрегать которым было крайне рискованно.

Во второй половине XVI в. значительно усилилось влияние иезуитов в Польше, где они основали несколько учебных заведений и издали около 350 теологических, философских, катехизических и проповеднических сочинений – мощнейшая подпитка для идеологического обеспечения информационной войны. А в 1577 г. папа Григорий XIII из дал буллу об образовании Греческой коллегии, в которой должны были обучаться воспитанники из восточнославянских земель: Польши, Ливонии и Московии. И все это в условиях продолжавшейся Ливонской войны.

Зимой 1580 г. Иван Грозный направил Горсея с тайной миссией к королеве Елизавете. Суть обращения заключалась в просьбе о скорейшей доставке в Россию пороха, свинца и других военных материалов. Выбор гонца обусловливался тем, что царь определенно доверял иностранцу; кроме того, Горсей знал несколько европейских языков.

Секретное послание было спрятано Горсеем и царским секретарем Савелием Фроловым в двойном дне деревянной фляги для водки. Сама фляга была так дешева, что не представляла интереса для потенциальных грабителей. Однако меры безопасности не ограничивались закладкой послания в тайник. На расходы посол получил 400 золотых венгерских дукатов (сумма достаточно серьезная для того времени), которые зашил в обувь и старое платье. До границ Московского государства Горсея сопровождал вооруженный отряд.

Скорость передвижения была просто фантастической: Горсей указывает, что проехал 600 миль (960 км) за три дня! (В день колонна преодолевала примерно 200 миль, или 320 километров.) Подобный темп движения был бы невозможен без многократной замены уставших лошадей. Следовательно, лошади и провиант были подготовлены и оставлены в заранее определенных местах.

Когда Горсей прибыл на Моонзунд, его арестовали, но после общения с комендантом Аренсбурга выпустили на свободу. Помогло в этом письмо дочери коменданта, которая находилась в Москве и отзывалась о Горсее как о своем покровителе. Отметим, что письмо комендант получил еще до того, как встретился с Горсеем. Это можно было бы посчитать случайностью, но на пути царского посланника не раз «чудесным образом» оказывались люди, которые были ему чем-то обязаны.

Приведенные факты доказывают, что миссия планировалась заранее и тщательно готовилась тайными службами русского царя, хорошо ориентировавшимися в «лоскутной» политике Европы того времени. Горсей нигде не встретил серьезных осложнений и продвигался по маршруту, еще раз повторим, крайне быстро.

В заключении отметим, что миссия завершилась полным успехом: весной 1580 г. Горсей без потерь привел караван из тринадцати судов с необходимыми для России грузами в бухту Св. Николая (где в 1584 г. будет основан Архангельск). И еще одна маленькая деталь: Елизавета зачислила Горсея в число своих личных телохранителей.

Восемнадцатого марта 1584 г. Иван Грозный скончался. По поводу его смерти существуют несколько версий. Одни предполагают, что царя задушили, другие – что его отравили, третьи говорят, что насильственная смерть Ивана вероятна, но не доказана. Если царя действительно убили, то это не могло произойти без участия некоторых лиц из его ближайшего окружения. В пользу версии об отравлении говорят исследования известного антрополога М. М. Герасимова, обнаружившего в костных останках наличие ртути. Впрочем, нельзя забывать, что во многих лекарствах того времени ртуть присутствовала как лечебный компонент и при длительном употреблении неминуемо накапливалась в организме. Об удушении царя писал Горсей, живший в то время в Москве.

Как бы то ни было, члены Регентского совета, назначенные по завещанию Ивана IV в качестве помощников наследника престола – 27-летнего Федора Ивановича, начали действовать решительно, скорее всего, в соответствии с заранее составленным планом. В состав совета входили два Рюриковича – князья Иван Федорович Мстиславский и Иван Петрович Шуйский, – князь Богдан Яковлевич Бельский и два боярина – Никита Романович Захарьин-Юрьев и Борис Федорович Годунов. Основными распорядителями в Москве в день смерти Грозного стали Бельский и Годунов. В своих «Записках…» Горсей именует Годунова князем-правителем (the prince protector), указывает на его ведущую роль в это время и отмечает: «Удивительно много успели сделать за шесть или семь часов».[40]

Начальники стрельцов получили приказ закрыть ворота, усилить охрану Кремля и зажечь фитили. Казна была опечатана, и к ней приставлена дополнительная охрана из верных людей. День и ночь столицу патрулировали 12 тысяч стрельцов. Горсей писал: «Они (новые правители. – Авт.) начали управлять и распоряжаться всеми делами, потребовали всюду описи всех богатств, золота, серебра, драгоценностей, произвели осмотр всех приказов и книг годового дохода; были сменены казначеи, советники и служители во всех судах, также как и все воеводы…».[41]

На наш взгляд, все это может служить косвенным подтверждением версии о насильственной смерти Ивана IV, так как тактика действий членов Регентского совета говорит о глубокой, всесторонней, а следовательно, заблаговременной подготовке. Не исключено, однако, что ближайшее окружение просто хорошо знало об истинном состоянии здоровья царя и заранее готовилось взять власть в свои руки.

Вступивший 19 марта 1584 г. на престол Федор Иванович, сын Ивана Грозного и Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой, по слабости здоровья реальной власти не имел. А внутри Регентского (Опекунского) совета началась ожесточенная борьба за власть.

Бояре немедленно отправили «незаконную» седьмую жену Ивана Грозного, Марию Нагую, и ее малолетнего сына, царевича Дмитрия, в ссылку в Углич. Затем в схватке сошлись земский казначей П. И. Головин (его поддерживали бояре Голицыны, Романовы, Шереметевы и Шуйские) и Б. Я. Бельский (опричники Годуновы, Трубецкие, Щелкаловы). Противники Бельского распустили в Москве слух, будто это он отравил царя, а теперь хочет извести Федора Ивановича и посадить на престол Бориса Годунова. Второго апреля в Москве вспыхнул бунт против Бельского, которого отправили в почетную ссылку – воеводой в Нижний Новгород. После этого Годунов заключил политический союз с Романовыми, которые приходились ему двоюродными братьями по материнской линии, и стал именоваться «правителем» государства (пока еще не царем).

Летом 1584 г. по делу «о государевой краденной казне» в Арзамас был сослан П. И. Головин, затем в «заговоре» против «правителя» поочередно обвинили: в 1585 г. – И. Ф. Мстиславского, в 1586 г. – И. П. Шуйского, которых также сослали. Возможно, читателю это покажется странным, но на их места назначили сыновей: Ф. И. Мстиславского и В. И. Шуйского; своим назначением оба были обязаны лично Годунову. После смерти боярина Н. Р. Захарьина-Юрьева в 1587 г. его родственников также отправили подальше от Москвы.

Борис Федорович Годунов все уверенней пробирался к власти. Нельзя не отметить, что его возвышение началось с женитьбы на дочери Малюты Скуратова Марии, а его родная сестра Ирина с 1584 г. была женой Федора Ивановича. В 1577 г. он стал кравчим, с осени 1580 г. – боярином. Когда Федор «сел» на царство, Годунов занимал посты конюшего (с мая 1584 г.), затем постельничего (по сути, начальника личной охраны), получив право самостоятельных дипломатических сношений «в государевом имени». Отвечая за безопасность царя, он обеспечивал и свою личную безопасность, поскольку находился в постоянном соперничестве с родовитым московским боярством – Рюриковичами и Гедиминовичами. Интересно, что начало и конец династии, основанной Рюриком, ознаменовалось приходом к власти начальников личной охраны: Олега у Рюрика и Годунова у Федора.

В 1594 г. Годунов получил титул официального правителя при царе Федоре Ивановиче, а после смерти последнего в январе 1598 г. был избран на царство Земским собором (17 февраля).

Первый избранный царь оказался не самым плохим правителем в отечественной истории. Современник Годунова – келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий (в миру Аверкий Иванович) Палицын отзывался о нем положительно:

«Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашеся, о бедных и нищих промышляше и милость таковым великая от него бываше; злых же людей люто изгубляше и таковых ради строений всенародных всем любезен бысть».[42]

Это мнение тем более ценно, что Палицын в 1588 г. был подвергнут опале и насильно пострижен в монахи Соловецкого монастыря.

Приведем еще несколько примеров позитивных «деяний» царя Бориса. Доходы Приказа Большого дворца, полученные от продажи излишков податей, выплаченных натурой, возросли с 60 тысяч при Иване Грозном до 230 тысяч при Федоре Ивановиче, когда «правителем» (главой правительства) стал Годунов. Европейские обычаи начали распространяться в Московском государстве именно при Годунове. При нем же «дети боярские» (по различным данным, от пяти до восемнадцати человек) впервые были отправлены в Лондон, Любек и Париж учиться наукам у иноземцев, что более чем на век опередило последующие инициативы великого реформатора Петра I.

Во внешней политике Годунов проявил себя как талантливый дипломат. Восемнадцатого мая 1595 г. был заключен мирный договор между давнишими противниками – Россией и Швецией. Тогда еще не имевший царского титула Годунов сумел воспользоваться сложной внутриполитической ситуацией в Швеции, и Россия вернула себе Иван-город, Ям, Копорье, а также волость Корелу.

С. Ф. Платонов дал Годунову следующую характеристику:

«По мерке того времени, Борис был очень гуманной личностью, даже в минуты самой жаркой его борьбы с боярством: „лишней крови“ он никогда не проливал, лишних жестокостей не делал и сосланных врагов приказывал держать в достатке, „не обижая“».[43] А врагов в боярской среде у Годунова было более чем достаточно: Бельские, Глинские, Голицыны, Мстиславские, Романовы, Шуйские и многие другие родовитые претенденты на московский престол.

В. О. Ключевский писал:

«Чуя глухой ропот бояр, Борис принял меры, чтобы оградить себя от их козней: была сплетена сложная сеть тайного полицейского надзора, в котором главную роль играли холопы, доносившие на своих господ, и выпущенные из тюрем воры, которые, шныряя по московским улицам, подслушивали, что говорили о царе, и хватали каждого, сказавшего неосторожное слово».[44]

Для доноса требовалась веская причина – мотивация. Она появилась после того, как в 1597 г. произошло «прикрепление крестьян к земле», а дворовых поголовно стали записывать в холопы. Представители низших сословий становились удобными с точки зрения вербовки: за обещание получить вольную многие становились осведомителями государя, поскольку Холопий приказ находился в его личном подчинении. Один из холопов князя Шестунова, написавший донос на своего хозяина, получил в награду не только вольную, но и поместье, о чем было публично объявлено в Москве.

Таким образом, Годунов сформировал достаточно разветвленную и разномастную агентурную сеть, работавшую на него «и за страх и за совесть». Необходимые стимулы к активной работе позволяла поддерживать система «кнута и пряника» (жестких наказаний и мощной социально-финансовой подпитки). Нельзя сбрасывать со счетов и то, что, толкаемые алчностью и личными амбициями, агенты из низов легко могли пойти на ложь или подлог.

Вооруженные силы российского государства при Годунове имели следующую организацию. Дворянская кавалерия вместе с царскими телохранителями составляла порядка 15 тысяч всадников. Регулярной пехотой являлись стрельцы. В воспоминаниях находившегося в Москве в 1588–1589 гг. Дж. Флетчера говорится:

«Из них (стрельцов. – Авт.) 5000 должны находиться в Москве или в ином месте, где бы ни находился царь, и 2000 (называемые стремянными стрельцами) при самой его особе, принадлежа дворцу или дому, где он живет. Прочие размещены в укрепленных городах…».[45]

Во времена Годунова и позже стремянными стрельцами назывались стрельцы, составлявшие личный полк государя. Второе значение – конные стрельцы. Мы рассматриваем стремянный полк как одно из подразделений личной охраны царя и «ближнее подразделение» с особыми задачами.

Не доверяя холопам и уж тем более московской знати, Годунов привлекал на военную (в том числе охранную) службу иностранных наемников. Флетчер сообщает о 200–250 выходцах из Европы. Эти люди, не будучи связанными кровным родством с политическими противниками Годунова, целовали крест и приносили присягу на верность царю и всегда находились в его личном распоряжении. Взор правителя обратился на германских (в русском языке чаще употребляется термин «немецких» – от слова «немой», в значении «не говорящий по-русски»; так называли не только выходцев из германских государств, но и других иноземцев) и швейцарских наемников, служивших еще в личной охране Ивана Грозного.

Следует особо отметить, что при выборе наемников учитывалась их конфессиональная принадлежность. Все приглашенные германцы и швейцарцы являлись протестантами, но не католиками. Со времен Ивана III и Софьи Палеолог это правило соблюдалось строго; традиция была продолжена и при Романовых.

Привлекая иностранных наемников, Россия получала не только отличных воинов, но и возможность ознакомиться с передовыми европейскими разработками в области военного искусства.

Приглашенные на службу освобождались от большинства налогов, а порой и вовсе освобождались от налогового бремени, что создавало великолепные предпосылки для оседания в России и перехода в российское подданство.

Известно, что Годунов намеревался выписать из-за границы ученых, чтобы учредить в Москве школу с преподаванием иностранных языков. В частности, в 1600 г. в Священную Римскую империю направили И. Крамера, в задачу которого входило «выписать из Германии, Англии, Испании, Франции, Италии и т. д. ученых, чтобы учредить преподавание разных языков. Но монахи и попы воспротивились этому и ни за что не хотели согласиться, говоря, что земля их велика и обширна и ныне едина в вере, в обычаях и в речи и т. п. Если же иные языки, кроме родного, появятся среди русских, то в стране возникнут распри и раздоры, и внутренний мир не будет соблюдаться так, как сейчас».[46]

Однако Годунов все же «выбрал из московитских детей восемнадцать дворянских сынов, из которых шесть было послано в Любек, шесть, в Англию и шесть, во Францию, чтобы их там обучили. Они легко выучили иноземные языки, но до настоящего времени из них только один вернулся в Россию – тот, которого Карл, король шведский и пр., дал в толмачи господину Понтусу Делагарди. Его звали Димитрий. Остальные не пожелали возвращаться в свое отечество и отправились дальше по свету».[47]

Действительно, родовитое боярство и ортодоксальные церковные иерархи в большинстве своем воспринимали подобные нововведения крайне негативно. Стремление Годунова облегчить положение торговых людей и ремесленников также вызывало у родовитого боярства неудовольствие – многие хулители царя называли его «рабоцарем». Годунов прекрасно осознавал, что созданная к концу правления Рюриковичей система должна быть модернизирована, иначе страна останется костной, неповоротливой и по уровню развития будет все более отставать от большинства европейских государств. Человек образованный и прозорливый, он по мере сил старался ввести определенные новации, дабы выдвинуть Россию на передовые европейские позиции. Большинство его начинаний практически на столетие опередили свое время. Но сдвинуть Россию с места удалось, повторим, только при Петре I – неимоверными усилиями, жестокостью и огромной кровью.

Неприязнь бояр порождала ответную неприязнь со стороны государя. Голландский купец Исаак Масса писал, что Годунов «больше верил священникам и монахам, нежели своим самым преданным боярам, а также слишком доверял льстецам (pluymstryckers) и наушникам (oorblasers), и допустил совратить себя, и сделался тираном, и повелел извести все знатнейшие роды <…> и главной к тому причиной было то, что он допустил этих негодяев, а также свою жестокую жену совратить себя, ибо сам по себе он не был таким тираном».[48]

Мы полагаем, что одной из причин разразившейся Смуты следует считать крайне неприязненные личные отношения внутри правящей элиты, обусловленные притязаниями на трон многих ее представителей.

Основным поводом к междоусобице послужило прекращение династии Рюриковичей. До сих пор одним из наиболее загадочных событий в российской истории считается смерть царевича Дмитрия Ивановича, найденного с перерезанным горлом 15 мая 1591 г. на дворе в Угличе. Мать царевича, Мария Нагая, обвинила в смерти своего сына дьяка Михаила Битяговского, надзиравшего за сосланным семейством и (косвенно) Бориса Годунова. Следственная комиссия в составе князя Василия Шуйского, окольничего Клешнина, дьяка Вылузгина и митрополита Крутицкого Геласия пришла к следующим выводам:

1) царевич зарезал себя сам в припадке падучей болезни (так тогда называли эпилепсию), играя во дворе с ножичком;

2) вдова Ивана Грозного и ее родня побудили угличан к убийству невинных лиц (Битяговского и его сына Даниила, Волохова и Качалова, с которыми «была в заговоре» Василиса Волохова, мамка царевича, и Даниила Третьякова) без всякого на то основания.

Марию сослали в монастырь на Выксу (близ Череповца) и там насильно постригли, братьев Нагих разослали по разным городам, а виновных в беспорядках угличан казнили либо сослали в Пелым.

А через десять лет в Речи Посполитой объявится человек, которого назовут «воскресшим» царевичем Дмитрием…

Рассмотрим несколько версий, связанных с обстоятельствами смерти царевича. Для начала предположим, что ребенок погиб в результате убийства, а не несчастного случая. Кому была выгодна его смерть? Обратимся к воспоминаниям современников.

Флетчер отмечает:

«Младший брат царя, дитя лет шести или семи <…> содержится в отдаленном месте от Москвы под надзором матери и родственников из дома Нагих. Но, как слышно, жизнь его находится в опасности от покушения тех, которые простирают свои виды на престол в случае бездетной смерти царя».[49]

К. Буссов писал, что Дмитрий однажды слепил из снега чучела, которые называл именами знатнейших московских вельмож, и саблей срубал им головы, говоря, что так будет со всеми боярами.

Флетчер и Буссов также сообщают, что царевич характером похож на отца: мальчик жесток и любит смотреть на мучения животных.

По воспоминаниям Палицына, о враждебном отношении Дмитрия и его окружения к боярам – приближенным царя Федора – в Москве было хорошо известно.

Из вышеприведенного можно сделать вывод: многие московские бояре имели все основания опасаться, что, став взрослым и сменив на престоле брата, Дмитрий захочет отомстить за унижения. Таким образом, желать его смерти могли в первую очередь те, кто мечтал занять московский престол, и Бельские, Годуновы, Мстиславские, Романовы и Шуйские были только верхушкой айсберга.

Мы осознанно не отделяем Годунова от его противников. Большинство летописей, обвиняющих Бориса в убийстве, составлены после 1605 г. – в недолгое царствование Василия Шуйского, одного из главных конкурентов Годунова в борьбе за власть. Романовым, севшим на трон в 1613 г., версия об убийстве царевича по приказу Годунова править не мешала. Однако самоубийство и убийство Дмитрия – не единственные версии угличской трагедии.

«Воскрешение» царевича в образе человека, которого впоследствии назовут Лжедмитрием I, тесно связано с версией, согласно которой в Угличе погиб не Дмитрий, а другой мальчик. Кто мог организовать эту подмену и для чего? Здесь есть два варианта:

1) ребенка подменили близкие люди, желавшие сохранить жизнь возможного наследника престола;

2) подмену организовал кто-либо из приближенных царя Федора по той же причине (см. выше).

Так или иначе, смерти царевича желали многие влиятельные особы, и люди из его охраны понимали это. Они могли найти подходящего по возрасту и внешнему виду ребенка, убить его, поднять шум и, воспользовавшись суматохой, вывезти истинного царевича в заранее подготовленное безопасное место. В этом случае спаситель (спасители) царевича имел (имели) серьезные преимущества в будущей карьере. Возможные репрессивные меры со стороны Дмитрия при соответствующей психологической обработке можно было направить против соперников. Примечательно, что первые слухи о том, что царевич жив, стали распространяться в Москве в начале 1598 г., еще при жизни Федора Ивановича.

После избрания Годунова царем слухи о чудесном спасении царевича Дмитрия стали эффективным инструментом в руках его соперников. «Боярство не могло помешать ему занять престол, – отмечает С. Ф. Платонов, – потому что, помимо популярности Бориса, права его на царство были в глазах народа серьезнее прав всякого другого лица благодаря родству Бориса с угасшей династией. С Борисом-царем нельзя было открыто бороться боярству потому, что он был сильнее боярства; сильнее же и выше Бориса для народа была лишь династия Калиты. Свергнуть Бориса можно было только во имя ее. С этой точки зрения вполне целесообразно было популяризировать слух об убийстве Дмитрия, совершенном Борисом, и воскресить этого Дмитрия. Перед этим боярство и не остановилось».[50] Кстати, многие историки считают, что «воскрешение» царевича из рода Рюрика имеет московское происхождение.

Но одним раздуванием слухов дело не ограничивалось – предпринимались попытки устранить государя и вооруженным путем. Сразу после смерти Федора Ивановича свои претензии на престол безуспешно пытался заявить бывший руководитель опричнины Б. Бельский. Однако царем был избран Борис Годунов. Бельский был обвинен в заговоре против Годунова, арестован и отправлен в ссылку, вы уже читали об этом.

Еще одну неудачную попытку захватить власть предпринял клан Захарьиных-Юрьевых – Романовых.

Для понимания самой системы возвышения родов приведем одну из версий появления рода Романовых на Руси. Первым представителем указанной фамилии считается Гланда Гамбилла (Камбила) Дивонович, «выходец из литовских или прусских земель», объявившийся в русских землях в конце XIII в. и получивший боярство на службе у Ивана Калиты. Приняв православие, Гланда Гамбилла стал именоваться Иваном Кобылой. Его сын, Андрей Иванович Кобыла, был боярином на службе у Симеона Гордого. В летописях указаны пять сыновей Андрея Кобылы: Семен Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей, Гавриил Гавша и Федор Кошка. Именно потомки младшего сына, Федора Андреевича Кошки, стали называться Кошкиными, затем именовались Захарьиными-Кошкиными, просто Захарьиными, а позднее – Захарьиными-Юрьевыми. Возвышение рода стало возможным благодаря браку Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой и первого русского царя Ивана Васильевича IV Грозного. Фамилию Романов в честь своего деда Романа Захарьина впервые стал носить Федор Никитич Захарьин (патриарх Филарет), отец будущего первого царя из рода Романовых – Михаила Федоровича Романова. Таким образом, не будучи прямыми Рюриковичами, но породнившиеся с царским родом, Романовы имели не менее прав на российский престол, чем Годуновы или иные представители старых боярских родов…

В октябре 1600 г. здоровье Бориса резко ухудшилось. На спешно созванное заседание Боярской думы царя принесли на носилках, и по Москве поползли слухи о его скорой кончине. На подворье Романовых собрались многочисленные родственники, сторонники и ближние холопы, которые были вооружены. Многие московские дворяне считали Романовых единственными законными претендентами на трон, поскольку они приходились двоюродными братьями последнему царю из династии Рюриковичей. Наиболее популярным среди шестерых братьев считался старший – Федор Никитич, человек очень образованный для своего времени. Предки Романовых со времен Василия I имели отношение к военному делу и тайной государевой службе. Так что грамотно провести переворот они вполне могли, опираясь на своих достаточно многочисленных родственников и сторонников, а также накопленный в семейном кругу опыт тайной деятельности.

Несмотря на болезнь, Годунов понимал, насколько реальна угроза его власти. Получив информацию об организованном сборе вооруженных людей, он действовал решительно. В ночь на 26 октября 1600 г. Годунов послал несколько сот стрельцов к расположенной в непосредственной близости от Кремля усадьбе Романовых. Дом был подожжен, защитники, оказавшие сопротивление, убиты, те Романовы, кого удалось достать, подверглись аресту.

Дворянин Бартенев, служивший казначеем у боярина А. Романова, донес, что его господин хранит в казне волшебные коренья, с помощью которых намерен извести Бориса и его семью. По обвинению в колдовстве и заговоре против государя всех братьев Романовых отправили в ссылку в разные места. Федора Никитича постригли в монахи под именем Филарет, чтобы лишить его права занять престол. Вместе с Романовыми были сосланы многие их родственники: Карповы, Репнины, Сицкие, Черкасские, Шестуновы. Александр, Михаил и Василий Романовы погибли в ссылке в 1601–1602 гг. Младшего из братьев, Ивана Никитича (Кашу), в 1602 г. Годунов все-таки возвратил в Москву, но постоянно держал под контролем.

Наступало Смутное время…


Глава 2
Смутное время

Любите врагов своих, гнушайтесь врагов Христа и бейте врагов Отечества.

Заповедь православного воинства

В результате межконфессиональной борьбы политическая ситуация в Европе к началу XVII в. существенно изменилась. Единая прежде католическая церковь была дополнена множеством протестантских церквей, что способствовало росту национального самосознания европейских народов. В первую очередь это касалось стран Северной Европы: Англии, Дании, Нидерландов, Швеции, ряда курфюршеств и королевств Германии, а также ряда кантонов Швейцарии.

Несмотря на все это, «серая» власть иезуитов по-прежнему оставалась сильна. Ими было разработано религиозно-идеологическое обоснование устранения монархов, неугодных (неподвластных) папскому престолу. В 1599 г. испанский иезуит Хуан Марианна в трактате «О короле и институте королевской власти» писал, что «государь-тиран» может быть низложен и даже убит, если будет заподозрен в оскорблении религии. А после сожжения в 1600 г. Джордано Бруно кардинал-иезуит Роберто Беллармино утверждал, что долгом народа является свержение монарха, отпавшего от истинной католической веры. При этом под «государями-тиранами» подразумевались лишь те монархи, которые становились препятствием в политической игре главных столпов Контрреформации – папского престола и Испании. Но даже если иезуиты и не участвовали непосредственно в убийстве носителей власти, то их теоретики вкладывали в сознание «избранных» мысль о возможности такого убийства. Потенциальным объектом фанатиков-террористов, за спиной которых стоял орден иезуитов, мог стать любой высокопоставленный протестант и даже вполне ортодоксальный католик, предпочитающий принимать самостоятельнее решения.

Однако деятельность иезуитов далеко не везде имела успех. В северных провинциях Нидерландов в результате буржуазной революции де-факто образовалась Республика Соединенных провинций (Голландская республика), ставшая предтечей всех современных европейских республик. Для защиты морской торговли, которая значительно оживилась после создания в 1602 г. Голландской Ост-Индской компании, молодое государство начало создать собственные военно-морские силы и, естественно, военно-морскую разведку. Укрепление голландского военного флота стало сдерживающим фактором для военно-морских сил Испании, заметно подорванных после гибели в 1588 г. Непобедимой Армады. И хотя в руках испанских Габсбургов все еще оставались Южные Нидерланды, в 1609 г. между Соединенными провинциями и южными штатами, контролируемыми испанцами, при посредничестве Англии и Франции на двенадцать лет установилось относительное перемирие.

* * *

Испания, основной оплот католической веры в Западной Европе в XVI–XVII вв., постепенно теряла былое влияние. По условиям Вервенского мира 1598 г. Филипп II признал Генриха IV королем Франции и отозвал свои войска с французской территории, чем окончательно лишил военной поддержки сторонников Католической лиги. Войны с протестантской Англией и непризнанной Голландской республикой все больше истощали королевскую казну. А деньги были нужны не только на содержание армии – огромные средства требовались и для ведения тайной войны против Англии, Нидерландов и Франции. При этом значительная часть средств, выделяемых на военные расходы, не доходила по назначению, а планомерно присваивалась алчными испанскими чиновниками во главе с герцогом Ф. Лермой, фаворитом короля Филиппа III.

Некоторое облегчение испанской короне принесла смерть Елизаветы I, так как пришедшие в 1603 г. к власти Стюарты взяли курс на сближение с Испанией. Тем не менее некогда богатейшее государство Европы к 1607 г. фактически стало банкротом.

Большой финансовый и материальный ущерб Испании наносили пираты, активно действовавшие в акватории Карибского моря и на других морских путях. Ситуацию усугубило начавшееся в 1609 г. выселение из Испании морисков – мавров, официально принявших христианство. Доходы от конфискации их имущества не компенсировали убытки от спада торговли, и в результате многие города пришли в запустение.

* * *

В соседней с Испанией Франции после нескольких десятилетий гражданских (религиозных) войн наступило временное перемирие, чему способствовал Нантский эдикт 1598 г., даровавший французским гугенотам свободу совести в некоторых регионах и полноправное участие в общественной жизни.

Несмотря на то что Генрих IV перешел в католичество, он оставался постоянным объектом покушений со стороны фанатиков-монахов, за спиной которых маячила тень иезуитской сутаны. Казнь Жана Шателя, покушавшегося на короля в 1595 г. при подстрекательстве иезуитов – отца Гиньяра и отца Гере, – и последовавшее за ней изгнание иезуитов из Франции не прервали цепь покушений: 1598, 1599, 1600 и 1601 гг. также отмечены попытками расправы.

Особое место в этом перечне занимает заговор герцога Шарля де Гонто барона де Бирона, главного адмирала и маршала Франции, ближайшего сподвижника Генриха IV. Мечтая стать королем Бургундии, наместником которой он являлся, в 1600 г. де Гонто вступил в сговор с Карлом Эммануэлем, герцогом Савойским. Генрих IV узнал об этом через своих тайных агентов, но, так и не научившись карать изменников, предпринимать ничего не стал. В 1601 г. между де Гонто, герцогом Савойским и королем Испании Филиппом III была достигнута договоренность, предусматривавшая устранение всей королевской семьи, включая дофина, будущего Людовика XIII, последующее расчленение Франции с присоединением части ее земель к Испании и Савойе и учреждение на оставшейся территории выборной монархии, подчиненной Филиппу III. В 1602 г. в сговор с де Гонто вступил герцог Ангулемский, брат Генриетты д’Антраг, королевской фаворитки. При поддержке все той же Испании предполагалось устранить Генриха IV и его наследников, провозгласив королем сына Генриетты. Однако на этот раз Генрих поверил документальным доказательствам измены де Гонто. В июле 1602 г. барон был казнен, но свою любовницу и ее родственников король простил.

В сентябре 1603 г., под давлением католиков-роялистов, король разрешил иезуитам вернуться во Францию, более того, его духовником стал иезуит Пьер Коттон. Вероятно, Генрих полагал, что, если иезуиты имеют во Франции столь сильное влияние, необходимо сделать их союзниками и использовать в своих целях. Однако сами иезуиты считали короля, допустившего веротерпимость и несколько раз менявшего веру из политических соображений, закоренелым еретиком.

К 1610 г. орден иезуитов во Франции значительно окреп: в четырех орденских провинциях насчитывалось 36 коллегий, 5 новициатов, один дом профессов и одна миссия. Самая большая иезуитская школа Ла-Флешь, основанная лично Генрихом IV, насчитывала 1200 учеников, в основном благородного происхождения. При этом проповедники-иезуиты постоянно вели стратегическую пропаганду против еретиков. Не называя имени короля, они обличали его потворство гугенотам, и семена нетерпимости давали все больше всходов в почве, удобренной кровопролитными религиозными войнами предыдущего столетия.

Весной 1610 г. во Франции стали распространяться активные слухи о предстоящей войне, в которой Генрих IV намеревался принять участие на стороне протестантских князей Священной Римской империи против австрийских и испанских Габсбургов. Обеспокоенные иезуиты стали открыто выступать против этой войны. С ними были солидарны многие. Шестнадцатого мая 1610 г., на следующий день после коронации ревностной католички Марии Медичи, жены Генриха, и за пять дней до отъезда в войска, король был смертельно ранен Жаном Франсуа Равальяком. Террорист был ярым католиком, который не скрывал своего недовольства той религиозной свободой, которой при Генрихе IV стали пользоваться гугеноты.

Поспешно проведенное следствие не установило сообщников убийцы, а сам он даже под пыткой продолжал утверждать, что действовал в одиночку. (Известно, что исповедник погибшего короля, иезуит отец Коттон, убеждал Равальяка не обвинять «добрых людей».) В любом случае смерть Генриха IV была выгодна всем папистам: Габсбургам, иезуитам и Марии Медичи, которая могла править Францией до совершеннолетия Людовика XIII, которому было всего девять лет. Недаром когда Жаклин д’Эскоман дала показания против предыдущей фаворитки Генриха IV, маркизы де Верней, и герцога д’Эпернона, она была обвинена во лжи и заключена в тюрьму. О связи заговорщиков с мадридским двором поведал в мемуарах и Пьер де Жарден (капитан Лагард), который получил достоверные сведения о готовящемся покушении и успел предупредить Генриха, но король «по своему обычному характеру» не принял никаких мер предосторожности и не стал увеличивать численность охраны. То, что французский король пал жертвой заговора, руководимого испанцами, впоследствии утверждали друг и первый министр Генриха IV герцог Сюлли, а также кардинал Ришелье.

* * *

Что касается Священной Римской империи, то там к концу XVI в. обострились межконфессиональные отношения, заложенные в половинчатости Аугсбургского мира 1555 г., не признавшего свободы вероисповедания подданных. Принцип cujus regio, ejus religio[51] создал условия для возобновления конфессионального противостояния. Территориальное расширение теперь уже радикального кальвинизма (Ангальт, Гессен-Кассель, Баден-Дурлах, Курпфальц) было враждебно встречено не только католиками, но и лютеранами. А под воздействием Контрреформации к католичеству вернулись многие церковные княжества и города Западной и Южной Германии; в австрийских землях и некоторых имперских городах началось преследование не только радикально настроенных, но и умеренных протестантов. К концу XVI в. из-за межконфессиональных конфликтов работа Имперского суда была парализована, а с начала XVII в. потерял работоспособность и имперский Рейхстаг.

Ситуация в империи усугублялась конфликтами внутри Габсбургского дома, постоянными неудачами в австро-турецкой войне 1593–1606 гг. и начавшемся в 1604 г. антигабсбургским восстанием в Верхней Венгрии под руководством канцлера Трансильвании Иштвана Бочкаи. Последний ради сохранения независимости своей страны воспользовался помощью турок и, одержав ряд побед над австрийскими войсками, в 1605 г. был выбран князем Трансильвании. После заключения Венского мира Бочкаи был официально признан Габсбургами как полноправный правитель Трансильвании, но в декабре 1606 г. он был отравлен теперь уже собственным канцлером М. Котеем.

Несмотря на заключение в ноябре 1606 г. Житваторокского мирного договора между Османской империей и Священной Римской империей, ситуация в последней была далека от благополучной. Уже в апреле 1606 г. главой Австрийского дома был провозглашен король Венгрии и Богемии Матиас II (сын императора Максимилиана II). В декабре 1607 г. герцог Максимилиан Баварский захватил имперский город Донауверт. В ответ в мае 1608 г. восемь протестантских князей и семнадцать протестантских городов организовали лютеранско-кальвинистскую Евангелическую унию, которую возглавил курфюрст Пфальца Фридрих IV. В июне 1608 г. душевнобольной император Рудольф II отказался от Австрии, Венгрии и Моравии в пользу Матиаса, оставив за собой лишь императорский титул и Чехию. В июле 1609 г. император предоставил Чехии широкую внутреннюю автономию, благоприятствующую развитию радикальных протестантских течений. И тогда же их противники учредили Католическую лигу, главой которой стал Максимилиан Баварский. Противостояние между конфессиями стремительно и неуклонно углублялось.

* * *

Шиитская Османская империя в конце XVI в. вышла победительницей из упорной войны с суннитской Персией, захватив Закавказье и Западную Персию. В начале XVII в. османы вели военные действия с империей Габсбургов в Венгрии (австро-турецкая война 1593–1606 гг.). Одновременно продолжалось восстание крестьян в Анатолии. Повстанцы, численность которых достигала тридцати тысяч человек, под руководством К. Языджи, а с 1602 г. Д. Хасана контролировали значительную часть территории Османской империи. Султан Ахмед I и его военачальники, используя развитую сеть агентов влияния, стремились внести раскол в лагерь повстанцев, и им это удалось. Летом 1603 г. Хасан попросил султана о прощении всех руководителей восстания, и был услышан. Около 400 участников восстания, включая Хасана, получили высокие посты и были направлены в армию, действовавшую против австрийцев. Однако предатель окончил свои дни плохо: в конце 1605 г. он был казнен за раскрытые агентами султана тайные переговоры с венецианцами и папой о сдаче одной из султанских крепостей в Далмации.

Период относительного спокойствия оказался недолог. Уже к концу 1603 г. борьбу с центральной властью начали войска бейлербеев Халеба и Карамана. В короткий срок численность повстанцев в Анатолии выросла с пятидесяти до двухсот тысяч человек. Особенно опасным стал очаг восстания в районе к западу от Анкары, где действовали отряды (ок. 30 тысяч человек) во главе с крестьянином Календер-оглу, которые доходили до берегов Эгейского и Мраморного морей.

Получив от своих тайных агентов при османском дворе сведения об истинном состоянии дел в империи, персидский шах Аббас I Великий сформировал элитный корпус и, воспользовавшись тем, что Османская империя вела войну с Габсбургами, захватил Тебриз, Нахичевань и Ереван. В 1605 г. турецкая армия Синан-паши была разбита под Тебризом.

В 1606–1610 гг. Османская империя сосредоточилась на борьбе с повстанцами в Малой Азии. В августе 1608 г. повстанческая армия Календер-оглу была разбита, а ее остатки (2000 человек) отступили в персидские владения, где перешли на положение шахских рабов.

В 1612 г. османы и персы заключили перемирие, по условиям которого Персия вернула себе северо-западные районы страны, включая Закавказье.

* * *

Протестантская Англия на рубеже XVI–XVII вв. одновременно вела две войны: с Испанией (в 1587–1604 гг.) и Ирландией (в 1594–1603 гг.);[52] в обеих войнах англичанам (англиканам) противостояли католики.

К концу XVI в. положение англичан в Ирландии было критическим: восстал Ленстер, начался разгром поместий английских колонистов в Манстере. В конце 1599 г. фаворит Елизаветы I Роберт Девере, второй граф Эссекс, потерпел поражение в Ольстере от войск Северной лиги под командованием Гуга О’Нила, а в сентябре 1601 г. пятитысячный отряд испанских войск, высадившийся в Манстере, захватил город Кинсейл.

В самой Англии граф Эссекс, осенью 1600 г. попавший в опалу и потерявший источник доходов (откуп таможенных пошлин на сладкие вина), составил заговор, к которому примкнули до трехсот человек, недовольных правлением королевы. Программа Эссекса включала изменение состава Тайного совета, реформу англиканской церкви и известную терпимость в отношении католиков. Заговорщики планировали неожиданно захватить Уайтхолл, арестовать государственного секретаря Роберта Сесила и Уолтера Рейли, созвать парламент и публично осудить их. По замыслу сторонников Эссекса, Елизавете I пришлось бы признать победителей, а при ее отказе планировалось возведение на английский трон короля Шотландии Якова VI.

Но королевской секретной службе, славившейся своими изысканными методами ведения тайной войны, замыслы заговорщиков стали известны, и 7 февраля графу Эссексу было передано королевское повеление немедленно прибыть на заседание Тайного совета. Граф ответил отказом, сославшись на тяжелую болезнь.

Утром 8 февраля 1601 г. к дому Эссекса пришли четверо высших сановников, посланных Тайным советом, и потребовали воздержаться от необдуманных поступков, проведя таким образом операцию по превентивному предотвращению возможного выступления. Однако у тех, кто посылал парламентариев, в запасе была еще одна задача – спровоцировать антигосударственное выступление, чтобы легально подавить его с применением силы. Расчет оказался верен: Эссекс увел лордов в дом и фактически взял в заложники, после чего более двухсот молодых дворян, сторонников графа, с вооруженными слугами двинулись в направлении Сити, рассчитывая на поддержку жителей. И… попали в ловушку. Шериф Смит, с которым заговорщики связывали особые надежды, не принял их сторону, как не принял ее и лорд-мэр Сити Ф. Блэк, а путь к Уайт-холлу был перекрыт верным королеве отрядом. Мятежники отступили к дому Эссекса, где узнали, что заложники уже освобождены «некими неизвестными лицами». Вскоре дом Эссекса был окружен королевскими войсками, и участники заговора вынуждены были сдаться.

Через четыре дня после провала заговора капитан Томас Ли составил план захвата королевы, чтобы вынудить ее освободить задержанных мятежников (свыше ста человек). Но везде были глаза и уши – Ли был схвачен и спустя трое суток приговорен к смерти. А 25 февраля во дворе Тауэра казнили и графа Эссекса.

Впоследствии Елизавета I писала Борису Годунову, что российский посланник в Англии дворянин Г. И. Микулин готов был сражаться на стороне правительственных войск. Сам Микулин сообщил в Москву только о факте мятежа и казни Эссекса.

Для подавления восстания в Ирландии наместник провинции лорд Маунтджой и военный губернатор Джордж Кэрью составили план:

1) проводить тактику выжженной земли истребляя мирное население, уничтожая скот, сжигая деревни, посевы, лес, и т. д.;

2) на отвоеванных у повстанцев территориях строить укрепления и размещать в них крупные английские гарнизоны;

3) вести тайную войну, привлекая на свою сторону союзников Гуга (Хью) О’Нейла и нейтральных вождей ирландских кланов путем подкупа и обещанием помилования.

В 1603 г. войска повстанцев были разгромлены, и О’Нейл прекратил сопротивление, а Ирландию опустошили английские войска.

В том же году после смерти Елизаветы I на английский трон под именем Якова I взошел сын Марии Стюарт, король Шотландии Яков VI, который провозгласил унию Англии и Шотландии и взял курс на сближение с Испанией. Этот курс противоречил интересам английской буржуазии, но 18 августа 1604 г. с Испанией был заключен мир.

Жесткая репрессивная политика в отношении английских католиков сформировала в их среде группу, которая составила знаменитый Пороховой заговор. Совершить покушение планировалось путем подрыва Вестминстерского дворца во время тронной речи короля 5 ноября 1605 г., на которой должны были присутствовать члены обеих палат парламента и представители высшей судебной власти.

Заговор можно рассматривать как одну из первых попыток[53] масштабного террористического акта, готовившегося с подачи главы английских иезуитов Генри Гарнета (псевдонимы Миз и Фармер). Теневой штаб Гарнета состоял из опытных конспираторов-иезуитов Ника Оуэна и священника Олдкорна. На связи с ними находились и другие иезуиты: Фишер (псевдонимы Перси и Ферфакс), Джерард (псевдонимы Стандиш и Брук) и Гринуэй (псевдонимы Гринуэлл и Тесмонд).

Некоторые историки считают, что это была попытка провести Контрреформацию с последующим возведением на престол малолетней принцессы Елизаветы Стюарт (старшая дочь Якова и его жены Анны Датской) при католических регентах. Другие настаивают, что заговор был инспирирован английской секретной службой, стремившейся дискредитировать иезуитов и усилить позиции англиканской церкви. В любом случае, ряд показательных казней приверженцев католической веры в конце 1604 г. активизировал подготовку заговора.

Во главе заговора стояли Роберт Кейтсби, участник мятежа графа Эссекса; Томас Винтер, вошедший в контакт с властями Испании и испанских Нидерландов; Томас Перси, двоюродный брат графа Нортумберлендского, имевший связи при дворе; Джон Райт и Гай Фокс, несколько лет служивший испанской короне.

Вначале они арендовали помещение в доме рядом с палатой лордов, откуда планировалось прорыть тоннель. Однако Т. Перси сумел арендовать подвал, находившейся непосредственно под залом палаты лордов. Из лондонского района Ламбет заговорщики переправили по Темзе 36 бочонков пороха, общий вес которого составлял около 2,5 тонны. Этого количества было достаточно, чтобы разрушить здание парламента до основания. Поджечь фитиль (а затем покинуть Англию) было поручено Гаю Фоксу, имевшему опыт обращения со взрывчатыми веществами. Остальные заговорщики укрылись в графстве Уорикшир, где были сильны позиции католиков; оттуда они планировали начать новое выступление.

По официальной версии, заговор был раскрыт благодаря анонимному письму, полученному 26 октября 1605 г. лордом Монтиглом. Историки предполагают, что автором письма мог быть один из заговорщиков – либо же сам лорд Монтигл, который, узнав от своих агентов о готовящемся взрыве, захотел стать «спасителем Англии». Монтигл сообщил о письме Р. Сесилу и четырем лордам – членам Тайного совета. Но у заговорщиков были свои информаторы, доложившие им о письме. После некоторых раздумий взрыв все же было решено осуществить. Третьего ноября Фокс сообщил, что замаскированная в угле мина не найдена, а в ночь с 4 на 5 ноября Фокса задержали; при обыске обнаружили бочонки с порохом и приготовленный фитиль.

В течение недели практически все участники заговора были обезврежены; кое-кого убили при задержании, остальных ждал суд и скорая казнь. Новое английское дворянство и буржуазия выиграли еще один раунд в борьбе с Контрреформацией. Пороховой заговор серьезно усугубил положение католиков в Англии – только спустя 200 лет католики получили примерно равные права с протестантами.

Постепенно английский абсолютизм вступал в противоречие не только с интересами буржуазии и нового дворянства, но и крестьянства. В 1607 г. в центральных графствах Англии (Нортгемптоншире, Лестершире и др.), где огораживание в течение XVI – начала XVII вв. приняло самые широкие размеры, вспыхнуло крестьянское восстание, в котором, по разным данным, приняли участие около 8–10 тысяч человек. Восставшие уничтожали изгороди на угодьях феодалов и засыпали канавы на пахотных землях. Однако восстание, не имевшее единого руководства, было быстро подавлено военной силой.

* * *

В Северной Швеции смена веков также проходила в упорной борьбе между католиками и протестантами. В 1587 г. Сигизмунд Васа, сын шведского короля Юхана III, был избран на польский престол под именем Сигизмунд III. После смерти отца в 1592 г. Сигизмунд объединил под своей личной унией Речь Посполитую и Швецию. С восшествием на престол нового короля над Швецией нависла угроза Контрреформации, поскольку Сигизмунд III исповедовал католицизм и находился в тесном контакте с иезуитами. Его противником являлся герцог Карл Седерманландский, считавшийся одним из главных защитников протестантской веры в Швеции и которого шведский риксрод (государственный совет) на время отсутствия короля назначил регентом.

Во время гражданской войны, начавшейся в 1597 г., немногочисленные польские войска, принимавшие участие в конфликте, 25 сентября 1598 г. потерпели поражение в битве при Стонгебру, а в 1599 г. шведский риксдаг (парламент) низложил Сигизмунда III.

К 1600 г. сторонники Сигизмунда либо эмигрировали, либо раскаялись, либо были казнены. Но правитель Речи Посполитой не оставил надежд вернуть себе шведский престол, и с этого момента его внешняя политика в основном была направлена на достижение этой цели.

В марте 1600 г. Сигизмунд объявил о присоединении к Речи Посполитой герцогства Эстляндия, отошедшего к Швеции после раздела земель ордена меченосцев. Началась польско-шведская война 1600–1611 гг. за господство в Прибалтике.

Польско-литовская шляхта, желая получить новые земли и эстляндские порты на Балтике, считала, что война будет легкой и победоносной и что армия отразит любые атаки шведов в Эстляндии. Не имея должной агентуры в стане врага, а следовательно, и информации, шляхта не могла (и самоуверенно не желала) знать, что у шведов есть ряд преимуществ. Швеция могла собрать армию быстрее Речи Посполитой ввиду большей централизации государства, прозрачной мотивации и осведомленности о состоянии дел в стане противника. Кроме того, польские войска на тот момент принимали участие в войнах молдавских феодалов, и поэтому шведская армия получила трехкратное численное превосходство.

К началу 1601 г. шведы взяли под контроль не только Эстляндию, но и бо́льшую часть Ливонии. Польский сейм был вынужден увеличить ассигнования на армию и отозвать войска под командованием литовского польного гетмана Яна Ходкевича и польского канцлера Яна Замойского с южного фронта на находящийся под серьезной угрозой север.

* * *

В октябре 1600 г. в Москву прибыло посольство Речи Посполитой во главе с великим гетманом Литовским Львом Сапегой. Посольство предложило заключить «вечный мир» на условиях передачи Польше Смоленска и Северской земли. Это предложение Борис Годунов отверг, заключив только русско-польское перемирие на 20 лет. В августе 1601 г. посольство Сапеги отбыло на родину.

Но посольство не ограничивалось исполнением одной лишь дипломатической миссии – второй его задачей было выяснение политической обстановки в России. К тому времени иезуиты разработали план объединения Московского царства и Речи Посполитой в единое государство и создание Польско-Литовско-Московской унии[54] с постепенной, но неминуемой католизацией православной России.

И именно Сапегу считают одним из главных авторов плана подчинения Московского государства Речи Посполитой с помощью самозванца, посаженного на московский престол.

По некоторым сведениям, в составе польского посольства находился молодой человек, которого готовили на роль «царевича Дмитрия». Таким образом, слухи о чудесном спасении ребенка могли не только быть выгодны русскому боярству, но и иметь серьезное иностранное происхождение. Это вполне вероятно хотя бы потому, что участие польско-литовских войск (как частно-наемных, так и подчинявшихся правительству) в интервенции напрямую связано с именем царевича. Нельзя исключить, что некоторые влиятельные лица Речи Посполитой решили использовать сложившуюся в Москве ситуацию в своих интересах. А возможно, и смоделировать ее.

Отметим, что в те далекие времена слухи, передаваемые из уст в уста, имели большое значение. Число людей, умевших читать и писать, было невелико, и даже среди бояр грамоту знали немногие. Таким образом, распространение информации осуществлялось почти исключительно в устной форме, а точность передачи зависела от личных качеств рассказчика и памяти слушателей. Если рассказчика уважали, его словам было больше веры. При этом единственным источником официальной информации для населения являлось публичное чтение государевых грамот. В подобных условиях слухи становились эффективным и мощным инструментом формирования общественного мнения.

Даже в наше время распространение слухов – один из элементов непрекращающейся много тысячелетий психологической войны. Как правило, они оказывают наибольшее влияние в тот период, когда государство находится в условиях политического и/или экономического кризиса. Нестабильность общества создает благоприятные условия для тотального промывания мозгов. В Московском государстве такая ситуация сложилась в результате сильнейшего неурожая и последовавшего небывалого голода 1601–1603 гг. Только в столице, по официальным данным, умерло более 120 тысяч человек.

Негативным последствием голода стало появление большого количества вооруженных отрядов, состоявших из беглых или отпущенных на волю (чтобы не кормить их) холопов, посадских людей, а также разорившихся и вполне успешных представителей правящих сословий, искавших легкой добычи. В сентябре 1603 г. в Подмосковье с трудом была разгромлена банда Хлопка (он же Хлопко Косолап), по численности сопоставимая с небольшой армией. Командовавший правительственными войсками окольничий И. Ф. Басманов погиб. Войска под руководством С. Годунова, родственника царя, были разбиты под Астраханью «воровскими» казаками, сам Годунов едва спасся бегством. Никому не подконтрольные вооруженные банды становились серьезной угрозой не только для населения, но и для центральной московской власти.

Социальная база для поддержки «законного и справедливого» царя была подготовлена рядом объективных и субъективных причин. По нашему мнению, основную ответственность за события Смутного времени несет «боярская дружинная среда», повторно – после событий, предшествовавших ордынскому нашествию, – столкнувшая Отечество на грань катастрофы в угоду своим личным и клановым амбициям.

Исторические материалы, посвященные Смутному времени, указывают самую характерную особенность той поры – многократное и практически непрерывное предательство и клятвопреступление. Большинство московских бояр и дворян не раз и не два, несмотря на крестное целование, переходили от одного государя или претендента на трон к другому, руководствуясь не убеждениями, а сугубо личной выгодой. Другая характерная черта той поры – широкое участие в междоусобице иностранцев: поляков, литовцев, шведов, немцев, французов, шотландцев и других народов, а также казаков, продававших свой клинок не за честь и славу, а за корысть. По нашему мнению, и первое и второе было во многом следствием тайной войны, которая активно велась католическим папским престолом, и конкретно орденом иезуитов, против православной России.

Одним из субъективных факторов Смуты явилась крайне низкая эффективность «государевых» секретных служб в 1601–1613 гг. В течение Смутного времени все претенденты на московский престол пали от рук разных группировок заговорщиков. Небольшие отряды хорошо подготовленных иноземных профессиональных наемников, входившие в состав царской охраны и, к слову, до конца сохранявшие верность присяге, изменить положения не могли.

Возможно, в начале XVII в. Борис Годунов не придавал особого значения появлению самозванца. В условиях разгоравшейся польско-шведской войны взор московского правителя обратился к Эстляндии, где в тот период активно работала русская разведка. Например, «в 1599 и 1600 гг. ивангородские воеводы отправляли в Нарву и Ревель купца Тимофея Выходца и некоего Иванова, чтобы агитировать в пользу русского правительства».[55] В марте 1600 г. в Москву приезжал нарвский «палатник» Арман Скров вместе с двумя «немчинами», Анцом Крамером и Захаром Вилкелманом. Скров вел тайные переговоры с главой Посольского приказа В. Я. Щелкаловым о сдаче Ругодива (Нарвы) «под руку» Годунова. С аналогичной миссией примерно в тоже время в Москву приехал из Колывани (Ревеля) «палатник» Херт Фриз, имевший «три грамоты о государевых делах».

Мы не ставим перед собой задачу выяснить истинное имя Лжедмитрия I и других лиц, выступавших под именем «воскресшего» сына Ивана Грозного. Более важной представляется роль, которую самозванцы сыграли в создавшихся условиях. Нас (надеемся, что и наших читателей) гораздо больше интересуют действия, связанные с борьбой за власть и обеспечением безопасности властителей «секретными методами».

В этой связи рассмотрим, какие шаги предпринял Лжедмитрий (а точнее те, кто стоял за его спиной) при организации похода на Москву и какие контрмеры по устранению угрозы со стороны внешних и внутренних противников предприняло (или не предприняло) правительство Годунова.

На начальном этапе главной задачей самозванца было заручиться поддержкой влиятельных лиц, первыми из которых в 1603 г. считались крупнейшие магнаты Речи Посполитой Адам и Константин Вишневецкие. По какой причине они решили оказать помощь человеку, заявившему свои права на московский престол, не столь важно. Возможно, они поверили в то, что царевич настоящий, и решили вернуть ему трон, еще более возможно – сочли ситуацию благоприятной для реализации собственных амбициозных планов. Как бы то ни было, главное заключается в том, что благодаря связям и авторитету Вишневецких Лжедмитрий заручился поддержкой части польской знати.

Затем интерес к его персоне проявила католическая церковь. В ноябре 1603 г. представитель папы Римского при польском дворе, нунций Клавдий Рангони, доложил его святейшеству о появлении в Речи «чудом спасшегося царевича Дмитрия». А уже в марте 1604 г. нунций содействовал встрече Лжедмитрия с королем Сигизмундом III, который пообещал «царевичу» финансовую помощь.

Со своей стороны, самозванец не скупился на обещания. Папе Клименту VIII он сообщил о желании принять (и в апреле 1604 г. тайно принял) католичество и пообещал покровительствовать католической церкви в случае занятия московского престола. Мнишекам посулил миллион золотом и передачу в их владение ряда русских городов: Новгорода, Смоленска, Пскова и «других уделов». Польскому королю были даны заверения о присоединении к Речи Посполитой давно желанной Северской земли. Для мелкопоместной шляхты и украинских казаков привлекательно выглядели посулы вознаградить материально и предоставить широкие вольности. Благодаря этому, а также оказанной Вишневецкими и Мнишеком финансовой поддержке под знаменами самозванца на первом этапе собралось, по разным оценкам, от трех до десяти тысяч вооруженных сторонников.

С. Ф. Платонов объясняет успехи самозванца следующими обстоятельствами:

«Будучи представлен к польскому двору и признан им в качестве царевича, самозванец получает поддержку, во-первых, в Римской курии, в глазах которой он служил прекрасным предлогом к открытию латинской пропаганды в Московской Руси; во-вторых, в польском правительстве, для которого самозванец казался очень удобным средством или приобрести влияние в Москве (в случае удачи самозванца), или произвести смуту и этим ослабить сильную соседку; в-третьих, в бродячем населении южных степей и в известной части польского общества, деморализованной и склонной к авантюризму».[56]

В целом польская знать приняла рассказы «воскресшего царевича» весьма сдержанно, а коронный гетман Ян Замойский охарактеризовал историю Лжедмитрия так: «Это комедия Плавта или Теренция, что ли».[57]

Часть шляхты, однако, поддержала «царевича» (в Речи Посполитой существовала красноречивая поговорка: «Шляхтич в своем огороде всегда равен воеводе»). Одним из самых активных сторонников самозванца стал тесть К. Вишневецкого – сандомирский (самборский) воевода Ежи (Юрий) Мнишек. Этот человек, искушенный в интригах, руководствовался своекорыстным интересом – стать тестем царя Московского.

Формирование экспедиционного корпуса на территории Речи Посполитой было не единственной задачей человека, решившего сесть на московский трон. Большое внимание самозванец уделял и вербовке сторонников непосредственно в России, в первую очередь в южных и юго-западных приграничных землях. Все лето 1604 г. от имени «царевича Дмитрия» польской агентурой рассылались «прелестные письма» (грамоты), ставшие особенно популярными среди украинских казаков. Один из организаторов психологической операции – пан М. Ратомский – действовал с помощью лазутчиков, засылаемых на сопредельные территории. В числе лазутчиков называют, в частности, русских монахов Леонида и Михаила. Грамоты порождали в народе множество слухов о чудесном спасении царевича Дмитрия, тем более что речь шла о событиях не такого уж далекого прошлого, и умело распускаемые слухи во многом обеспечили первоначальные успехи Лжедмитрия в походе на Москву.

Инициатива в психологической войне исходила из окружения Лжедмитрия, что же касается правительства Годунова, то оно практически сразу выпустило ситуацию из-под контроля. Люди, от которых зависело ключевое решение, по тем или иным причинам саботировали его принятие, хотя оперативная информация о подозрительном поведении противников Московского государства и о появлении Лжедмитрия поступала в полном объеме и своевременно. В первой половине 1604 г. слухи о том, что «настоящий царевич» жив и находится в Речи Посполитой, в конце концов вынудили московское правительство провести розыскные мероприятия. Но время было упущено.

В середине октября 1604 г. войско самозванца перешло границу у Киева и двинулось в сторону Москвы. Участник событий писал:

«Смотр войск под Глинянами, где съехавшееся рыцарство составило круг и избрало гетманом Сендомирского воеводу, а полковниками Адама Жулицкого и Адама Дворжицкого. После того как в круге приняты были [походные] правила, три роты – Саноцкого старосты [Станислава Мнишка], г. Фредра, царская и 400 человек пехоты пошли с царевичем, а другие роты пошли по сторонам и позади и сошлись только уже под Днепром, о двух милях от Киева, в Остре, при границах Московского государства. Идя к Киеву, мы боялись войска Краковского кастеляна, князя Островского, которого [войска] было несколько тысяч и которое стерегло нас до самого Днепра, поэтому мы были очень осторожны, не спали по целым ночам и имели наготове лошадей.

Потом мы пришли к Днепру. Краковский кастелян приказал увести прочь все паромы, поэтому мы оставались у Днепра несколько дней, пока не пришли к нам паромы. Благодаря Богу мы переправились через Днепр благополучно».[58]

Основным и весьма действенным оружием Лжедмитрия I по-прежнему были агитация и пропаганда. «Царевич» обещал мир и благоденствие, призывал добровольно присягать ему как законному государю. Агентура самозванца успешно распространяла слухи, что польский король и влиятельные вельможи Речи Посполитой уже признали Дмитрия «истинным великим князем Московским».

Пропаганда оказалась эффективной – многие приграничные города мирно и добровольно перешли на его сторону. Население самочинно вязало воевод и передавало их Лжедмитрию, некоторые из «слуг государевых» признавали «царевича» законным государем и переходили на его сторону.

Одной из причин, обеспечивших победы малочисленного войска «царевича», стало банальное предательство служилого боярства. Вероятно, первым изменником среди высшего сословия стал воевода П. Л. Хрущов, направленный московским правительством к донским казакам для изобличения Лжедмитрия. Когда воеводу схватили и привезли к самозванцу, он признал в его лице «сына Иоанна» и выразил готовность служить ему как законному государю.

Митрополит Макарий указывал, что самозванец «взял с собою двух краковских иезуитов, которые и оставались при нем постоянно в качестве его духовных наставников и руководителей. Едва только начались успехи Лжедмитрия, едва покорились ему несколько украинских городов, как новый папа Павел V величал его (в январе 1605 года) государем всей России…»[59]

К январю 1605 г. на сторону Лжедмитрия I перешли Путивль, Рыльск, Севск, Курск, Кромы, Моравск, Чернигов, Белгород, Оскол, Валуйка, Воронеж, Елец и Ливны. Захваченная в этих городах казна использовалась для вербовки новых сторонников. Многие города пали в результате предательства. Так, сдачу Путивля объясняют изменой князя В. М. Рубец-Мосальского. При решающем штурме Кром воевода М. Г. Салтыков (либо вследствие некомпетентности, а скорее всего, просто изменив своему государю) отвел пушки в тыл, лишив правительственные войска огневой поддержки.

Однако и в лагере самозванца не все было гладко. После победы над царскими войсками 18 декабря 1604 г. под Новгород-Северским «рыцарство грустило, что пришлось терпеть великую нужду ему самому и его прислуге; некоторых же из них, надобно думать, приводил к этому страх – то есть они боялись, что их ожидает еще большая беда. Они стали требовать у царя денег и объявили – „если не дашь денег, то сейчас идем назад в Польшу“. Царевич очень просил их, чтобы потерпели и сейчас же, не медля, добивали неприятеля, который очень напуган и встревожен. Рыцарство не дало ему сказать и слова об этом, а напротив кричало: „Идем в Польшу, если не дашь денег“. Царевич, видя, что дело плохо, совещался, что делать, так как, надобно думать, он не имел столько денег, чтобы всем раздать. Товарищи из роты г. Фредра стали тайно говорить ему: „Дай лишь, наша царская милость, деньги нам, так чтобы другие роты об этом не знали; другие роты на нас смотрят, и если мы останемся, то и все останутся“. Обманутый таким образом, бедный царевич дал им ночью деньги. Другие роты, узнав об этом, оскорбились, что царевич дал деньги одной роте, а другим ничего не дал, и взбунтовались. Главный воевода тоже двинулся из обоза от царевича, указывая на свое нездоровье и на то, что ему нужно быть на сейме, а за ним пошла и бо́льшая часть рыцарства. Царевич в это время был очень печален и озабочен, потому что тогда он испытал от рыцарства разные огорчения; оно отняло у него знамя, сорвало с него даже соболью ферязь, которую уже русские выкупили за 300 злотых; притом некоторые употребляли позорные слова. Так один сказал: „Ей-ей, ты будешь на коле“, – за что царевич дал ему в зубы. Потом несчастный ходил от роты к роте, просил именем Христа, падал ниц и упрашивал не уезжать. Рыцарство никаким образом не соглашалось остаться, оставались лишь охотники, по несколько человек из роты, так что при царевиче осталось польских людей всего не больше 1500».[60]

Победа московского войска под Добрыничами 21 января 1605 г. была одержана с участием отрядов наемников. Потери Лжедмитрия составили свыше 10 тысяч человек, остатки его войска бежали.

«Главный военачальник Бориса, князь Мстиславский, получил в этой битве 15 ран, и если бы в дело не вмешались 700 немецких конников, которые тоже пришли в стан из своих поместий, и не бросились на помощь и выручку московитам, то московитам пришлось бы плохо. Эти 700 немцев отогнали Димитрия так далеко, что он был вынужден снова покинуть Северские земли и прекратить попытки взять крепость, где был Басманов».[61]

Однако своевременное преследование и захват самозванца организованы не были. Одержавшие победу воеводы почему-то решили, что «царевич» погиб в сражении. На настойчивые требования командиров иноземных отрядов развить успех до полной победы, взять в плен Лжедмитрия или организовать поиски его тела на поле битвы последовал самодовольный отказ. Иноземным спасителям, которые воевали даже не за свое государство и честно выполняли свой долг, «великие московские воеводы» спесиво указали – знайте, мол, свое место. Единственное, что удалось сделать, – организовать должное охранение, препятствовавшее возможным контратакам неприятеля.

В столице праздновали победу, и тогда же, в январе 1605 г., была выдвинута версия, что в роли самозванца выступил Григорий Отрепьев, сын галичского дворянина Богдана Отрепьева, расстриженный дьякон Чудова монастыря, одно время служивший у Романовых и Черкасских. В дипломатическом послании польскому двору по поводу Отрепьева говорилось, что он был непослушным сыном, много раз «бегал» от отца, «заворовался», а после принятия пострига впал в ересь и в «чернокнижье», за что был расстрижен. Представив самозванца изобличенным преступником, Посольский приказ потребовал от властей Речи Посполитой выдачи «вора». Примечательно, что это требование последовало только через три месяца после того, как армия самозванца пересекла границы России.

Это еще раз подтверждает, что тогдашние государевы службы оказались не готовы своевременно и адекватно реагировать на быстрое изменение ситуации. Не исключено также, что информация до Годунова в должное время и в должной форме не доводилась в связи с явным или скрытым саботажем со стороны его ближайших «сподвижников». Более того, запоздалые и бессистемные действия московских властей ожидаемой поддержки в народе и – что еще важнее – в дворянской (военной) среде не получили.

Единственно правильным шагом Годунова стало предоставление Швеции в начале 1605 г. финансовой помощи. На эти деньги шведы смогли нанять большое количество наемников и военных инженеров в Европе. Но финансовая помощь не была подкреплена военно-политическим (антикатолическим) союзом.

Гришку Отрепьева предали анафеме, но реакция простого московского люда на церковное решение была своеобразной: говорили, что «прокляли какого-то татя», а царевич – настоящий. Это не удивительно: идея «высшей государевой справедливости» есть постоянная составляющая менталитета русского народа, не утратила она актуальности и в настоящее время. Российское общество начала XVII в. реагировало на самозванца как на «доброго» царя-освободителя, способного защитить простой народ от притеснений бояр. Но если в сознании народа закрепляется убеждение, что государь правит неправедно, то любовь к нему сменяется ненавистью.

Поскольку многие отечественные историки относятся к версии о тождественности Лжедмитрия I и Григория Отрепьева с большой осторожностью, приведем мнение С. Ф. Платонова, одного из наиболее крупных знатоков Смутного времени:

«Неизвестно, кто он был на самом деле, хотя о его личности делалось много разысканий и высказано много догадок. <…> Бесспорно однако то, что Отрепьев участвовал в этом замысле: легко может быть, что роль его ограничивалась пропагандой в пользу самозванца. (Есть известия, что Отрепьев приехал в Москву вместе с Лжедмитрием, а потом был сослан им за пьянство.) За наиболее верное можно также принять и то, что Лжедмитрий – затея московская, что это подставное лицо верило в свое царственное происхождение и свое восшествие на престол считало делом вполне справедливым и честным».[62]

После разгрома под Добрыничами Лжедмитрий, потерявший всякую надежду на успех, бежал в Севск, а затем в Рыльск и Путивль. Согласно историческим исследованиям, он хотел уйти обратно в Речь Посполитую, но этому воспротивились местные жители, понимавшие, что ждать милости от царских войск им не придется. За преданность «Дмитрию» мужчин, женщин и детей сажали на кол, вешали на деревьях за ноги, расстреливали для забавы из луков и пищалей. Проходившие через Северщину войска «царевича» ничего подобного себе не позволяли, и это еще больше утвердило народ во мнении, что «Дмитрий» и есть «настоящий и справедливый царь».

Жестокость, проявленная в отношении населения поддержавших самозванца территорий, приводила к деморализации и разложению самой армии Годунова. В правительственном войске началось массовое дезертирство, а желание присягнуть Лжедмитрию быстро распространялось среди личного состава.

Вспомним еще одного важного персонажа того времени.

«В 1605 году, когда борьба Бориса с самозванцем была во всем разгаре, Филарет вдруг изменился и смело отгонял от себя палкою монахов, которые приходили следить за ним. Воейков доносил на него в таких словах: „Живет старец Филарет не по монастырскому чину, неведомо чему смеется, все говорит про птиц ловчих, да про собак, как он в мире живал. Старцев бранит и бить хочет и говорит им: „Увидите, каков я вперед буду“».[63]

Можно предположить, что опальный Федор Никитич располагал информацией о происходящих в государстве событиях, поддерживая тайную связь с Иваном – единственным из братьев, жившим тогда в Москве.

Никаких мер по выяснению, что имел в виду Филарет, когда говорил об изменениях в его положении, предпринято не было. Возможно, слова опального боярина восприняли как бахвальство, но не исключен и другой вариант. К 1604 г. популярность Годунова снизилась, а влияние его противников возросло, и скрытые сторонники Романовых, находившиеся в окружении Годунова, вполне могли воспрепятствовать проведению расследования в отношении Филарета или провести его в интересах последнего.

С приходом весны боевые действия были приостановлены. Лжедмитрий I воспользовался этим. Находясь в Путивле, он вел активную и успешную агитацию, обращался к населению и царским воеводам с многочисленными воззваниями. В отправленном Годунову письме он предлагал ему добровольно покинуть престол, обещая взамен свою «царскую милость». Растерянность в правительственных войсках, лишенных нравственной опоры, да и в московском обществе в целом, нарастала. Многие представители московской знати радовались успехам самозванца, а ненависть к Годуновым становилась доминирующей в боярской среде.

Тринадцатого апреля 1605 г. у Бориса Годунова после обеда в Кремле началась внезапная кровавая рвота, открылось также кровотечение из носа и ушей, и вскоре он скончался. По поводу неожиданной смерти государя ходили разные слухи: одни утверждали, что он отравлен, другие – что Борис сам принял яд в порыве раскаяния. Примечательно, что у Годунова имелся присланный австрийскими Габсбургами лекарь по имени Эразм. Умирающего царя успели постричь в монахи под именем Боголеп, а на следующий день москвичи принесли присягу царевичу Федору, единственному сыну покойного государя.

Первое, что сделал Федор Борисович, – отозвал из армии князя Мстиславского и братьев Шуйских, а им на смену послал князя М. П. Катырева-Ростовского и любимца отца – воеводу П. Ф. Басманова. Как оказалось впоследствии, это решение оказалось для него и его семьи роковым: 7 мая 1605 г. в московской армии, стоявшей под Кромами, произошел мятеж во главе с князьями И. В. и В. В. Голицыными и боярами П. Ф. Басмановым и М. Г. Салтыковым. Часть войска во главе с князьями И. М. Катыревым-Ростовским и А. А. Телятевским отказалась присягать Лжедмитрию и ушла к Москве.

Объединенное войско самозванца направилось от Путивля к Туле: этот марш был поистине триумфальным, «истинного царевича» стекались приветствовать толпы народу. Из-под Тулы Лжедмитрий отправил в Москву Г. Г. Пушкина и Н. М. Плещеева с призывом к горожанам свергнуть Годуновых и признать его права на престол. Посланцы Лжедмитрия прибыли в село Красное, где их уже ждали, а 1 июня 1605 г. грамота самозванца была зачитана на Красной площади. Согласно разрядным записям, при большом скоплении народа выступил также Б. Я. Бельский, подтвердивший законность «царского» происхождения Лжедмитрия. Его слова послужили сигналом к мятежу: московский люд, полтора месяца назад присягнувший Федору Борисовичу, захватил царя, его мать Марию Григорьевну и сестру, царевну Ксению; все они были помещены под арест. Затем начались грабежи у родни и сторонников Годуновых. Могилу царя Бориса в Архангельском соборе вскрыли, и его останки перезахоронили на том участке кладбища Варсонофьевского монастыря, где предавали земле бездомных и убогих.

Присяга новому царю была принесена, и московские вельможи заспешили в Тулу, чтобы передать самозванцу государственную печать, ключи от кремлевской казны, царские одежды и парадные доспехи. В Москве, однако, оставались царская семья и первый русский патриарх Иов, представлявшие серьезную угрозу не столько для Лжедмитрия, сколько для продажного московского боярства, – знать бы, как дело дальше повернется. Десятого июня участь страдальцев была решена. Сначала бояре Басманов, Голицын, Рубец-Мосальский, дворянин Молчанов и дьяк Шерефединов низложили и выслали из столицы патриарха, не признавшего самозванного царя. Затем с помощью трех стрельцов был совершен тягчайший для православного человека грех – цареубийство. Федор Борисович оказал сопротивление, поскольку «не по младости» дал Бог ему мужество. Клятвопреступники стали убийцами, что закономерно, причем убийцами трусливыми: народу объявили, что царь и царица приняли яд «от страстей». Всех родственников Годуновых, 74 семьи, отправили в ссылку. Московские бояре умели жестоко расправляться с политическими противниками.

Двадцатого июня 1605 г. Лжедмитрий торжественно въехал в столицу, а 21 июня в Успенском соборе венчался на царство. При этом иезуит-ксендз Черниковский приветствовал самозванца на латыни. Заметим, что 21 июля по юлианскому календарю – это (тогда) 31 июля по календарю григорианскому. То есть венчание Лжедмитрия на царство состоялось точно в день смерти Игнатия Лойолы! Что это? Случайное совпадение или соблюдение тщательно продуманного иезуитами ритуала?

На патриаршество самозванец велел избирать митрополита Рязанского и Муромского Игнатия, первым из архиереев поддержавшего его войска. «Иезуиты же, зная грека Игнатия, бывшего папежской ереси, а потом в Рязани архиепископом, которого, хотя прочие все архиереи не хотели, однако ж, опасаясь из того большей беды, по повелению его поставили на патриаршество».[64] Современные исследования Н. Селищева позволяют утверждать, что лжепатриарх Игнатий получил схоластическое образование у римских иезуитов, после чего был внедрен в качестве агента влияния через греческий Афон на Русь.[65]

Правление нового царя началось с милостей: всем боярским родам, подвергнутым опале при Годунове, были возвращены прежние звания и имущество. Романовы, Шереметевы, Голицыны, Долгорукие, Куракины и другие вернулись из ссылки. Филарет получил сан митрополита Ростовского. Сняли опалу и с родственников Годуновых – некоторые из них были назначены воеводами в Сибири и других отдаленных местах России. Лжедмитрий не только погасил долги московского правительства, но и удвоил жалованье сановникам и войску, а также отменил часть торговых пошлин. Эти мероприятия были рассчитаны на повышение популярности самозванца в глазах общества.

Однако некоторые его действия, вроде бы призванные показать доверие к подданным, вызывают недоумение. Вступив на престол, он поставил во главе московского войска бояр, которые изменили прежнему государю, и отпустил значительное число иноземных драбантов,[66] наградив их за верную службу. И это притом, что еще 16 июня, будучи в Коломне, он сказал немецкой депутации, что верит им больше, чем «своим русским». Принятые им решения имели негативные последствия. Во-первых, охрана была ослаблена. Во-вторых, отпущенные домой не выехали из Москвы, а потребовали повысить им вознаграждение. Не удивительно, что группы вооруженных иноземцев, преимущественно поляков, постепенно начали вызывать глухое неудовольствие у жителей столицы.

Тем временем русские вельможи уже строили заговоры против человека, в преданности которому клялись при крестном целовании несколько дней назад. Первым начал плести интригу Василий Шуйский, изменивший до этого Годуновым и призывавший москвичей признать «истинного царевича». Будучи Рюриковичем, Шуйский сам претендовал на московский трон, потому-то практически сразу и начал компанию по дискредитации Лжедмитрия.

Характер боярина прекрасно описал С. Ф. Платонов:

«Этот человек не стеснялся менять свои показания в деле Дмитрия: в 1591 г. он установил факт самоубийства Дмитрия и невиновность Бориса; после смерти Годунова перед народом обвинял его в убийстве, признал самозванца подлинным Дмитрием и этим вызвал свержение Годуновых. Но едва Лжедмитрий был признан Москвой, как Шуйский начал против него интригу, объявляя его самозванцем».[67]

На Шуйского донесли, он был арестован и вместе с братьями Дмитрием и Иваном предстал перед Земским собором. Собор приговорил боярина к смерти, но Лжедмитрий милостиво сохранил ему жизнь, что было еще одной стратегической ошибкой самозванца. Но еще большей ошибкой стало возвращение прощенного Шуйского в конце 1605 г. в Москву.

Едва Шуйский появился, в боярской среде возник новый заговор. Возглавили его Шуйские и Голицыны. К польскому королю Сигизмунду III было направлено тайное посольство во главе с И. Р. Безобразовым, который вел переговоры о браке Лжедмитрия I с Мариной Мнишек, но главное – от имени бояр предложил московский престол сыну Сигизмунда Владиславу.[68]

Секретная служба Лжедмитрия I боярский заговор не выявила, как не выявила и появление на юге России очередного самозванца, прозванного Лжепетром. В народе ходили слухи (кем-то сознательно запущенные), что в 1592 г. царица Ирина родила мальчика, которого Борис Годунов подменил на девочку. Следуя этой версии, весной 1606 г., под влиянием головокружительных успехов Лжедмитрия, казачество выдвинуло в качестве «своего» самозванца «молодого товарища» Илейку Муромца (Илью Коровина), который и стал именоваться сыном царя Федора Ивановича, Петром. Примечательно, что ранее, весной 1605 г., Илейка находился в войсках Лжедмитрия и вместе с его армией оказался в Москве, где жил до Петрова дня (12 июля) на дворе у подьячего Дементия Тимофеева. Летом 1605 г. Илейка покинул столицу вместе с войском князя И. Д. Хворостина, которое было послано самозванцем для взятия Астрахани и ареста воевод, оставшихся верными Годуновым.

Выступая перед думными боярами вскоре после убийства Лжедмитрия (май 1606 г.), польские королевские послы, заявили, что в начале ноября «в Путивль прибыл с донскими казаками Петр Федорович, Недвядко по фамилии, который назвался сыном покойного царя Федора Ивановича». К нему пристали все северяне и вышеупомянутый Болотников «с небольшим отрядом войска».[69] Это заявление позволяет предположить, что человек, выдававший себя за Петра, мог быть ставленником иезуитов; после пленения в 1607 г. он выдал следствию свою биографию-легенду.

Вернемся, однако, к повествованию.

Весной 1606 г. несколько тысяч казаков сначала направились в Астрахань, а затем поднялись вверх по Волге до Самары, занимаясь по пути заурядным разбоем. В Самаре к Лжепетру от Лжедмитрия прибыл гонец с повелением «племяннику» идти к Москве «наспех», и тот послушался. Если Лжепетр действительно был ставленником иезуитов и рассчитывал на то, что «московский царь» подтвердит «истинность» его рождения от Михаила Федоровича, то тогда его появление в Москве усиливало позиции Лжедмитрия в столице. Возможно также, что Лжедмитрий надеялся устранить соперника позже.

Нельзя исключить и то, что появление Лжепетра было частью боярского плана свержения Лжедмитрия и что большую роль в этом сыграли те силы, которые хотели отвлечь внимание «царя» от процессов, происходивших в придворной среде. А отвлечь можно было в первую очередь «военными играми», которые, по свидетельству современников, самозванец любил и, участвуя в них, вел себя как простой ландскнехт.

Зимой 1605/06 гг. в подмосковном селе Большие Вяземы для потехи «царя» построили ледяную крепость, оборону в которой держали московские бояре, а Лжедмитрий с поляками и своими телохранителями должен был брать ее приступом.

«Оружием с обеих сторон должны были быть только снежки. <…> Воспользовавшись удобным случаем, немцы примешали к снегу другие твердые вещества и насажали русским синяков под глазами».[70]

После штурма к самозванцу подошел один из бояр, «предостерег его и сказал, чтобы он эту игру прекратил, ибо многие бояре и князья очень злы на немцев <…> и чтобы он помнил, что среди них много изменников и что у каждого князя и боярина есть длинный острый нож, тогда как он и его немцы сняли с себя верхнее и нижнее оружие и нападают только со снежками, ведь легко может случиться большое несчастье».[71]

К весне 1606 г. личная охрана самозванца была несколько усилена:

«В январе он назначил трех капитанов. Первый – француз, чисто говоривший по-немецки, – был благочестивым и рассудительным человеком, звали его Яков Маржерет, и у него под началом было 100 копейщиков. <…> Второго капитана, лифляндца из Курляндии, звали Матвей Кнутсон, ему были вверены 100 алебардников. <…> Третий капитан был шотландец, по имени Альберт Вандтман, но его обычно звали паном Скотницким, так как он долго жил в Польше. У него также было 100 алебардников. <…> Одна половина этой стражи должна была оберегать царя одни сутки, а другая половина – следующие сутки. Это вызвало большое недовольство, особенно среди московских вельмож, говоривших между собою: „Смотрите, наш государь уже теперь показывает этой стражей, что он и сейчас не хочет на нас смотреть, а что еще будет, когда приедет польская панна со столькими поляками, немцами и казаками“».[72]

При выездах царя сопровождала польская рота во главе с ротмистром Матвеем Домарацким (Доморацким).

Телохранители получали значительное денежное жалованье и поместья.

Русскими советниками Лжедмитрия являлись Б. Бельский и П. Басманов, польскими – братья Я. и С. Бучинские. Охрану Кремля несли стрельцы Стремянного полка.

Главным недостатком охраны самозванца следует считать слабую организацию разведки и контрразведки и, как следствие, отсутствие достоверной оперативной информации о замыслах и планах многочисленных политических противников.

Второго мая 1606 г., во время въезда в Москву Марины Мнишек, Лжедмитрий инкогнито находился в толпе с минимальной охраной во главе с Басмановым. Всего же на свадьбу «царя московского» прибыло от двух до шести тысяч иностранцев (в основном из Речи Посполитой), среди которых, по данным митрополита Макария, были пять иезуитов.

Некоторые историки объясняют пренебрежение мерами личной безопасности со стороны Лжедмитрия его уверенностью в своем царственном происхождении, он не слушал предупреждения бояр о безрассудности такого поведения. Вероятно, самозванец слишком уверовал в провидение Господне, защищающее его от любых невзгод и измен.

Но возможен и другой вариант, при котором мнимая «беспечность» служила дымовой завесой для маскировки истинных планов, которые должны были реализоваться вскоре после свадьбы.

Свадьба Лжедмитрия и Марины Мнишек состоялась 8 мая 1606 г., венчал, миропомазал и причастил новобрачных лжепатриарх Игнатий. При Марине находился в соборе ее духовник иезуит Савицкий, а иезуит Черниковский снова произнес речь на латыни.

«И вот в первые же дни после своего брака самозванец решился приступить к осуществлению своего намерения. „Пора мне, – говорил он 16 мая князю Константину Вишневецкому в присутствии двух своих секретарей, братьев Бучинских, – промышлять о своем деле, чтобы государство свое утвердить и веру костела Римского распространить. А начать нужно с того, чтобы побить бояр; если не побить бояр, то мне самому быть от них убиту, но лишь только побью бояр, тогда что хочу сделаю“. Когда ему заметили, что за бояр русские станут всею землею, самозванец отвечал: „У меня все обдумано. Я велел вывезти за город все пушки, будто для воинской потехи, и дал наказ, чтобы в следующее воскресенье, 18 мая, выехали туда будто бы смотреть стрельбу все поляки и литовцы в полном вооружении, а сам выеду со всеми боярами и дворянами, которые будут без оружия. И как только начнут стрелять из пушек, тотчас поляки и литовцы ударят на бояр и перебьют их; я даже назначил, кому кого убить из бояр“. Указав затем на некоторые прежние свои действия, весьма смелые, но имевшие успех, Лжедимитрий утверждал, что вполне надеется успеть и теперь, и в заключение с клятвою произнес: „В следующее воскресенье, 18 мая, непременно побить на стрельбе всех бояр, и дворян лучших, и детей боярских, и голов, и сотников, и стрельцов, и черных людей, которые станут за них. А совершив то, я тотчас велю ставить римские костелы, в церквах же русских петь не велю и совершу все, на чем присягал папе, и кардиналам, и арцибискупам, и бискупам, и как написал под клятвою в записи своей (сандомирскому) воеводе“».[73]

Директор Императорской публичной библиотеки А. Ф. Бычков опубликовал в 1878 г. отрывки из «росписи» самозванца, относящейся к маю 1606 г. В ней действительно указывается, какому из поляков убить или пленить того или иного русского князя, боярина, дворянина или купца.[74]

Скорее всего, бояре через своих информаторов получили сведения о намерениях Лжедмитрия и назначили свое выступление на 17 мая. Руководители заговора, В. Шуйский, В. Голицын и И. Куракин, обязались друг другу: «А кто <…> будет из них царем, тот не должен никому мстить за прежние досады, но по общему совету управлять Российским царством».[75]

Бояре склонили на свою сторону новгородские и псковские войска численностью 18 тысяч человек, стоявшие под Москвой в ожидании похода на Крым. Не исключено, что ратникам обещали вместо дальнего похода отпустить по домам.

Шуйский успокаивал тех, кто испытывал определенные сомнения: «Если будут все заодно, то бояться нечего: за нас будет несколько сот тысяч, за него – пять тысяч поляков, которые живут не в сборе, а в разных местах».[76]

В заговор оказались вовлечены не только бояре, но и некоторые купцы, а также сотники и пятидесятники московских стрелецких полков. Иностранных наемников, верно служивших Годунову, а после него самозванцу, решили не трогать. И тому были веские причины:

1) после смерти царя наемники автоматически освобождались от присяги, поскольку служили не царствующей фамилии, а определенной персоне;

2) загонять организованные высокопрофессиональные подразделения в «угол» было неразумно и чрезвычайно опасно.

После 10 мая 1606 г. среди московского люда началась массированная информационная война против самозванца. Его не без оснований обвиняли в намерении искоренить православие и уничтожить русское дворянство. Слухи распространялись с завидной быстротой, вовлекая в процесс все новых и новых представителей практически всех социальных слоев. Атмосфера накалялась.

К Лжедмитрию поступали отрывочные сведения о настроениях в Москве. Немецкие алебардщики привели одного из агитаторов во дворец, но самозванец послушал бояр, уверявших, что не стоит обращать внимания на слова пьяного. Лжедмитрий был настолько уверен в своей безопасности, что проигнорировал донесения охраны, трижды (!) письменно докладывавшей ему об опасности.

Между тем, солдаты польской пехоты не разделяли беспечности «царя». Они доложили Юрию Мнишеку, который был у них воеводой, что москвичи не продают им больше оружия и пороха. Самозванец уверил тестя, что полякам бояться нечего, и для их успокоения велел расставить по улицам стрелецкую стражу. Других дополнительных мер безопасности ни он, ни его охрана не предприняли, а дежурное подразделение драбантов насчитывало не более ста человек.

Хорошо вооруженные польские отряды могли организовать серьезный отпор и сорвать планы московских заговорщиков. (Последним было известно, что послы поставили на своем дворе стражу, а Мнишеки разместили у себя всю польскую пехоту.) Поддержать самозванца могли также не участвовавшие в заговоре стрельцы Стремянного полка и отдельные москвичи.

Заговорщики придумали простой, но эффективный план, суть которого заключалась в том, чтобы пустить слух: «Ляхи бьют государя!» Простой люд откликнулся бы на него непременно, и оставалось только воспользоваться случаем, чтобы осуществить все свои замыслы, вплоть до убийства Лжедмитрия.

Был предусмотрен и вариант «тихого» устранения самозванца: дьяку Осипову надлежало тайно проникнуть в царские покои и заколоть «царя». В случае удачного покушения в роли виновных выставили бы поляков.

К вечеру 16 мая подготовка к перевороту была завершена. В Москве сосредоточились вооруженные сторонники заговорщиков, в город никого не впускали и не выпускали. Дома, где ночевали прибывшие на свадьбу Лжедмитрия и Марины Мнишек иноземцы, пометили условными знаками.

Караул наемников численностью в сто человек, несший службу у царского дворца, получил от имени Лжедмитрия приказ разойтись по домам. По разным данным, на посту осталось от тридцати до пятидесяти человек.

В четвертом часу утра (это время часто называют «часом переворотов») 17 мая 1606 г. колокольный звон возвестил о начале восстания. Все ворота Кремля были блокированы войсками. Василий Шуйский призвал идти на «злого еретика» во имя Божие, и через захваченные Спасские ворота заговорщики проникли на территорию царского двора. П. Басманов, пытавшийся защитить «царя», погиб от руки М. Татищева, возвращенного Лжедмитрием из ссылки. Стрельцы внутреннего караула, не участвовавшие в заговоре, вначале отогнали нападавших, но последние пригрозили истреблением стрелецких семей в слободах. Мария Нагая прилюдно объявила, что царь – не ее сын. После этого самозванца выдали толпе, убившей его: открытый суд над ним мятежным боярам был невыгоден, так как на суде вскрылись бы факты многократных предательств «родовитых придворных мужей».

Призыв «Смерть ляхам!» сработал: на улицах Москвы было убито свыше двух тысяч иностранцев, сторонников Лжедмитрия. Избежать смерти смогли только те, кто, как Вишневецкий со своим отрядом, храбро оборонялись или своевременно успели бежать из Москвы. Иноземных послов для исключения международных скандалов и связанных с этим проблем, заговорщики заранее взяли под защиту, выделив для этого 500 стрельцов. Успели уйти от расправы и некоторые русские сторонники Лжедмитрия, такие как дворянин Молчанов; убежище они нашли в Речи Посполитой.

Иностранные наемники на русской службе (не путать с подданными польского короля, прибывшими в Москву) практически не пострадали, поскольку сумели не только организованно отойти из Кремля, но и наладить серьезную охрану мест своего проживания. Попытки разношерстной самоуправляемой толпы «лихих московских людишек» поживиться в иноземной слободе получили сильный вооруженный отпор. Следует отметить, что охрану мест проживания иноземных наемников и их семей обеспечили и руководители заговора, с тем чтобы сохранить для нового государя надежных союзников. Некоторые из них впоследствии опубликовали воспоминания об этом времени, как, например, офицеры охраны К. Буссов и Я. Маржерет.

После удачного завершения заговора тело самозванца сожгли, пеплом зарядили пушку и выстрелили в сторону Польши, как бы символизируя конец грандиозного обмана. Некоторые представители духовенства предупреждали бояр о пагубности глумления над прахом, предрекая грядущие несчастья, но их не послушали.

Мятежники не предусмотрели всех негативных последствий своих вероломных действий. Боярский «верховой» заговор отнюдь не способствовал единению народа, разделившегося на многочисленные группировки приверженцев того или иного «царя» или претендента на трон. Интересы общества в очередной раз были принесены в жертву личным амбициям некоторых представителей российской правящей элиты.

Девятнадцатого мая на Красной площади сторонники Шуйского «выкрикнули» его новым царем; впоследствии они стремились представить это «избрание» общенародным делом.

Понимая незаконность захвата власти, Шуйский предпринял активные меры для создания своего положительного образа. Шагом в этом направлении стало некоторое ограничение самодержавной власти. Во-первых, царь не мог никого лишить жизни без приговора Боярской думы. Во-вторых, отменялась практика преследования целого рода (семьи) за проступок одного его члена в делах политических. В-третьих, было обещано не верить доносам без расследования и наказывать доносчиков за несправедливые наветы.

Нет сомнений в том, что все эти нововведения были предложены под давлением московских вельмож в обмен на поддержку в заговоре против Лжедмитрия I, кроме того, они служили боярам страховкой от возможных репрессий со стороны самого Шуйского. Однако Шуйский не собирался терпеть рядом с собой бывших соратников: уже в июле многих из них отправили в почетную ссылку. Так, князь Рубец-Моссальский был назначен воеводой в Карелию, боярин М. Салтыков – в Ивангород, боярин Б. Бельский – в Казань, князь г. Шаховской – в Путивль.

Приняв присягу, Шуйский начал рассылать грамоты с одной целью – доказать законность замены царя Дмитрия царем Василием. Выстраивалась следующая цепь доказательств: свергнутый царь был самозванец – Шуйский же имеет права на престол, как Рюрикович, и избран законно. Грамоты отправлялись от имени Шуйского, бояр и инокини Марфы (царицы Марии Нагой). Особый упор делался на обоснование справедливости боярского переворота. В одной из грамот говорилось, что Лжедмитрий намеревался вывести за город наиболее известных бояр, дворян и думных людей под предлогом военных учений и там их «побить». Как мы видим, в этой грамоте боярская «революция» была достаточно грамотно представлена в качестве превентивного удара, нанесенного с благородной целью спасти жизнь «уважаемых людей» от «проклятых ляхов» и сохранить истинную православную веру.

В мае 1606 г. лжепартиарх Игнатий был низложен и заточен в Чудов монастырь, а вместо него патриархом избрали митрополита Казанского и Свияжского Гермогена. Одним из доказательств самозванства Лжедмитрия I стала канонизация «истинного царевича» Дмитрия и торжественный перенос его мощей из Углича в Москву в июне 1606 г. Религиозный обряд использовали как средство политического убеждения россиян в правоте и «истинности» (легитимности) нового царя.

И все же меры, предпринятые правительством Шуйского, особого успеха не имели: слишком одиозной была личность человека, неоднократно менявшего свою позицию. Не очень доверяли и словам Марии Нагой. Старшинство рода Рюриковичей практически потеряло свое значение в глазах народа, и воцарение Шуйского могла оправдать разве что поддержка Земского собора. Но легитимным способом получения верховной власти Шуйский пренебрег, заменив его банальным «выкрикиванием» на площади 19 мая. Захватив трон насильственным путем, он, по сути, придал новый импульс самозванству со ссылкой на «исторические анналы», бунтам и междоусобицам. Масштабы гражданской войны и усиления внутригосударственной напряженности в его царствование значительно возросли.

Уже в июле 1606 г. в Москве начались мятежи, к которым подстрекали Нагие и их родственник боярин Шереметев. Волнения охватили весь юго-запад России. Лжепетр узнал об убийстве Лжедмитрия в Свияжске, после чего повернул на юг и сжег Царицын, а затем опустошил низовья Дона и разорил Царев-Борисов. Затем он направился на северо-запад, к ставленнику Лжедмитрия князю г. Шаховскому. Тот признал Лжепетра как племянника и наместника Лжедмитрия.

Воевода Путивля Шаховской объявил жителям, что московские изменники убили не Дмитрия, а «немца» и что настоящий сын Ивана Грозного «чудесным образом спасся и ныне скрывается в Северской земле». Это извечное заклинание о «чудесном спасении» послужило сигналом к новому мятежу в тех же городах, что добровольно присягали при Лжедмитрии. Население ожидало нового самозванца, личность которого уже не играла особой роли. Желание свергнуть московского царя Василия овладело массами и стало доминирующим политическим лозунгом, объединившим не только разные социальные слои, но и прежних непримиримых врагов.

Ярким примером сотрудничества различных политических сил стало движение, в недавнем советском прошлом называвшееся «крестьянской войной» под руководством И. И. Болотникова. Признаем, что доля истины в этом названии, несомненно, есть.

Иван Исаевич Болотников, первым возглавивший в 1606 г. вооруженную борьбу против Шуйского, – уникальная личность. Считается, что он был боевым холопом князя А. А. Телятевского, затем казаковал на Дону и Волге, стал атаманом. Попав в плен к крымским татарам, был продан в рабство на турецкие галеры, после освобождения европейцами Болотников через Венецию и Германию попал в Польшу, что называется – в нужное место и в нужное время.

Похождения Ивана Болотникова в Европе нельзя доподлинно проверить. Возможно, он был ставленником иезуитов, которые через посредников выкупили его у османов, должным образом подготовили, а затем отправили в Россию с определенной миссией. В Самборе Болотников, вызвавший подозрение как русский, был задержан и доставлен к человеку, который назвался «царем Дмитрием». В роли мнимого «государя» выступал М. Молчанов, один из приближенных Лжедмитрия, участник ликвидации семьи Бориса Годунова.

На наш взгляд, участие в ликвидации и тот факт, что Молчанов сумел ускользнуть из Москвы в ночь переворота, позволяют практически однозначно считать его причастным к секретной службе Лжедмитрия I (а точнее, иезуитов). Говорит это и о сети информаторов, своевременно предупредивших его о заговоре. Хотим заметить, что подавляющее большинство представителей папского престола пережили переворот без существенных потерь и благополучно добрались до Речи Посполитой и других европейских стран.

Известно, что по пути в Речь Посполитую Молчанов распространял слухи о спасении самозванца. Задолго до названных событий этот человек проводил в Самборе работу по поиску приемлемой кандидатуры на роль нового «царя Дмитрия» и параллельно вербовал сторонников будущего московского «государя». Болотников, который произвел на Молчанова выгодное впечатление, был послан в Путивль и назначен «большим воеводой» «царя Дмитрия».

После победы болотниковцев под Кромами в сентябре 1606 г. и начала осады Москвы в октябре в правительственных войсках началось массовое дезертирство. Так, набранные в Перми войска сначала устроили маленькую междоусобную войну, а затем попросту разошлись по домам. Число противников Шуйского, наоборот, продолжало увеличиваться, а восстания на юге России сделались повсеместными. Боярский сын сотник Истома Пашков взбунтовал Тулу, Венев и Каширу; в Рязанском княжестве подняли мятеж воевода Г. Сунбулов и дворянин П. Ляпунов.

О Прокопии Ляпунове следует сказать особо. После смерти Бориса Годунова он перешел на сторону Лжедмитрия, затем в составе отрядов Болотникова воевал против Шуйского, но в ноябре 1606 г. повинился перед царем. В 1607 г. Ляпунов стал думным дворянином. В 1608–1610 гг. руководил движением служилых людей против пособников Лжедмитрия II в Рязанском крае. В июле 1610 г. выступил организатором свержения царя Василия. После захвата Москвы польскими интервентами в 1611 г. Ляпунов возглавил Первое народное ополчение. Когда летом 1611-го в ополчении возникло Земское правительство, он стал его главой. Принятый по инициативе Ляпунова «приговор 30 июня» сводил на нет данные казакам обещания «воли и жалованья». Нетрудно догадаться, какая участь ожидала вдохновителя «приговора».

Характерно, что один из братьев Ляпуновых – Захар – еще в 1603 г. проходил по розыску о нелегальной торговле оружием для донских казаков, за что был бит кнутом.

В Астрахани Шуйскому изменил воевода – князь И. Хворостинин.

Таким образом, большинство «повстанческих армий» возглавляли люди, которые в силу не только присяги (крестного целования), но и долга служилого человека перед Отечеством были обязаны бороться с мятежниками.

Московские мятежи и заговоры получили логическое продолжение – пример незаконного захвата верховной власти в стране оказался заразителен. Смутное время хорошо иллюстрирует, к каким тяжелым последствиям может привести недооценка руководителем государства роли секретных служб, призванных обеспечивать безопасность Отечества и его личную безопасность.

После того как в октябре 1606 г. Болотников, Ляпунов и Пашков захватили Коломенское, положение Шуйского стало критическим. Правительственная армия практически распалась, провинциальные служилые дворяне разъехались по своим городам. Ядро царской армии составляли дворяне «московского списка»: стольники, жильцы, стряпчие. Их число в описываемый период составляло не более тысячи человек. Кроме того, в столице имелось несколько тысяч боевых холопов московских бояр, однако их надежность была сомнительной. Часть стрельцов московского гарнизона перешла на сторону повстанцев.

В Москве отсутствовали достаточные запасы продовольствия, поскольку многие коммуникации перерезали казаки и другие «разбойники». Не выплачивалось жалованье ратным людям. Войско «царя Дмитрия» насчитывало около 20–30 тысяч человек. В этих условиях московское правительство было вынуждено принимать экстренные меры для защиты столицы. И. Масса пишет, что в Москве провели перепись всех жителей старше шестнадцати лет, которым выдали оружие. В результате число защитников города возросло примерно на 10 тысяч человек. Всех москвичей, имевших оружие – не только пищали и сабли, но и рогатины с топорами, – записали «в осаду». Во многие города разослали грамоты с призывом к служилым людям собираться для обороны Москвы. Войско, сосредоточившееся в Замоскворечье, возглавил молодой талантливый воевода князь М. В. Скопин-Шуйский.

Однако наибольшую помощь защитникам принесла не тотальная мобилизация, а раскол в мятежных войсках. Болотников проявил неосмотрительность: в его грамотах, обращенных к московскому низшему сословию, содержались следующие призывы:

«Велят боярским холопам побить своих бояр, жен их, вотчины и поместья им сулят, шпыням и безыменникам-ворам велят гостей и всех торговых людей побивать, именья их грабить, призывают их, воров, к себе, хотят им давать боярство, воеводство, окольничество и дьячество».[77]

Что это? Банальная глупость или целенаправленная политика иезуитов по дальнейшей дестабилизации внутрироссийской обстановки и дальнейшему разжиганию гражданской войны?

Ляпунов и Сунбулов позицию Болотникова не поддержали и решили явиться с повинною к царю Василию. В середине ноября 1606 г. часть рязанских дворян, детей боярских, стрельцов и казаков перешла на сторону Шуйского. Последний изменников принял, простил и даже наградил. Ляпунов, в частности, как мы уже указывали выше, получил чин думного дворянина. Второго декабря, во время битвы под Коломенским, на сторону Шуйского перешел со своим отрядом Истома Пашков. Как полагал С. М. Соловьев, позиция Шуйского по отношению к изменникам базировалась на следующем:

«Наказать первых раскаявшихся изменников значило заставить всех других биться отчаянно и таким образом продлить и усилить страшное междоусобие…»[78]

Вынужденная терпимость к изменникам и перебежчикам принесла должные результаты.

Вероятно, переход дворянско-служилой части войска мятежников на сторону правительства мог быть обусловлен предварительной работой секретной службы Шуйского, обрабатывающей наиболее неустойчивых сообщников Болотникова. Нельзя исключить также, что столь одиозные, с точки зрения отталкивания от себя широких масс, грамоты Болотникова к москвичам были инспирированы московской тайной службой. Потерпев поражение, Болотников отступил в Коломну, затем в Тулу.

Однако опасность, угрожавшая Московскому государству, не ослабла, а усилилась. Зимой 1607 г. в Литве объявился новый «царь Дмитрий», вошедший в историю как Лжедмитрий II, или Тушинский вор. В мае он перешел русско-польскую границу, объявился в Стародубе и был признан населением. Шуйскому пришлось вести войну на два фронта. Царя Василия спасла от стратегического поражения только слабость личности Лжедмитрия II, формировавшего войско крайне медленно (лишь в сентябре он двинулся на помощь Лжепетру и Болотникову).

Летом 1607 г. против Шуйского действовали отряды и других самозванцев. Терские казаки, поддержавшие Лжепетра, выдвинули нового самозванца – «царевича Ивана-Августа», «сына» Ивана Грозного от брака с Анной Колтовской. Ему покорились Астрахань и все Нижнее Поволжье. Вслед за ним появился «внук» Грозного, «сын царевича Ивана Ивановича, царевич Лаврентий». В казачьих станицах множились «дети» царя Федора: «царевичи» Симеон, Савелий, Василий, Клементий, Ерошка, Гаврилка, Мартынка. Все эти «царевичи» вынуждали правительство распылять силы. Смута порождала множество временных «героев», каждый из которых хотел получить свою часть власти в условиях слабости центральной власти и полного разброда в национальном сознании подавляющей народной массы.

Шуйский, желая прекратить сопротивление болотниковцев, принял предложение «некоего немца» Фидлера отравить Болотникова в Калуге. Фидлер поклялся:

«Во имя Пресвятой и Преславной Троицы я даю сию клятву в том, что хочу изгубить ядом Ивана Болотникова; если же обману моего государя, то да лишит меня Господь навсегда участия в Небесном блаженстве; да отрешит меня навеки Иисус Христос, да не будет подкреплять душу мою благодать Святого Духа, да покинут меня все ангелы, да овладеет телом и душою моею дьявол. Я сдержу свое слово и этим ядом погублю Ивана Болотникова, уповая на Божию помощь и Святое Евангелие».[79]

Фидлеру выдали сто рублей и в случае успеха обещали сто душ крестьян и 300 рублей ежегодного жалованья. Однако тот, прибыв в Калугу, тотчас рассказал все Болотникову и отдал ему зелье.

Приведенный пример показывает, что использование случайных людей для проведения тайных специальных мероприятий без предварительной проверки и тщательной подготовки просто недопустимо. Разоблачение таких агентов может быть использовано противником, в том числе в политических целях. По нашему мнению, Фидлер мог быть как банальным авантюристом, так и агентом Болотникова, специально направленным для организации фальшивого покушения, чтобы предотвратить покушение настоящее.

В этих условиях у Шуйского был один выход – сконцентрировать силы и попытаться разбить противников поодиночке, не дав им соединиться.

И. Масса писал: «Царь по усердной просьбе московских бояр решил самолично выступить в поход (против Болотникова. – Авт.) с началом лета и повелел отписать во все города, чтобы все дети боярские (diti boiaersci) или дворяне, жившие спокойно в своих поместьях и не приехавшие нести службу, были высланы, а нетчиков велено переписать и лишить поместий, отчего многие отовсюду стали приезжать на службу, так что множество ратников выступило в поход…».[80]

Как мы видим, предпринятые московским правительством решительные меры экономического воздействия по отношению к нетчикам (дезертирам) оказались достаточно эффективными.

В конце июля 1607 г. правительственные войска начали осаду Тулы. Но руководство осадой было некомпетентным, а сопротивление болотниковцев – активным и профессиональным, они прекрасно понимали, что поражение для них равнозначно истязаниям во время «сыска» и последующей мучительной смерти во время казни.

На этот раз Шуйского спас Иван Сумин, сын Кровков, муромский «сын боярский», предложивший запрудить реку Упа и затопить Тулу. Вначале царедворцы посмеялись над этим предложением, потом вынуждены были согласиться. То, что не смогли сделать бездарные воеводы, сделали вода и голод – именно они победили осажденных, и те решили сдаться.

Шуйский хотел как можно скорее избавиться от Лжепетра и Болотникова, потому пообещал им помилование. Десятого октября Болотников приехал к царю и, встав перед ним на колени, сказал:

«Я исполнил свое обещание, служил верно тому, кто называл себя Димитрием в Польше: справедливо или нет – не знаю, потому что сам я прежде никогда не видывал царя. Я не изменил своей клятве, но он выдал меня, теперь я в твоей власти: если хочешь головы моей, то вели отсечь ее этою саблею, но если оставишь мне жизнь, то буду служить тебе так же верно, как и тому, кто не поддержал меня».[81]

Несмотря на обещание «милости», Лжепетр был повешен, Болотников ослеплен и утоплен в Каргополе, а Шаховской сослан.

С. М. Соловьев так характеризовал события тех лет:

«В страшное время Смуты, всеобщего колебания, человек, подобный Болотникову, не имевший средств узнать истину касательно событий, мог в самом деле думать, что исполнил свой долг, если до последней крайности верно служил тому, кому начал служить с первого раза. Но не все так думали, как Болотников; другие, не зная, кто царь законный – Шуйский или так называемый Димитрий, – считали себя вправе оставлять одного из них тотчас, как скоро военное счастье объявит себя против него; иные, считая и Шуйского и Лжедимитрия одинаково незаконными, уравнивали обоих соперников вследствие одинаковой неправоты обоих и вместе с тем уравнивали свои отношения к ним, считая себя вправе переходить от одного к другому: и тех и других было очень много».[82]

Лжедмитрий II, в отличие от своего предшественника Лжедмитрия I и Болотникова, ни организаторскими, ни военными талантами не обладал. В октябре 1607 г. он был в пятидесяти километрах южнее Тулы, но на помощь Болотникову не спешил, а узнав о падении города, начал поспешно отступать на юго-запад. В числе его сторонников были и русские, и поляки, и донские и запорожские казаки, и волжские татары; их всех объединяли ненависть к Шуйскому и стремление к личной наживе. Каждая из партий, соперничавших в Тушинском лагере самозванца, созданном летом 1608 г., стремилась использовать его в своих интересах.

Самозванца поддержали многие знатные католики: Вишневецкий, Тышкевич, Меховецкий, Зборовский, Казановский, Бартош Рудский (Руцкий), Лисовский, Ян Сапега (двоюродный брат канцлера). Главную угрозу для Москвы в 1608–1612 гг. представляли сильные польско-литовские войска, во главе которых стояли решительные и честолюбивые военачальники: те же Лисовский, Сапега, Рожинский, Жолкевский и др. При всех внутренних противоречиях у этой партии была общая цель – посадить на московский трон польского ставленника. И только продолжавшаяся польско-шведская война не позволила полякам привлечь под Москву в 1608 – начале 1609 г. более значительные военные силы.

Лжедмитрий II умел изображать ревностного православного, знал церковнославянское богослужение и продержался дольше предшественника. А в 1608–1609 гг. для него были подготовлены специальные инструкции, в которых излагалась стратегия контроля над Москвой со стороны Речи Посполитой. Также в них содержались рекомендации, как следует поступать царю, чтобы обеспечить личную и государственную безопасность.

ИНСТРУКЦИЯ 1

«1) Хорошо, если бы государственные должности и сопряженные с ними преимущества раздавались не по древности рода; надобно, чтобы доблесть, а не происхождение получало награду. Это было бы для вельмож побуждением к верной службе, а также и к унии. Однако при этом должно смотреть, чтобы не возникли раздоры между старыми и новыми сенаторами. Не худо бы это распоряжение отложить до унии, а тут раздавать высшие должности в виде вознаграждения более приверженным к ней, чтобы сам государь вследствие унии получил титул царский, а думные его сановники – титул сенаторский, то есть чтобы все это проистекало от папы; должно обещать и другие преимущества, чтобы скорее склонить к делу Божию.

2) Постоянное присутствие при особе царской духовенства и бояр влечет за собою измены, происки и опасность для государя: пусть остаются в домах своих и ждут приказа, когда явиться. А вместо них Его Величеству иметь советниками мужей зрелых и доблестных как для суда, так и для дел государственных; пусть он беседует преимущественно с теми из них, от которых зависит спокойствие государства и любовь народная к государю, не оставляя совершенно и прочих, но попеременно имея при себе то тех, то других. Притом беспрестанные угощения бояр и думных людей, долгое пребывание с ними влекут за собою трату времени, опасность и ненужные издержки, порождают неудовольствие и, вероятно, [они] были причиною нынешней трагедии. Однако надобно иметь в виду и то, чтобы эти бояре вдали от глаза государева не замышляли чего-нибудь опасного. Надобно запретить всякие собрания. Государь должен кушать иногда публично, а иногда в своих покоях, по обычаю других государей.

3) Недавний пример научает, что Его Величеству нужны телохранители, которые бы без его ведома, прямо как до сих пор бывало, никого не пропускали во дворец или где будет государь. Нужно иметь между телохранителями иностранцев, хотя наполовину со своими, как для блеска, так и для безопасности. <…> В телохранители и комнатные служители надобно выбирать таких людей, которых счастье и жизнь зависят от безопасности государя, или, говоря ясно, истинных католиков, если совершится уния. Из москвитян брать в телохранители приверженных к унии, которые, обращаясь и разговаривая с нашими, желали бы видеть наше богослужение, слушать проповеди и прочее.

Таким образом, от самих подданных, а не от государя возникнут разговоры об унии; государь будет скорее посредником и судиею, чем действователем и поощрителем: это нужно для отвращения ненависти, особенно теперь, вначале. Притом надобно выбрать расположенных к дому Ее царского Величества (Марины Мнишек. – Авт.). Надобно обращать внимание и на то, что верность людей, которым незачем возвращаться в отечество, бывает подозрительна. Между здешними нашими, кажется, много таких, которые по безнравственности и буйству в великой ненависти у москвитян. Надобно смотреть, чтобы поведение католиков, находящихся при их величествах, не навлекало порицания святой вере и унии.

4) И москвитян не очень должно отдалять от двора государева, ибо это ненавистно и опасно для государя и чужеземцев. Эти приближенные к царю москвитяне могут примером своим поощрять других к унии. Государь только посредством них может сноситься с подданными в делах, необходимых для государства. Наконец, они доказали свою верность тем, что при открытии недавнего заговора подвергали опасности жизнь свою за государя. Надобно остерегаться, чтобы не подать повода к новым заговорам, в противном случае должно было бы держать всегда иноземное войско, но все насильственное недолговечно. Как трудно без русских получить предостережение на случай бунта, крамолы и прочего, долженствующего быть известным государю, то изведано на опыте. Притом не должно забывать о положении государства по смерти государя: если все будет делаться силою и страхом, то надобно опасаться, что благие намерения государя относительно преобразования веры, народа и государства обратятся в ничто. Потом надобно позаботиться о Ее Величестве и о дворе их величеств (Марины Мнишек и ее малолетнего сына Ивана. – Авт.). Важнее всего было бы сближение наших с москвитянами и дружественные беседы их, особенно при дворе государевом. Пусть наши держат слуг и мальчиков из московского народа, но они должны смотреть внимательно, сколько и в чем доверять каждому. Не худо, если бы царица из вельможных семейств московских имела при дворе своем несколько лиц обоего пола. Полезно, чтобы поляки, если возможно, взяли с собою в Польшу сыновей знатных бояр: это послужило бы к перемене нравов и веры и было бы ручательством за безопасность наших здесь. При раздаче должностей дворских весьма полезно давать полякам более приближенные, а москвитянам – почетнейшие, чтоб оградить жизнь и безопасность государя.

5) Производить тщательно тайный розыск о скрытых заговорщиках и участниках заговора: вызнавать расположение близких особ, чтобы знать, кому что поверить.

6) Для принятия просьб назначить известных верностью секретарей, которые должны отправлять дела как можно скорее. Этим, с одной стороны, приобретается расположение подданных, с другой – охраняется безопасность государя, ибо в просьбах могут заключаться предостережения.

7) Канцелярия должна употреблять скорее народный язык, чем латинский, особенно потому, что латинский язык считается у туземцев поганым. Однако государю нужно иметь при себе людей, знающих язык латинский, политику и богословие, истинных католиков, которые бы не затрудняли благого намерения, не сближали государя с еретиками, не подсовывали книг арианских и кальвинских на пагубу государству и душам, не возбуждали омерзения к наместнику Христову, не отторгали соединения с государями католическими. Такие ученые, по крайней мере, необходимы для сношений с государями христианскими.

8) Веновая запись,[83] данная царице, должна быть за подписью думных людей. Одной копии быть здесь, а другой – в Польше, с печатями и подписями. При случае включить в договор с Польским королевством, чтобы Ее царское Величество была под покровительством королевства при перемене обстоятельств. Надобно, чтобы сенаторы и подданные по городам дали присягу Ее царскому Величеству как своей государыне на подданство и послушание; один экземпляр присяжного листа хранить здесь, а другой – в Польше, с подписью правителей и старост городовых. На всякий случай дозволить царице покупку какого-нибудь имения в Польше, по преимуществу соседнего с волостями, ей уступленными в Московском государстве.

9) Перенесение столицы, по крайней мере на время, кажется необходимым по следующим причинам: а) это будет безопаснее для государя; в) удобнее будет достать иностранное войско и получить помощь от союзного короля и других государей христианских; с) при перемене царя для царицы удобнее получить помощь от своих, безопаснее и легче выехать с драгоценностями и свободною в отечество; однако разглашать о перенесении столицы не нужно, ибо это ни к чему не послужит, надобно жить где-нибудь, только не в Москве; d) мир московский будет смирнее: он чтит государя, вдалеке находящегося, но буйствует в присутствии государя и мало его уважает; е) обычные пирования с думными людьми могли бы удобнее исподволь прекратиться; f) удобнее было бы вести переговоры об унии; g) удобнее приискивать людей способных; h) легче учреждать коллегии и семинарии подле границы польской; i) легче московских молодых людей отправлять учиться в Вильно и другие места. <…>

11) Императорское достоинство вряд ли долго удержится в доме Австрийском и государстве Немецком вследствие распространения протестантизма в Германии. Если еретики [в] курфюрсты выберут еретика или произойдет раздор по поводу избрания, то папа передаст императорское достоинство тому из государей, кто ревностнее других будет защищать Церковь. Кто знает, не наступило ли время, когда императорское достоинство, перенесенное при Карле Великом с Востока на Запад, будет перенесено с Запада на Север.

12) Если жив сын старшего брата царского, то престол по праву принадлежит ему. В таком случае обеспечением для Дмитрия может служить уния, ибо Церковь имеет власть царей неверных удалять от владычества над верными и вручать скипетр верным сынам своим.

13) Сохранение царского Величества от внезапной смерти справедливо приписать молитвам Церкви; тем же молитвам надобно приписать и то, что люди, восставшие на государя с целью воспрепятствовать унии, претерпели много неудач и множество погибло их от меньшей силы».[84]

ИНСТРУКЦИЯ 2

«1) Еретикам – неприятелям унии запретить въезд в государство.

2) Выгнать приезжающих сюда из Константинополя монахов.

3) Руси Польской заградить путь к проискам, ибо и теперь по ее наущению произошло кровопролитие, Его царское Величество едва спасся и возникла бо́льшая, чем прежде, ненависть к унии.

4) С осторожностью должно выбирать людей, с которыми об этом говорить, ибо преждевременное разглашение и теперь повредило.

5) Государь должен держать при себе очень малое число духовенства католического. Письма, относящиеся к этому делу, как можно осторожнее принимать, писать, посылать, особенно из Рима.

6) Государю говорить об этом должно редко и осторожно. Напротив, надобно заботиться о том, чтобы не от него началась речь.

7) Пусть сами русские первые предложат о некоторых неважных предметах веры, требующих преобразования, которые могут проложить путь унии. Поводом к этому могут служить объезды и исследования по последнему заговору, в котором участвовало и духовенство; преобразование нравственности и способа учения духовенства, отдаление неучей священников, которые сами не знают о вере и других не учат. Вследствие этого прихожане не знают Символа веры, десяти заповедей, молитвы Господней, отсюда между ними клятвопреступления, прелюбодеяния, пьянство, чародейство, обман, воровство, грабежи, убийства, редкий почитает за грех воровство и грабеж. Нет поучительных проповедей для народа. Священники отличаются невежеством при исповеди. Священство раздается за деньги.

Предложить вопрос об отношении патриарха Московского к Византийскому, откуда его власть. Обратить внимание на то, что молодые люди не получают образования, что большие доходы духовенства не обращаются на дела полезные. Почему не ввести наук, какие были при св. Златоусте, Василии, Николае и других святых, которые были учеными, учили и учиться велели? А для этого нужно соединение с Церковью латинскою, которая производит столько людей ученых. Почему бы по примеру прежних святых патриархов не произвести преобразования в вере и нравах, чтоб все было по-прежнему, как жили до разделения Церквей и до владычества турок, ибо с того времени все в духовных делах начало портиться? Почему бы не иметь семинарии и коллегиума? При случае намекнуть на устройство католической церкви для соревнования. Издать закон, чтобы все подведено было под постановления соборов и отцов греческих, и поручить исполнение закона людям благонадежным, приверженцам унии. Возникнут споры, дойдет дело до государя, который, конечно, может назначить собор, а там с Божию помощию может быть приступлено и к унии.

8) Раздавать должности людям, приверженным к унии, внушать им, какие от нее произойдут выгоды; особенно высшее духовенство должно быть за унию, оно должно руководить народ к предположенной цели, а это в руках Его царского Величества.

9) Намекнуть черному духовенству о льготах, белому – о достоинствах, народу – о свободе, всем – о рабстве греков, которых можно освободить только посредством унии с государями христианскими.

10) Иметь при государе священников придворных и способных, которые бы указывали истинный путь словесно и письменно.

11) Учредить семинарии, для чего призвать людей ученых, хотя светских.

12) Отправить молодых людей для обучения в Вильно или лучше туда, где нет отщепенцев, – в Италию, в Рим.

13) Позволить москвитянам присутствовать при нашем богослужении.

14) Хорошо, если бы поляки набрали здесь молодых людей, отдали бы их в Польше учиться отцам иезуитам.

15) Хорошо, если б у царицы между священниками был один или два униата, которые бы отправляли службу по обряду русскому и беседовали с русскими.

16) Для царицы и живущих здесь поляков построить костел или монастырь католический».[85]


Мы полагаем, что митрополит Филарет, находившийся в Тушинском лагере с 1608 г. и игравший роль «нареченного патриарха», мог получить информацию об этих инструкциях. Не исключено также, что он получил их копии. Изучение приведенных выше документов позволяет сделать следующие выводы.

Первое: основная политическая линия на тот момент заключалась в стремлении создать унию с Российским государством.

Второе: возможность создания унии неразрывно связана с обеспечением безопасности государя, придерживавшегося указанной политической линии.

Третье: характер рекомендаций не оставляет ни малейших сомнений, что они составлены профессионалами в политической, военной, социальной, философско-религиозной и секретно-специальной областях деятельности.

Четвертое: в числе специалистов, готовивших инструкции, были не только западные, но и российские эксперты, хорошо знавшие внутреннюю обстановку в России, особенности психологии и национального характера россиян. Учитывая постоянную связь кардинала Боргезе с папским нунцием в Речи Посполитой, наиболее вероятно предположение, что идеологом такой политики выступала католическая церковь.

Во время Смутного времени на стороне Василия Шуйского, который при заключении Выборгского договора 1609 г. пообещал передать Швеции Корельский уезд, сражались шведские войска. Однако после ряда поражений от поляков, обвиняя русскую сторону в неисполнении договора, шведский отряд Якоба Делагарди ушел из России и впоследствии, пользуясь неустройствами Смутного времени, оккупировал Ижорскую землю и Новгород. Активизация Швеции на восточном направлении и попытка захватить Ливонию привела к ухудшению отношений с Данией, Голландией и Англией, торговля которых несла убытки из-за военных действий. В 1611 г. между Данией и Швецией началась Кальмарская война, одной из причин которой была Нарва.

В то же время агенты британской Московской компании Джон Меррик и Уильям Рассел пытались навязать России английский протекторат. Английские дипломаты и разведчики обсуждали при этом планы захвата Русского Севера, единственного тогда выхода России к морю. Одним из авторов этого проекта был шотландец капитан Чемберлен, служивший в шведских войсках, захвативших Новгород. Эта политика получила одобрение английского короля Якова I, но не была реализована вследствие разгрома армий интервентов.

Обнаруженное в конце XIX в. на месте Тушинского лагеря военное снаряжение позволяет оценить уровень развития оружейного дела в начале XVII в. Из огнестрельного оружия найдены стволы пищалей с кремневыми и фитильными замками (вес – свыше 3 кг, длина – до 750 мм, материал – мягкое железо, толщина стенок – до 10 мм, калибр – 10,5–12,5 мм). В казенной и дульной частях имеются утолщения, предохранявшие ствол от разрыва. К ложу ствол крепился с помощью ушек или сережек, находившихся в нижней части, стрельба велась круглыми свинцовыми пулями. Для изготовления пуль применялись щипцы-пулелейки, напоминавшие современные пассатижи, но с округлой полостью для отливки пули. Для отливки сразу нескольких пуль различного калибра существовали щипцы с несколькими полостями. Стрельба велась с упора, в качестве которого использовались бердыши, служившие одновременно холодным оружием в ближнем бою.

Холодным оружием посадских людей являлись рогатины, также найденные на месте Тушинского лагеря. Кавалеристы в атаке использовали легкие копья с узколистным наконечником и массивной (иногда граненой) втулкой и сабли. Для ближнего боя в конном строю применялись кистени и булавы, самыми популярными были булавы со срезанными углами.

Для защиты воинов использовались шлемы-шишаки, кольчуги и панцири. Для изготовления кольчуги, вес которой достигал 8–12 килограммов, требовалось в среднем 16–22 тысячи колец. Поверх кольчуги могли крепиться дополнительные пластины-зерцала. Против кавалерии пехотинцы использовали кованые ежи под названием «чеснок» – своеобразные мины тех лет, поражавшие копыта лошадей. Особенно опасен был «чеснок» с крючьями на концах, оставлявший при извлечении рваную рану, что значительно затрудняло заживление.

Одним из наиболее знаменательных событий Смутного времени является оборона Троице-Сергиева монастыря, представлявшего собой хорошо оснащенную крепость. Стены имели высоту около шести метров и толщину около трех метров. Двенадцать башен давали возможность вести перекрестный огонь и простреливать пространство под самыми стенами.

При приближении войск Сапеги и Лисовского в сентябре 1608 г. жители окрестных сел сожгли свои дома и укрылись за стенами монастыря. Число защитников крепости – воинов, монахов и крестьян – не превышало трех тысяч человек. Руководили обороной воевода Г. Б. Долгоруков-Роща и дворянин А. И. Голохвастов. Им противостояло почти 30-тысячное войско, но ни один из штурмов не удался. Не удалось подвести и подкоп под Пятницкую башню, чтобы взорвать ее и через образовавшуюся брешь ворваться в монастырь. Установив место подкопа, отряд защитников крепости сумел пробиться к нему. Крестьяне Никон Шилов и Петр Слота взорвали заготовленный для подкопа порох ценой собственной жизни. Осада крепости была снята в январе 1610 г., после подхода отрядов М. В. Скопина-Шуйского.

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский – один из немногих представителей русской знати, не запятнавших себя предательством. В числе первых он осознал необходимость серьезных военно-политических преобразований. Небольшие, но хорошо обученные, дисциплинированные, связанные общей идеей и единым командованием польские войска часто наносили поражение значительно превосходившим их по численности русским. Военная отсталость московского войска стала особенно очевидной при совместных действиях Скопина-Шуйского со шведским отрядом Я. Делагарди. Поняв необходимость обучения своих войск, князь поручил перевести иностранные военные уставы на русский язык, дабы узнать новые военные хитрости. Перевод осуществили М. Юрьев и И. Фомин.

Завершить эту работу помешала смерть М. В. Скопина-Шуйского в апреле 1610 г., в возрасте всего 24 (!) лет. Князь был чрезвычайно популярен в России, многие хотели видеть его во главе Московского государства после смерти дяди – бездетного Василия Шуйского. Ляпунов даже прислал из Рязани послов с предложением возвести князя на трон, не дожидаясь смерти царя. Все это представляло опасность и для самого Шуйского, и для его брата Дмитрия, и особенно для их приближенных, многократно перебегавших из лагеря в лагерь. Делагарди, информированный о ненависти боярства к своему соратнику, советовал тому как можно скорее покинуть Москву и отбыть с верными войсками под Смоленск. Однако Скопин-Шуйский не послушал его и после пира у князя И. М. Воротынского заболел и скоропостижно скончался. По одной из версий, причиной смерти был яд, поднесенный ему в вине женой Дмитрия Шуйского Екатериной (дочерью М. Скуратова). Военно-политические и теоретические начинания Скопина-Шуйского получили продолжение уже при Романовых.

Если смерть М. В. Скопина-Шуйского была насильственной и царь Василий являлся участником заговора, то это – самая большая его ошибка. Двадцать четвертого июня нового воеводу Дмитрия Шуйского под Можайском разбил польский гетман Жолкевский. Причиной поражения послужил отказ иноземных наемников принять участие в боевых действиях: воевода не выплатил им давно ожидаемое жалованье, ссылаясь на отсутствие денег, которые у него на самом деле были. Природа человеческая всегда раскрывается в самые неподходящие моменты…

Это поражение стало для Шуйского роковым. Заговор против него возглавил князь Ф. И. Мстиславский. Семнадцатого июля 1610 г. участники заговора во главе с З. Ляпуновым пришли во дворец и потребовали от Шуйского отречения. Князь И. М. Воротынский, свояк царя, уговорил его оставить престол и принять Нижегородский удел. Однако через два дня руководители мятежа снова пришли в царские покои и заставили Шуйского (а вместе с ним и его жену, царицу Марию) принять постриг.

В сентябре 1610 г. Василий Шуйский был выдан С. Жолкевскому, который вывез его под Смоленск, а позднее в Польшу. Умер низложенный царь в заключении в Гостынском замке.

Эти события дают основания предположить: несмотря на постоянное участие в многочисленных заговорах, которые в конце концов привели его на вершину власти, несмотря на каждодневную угрозу для жизни уже в «должности» царя, Шуйский так и не удосужился создать эффективную службу безопасности. Это тем более удивительно, что он сам в недавнем прошлом выступил организатором заговора против Лжедмитрия I, однако осознать значение «государевой тайной службы» применительно к себе не сумел.

В итоге к власти в Москве пришла группировка, представлявшая старейшие московские фамилии, в истории она известна как Семибоярщина: Ф. И. Мстиславский, И. М. Воротынский, А. В. Трубецкой, А. В. Голицын, Ф. И. Шереметев, Б. М. Лыков, И. Н. Романов. Стремясь сконцентрировать власть в своих руках, означенные выше князья интриговали друг против друга. Система безопасности русских государей, созданная еще Рюриковичами, оказалась разрушенной. Отдельные представители этой системы, служившие противоборствующим группировкам, вынуждены были бороться со своими бывшими коллегами. В этих условиях имевшие единую систему управления польские войска в сентябре 1610 г. вошли в Москву, чему способствовали многие представители правящей московской элиты.

Ранее, в августе 1610 г., московское правительство заключило новый договор с командующим польской армией гетманом Станиславом Жолкевским. В договоре подтверждалось, что на русский трон сядет сын Сигизмунда III Владислав. Сигизмунд (кстати, и сам претендовавший на титул царя) обязался прекратить осаду Смоленска, начатую в сентябре 1609 г. (Забегая вперед, скажем, что поляки так и не выполнили своего обязательства, и 3 июня 1611 г. Смоленск пал.) Именно на основании этого договора в ночь с 20 на 21 сентября польские войска и вошли в столицу. Реальная власть сосредоточилась в руках польского командования (гетмана Гонсевского) и его прямых пособников: М. Салтыкова, Ф. Андронова и др.

В условиях открытой интервенции против России поляки, оставив Лжедмитрия II, стали переходить в армию своего короля. В конце осени 1609 г. самозванец бежал из Тушино в Калугу, но затем вместе с Сапегой двинулся к Москве и стал лагерем в Коломенском. В июне 1610 г. в стане самозванца начался раскол, и он вновь бежал в Калугу. Осенью 1610 г. Лжедмитрий II казнил касимовского хана Ураз-Махмета (Ур-Мамета), а в декабре начальник татарской стражи (!) самозванца князь Петр Урусов в отместку за смерть касимовского правителя на охоте убил самого Лжедмитрия.

Но в России были и другие люди. Нашествие «ляхов» способствовало всплеску национально-освободительной борьбы. Духовным лидером сопротивления стал патриарх Гермоген. Будучи заточен в Чудов монастырь, через «безстрашных людей» – сына боярского Р. Моисеева и Р. Пахомова – он продолжал повсюду рассылать грамоты с призывом крепко «стоять в вере». В начале 1611 г. по инициативе Прокопия Ляпунова было создано Первое народное ополчение, которое в июле того же года после убийства Ляпунова распалось. Однако уже в сентябре 1611 г. в Нижнем Новгороде началось формирование Второго ополчения под руководством земского старосты Кузьмы Минина (Кузьмы Минича Анкундинова), сумевшего наладить сбор денежных средств на вооружение, и зарайского воеводы князя Дмитрия Пожарского. Летом 1612 г. в Москву прибыли значительные силы наемников во главе с гетманом Ходкевичем, а 24 июля к Москве подошли части Второго народного ополчения. В результате их действий 22 октября 1612 г. штурмом был взят Китай-город, а 26 октября польский гарнизон Кремля капитулировал. Москва была освобождена.


Глава 3
Восстановление государевых спецслужб в XVII в

И в тот приказ бояре и думные люди не входят и дел не ведают, кроме самого царя.

Г. К. Котошихин

Приступая к рассказу о перипетиях Смутного времени, мы сознательно обратили внимание читателей на европейские и ближневосточные события начала XVII в., поскольку они имели либо опосредованное, либо прямое отношение к этим событиям.

В тот же период не менее значительные перемены происходили и в Японии. В стране закончилась Эпоха воюющих провинций. В 1603 г. Иэясу Токугава завершил процесс объединения страны и вынудил императора присвоить ему титул сёгуна. В 1605 г. он формально передал титул своему сыну Хидэтаде, но сохранял в своих руках всю полноту власти до смерти в 1616 г.

Сёгунат (военное феодальное правительство) династии Токугава правил Страной восходящего солнца более двух с половиной веков, вплоть до 1868 г.[86] Столь долгому правлению способствовала динамичная многоуровневая и тотальная система безопасности, выстроенная Иэясу Токугавой и продолжавшаяся совершенствоваться при его преемниках.

Угрозу безопасности династии представляли собой следующие факторы: многочисленные заговоры дайме против сёгуна; вооруженные восстания крестьян; вторжение иностранных завоевателей; интриги императорского двора и наиболее активного буддийского духовенства.

Для надзора за деятельностью всех слоев населения была создана мощная система сыска, стержнем которой являлись особые чиновники-мэцукэ («цепляющие к глазам», «смотрящие»). Так назывались и высшие чиновники, контролировавшие деятельность губернаторов, и рядовые сотрудники службы, неотличимые от горожан или крестьян. К низовому аппарату мэцукэ относились: хасири-мэцукэ – «бегающие» мэцукэ, сенин-мэцукэ – «карликовые» мэцукэ, сэнтэ-гуми-но досин – стражники отряда упреждения, о-нивабан – «садовники», тайоку-кэйко – охрана внутренних покоев, кедан – «слушающие болтовню на пиру», мицумоно – «тройные люди», дацуко – «похитители слов», уками-бито – «вызнающие», монокики – слушающие.

Чиновники-мэцукэ, находившиеся на легальном положении, соединяли в своей деятельности одновременно и полицейские, и прокурорские функции, а их указания были обязательными для должностных и частных лиц. Тайные агенты, скрывавшие принадлежность к аппарату мэцукэ, назывались оммицу – «темная тайна». Подразделения мэцукэ напрямую подчинялись сёгуну и занимались выявлением нарушений его интересов в политической, экономической, социальной и военной сферах. Окончательно эта система сформировалась к 1617 г.

Мэцукэ решали следующие задачи:

собирали тотальную информацию о деятельности губернаторов, государственных служащих и частных лиц в центре и на местах (приоритетное направление – наблюдение за жизнью тодзама-дайме и христиан);

несли охрану сёгуна, его семьи и приближенных;

осуществляли разведку за пределами Японии;

вели борьбу с христианством и надзирали за буддийским духовенством;

охраняли (и одновременно жестко контролировали) резиденцию императора в Киото;

проводили контрразведывательные мероприятия в отношении всех видов разведки реальных и потенциальных противников и союзников сёгуна;

выполняли многочисленные административно-полицейские функции и разнообразные функции спецназа безопасности.

В 1603–1616 гг. все дайме (князья) попали в личную (и очень жесткую) зависимость от сёгуна, который разделил дворянство на несколько разрядов и категорий. Придворная аристократия кугэ, составлявшая близкое окружение императора, была объявлена самым высоким разрядом феодального дворянства, но реального экономического и политического влияния она не имела. Право на наследственный титул получали лишь те князья, чей годовой доход превышал 10 тысяч коку риса.[87]

Все дворянство было поделено на группы в зависимости от участия в битвах при Сэкигахаре 21 октября 1600 г. и при Осаке в 1615 г. В высшую группу дайме входили госанкэ – три знатные семьи, родственные дому Токугава: Кии, Миото, Овари. Вторую группу, фудай-дайме, составляли самураи, поддерживавшие Токугаву еще до его прихода к власти. Из их числа (свыше 150 человек) формировался состав правительственных органов и назначались наместники провинций. Остальные были членами букэ (военных домов) и разделялись на дайме (князей) и буси (рядовых дворян). Буси обычно не имели собственных земельных владений и получали рисовый паек от своего господина.

Князья, враждебные Токугаве в борьбе за центральную власть, относились к опальной группе тодзама-дайме. Примерно восемьдесят наиболее влиятельных князей этой группы, не уступавших по богатству дому Токугавы, оценивались как постоянные – и опасные! – соперники. Их земли нередко конфисковывали, а бывших хозяев расселяли между владениями фудай-дайме, чтобы предотвратить создание компактных оппозиционных группировок. Только в 1600–1602 гг. были конфискованы владения 72 опальных дайме. Чтобы морально подавить недовольных князей, правительство заставляло их приезжать в Эдо, чтобы засвидетельствовать почтение верховной власти сёгуна.

Контроль над императором осуществлялся в соответствии с инструкцией, называемой «Черные параграфы» Токугавы. Ворота императорского дворца постоянно были заперты, самому императору разрешалось покидать дворец не чаще трех раз в год, но и для этого требовалось особое разрешение. В структуре мэцукэ разведкой в отношении императора и его придворных ведал специальный чиновник с широкими полномочиями – сесидай. Он лично докладывал сёгуну о том, что происходит на императорском дворе, и не допускал никаких контактов императора с внешним миром.

Что касается деятельности синоби, то после победы Токугавы в битве при Сэкигахаре положение старинных кланов, культивировавших «скрытые боевые искусства», усложнилось, поскольку войны на время прекратились и спрос на их услуги резко упал. Лишившись возможности зарабатывать привычным для них шпионско-диверсионным ремеслом, синоби были вынуждены либо поступить на службу в сёгунат, либо наниматься к купцам, чтобы следить за их конкурентами, и, наконец, они могли промышлять банальным разбоем на дорогах.

Синоби, выбравшие службу, объединялись в синоби-гуми (шпионские отряды), получившие название по названиям городов, где располагались их школы: Ига-гуми, Кога-гуми и Нэгоро-гуми. Отряд Ига-гуми охранял внутренние покои Токугавы, отряд Кога-гуми – трое главных ворот замка Эдо, а отряд Нэгоро-гуми выполнял полицейские функции в столице. Сёгун поступил мудро, доверив нести противодиверсионную службу профессиональным диверсантам. При этом и синоби, и приближенные к Токугаве самураи постоянно контролировали друг друга. Некоторые кланы самураев получили привилегированное право контролировать кланы синоби, чтобы, изучив секретные (ранее) техники этих кланов, выработать методы противодействия на случай предательств и измен. Наиболее известной из таких секретных служб по «особому надзору» была школа боевых искусств тайша-рю. Ее можно назвать «особым отделом» сёгуна, и в случае крайней необходимости члены школы выполняли функции, которые многим нашим читателям известны по публикациям о советской контрразведке СМЕРШ. Такая многоуровневая и сложная система взаимного и тотального контроля создавала совершенно уникальные условия для развития секретных институтов Японии.

Для надзора за передвижениями внутри страны были приняты особые меры: введены специальные разрешения для тех, кто по каким-то причинам отправлялся в путь;

введены паспорта на право пребывания в других провинциях;

установлен контрольно-пропускной режим на всех главных трактах.

Вассалам сёгуна паспорта не требовались. Крестьянам получить разрешение было легче, чем самураям, – достаточно было записки от деревенского старосты или владельца дома. Бродячие актеры могли просто продемонстрировать стражникам свое мастерство.

И все же, несмотря на явное военное и экономическое превосходство, Иэясу Токугава не чувствовал себя в абсолютной безопасности.

Одна из главных угроз исходила от дайме-христиан, проживавших на острове Кюсю, ибо они торговали с теми европейцами, которые поставляли огнестрельное оружие. К началу XVII в. в Японии, по разным оценкам, насчитывалось от 200 до 750 тысяч христиан-католиков. В 1611–1614 гг. были изданы указы против христианства: это учение объявлялось «дьявольским и разрушительным», посему всем вассалам Токугавы приказали официально отречься от христианства. Португальских и испанских купцов, носителей чужой веры, из Японии изгнали. При поддержке буддистского духовенства жертвами религиозных чисток стали более тридцати тысяч японцев.

Принимались и «тайные» меры. В 1613 г. Иэясу Токугава отправил в Европу посольство, которое посетило Мадрид и Рим, где побывало на аудиенции у папы Павла V. В составе посольства находился разведчик-мэцукэ Датэ из провинции Сэндаи.

В начале XVII в. основным политическим противником сёгуната являлся Тоетоми Хидэери, вокруг которого объединились многочисленные противники клана Токугава. Заговорщики планировали убить Иэясу при помощи синоби из числа сторонников, но им это не удалось. В 1615 г. в результате многомесячной осады замок Тоетоми в Осаке был взят, почти все заговорщики – убиты, а сам Хидэери сделал харакири. После этой расправы в Японии установились длительный мир и относительная стабильность.

После смерти Иэясу репрессии против христиан и ограничения на торговлю с иностранцами усилились. С 1616 г., в правление Хидэтада Токугавы, иностранцы могли торговать только через порты Нагасаки и Хирадо; в 1622 г. были казнены 120 миссионеров и новообращенных католиков. В 1624 г., уже при Иэмицу Токугаве, была запрещена торговля с Испанией, а в 1629 г. казнены тысячи христиан. В 1635 г. вышел указ сёгуна, запрещавший покидать пределы страны (ослушавшихся ждала смертная казнь), японцам, ранее уехавшим за рубеж, въезд на родину был закрыт. Был наложен запрет на строительство судов водоизмещением более восьмидесяти тонн, пригодных к океанским переходам.

В декабре 1637 г. христиане, проживавшие в окрестностях города Симабара на острове Кюсю, подняли восстание против местного князя, имевшее не только религиозные, но и экономические причины. В восстании приняли участие до тридцати тысяч крестьян и ронинов (свободные воины), включая женщин; лидером восставших стал шестнадцатилетний (!) Амакуса Сиро (он же Масуда Токисада). Начало было успешным: восставшие уничтожили отряд самураев (2800 человек), посланный на подавление мятежа, а затем захватили замок Хара. Войска сёгуна (до 200 тысяч человек), осадившие крепость, смогли взять ее только после многодневного штурма при поддержке корабельной артиллерии голландских купцов (в апреле 1638 г.), потеряв более десяти тысяч человек.

После подавления восстания были казнены свыше 37 тысяч его участников, а также сочувствовавших. Сёгунат, обвинивший в организации восстания «варваров-христиан», запретил иностранцам въезд в страну и разорвал отношения с Португалией, казнив членов ее посольства. В 1640 г. были прерваны отношения и с Голландией.

После 1641 г. Япония стала закрытой страной, все контакты с иностранцами ограничивались портом Нагасаки: 70 китайских и 5 голландских судов в год. Однако полностью искоренить христианство японским властям не удалось. На севере острова Кюсю и на юго-западе острова Хонсю сохранились немногочисленные общины тайных христиан, обычно маскировавшихся под буддийские секты.

В последующие двести с лишним лет на территории Японии не было ни одного крупного вооруженного конфликта. Десять поколений самураев периода Эдо никогда не принимали участия в сражениях. А участие в разгроме повстанцев в Симабаре стало последней операцией, в которой синоби действовали как разведчики и диверсанты.

«Начиная с эпохи Канъэй (1624.II – 1644.XII) наметилась новая тенденция в развитии секретной службы оммицу. К этому времени ситуация в стране в значительной степени стабилизировалась, и период опасливого отношения к потенциальным мятежникам-дайме ушел в прошлое. Тайные агенты все меньше и меньше использовались для слежки за князьями и их вассалами, и в целом их численность резко сократилась. Однако система секретной агентуры не разрушилась окончательно, хотя и претерпела коренные изменения. Этому в немалой степени способствовали бурное развитие городов, прежде всего Эдо, Киото и Осаки, формирование городского сословия, увеличение численности населения в стране, рост числа крестьянских выступлений. В этих условиях усилия тайной службы все чаще направлялись на поддержание порядка и контроль за настроениями масс. Таким образом, система мэцукэ постепенно трансформировалась из секретной службы политического и военного характера в секретный полицейский аппарат. В этот период многие специалисты по синоби-дзюцу стали переходить под начало городских и храмовых управляющих (буге). А деятельность по контролю за дайме хотя и не была полностью свернута, но продолжалась в гораздо меньших масштабах.

Так, многие ерики (полицейские) из числа Кога-моно заняли важные посты в полицейской структуре, а Ига-моно по большей части остались на прежнем месте службы в качестве садовников-телохранителей, и лишь некоторые из них поступили на службу в полицию. Такая разница в судьбах Ига-моно и Кога-моно объясняется различиями в их подготовке. Дело в том, что Кога-моно по большей части были выходцами из слоя тюнинов. Поэтому они владели не только приемами рукопашного боя, разведки и маскировки, но и навыками анализа, оценки ситуации, глубоко разбирались в человеческой природе. А вот синоби, или как чаще принято называть их сегодня – ниндзя из Ига, комплектовавшие ряды „садовников“, владели в основном приемами уровня гэнин – могли тайком прокрасться куда надо, убить кого нужно и бесследно исчезнуть. Только все это для полицейского-стражника такого большого значения, как ранее, не имело.

Переход из службы безопасности сёгуната в полицейское ведомство не мог не повлиять на содержание подготовки бывших синоби. Теперь им приходилось разоблачать и задерживать разного рода преступников. Отсюда повышенный интерес к технике обезоруживания, связывания, конвоирования, пыток и допроса подозреваемых и свидетелей. С другой стороны, старинные шпионские методы проникновения в охраняемые помещения и крепости, сближавшие ниндзя с ворами, из системы обучения полицейских агентов во многом были изъяты. Фактически это привело к полному пересмотру наследия школ синоби, или, как часто называют это сегодня, – нин-дзюцу, которое теперь рассматривалось с точки зрения преследователя, а не с точки зрения преследуемого.

Интересно, что даже многие приемы боя новых полицейских были позаимствованы из арсенала синоби периода Сэнгоку-дзидай. Так, классическим оружием мэцукэ стали дзиттэ (затупленная металлическая дубинка с „усиком“ для защемления меча), манрики-гусари (цепь с грузиками на концах) и рокусякубо (шест около 180 см длиной). Эти три вида в период Токугава назывались мицу-догу – „три приспособления“. Они считались наиболее эффективными видами оружия в бою с фехтовальщиком, вооруженным мечом. Кроме того, манрики-гусари и дзиттэ можно было легко спрятать в складках одежды, чтобы не выдавать свою принадлежность к мэцукэ и использовать в толпе или тесном пространстве. Известно, что одной из древних школой бу-дзюцу, специализировавшейся в овладении манрики-гусари, была Масакирю, которую основал Масаки Тосимицу, начальник охраны центральных ворот Эдо. По легенде, он стремился исключить всякую возможность вооруженного конфликта в таком ответственном месте. Однако, по мнению известного американского исследователя японских бу-дзюцу Дона Дрэгера, использование этих видов оружия отражало снижение мастерства фехтовальщиков, поскольку только в этом случае мэцукэ мог приблизиться достаточно близко к своему противнику, чтобы использовать такое короткое оружие как дзиттэ. Для сравнения, в период Сэнгоку-дзидай в число мицу-догу входили такие мало известные ныне виды оружия, как сасумата (двузубое копье), содэгарами (багор с шипами для зацепления клинка противника) и цукубо (Т-образное шипастое оружие). Эти три вида оружия имели длинные древки, позволявшие держать мастера кэн-дзюцу на приличной дистанции.

Спрос на подготовленных синоби катастрофически упал. Многие отпрыски старинных семей, практиковавших нин-дзюцу, забросили тренировки по дедовским рецептам. И вправду, зачем было им истязать себя до изнеможения на протяжении целого ряда лет, если потом от полученных навыков все равно не было никакого проку? Период расцвета нин-дзюцу уже миновал, и оно неуклонно деградировало. Лишь единицы во всей Стране восходящего солнца овладевали приемами синоби-дзюцу в полной мере. Те из них, кто не находил себе применения на государственной службе или на службе дайме, становились разбойниками. Возможно, именно поэтому документы XVII–XIII вв. содержат столь много сообщений о суперворах».[88]

Однако полностью искусство синоби не было утрачено. В 1676 г. синоби из клана Ига-рю Фудзибаяси Ясутакэ закончил трактат «Бансэнсюкай» («Десять тысяч рек собираются в море»), считающийся энциклопедией разведывательного искусства средневековой Японии. Автор разделял это искусство на две основные части: Енин (Светлое) и Иннин (Темное). Раздел «Енин» охватывает стратегию и тактику деятельности спецслужб (способы организации агентурных сетей и их структура; методы анализа полученной информации и ее реализация; прогнозирование ситуации; разработка долгосрочных стратегических планов с учетом политических, экономических, военных, географических и т. п. факторов). Раздел «Иннин» посвящен практическим приемам добывания информации (способы проникновения на вражескую территорию с использованием «легенды»; подделка документов; различные уловки для обмана охраны; приемы скрытого наблюдения, ухода от погони; методы шифрования информации и многое другое, что до сих пор входит в арсенал классических секретных служб).

Профессиональный разведчик XVII в. умело скрывал свою биографию, место жительства и принадлежность к спецслужбе. Подготовка синоби включала усвоение многочисленных навыков: конспиративное переодевание; подражание голосам и звукам; плавание; скоростной и марафонский бег; непонятный для других профессиональный сленг; длительная неподвижность (включая маскировку под труп); рисование; умение производить сложные измерения и вычисления. Отдельно изучались специальные дисциплины: боевая подготовка с оружием и без него; ликвидация неугодных, порча вооружения; изготовление и применение зажигательных смесей и взрывчатых веществ; военно-прикладная медицина и анатомия; способы приготовления специальных ядов и противоядий; прикладная психология, психотехники нападения и защиты; психофизический тренинг; регулирование дыхания; развитие остроты слуха, вкуса, осязания, обоняния, зрения, способность переносить голод, жажду и т. п.

* * *

Вернемся к российским события.

Двадцать первого февраля 1613 г. Земский собор избрал на царство Михаила Федоровича Романова. Он получил царство в самом плачевном состоянии. Продолжались войны с Польшей и Швецией, и его главной задачей стало освобождение Отечества от иноземных захватчиков.

За годы Смутного времени вместе с общим ослаблением Московского государства ослабли и русские секретные службы, которые при отсутствии централизованного руководства стали отставать от передовых государств Европы. Однако работа по добыванию информации продолжалась. Уже в марте 1613 г. в Речь Посполитую с дипломатической миссией был направлен дворянин Д. Г. Аладьин, который получил и секретные инструкции по ведению разведки:

«А, едучи ему от Вязьмы до Смоленска, и от Смоленска до Орши, и от Орши до короля дорогою, и на станах проведывать ему себе тайно всяких людей про короля и про панов Рад[ы]: где ныне король и паны <…>. А больше всего проведывать ему всякими мерами накрепко, что с сейму вперед королевского и панов Рад[ы] над Московским государством умышляется, и про королевский поход, и про всякие вести, которые надобно ведать для оберегания от недругов в Московском государстве».[89]

В начале XVII в. ударную военную силу русской армии представляли стрелецкие полки и конное дворянское ополчение. Однако их боевые возможности ограничивались слабой военной подготовкой и низким качеством командного состава. В основе материального благополучия стрельцов лежало не столько денежное жалованье, сколько доход от торговли, поэтому они были более заинтересованы в ней, нежели в изучении военного дела. При назначении воевод и командиров стрелецких приказов и дворянских полков в первую очередь учитывались древность рода претендента и былые заслуги рода (система местничества), поэтому члены Боярской думы (30–35 человек) имели практически неограниченное влияние в русском воинстве, которое, несмотря ни на что, разрасталось. По сведениям Г. К. Котошихина, только московских стрелецких полков во времена первых Романовых было более двадцати.

Первым государственным учреждением, созданным в 1613 г., стал Приказ сбора казачьих кормов (Казачий приказ) во главе с дворянином И. М. Пушкиным и дьяком И. Шевыревым. Официально приказ ведал сбором хлеба на жалованье казакам и служилым людям «по прибору». Снабжение из казны позволяло русскому царю привлечь на свою сторону часть вольных казаков и тем самым укрепить южную границу, уменьшить рост казачества за счет феодально-зависимого населения, уменьшить влияние Речи Посполитой среди руководства Запорожской Сечи, а также отвлечь на себя внимание крымских и турецких силовых структур. Создание приказа во многом было обусловлено и Смутой, не утихшей на юге России, где действовал один из сторонников Лжедмитрия II атаман Иван Заруцкий.

В войске Заруцкого находились Марина Мнишек[90] с сыном Иваном, родившимся в январе 1611 г. В конце мая 1613 г. князь И. Н. Одоевский разбил войско мятежного атамана под Воронежем, но преследовать остатки его отрядов не стал. В конце года Заруцкий обосновался в Астрахани и, захватив приволжские рыбные угодья, обратил доходы с них в свою пользу, что обеднило московскую казну. Затем атаман начал планировать поход на Москву на лето 1614 г. По некоторым сведениям, Заруцкий широко использовал имя «царя Дмитрия». Марина Мнишек в челобитных именовалась великой княгиней, а ее сын – царевичем и великим князем.

Зимой 1614 г. атаман развил бурную деятельность: он предполагал стянуть к себе все бродячие шайки Московского государства, взбунтовать волжских казаков, татар и ногайцев и двинуться с ними вверх по Волге.[91] Донским и волжским казакам были разосланы «прелестные письма», на которые откликнулись люди определенного склада, готовые идти «за зипунами» куда угодно. Еще одним союзником Заруцкого стал освобожденный им из астраханской тюрьмы ногайский мурза Джан-Арслан. Юртовские татары мурзы Иштерека были принуждены к союзничеству с мятежниками путем взятия заложников. Кроме того, атаман отправил посольство к персидскому шаху, пообещав ему в подданство Астрахань.

В Москве хорошо понимали опасность намерений Заруцкого, который мог стать очередным самозванцем, и принимали меры к подавлению мятежа. Михаил Федорович послал атаману письмо, обещая полное прощение в случае прекращения бунта. Одновременно государь поручил подавление мятежа И. Н. Одоевскому, окольничему С. В. Головину и дьяку Юдину. Когда в Астрахани произошло выступление противников Заруцкого, Одоевский без промедления отправил туда на судах отряд стрельцов, приказав им плыть днем и ночью. (Как видим, он учел свою ошибку.)

В начале июля 1614 г. окруженные стрельцами на Медвежьем острове казаки выдали руководителей мятежа правительственным войскам в обмен на собственное помилование.

Держать пленников в Астрахани было опасно, поэтому Одоевский решил перевезти их в Казань, причем по отдельности. Заруцкого сопровождал конвой из 130 московских и 100 астраханских городовых стрельцов во главе со стрелецким головой Баимом Голчиным. Марину с сыном конвоировала охрана из 500 самарских стрельцов во главе с Михаилом Словцовым. В наказе, данном сопровождению, строго указывалось вести пленных «с великим береженьем», в оковах, а при попытке освобождения – убить их. В конце июля, вскоре после прибытия в Москву, Заруцкого и малолетнего «царевича» публично казнили (борьба за власть невозможна без проявлений жестокости!). Марина Мнишек умерла в тюрьме от болезни и от тоски по воле. Государь, вероятно под влиянием бояр, хорошо помнивших Смутное время, решил дать подданным урок на будущее.

Создание Казачьего приказа способствовало улучшению внутриполитической обстановки в России. Например, в 1613 г. в Путивле был создан гарнизон из донских казаков. Осенью 1613 г. стрелецкий голова Б. Чулков, действовавший против украинских казаков в Заонежье, принял на службу отряд «охочих» казаков во главе с атаманом Т. Антипьепым. В 1613–1614 гг. дворянин М. Ошушкин «прибрал» под Смоленском отряд «охочих» казаков. Часть казаков была «испомещена» (размещена на жительство) на севере, на территории Белозерского и Вологодского уездов.

В 1615 г. отряд запорожцев на семидесяти парусно-гребных «чайках» совершил рейд к устью Дуная, где в ходе морского боя захватил более десяти турецких галер. В следующем году казаки гетмана П. К. Сагайдачного атаковали Очаков, потопив при этом 15 турецких судов. Тактика морского боя, применяемая запорожцами, сводилась к атаке из засад на мелководье или в условиях плохой видимости, что позволяло брать турецкие суда на абордаж, до того как противник успеет применить корабельную артиллерию. Также казаки вели разведку турецких сил в бассейне Черного моря.

Однако полностью привлечь казаков на свою сторону московскому правительству в тот период не удалось. Это было связано с тем, что «испомещение» небольшой части казаков не изменило взаимоотношений вольного казачества с правительством. В 1613–1615 гг. обширные территории к северу от Москвы являлись ареной военных действий между московскими войсками и множеством казацких отрядов. Главной причиной недовольства казаков было подтверждение царем боярских привилегий и дарование права боярам возвращать к себе прежних холопов, значительная часть которых во время Смуты пошла в казаки.

Еще большей угрозой для русского государства стало присоединение двадцатитысячного войска запорожцев Сагайдачного к походу польского королевича Владислава на Москву летом 1618 г. с целью занятия русского престола. Для привлечения казаков на свою сторону поляки согласились на расширение территории казачества, снятие ограничений на православное вероисповедование, увеличение численности казацкого войска и признание судебной и административной автономии. Запорожцы захватили Ливны, Путивль, Рыльск, Курск, Елец, Лебедин, Скопин, Ряжск, Ярославль, Переяславль, Романов, Каширу, Касимов, а в сентябре соединились с поляками и осадили Москву. И только неудачный штурм Москвы в условиях разгоравшейся в Европе Тридцатилетней войны вынудил поляков пойти на переговоры.

Для России это были вторые за два года переговоры, приведшие к большим территориальным потерям. По Столбовскому миру, заключенному в феврале 1617 г., Россия уступила Швеции Ивангород, Ям, Копорье, Орешек и Корелу и потеряла выход к Балтийскому морю. А после подписания Деулинского перемирия в декабре 1618 г. к Речи Посполитой отошли смоленские, черниговские и новгород-северские земли. Но королевич Владислав не отказался от претензий на московский престол. Срок перемирия истекал в июле 1632 г., после чего Россия была втянута в новую войну с хорошо подготовленным противником, и это притом, что после Смуты она ощущала острую нужду в квалифицированных военных кадрах.

Напомним, что московское правительство привлекало на службу выходцев из Европы еще со времен Ивана Грозного. Большинство из них перешли на сторону России в ходе Ливонской войны 1558–1583 гг. Наемники были в основном протестантского вероисповедования. Католиков брали на службу только в случае крайней необходимости и на столь жестких условиях, что большинство претендентов отсеивалось. Русский двор ревностно старался оградить своих подданных от возможного идеологического влияния папской «пятой колонны».

В годы Смуты количество иноземцев в русской армии возросло, а при Михаиле Романове практика наемничества продолжилась и расширилась. Смутное время показало, что надежность иностранных воинов часто была значительно выше, чем подданных русского государя. Кроме того, отряды иноземцев имели неоспоримые преимущества: они были обучены многим военным новшествам и хорошо знали тактику польских и шведских войск.

На службу к новому царю первыми перешли около 130 иноземцев из польских войск, которые сдались русским в августе 1613 г. в крепости Белая.[92] Из них была сформирована отдельная рота «бельских немцев»,[93] на самом деле состоявшая из ирландцев и шотландцев.[94] Имелись также «немецкая» рота барона Дениса фон Визена[95] и «английская» рота Яна Вуда. Служилыми иноземцами ведал созданный в 1614 г. Панский приказ.

* * *

В 1618 г. в Праге вспыхнуло восстание против императора Священной римской империи и короля Чехии Фердинанда II. Мятеж был поддержан Евангелической унией, в конфликт включились представители обоих конфессиональных лагерей Германии, а затем и иностранные государства, в результате чего началась Тридцатилетняя война. Эта война несколько отвлекла шведов и поляков от дел на востоке. Хотя Речь Посполитая была не затронута войной напрямую, польский король Сигизмунд III послал на помощь Габсбургам отряд своих наемников. В 1619 г. они разбили войска трансильванского князя Юрия I Ракоци в битве при Гуменном, и Трансильвания обратилась за военной помощью к Османской империи. Польско-турецкая война продолжалась в течение 1620–1621 гг. и окончилась практически вничью.

* * *

В Османской империи все большую силу набирали янычары[96] – регулярная пехота, выполнявшая также полицейские и карательные функции. Янычарская пехота была создана султаном Мурадом I в 1365 г. из христианских (кроме армян) отроков 10–12 лет, воспитанных в исламских традициях. Девширме (налог кровью) был одной из повинностей христианского населения империи и позволял властям создать противовес феодальной тюркской армии (сипахам).

Годных для службы мальчиков привозили в Стамбул. Здесь отбирали наиболее способных из них и отправляли в Эндерун, где готовили для придворной службы. Остальных командировали в янычарские корпуса. Их не просто обучали военному делу, но воспитывали послушание и покорность. Прежде всего мальчиков отдавали на воспитание в турецкие семьи, где они обучались турецкому языку и познавали ислам. Затем следовал этап «тренировочных корпусов», где в течение шести лет шло обучение владению многими видами оружия. С 1568 г. в корпус разрешили поступать сыновьям некоторых отставных янычар. А в 1594 г. корпус открылся для всех добровольцев-мусульман. Янычары считались рабами султана, жили в монастырях-казармах, до 1566 г. им запрещалось жениться и заниматься хозяйством. Имущество умершего или погибшего янычара становилось имуществом полка. Помимо военного искусства, янычары изучали каллиграфию, право, теологию, литературу и языки. Многие из них сделали гражданскую карьеру. Состарившиеся или раненые янычары получали пенсию.

В конце XVI в. началось разложение корпуса. Янычары стали обзаводиться семьями, заниматься торговлей и ремеслом. Постепенно они превратились в консервативную политическую силу и орудие дворцовых переворотов. В 1622 г. султан Ахмед Осман II предпринял попытку уничтожить становившуюся с каждым годом все более опасной для государства вольницу – за это был убит янычарами. Последние возвели в султаны брата Ахмеда Османа Мустафу I, который ранее, в 1618 г., был свергнут с престола фетвой муфтия как умалишенный. Через пять лет, 1623 г. янычары убрали своего ставленника, и на престол взошел султан Мурад IV.

* * *

Европейские распри дали нашим предкам время и возможность начать подготовку к войне за возвращение утраченных земель. Московский царь и особенно вернувшийся в 1619 г. из плена его отец, митрополит Ростовский Филарет, прекрасно понимали, что дворянско-стрелецкое войско, бойцы которого вне ратных дел были заняты ведением собственного хозяйства, не в состоянии на равных сражаться с хорошо обученным и снаряженным противником, войска которого состояли из людей, постоянно находящихся на военной службе. Из такой ситуации было два выхода: создание собственных полков иноземного строя и привлечение на службу иностранных наемников.

Можно предположить, что формирование подразделений из иностранцев имело целью не только повышение боеспособности армии, но и создание определенного противовеса Боярской думе, в военном плане опиравшейся на стрельцов. Ведь при избрании Михаила Романова на Земском соборе ему было поставлено условие: никого без суда не казнить и все дела решать с боярами и думными людьми. А стрелецкие полки, подчинявшиеся боярам, до 1619 г. не только несли охрану Московского Кремля и его внутренних помещений, но и занимались обеспечением личной безопасности царя. Важно и то, то после Смутного времени молодой государь не мог полностью доверять боярскому сословию.

После торжественного возведения в 1619 г. митрополита Филарета в сан патриарха влияние Боярской думы на вопросы, связанные с безопасностью царской семьи, было ослаблено. Вплоть до смерти в октябре 1633 г. Филарет сосредотачивал в своих руках неограниченную власть. Охрана и обслуживание царской семьи находились в ведении Приказа Большого дворца. В личном подчинении царя состоял «выборный» (отборный) стрелецкий полк численностью около тысячи человек, именовавшийся Стремянным. Стрельцы этого подразделения привлекались только на охранную службу.

Отметим, что для военных преобразований имелась серьезная теоретическая база. В 1621 г. Онисим Михайлов составил первый в России «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки», адаптировав к русским условиям с учетом военного опыта Смутного времени нормы ряда европейских уставов. В его «Уставе…» содержатся сведения об организации и вооружении пехоты, кавалерии и артиллерии, данные о действии войск на марше (в походе) и полевой войне. Наряду с чисто военными вопросами в нем были практические сведения по геометрии, механике, физике, химии. Уделялось внимание организации специального военного образования и практического обучения кадров.

В указе (статье) 29 «О вестовщиках и лазутчиках» была описана организация агентурной разведки:

«Прежде всего подобает Государю или великому Воеводе воинству великое прилежание иметь, чтобы ему всякие прямые вести от мужеска полу и женска известны были и <…> только бы никто друг друга не ведал, и в тех вскоре можно узнать, которые из них будут лучшее и тайнее и прямее, и в таких мерах не доведется денег щадити…»[97]

Также в этой статье отражена организация и войсковой полевой разведки:

«Да к тому же иметь в великих и малых полках добрых и прилежных смелых людей, смотря по делу, для посылки в подъезды для многих причин, а добро бы, чтобы послати по толику своих людей, чтобы добытися языки…»[98]

В области военного дела начались последовательные изменения. В 1624 г. Панский приказ был реформирован и получил название Иноземского приказа. Находясь под влиянием отца – патриарха Филарета, не доверявшего папскому престолу, – первый Романов особым указом запретил привлечение на военную службу католиков, что закрепило сложившуюся традицию и перевело ее в ранг закона.[99] По национальной принадлежности среди наемников преобладали датчане, немцы, шведы, шотландцы, сведенные в отдельные роты по национальному признаку.

В апреле 1630 г. в Вологду, Кострому, Новгород, Углич, Ярославль и другие города были разосланы грамоты с призывом к беспоместным детям боярским быть в «ратном изученьи» в Москве в двух солдатских[100] полках (по тысяче человек в каждом) у полковников Александра Лесли и Франца Пецнера; после смерти Пецнера его место занял полковник Индрик фон Дам. Всем записавшимся было обещано жалованье в размере пяти руб. в год и «кормовые деньги» – алтын (три копейки) в день. Кроме того, каждый получал казенную пищаль, порох и свинец. Этим шагом было положено начало формированию полков нового строя. Однако к сентябрю число записавшихся в полки детей боярских не превышало шестидесяти человек, ибо бояре предпочитали служить в кавалерии. После расширения набора – разрешено было брать всяких «охочих людей» – к декабрю 1631 г. удалось сформировать два солдатских полка.

«К этому времени состав каждого солдатского полка был установлен в 1600 рядовых и 176 начальных людей. Каждый полк делился на восемь рот во главе с полковником, полковым большим поручиком (подполковником), майором (сторожеставцем или окольничим) и пятью капитанами. Кроме того, в каждой роте полагалось быть поручику, прапорщику, трем сержантам (пятидесятникам), квартирмейстеру (окольничему), каптенармусу (дозорщику над ружьем), шести капралам (есаулам), лекарю, подьячему, двум толмачам, трем барабанщикам и 200 рядовым солдатам, том числе 120 пищальникам (мушкетерам) и 80 копейщикам».[101]

В 1632 г. был создан кавалерийский рейтарский полк Самуэля Шарля де Эберта (Либерта).

«Комплектование рейтарского полка проходило более успешно, чем комплектование солдатских полков. К декабрю 1632 г. в полку числился 1721 рядовой рейтар из дворян и детей боярских, а с начальными людьми состав полка приближался к предусмотренным 2000 человек. Тогда правительство увеличило численность полка до 2400 человек, сформировав в полку еще особую драгунскую роту. <…>

Рейтарский полк состоял из 14 рот во главе с ротмистрами (кроме полковых начальных людей)».[102]

В начале 1631 г. правительство поручило полковникам А. Лесли (шотландцу) и И. фон Даму (голштинцу) нанять в европейских странах 5000 солдат и офицеров. Предполагалось также закупить большую партию оружия. В конце года нанятые иностранцы начали прибывать в Россию через Архангельск и Нарву. Лесли и фон Даму удалось укомплектовать полки наемниками только на треть, а две трети состава были набраны из русских добровольцев. Иностранцам отводилась роль инструкторов и командного состава. В каждом подразделении, устроенном на западный манер, в этот период служили 150–200 иностранцев.

Как уже говорилось выше, в результате Смутного времени и последовавшего за ним ослабления Московского государства развитие русских секретных служб стало отставать от аналогичных в передовых государствах Западной Европы. Материалы архивов позволяют сделать вывод, что возрождение государевых спецслужб в условиях строжайшей тайны происходило именно после возвращения Филарета. Кроме него к этому могли быть причастны глава Разбойного приказа в 1621–1628 гг. князь Д. М. Пожарский, стольник, один из наиболее значимых лиц в охране царя; глава приказа Большой казны боярин И. Б. Черкасский и келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын. Подтверждением этой версии служит тот факт, что Приказ тайных дел, созданный через 35 лет в царствование Алексея Михайловича, работал очень эффективно, а это невозможно без многолетней серьезной подготовительной работы предшествующих поколений специалистов тайной войны и сыскного дела.

При Михаиле Романове к структурам, использовавшим негласные методы работы внутри страны и наделенным судебно-полицейскими функциями, относились Челобитный, Разбойный и Земский приказы. Первый Сыскной приказ для надзора за воеводами и земством был учрежден в 1619 г.

Основными органами разведки (еще не разделявшейся на политическую, военную и экономическую) и контрразведки являлись Посольский, Разрядный и Иноземский приказы.

Определенным недостатком русской разведки и контрразведки в XVII в. являлось отсутствие единого руководящего разведывательного центра в стране, который мог бы координировать действия многочисленных секретных государевых служб. Но, с другой стороны, государь имел возможность получать информацию от нескольких независимых параллельных структур.

Агентурная разведка велась по трем направлениям:

север и северо-запад (Швеция и Прибалтика);

запад (Речь Посполитая);

юг (Крым, Турция и Балканы).

Сфера интересов русской разведки в основном ограничивалась территорией сопредельных стран, а разведка в отдаленных странах носила периодический характер.

Посольский приказ осуществлял стратегическую разведку под дипломатическим прикрытием. Разрядный приказ (именовался также Разрядом) через воевод координировал разведывательную работу в порубежных районах России. В Разрядном приказе руководство разведкой и контрразведкой велось, главным образом, через Московский стол, а к середине XVII в. – через Приказный, Белгородский и Севский столы. Ответственными лицами на местах являлись воеводы приграничных городов, посылавшие в Разрядный приказ информационные сообщения (вестовые отписки). Например, в 1620–1622 гг. русский посланник И. Д. Хохлов совершил поездку в Бухарское ханство и Персию, откуда привез сведения о вооруженных силах, добытые тайным путем. Информация также поступала от купцов, торговавших «за морем», возвратившихся из плена русских подданных и выходцев из других государств. Полученные от них сведения (как разведывательного, так и контрразведывательного характера) передавались в Москву; особое внимание уделялось информации о приметах возможных лазутчиков и о времени их появления в столице.

Надзор за иностранными посольствами и иноземными купцами, торгующими в России, осуществлял Посольский приказ. За иностранцами, поступавшими на русскую службу и служившими в русском войске, «присматривали» дьяки и подьячие Приказного стола и, параллельно, Панского (до 1624 г.) и Иноземского (с 1624 г.) приказов.

Контрразведывательные мероприятия сводились к засекречиванию различных объектов – крепостей, рубежей, территорий (Севера, Сибири, Поволжья) – и к наблюдению (сыску) за иностранцами и всеми подозрительными лицами с целью выявления и ареста разведчиков и их пособников (агентов).

Приведем несколько примеров агентурной работы русских секретных служб за 1625 г. из диссертации, защищенной в Краснознаменной высшей разведывательной школе Генерального штаба Вооруженных Сил СССР в 1946 г. Из этих примеров видно, что к разведывательной работе привлекались люди из всех социальных слоев.

«В 1625 г. воронежский воевода направляет „проведывать на Дон про всякие вести“ детей боярских Неустроя Тарарыхова с товарищами; в апреле того же года путивльский воевода в качестве лазутчика послал за рубеж боярского сына Григория Гладкова, который очень хорошо себя зарекомендовал и привез важные вести. <…>

В мае 1625 г. новгородские воеводы послали „для проведывания вестей“ в Ивангород „посадского человека“ Ивана Иванова; а несколько ранее, в марте того же года, тороповецкие воеводы „посылали в литовские городы для вестей посадских людей Ивашку Зиму и Ивашку Щеку“. <…>

В феврале 1625 г. бельский воевода посылал „за рубеж для вестей“ крестьян своего уезда Сеньку Рыжковского и Ивашку Склюлетина. <…>

В 1625 г. вяземские воеводы отправили за рубеж „вязьмитина торгового человека“ Гришку Чертолина в Дорогобуж – „проведывать литовских вестей“. <…>

В августе 1625 г. те же вяземские воеводы отпустили за рубеж „торгового человека Климку Васильева с товаром для торгу и вестей ему всяких проведать приказывали“. <…>

В 1625 г. новгородские воеводы направили в „свейские городы с соболиною казною новгородцких торговых людей и велели им в свейских городах про всякие вести проведывать подлинно“».[103]

Мы уже говорили, что во время нахождения в польском плену Филарет мог получить информацию о секретных инструкциях, составленных в Речи Посполитой для Лжедмитрия II (см. с. 83–87). Отметим еще одно существенное обстоятельство. Если сравнить инструкции с изменениями в области государственного управления и обеспечения безопасности царской семьи, произошедшими в России в 1620–1676 гг., можно заметить, что многие положения указанных документов были взяты на вооружение. Написанные для ослабления или даже ликвидации России как независимого государства, они были внимательно изучены и использовались для усиления центральной власти и реформирования государственного аппарата. Филарет и его царствующие наследники, несомненно, взяли на вооружение стратегические и тактические разработки «врага», исходя из соображений государственной целесообразности. Особенно это касается устройства специальных учебных заведений для подготовки государственных и религиозных кадров.

Умение использовать секретные наработки бывших недругов для построения системы безопасности собственного государства – прерогатива дальновидных политиков, основывающих свои убеждения на глубоком общем и профессиональном образовании, подкрепленном практической деятельностью. Первые царствующие Романовы в этом отношении многим своим современникам могли дать значительную фору. Клановая вражда, многократные предательства в среде ближайшего окружения, длительные периоды опалы и решающие мгновения приближения к трону, равно как и постоянные военные конфликты, способствовали приобретению навыков формирования секретных служб, ориентированных как на стратегические, так и на тактические цели.

Как мы уже говорили, возрождение централизованных российских секретных служб происходило в условиях строжайшей тайны. Кадры для них подбирались среди наиболее сметливых, активных и доверенных стрельцов, детей боярских, городовых дворян и казаков, доказавших верность Отечеству в Смутное время, а также посадских людей и крестьян. Центрами подготовки кадров, как и прежде, служили монастыри, находившиеся к тому же под личным контролем Филарета и его доверенных лиц.

«В начале XVII века, когда после ликвидация польско-шведской интервенции, встал вопрос об изгнании остатков интервентов и неподвластных казаков из страны, духовенство (монастыри) вело активную разведку против них; так, например, в конце 1614 года келарь Кирилловского Белозерского монастыря Боголеп вместе с осадным воеводою Нелюбом Суколечовым организовали разведывание казачьих шаек, проникших на север, и „посылали в подъезд до Ферапонтова монастыря монастырских служек Григория Мороза, да на Волок и в Рукину Ондрея Лихарева да Олешку Попова для вестей, проведать про казаков, куда они пошли“. Таких случаев можно насчитать немало, и они имели место до тех пор, пока не были ликвидированы последние остатки войск интервентов. Но духовенство внутри страны вело наравне с разведывательной и контрразведывательную деятельность. Служители церкви принимали активнее участие в разоблачении завербованных соседними государствами шпионов, направленных в Рос сию».[104]

Монастыри на Руси изначально имели двоякое назначение – были религиозными и духовно-культурными центрами, но также и стратегическими оборонительными сооружениями. Например, Соловецкий монастырь отражал нападения ливонцев и шведов в 1571, 1582 и 1611 гг.; Троице-Сергиев монастырь выдержал осаду в 1608–1610 и 1618 гг., Псково-Печерский монастырь – в 1611 г. В летописи последнего говорится, что иноки и бельцы вышли за стены, чтобы сразиться с поляками, выбили их из туров (земляных укреплений), взяли много пленных и оружия, в том числе три пушки.

Проникнуть в монастырь постороннему человеку было практически невозможно – тем самым обеспечивалась конспирация при подготовке будущих сотрудников тайной службы. Кроме того, на Руси существовала традиция, согласно которой ратники на склоне лет принимали постриг и переходили в ряды «воинства Христова», давая обет сражаться за Господа до самой смерти.

Авраамий Палицын в «Сказании об осаде Троице-Сергиева монастыря от поляков и литвы и о бывших потом в России мятежах» писал, что монахи были в составе всех полков, молитвою укрепляли людей и что все «бились крепко за веру христианскую».

Среди монахов было много образованных людей, знавших не только науки и иностранные языки, но и ратное дело. Кстати говоря, сам Палицын до 1558 г. служил воеводой в г. Кола, но затем оказался в опале, был пострижен в монахи и сослан в Соловецкий монастырь (большинство историков полагает – за участие в заговоре против Бориса Годунова). Известно, что его предок, получивший прозвище Палица, служил еще Дмитрию Донскому. В 1594 г. Палицын был возвращен из ссылки и направлен в Свияжский Богородицкий монастырь, а в 1601 г. – на Троицкое подворье Троице-Сергиева монастыря в Москве. По нашему мнению, это первая нестыковка в официальной биографии ученого монаха. Троице-Сергиев монастырь был не рядовым, а «придворным», особо почитаемым царской семьей. Поэтому трудно поверить, что на одну из важнейших должностей в эту обитель могли назначить человека случайного, а тем более заговорщика. Вероятнее всего, перевод Палицына означал новый этап его работы в секретной царской службе.

В 1608 г. Палицын стал келарем монастыря – вторым лицом после настоятеля, посредником между монастырем и царем. В тяжелые для Москвы дни (осада войсками Лжедмитрия II) он организовал продажу и доставку дешевого хлеба горожанам. В 1608–1612 гг. Палицын активно участвовал во всех политических событиях, в том числе в переговорах с польским королем Сигизмундом III. В 1618 г. он руководил обороной монастыря от польских войск. При царе Михаиле Романове Палицын на короткое время стал настоятелем Троице-Сергиевой обители, но после 1620 г. по распоряжению Филарета отправился в другой монастырь – Соловецкий. В этом событии большинство историков усматривают очередную опалу, вызванную недостаточно последовательной позицией Палицына в отношении Речи Посполитой и участием в интригах различных группировок (Шуйского, Семибоярщины, казаков, поляков). Мы, однако, полагаем, что это вторая нестыковка в его официальной биографии. Патриарх Филарет всепрощением своих политических противников, а особенно изменников, не отличался. Поэтому можно предположить, что очередная «ссылка» Палицына – просто перевод на новое место службы, подальше от любопытных глаз.

Возвращаясь к системе подготовки кадров для царской секретной службы в монастырях, отметим еще один важный момент. Перевод иноков (послушников, монахов) из одного монастыря в другой мог быть мотивирован чисто церковными причинами. В то же время он обеспечивал высокий уровень конспиративности, не вызывая подозрений ни в миру, ни среди непосвященных в клерикальной среде. Посторонним было невдомек, что таким образом происходит переброска «курсанта» от одного наставника к другому, или, иными словами, осуществляется негласное комплексное многоуровневое обучение будущих слуг государевых.

В процессе изучения предметов, необходимых в практической работе, священники проводили морально-психологическую подготовку обучаемых, оценивали их деловые и моральные качества. Набор дисциплин и уровень «погружения» могли дифференцироваться в зависимости от первоначальных знаний, навыков и трудолюбия учеников. И конечно, от тех задач, для решения которых каждый из них готовился.

Приведем еще несколько интересных фактов, подтверждающих нашу версию об использовании ряда положений польских инструкций. В первой половине XVII в. бояр, стоявших во главе приказов, постепенно, но неуклонно заменяли дьяками. В начале царствования Михаила Федоровича дьяки возглавляли каждый третий приказ, а к концу 1680-х гг. – четыре из каждых пяти. Одновременно отмечалось повышение уровня образованности служилого сословия.

Примерно с 1621 г. в Посольском приказе в очень ограниченном количестве изготовлялась рукописная газета «Куранты»,[105] состоявшая в основном из известий об иностранных событиях, переведенных на русский язык. Эта газета сопоставима с аналитическими и информационными отчетами, справками, протоколами, которые в наши дни регулярно получают лидеры государств. Но в то время она имела еще и громадное общеобразовательное значение, поскольку позволяла быть в курсе «живых» новостей. Учитывая замкнутость жизни русского общества того времени, чрезмерную упертость в вопросах изучения всего «не нашего, басурманского, еретического» и т. п., появление подобной газеты было большим политическим и культурным событием.

Патриарх Филарет лично занимался делами Посольского приказа, в том числе стратегической разведкой. В 1633 г. он составил «для своих государевых и посольских тайных дел» особый шифр («затейное письмо»), который должны были использовать доверенные лица государя. Из наказа русскому представителю в Швеции Д. А. Францбекову видно, что при составлении донесений царю полагалось использовать тайнопись:

«Да что он, Дмитрий, будучи в Свее, по сему тайному наказу о тех или иных о наших тайных делах и наших тайных вестях проведает, и ему о всем писати ко государю царю и великому князе Михаилу Федоровичу всея Руси к Москве по сему государеву тайному наказу закрытым письмом».[106]

В то время использовалось четыре основных типа тайнописи:

замена одних букв русского алфавита другими;

замена букв русского алфавита цифрами;

замена букв русского алфавита придуманными буквами или знаками;

замена букв русского алфавита буквами латинского алфавита.

Значительно расширилось письменное делопроизводство: его ввели не только во всех центральных органах управления, но и в местных. Это тоже большой шаг вперед: писцы закрепляли исторические положения, постепенно формировалась архивная и документально-процессуальная база.

Научные знания той поры развивались преимущественно в прикладном русле и были связаны с описанием земель, торговым и военным делом. Так, в 1627 г. в Разрядном приказе была подготовлена «Книга Большому чертежу».

Активно развивалось книгопечатание: на московском Печатном дворе в первой половине XVII в. было выпущено около двухсот книг разных наименований, в том числе «Азбука» В. Бурцева (1634).

В составе Приказа Большого дворца появилась группа придворных охотников, набиравшаяся из людей простого звания, – «птичьих стрелков». Однако поставка дичи для царского стола была не единственной их задачей. По сведениям Л. Яковлева, они являлись резервом «государевых самопальных стрелков». Таким образом, личная государева снайперская команда, созданная Иваном Грозным (Рюриковичем), не утратила своего значения – после смены правящей династии она лишь поменяла структуру, став более организованной. Некое подобие официальной деятельности при дворе прикрывало военно-секретный характер подобных подразделений. Все мастера-оружейники, причастные к созданию особо точных ружей и пистолетов, и лица, которым доверялось ношение такого оружия, были на строжайшем учете. Они получали огромные привилегии, денежные и иные средства поощрения, но в случае опалы или допущенного промаха их участь и участь их ближних была незавидной.

В ходе Смоленской войны 1632–1634 гг. воевода М. Б. Шеин предпринял попытку дезорганизации тылов польско-литовского войска к юго-западу от Смоленска. Вероятно, это одна из первых попыток организации партизанской войны (в современных терминах) войсковым командованием. В ноябре 1632 г. по приказанию воеводы крестьянин Болдина монастыря Дорогобужского уезда Иван Балаш возглавил отряд численностью около 600 человек (400 дорогобужских крестьян, 200 солдат и казаков). Назначение крестьянина на командный пост – случай уникальный: обычно руководство даже небольшими отрядами поручалось дворянам. Возможно, Балаш получил в монастыре военно-специальное образование.

Но случилось неожиданное. В конце 1632 г. отряд Ивана Балаша покинул русский лагерь под Смоленском и совершил рейд на Гомель и Чечерск, но не по тылам войск противника, а разоряя имения польских и русских помещиков. После этого к нему стали стекаться дезертиры из русских войск. В марте 1633 г., в результате агитации, развернутой царскими службами против «воровских» набегов, Балаш был выдан своими же соратниками, получившими прощение и награды. Его доставили к стародубскому воеводе, и в том же году «изменник» скончался в тюрьме.

«Балашовщина», как иногда называют это движение, со смертью Ивана Балаша не утихла. Уже в мае 1633 г. Григорий Ростопчин, солдат из детей боярских, сколотив небольшой отряд, увел его из-под Смоленска в Велиж, а затем в Рославль, который стал центром повстанческого движения (в Рославль стекались посадские люди, беглые холопы и дезертиры).

Массовому бегству из русских войск способствовал набег орды крымских татар (до 30 тысяч человек) под командованием Мубарек-Гирея (набег был инспирирован посольством польского короля Владислава IV летом 1633 г.). Крымчаки разорили Алексинский, Белевский, Болховской, Зарайский, Калужский, Каширский, Коломенский, Ливенский, Московский, Оболенский, Пронский, Рязанский, Серпуховский и Тарусский уезды.

Дворяне и дети боярские, видя, «что у многих поместья и вотчины повоеваны, и матери, и жены, и дети в полон поиманы, из-под Смоленска разъехались, а остались под Смоленском с боярином и воеводою немногие люди».[107] Только в полку князя С. В. Прозоровского дезертировали 3453 человека, при этом боевые потери за кампанию составили 319 человек убитыми и умершими от ран и 27 – пленными.[108] Великий гетман литовский Х. Радзивилл впоследствии говорил: «Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло – это очень хорошо».[109]

Тем временем Османская империя решила воспользоваться войной Речи Посполитой с Московским государством. Отметим, что султан Мурад IV был способным и энергичным администратором. Летом 1633 г., якобы без разрешения султана, силистрийский Абаза-паша переправил через Днестр двухтысячный отряд, который начал грабить Подолье. Началась польско-турецкая война 1633–1634 гг., которую можно рассматривать как второй фронт Смоленской войны. Возможно, нападение османов было инспирировано русским посольством во главе с И. Г. Коробьиным. Мы не располагаем документальными подтверждениями, но в литературе указывается, что по возвращении в Россию в 1634 г. находившийся в составе посольства переводчик Мануил Фильденский был возведен в княжеское достоинство – уникальный случай в истории Посольского приказа. Можно предположить, что он был награжден за успешную разведку в Константинополе и в Крыму.

Осенью 1633 г. Рославльский лагерь, где одних только казаков насчитывалось 3000 человек, возглавили атаманы Анисим Чертопруд и Иван Теслев. Зимой 1633–1634 гг. они организовали походы против польских войск под Мстиславль и Могилев, а затем направили в Москву представителей для обсуждения условий дальнейшей службы; среди других поднимались вопросы о невыдаче беглых и сохранении захваченной добычи. Переговоры оказались успешными – возможно, этому способствовали неудачи русских войск под Смоленском, – атаман Чертопруд вернулся из Москвы с пожалованными царем знаменами. Это обстоятельство было воспринято казаками как признание вольного казачьего войска.

В феврале 1634 г. в Козельский уезд стали стекаться группы дезертиров из Боровска, Можайска и Калуги, а также холопы и крестьяне. Сколоченные на скорую руку повстанческие отряды совершали рейды к русско-польской границе, наносили удары по неприятелю, захватывали «языков» и доставляли их в Москву. Весной 1634 г. численность повстанцев достигла 8000 человек. Одновременно с нападением на интервентов они совершали «воровские» набеги и на русские боярские, дворянские и монастырские владения. Таким образом, движение, начало которому положил Иван Балаш, носило одновременно и национально-освободительный, и антифеодальный характер.

В феврале 1634 г. русские войска капитулировали, сохранив знамена, 12 полевых орудий, «холодное оружие и мушкеты с зарядами». После капитуляции из 2140 остававшихся в русской армии наемных солдат половина перешла на службу к полякам.

Поляки торопились, войска им были нужны для войны с Османской империей. Но Мурад IV, провозгласивший джихад против Речи Посполитой, отказался от дальнейших кровопролитных планов и заключил с поляками «вечный мир», продлившийся до 1672 г.

В апреле воевода М. Б. Шеин и окольничий А. В. Измайлов за поражение русских войск под Смоленском были обвинены в государственной измене и казнены. Неудачную для Москвы Смоленскую войну завершил Поляновский мирный договор, подписанный в июне 1634 г. Согласно ему Россия отказывалась от всех занятых в ходе войны русских земель, за исключением города Серпейска с уездом; подтверждались границы, установленные по Деулинскому перемирию 1618 г.; Россия должна была выплатить Речи Посполитой 20 тысяч рублей. Утешало лишь то, что польский король Владислав IV отказывался от претензий на русский престол, а Речь Посполитая обязывалась вывести войска из пределов России. Осуществить возврат русских земель и ликвидировать условия Деулинского перемирия удалось уже при новом государе, в результате русско-польской войны 1654–1667 гг.

После заключения мира с Речью Посполитой московское правительство направило против повстанцев войска во главе с князем И. Д. Хованским. В итоге до 3000 казаков и крестьян ушли на Дон, часть сдались царским войскам, а оставшиеся потянулись по домам. Сдавшиеся добровольно или взятые в плен рядовые участники «балашовщины» были разосланы по городам Поволжья и Сибири.

В июне 1637 г. донские и запорожские казаки во главе с атаманом М. И. Татариновым после двухмесячной осады взяли штурмом турецкую крепость Азов. Османская империя из-за войны с Персией 1623–1639 гг. не имела достаточно свободных войск для возвращения крепости. Началось знаменитое «Азовское сидение», продолжавшееся четыре года. В этот период российские секретные службы не только внимательно наблюдали за Османской империей и Крымом, но и продолжали вести разведку по всем направлениям.

Например, в марте 1638 г. Разрядный приказ отправил следующую грамоту:

«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси, в Торопец, воеводе нашему Федору Тимофеевичу Пушкину. Как к тебе ся грамота придет, а которые торговые люди из Торопца для торгового промысла по мирному договору начнут ездить в литовскую сторону, и ты б тем торговым людям наказывал наодине, чтоб они, будучи на литовской стороне для торгового промысла, проведывали всякие обычаи: и в которых городах ныне польский король и брат его Казимир <…> и с турским султаном, и с крымским царем у литовского короля ссылка есть ли, и чаять ли от Турского и от Крымского войны на Московское государство и на Литовскую землю. <…> А как из Литовской земли торговые люди в Торопец придут, ты б про тех торговых людей про все расспрашивал подлинно наедине. <…> А ею б если нашу грамоту держал у себя тайно, чтоб у тебя нашего указу никто не ведал».[110]

Летом 1641 г. турецкая армия предприняла попытку отбить Азов. Казаки выдержали более двадцати приступов, после чего в сентябре турки сняли осаду и отступили от крепости. Отстояв город, казаки обратились к русскому царю с просьбой прислать им помощь и принять Азов в состав России. Созванный в 1642 г. по этому вопросу Земский собор отметил, что для успешной войны с Османской империей Московское государство не имеет достаточных сил. В результате Михаил Федорович повелел казакам покинуть Азов, что они и сделали, предварительно разрушив крепость.

А на британских островах в 1642 г. началась буржуазная революция, принявшая двоякую форму: гражданской войны между королем и парламентом и религиозной войны между англиканами и пуританами. Наблюдались также всплески национально-освободительной борьбы между англичанами и шотландцами и между англичанами и ирландцами. Кроме того, произошел конфликт между пресвитерианами (правое крыло пуритан) и индепендентами (от англ. Independents – «независимые»; приверженцы одного из направлений протестантизма, в период буржуазной революции, объединившиеся в политическую партию, выражавшую интересы радикального крыла буржуазии и нового дворянства). Лидером индепендентов стал Оливер Кромвель.

Главой разведки парламента в 1643 г. был назначен член палаты общин Сэмуэл Льюк. Кромвель лично ввел правило: ни один агент не должен знать ничего сверх того, что ему необходимо для действий. Именно секретная информация способствовала решающей победе Кромвеля в июне 1645 г. над Карлом I в битве при Несби. Блант и Рьюс, руководители роялистской разведки, тщетно пытались изменить ход событий в пользу короля. В августе 1648 г. армия Карла I потерпела поражение, и он был взят в плен. Содержание шифрованных писем, которые король направлял своим сторонникам, раскрывалось секретной службой парламента. Все попытки роялистов организовать бегство Карла окончились провалом.

По поводу дальнейшей судьбы короля мнения парламентариев разделились, большинство, однако, склонялось к поиску компромисса. Но 6 декабря 1648 г. произошло событие, названное впоследствии Прайдовой чисткой парламента: пехотный полк Томаса Прайда занял лестницу, ведущую к залу заседаний палаты общин, а кавалерийский полк Н. Рича блокировал само здание. Действия Прайда являлись, по сути, государственным переворотом, в ходе которого пресвитериан, выступавших за компромисс с королем, изгнали из палаты общин. Из числа защитников короля 45 человек были арестованы, 186 – выдворены, но оставлены на свободе, 83 – допущены в парламент после отказа от компромисса. В результате переворота власть в Англии перешла к индепендентам.

Четвертого января 1649 г. палата общин приняла постановление о суде над королем – палата лордов отклонила его, но это не остановило членов нижней палаты. Шестого января был учрежден Верховный суд для рассмотрения дела короля, и уже 30 января Карл I Стюарт, сын Якова I, был казнен. Шестого февраля палата лордов была распущена, а 7 февраля отменена монархия. Четырнадцатого февраля был создан Государственный совет, наделенный функциями исполнительной власти. Девятнадцатого мая 1649 г. Англия стала республикой. Кромвель взял титул лорда-протектора (защитника парламента), а по существу стал военным диктатором.

С 1653 г. координацию секретных служб осуществлял государственный секретарь Джон Терло, который создал специальный «разведывательный департамент». «Терло при всех своих талантах и умелых помощниках прежде всего нуждался в даре бдительности, ибо жизни Кромвеля опасность грозила на каждом углу. В 1654 году находившийся в Испании обедневший Карл [II] выпустил воззвание, в котором предлагал дворянство и 500 фунтов стерлингов любому, у кого достанет мужества убить „мерзкого интригана, именуемого Оливером Кромвелем“. Шпионы Терло быстро обнаружили несколько гнезд смертельных интриг, и вскоре был создан новый вид полиции, находившейся не под управлением местных властей, а под командой армейских офицеров. Англия была разделена на одиннадцать округов; во главе каждого округа стоял генерал-майор, командующий полицией, которой были приданы особые кавалерийские части. Средства, необходимые этой новой репрессивной организации, покрывались десятипроцентным налогом, которым обложили доходы обедневшей роялистской знати.

Это нововведение, поставившее всю Англию под „профилактический арест“, увенчалось полным успехом, ибо жизнь Кромвеля уцелела».[111]

* * *

Что касается Османской империи, то в 1637 гг. султан Мурад IV подавил опасное восстание друзов, а в войне с персами к 1639 г. отвоевал Тебриз и Багдад. Также ему удалось нанести поражение венецианцам и заключить с ними выгодный мир.

При его брате и наследнике Ибрагиме, правившем в 1640–1648 гг., государственными делами заведовал гарем, и все приобретения Мурада были потеряны. В конце концов Ибрагим был свергнут и задушен янычарами, которые возвели на престол его семилетнего сына Мехмеда IV (1648–1687). Истинными правителями государства в первое время царствования Мехмеда были янычары; все государственные должности занимали их ставленники, и это тоже привело к тому, что управление империей и финансы пришли в расстройство.

* * *

1648 год можно считать окончанием жесткого противостояния католиков и протестантов в период Реформации. После завершения Тридцатилетней войны и подписания Вестфальского мира религиозный фактор, столь острый ранее, перестал играть доминирующую роль в европейской политике. Реформация значительно способствовала смене феодальных экономических отношений на более прогрессивные, капиталистические. Этика протестантов, выразившаяся в отказе от дорогостоящих развлечений и богослужений, способствовала развитию экономики. Стремление к экономии способствовало накоплению капитала, который вкладывался в торговлю и производство. В итоге протестантские государства (печально, но факт!) начали заметно опережать в экономическом развитии страны католические и православные.

Перед Россией в XVII в. стояли три основные международные проблемы. «Оставался нерешенным вопрос о воссоединении украинских и белорусских земель, которые находились под властью Речи Посполитой (Польши). Не менее насущным был вопрос о продвижении в Прибалтику. К концу столетия четко обрисовалась и третья задача – необходимость борьбы с Турцией и ее вассалом Крымом. Все три проблемы переплетались между собой, чем осложнялось разрешение каждой из них в отдельности. В борьбе с Польшей естественными союзниками Москвы были Швеция, Турция и Крым. Но эти же государства являлись и соперниками Москвы в отношении литовско-польского наследства: Швеция претендовала на польскую Прибалтику и на Литву, Турция и Крым – на Украину. С другой стороны, борьба с Швецией за Балтику толкала Москву к союзу с Речью Посполитой и требовала установления мирных отношений с мусульманским югом. Точно так же и против Турции можно было действовать лишь в союзе с Польшей, то есть отказавшись от Украины. Такова была сложная международная обстановка, в которой приходилось действовать Москве во второй половине XVII века».[112]

Алексей Михайлович Романов, вступивший на престол в 1645 г., получил от современников прозвище Тишайший. Оно отражало не только его характер, но и стремление действовать, не привлекая к своим делам излишнего внимания. Умение построить надежную систему безопасности высших интересов государства, воплощенных в планах государя, – это действительно настоящее искусство, ценившееся во все времена.

Государь во многом продолжил начинания своего отца. В 1647–1648 гг. был осуществлен перевод на русский язык трактата И. Я. фон Вальхузена «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей». Перевод осуществили в московском Андреевском монастыре Епифаний Славинецкий, Арсений Сатановский и другие «словесники», собранные боярином Ф. М. Ртищевым. Этот факт также подтверждает, что в описываемый период монастыри продолжали оставаться не только духовными, но и специальными военно-политическими центрами Российского государства.

В числе наиболее доверенных лиц Тишайшего был его «дядька» (воспитатель) – боярин Б. И. Морозов. О влиянии Морозова говорит тот факт, что его подпись под Соборным уложением 1649 г. – первая среди подписей вельмож и четырнадцатая по общему списку (после подписей государя, патриарха и двенадцати высших иерархов Церкви). В 1645–1648 гг. фактически он являлся главой правительства. Собирание «под рукой» Морозова важнейших приказов свидетельствует о его посвященности в большинство государственных секретов, за исключением, может быть, тайных дел самого государя. Когда в ходе Соляного бунта в июне 1648 г. восставшие потребовали выдачи Морозова, царь укрыл его в своем дворце, а затем отправил на четыре месяца в фиктивную ссылку в монастырь. Выдав стрельцам двойное денежное и хлебное жалованье, правительство раскололо ряды своих противников и получило возможность провести широкие репрессии по отношению к вожакам и наиболее активным участникам восстания, многие из которых были казнены уже 3 июля. В октябре Морозов вернулся в Москву.

С 1649 г. официальным главой правительства, руководителем приказов Большой казны, Стрелецкого, Иноземского, Аптекарского и созданного в этом же году Рейтарского приказа становится боярин И. Д. Милославский, тесть царя.

Уроки Смутного времени и восстания (бунты) 1648 г., охватившие Москву, Томск, Сольвычегодск, Устюг, а также 1650 г., вспыхнувшие во Пскове и Новгороде, позволили молодому самодержцу сделать вывод, что его личная безопасность неразрывно связана с безопасностью всего государства, им управляемого. Относясь с достаточным недоверием к боярской верхушке и продолжая традицию Ивана Грозного, Алексей Михайлович приближал к себе людей «худородных», определяя их на службу в личную канцелярию, в 1654 г. реорганизованную в Приказ тайных дел (Тайный приказ).

«Тайный приказ с самого начала, при первых Романовых, был наделен огромными полномочиями. Даже члены Боярской думы, то есть Государственного совета, употребляя позднейшее выражение, в этот приказ не входили и дел там не ведали. Он был, значит, вне контроля этого Московского государственного совета. Он был подчинен непосредственно самому царю, и чиновники его на деле имели больше власти, чем члены Боярской думы».[113]

Приказ находился в непосредственном подчинении государя и выполнял интегрированные функции контрольной, следственной, дипломатической, шифровальной, оперативной и охранной царской спецслужбы.

В 1656–1657 гг. были сформированы два «выборных» (отборных) солдатских полка иноземного строя – 1-й и 2-й Московские. Создаваемые в качестве элитных, они укомплектовывались обученными иноземному строю ветеранами Смоленского (1654) и Рижского (1656) походов – речь идет о русско-польской войне 1654–1667 гг., – а также «даточными людьми» из московских слобожан и стрелецких детей. Командирами полков стали полковники А. Шепелев и Я. Колюбакин.

Единообразных штатов воинских частей в то время еще не существовало: полки иноземного строя делились на роты и капральства, а стрелецкие – по-прежнему на сотни и десятки. В кавалерии создавались не только рейтарские и драгунские, но и слободские казачьи полки. К 1663 г. в полках нового строя служили свыше 75 тысяч человек. Такая «гвардия» обеспечивала царю независимость от притязаний Боярской думы, позволяла противопоставить возможным мятежам стрелецких полков, которые (полки) возглавлялись влиятельными боярами, и представляла централизованную военную силу – более мобильную, обученную по последнему слову тогдашней тактики и значительно лучше вооруженную.

Не стоит забывать, что регулярная армия подчинялась лично царю и содержалась за счет государевой казны, поэтому все устремления «гвардейцев» были тесно увязаны с защитой интересов государя. К царствованию Алексея Михайловича уже сложились некоторые военные династии, зачинатели которых служили еще Рюриковичам, а продолжатели закалились в горниле Смутного времени. Капитаны полков нового строя в большинстве своем были уже не иностранцы, а русские. Это говорит о том, что курс патриарха Филарета на подготовку отечественных военных кадров путем регулярного обучения и обогащения передовыми достижениями иностранной военной мысли была продолжена и при его царственном внуке. Разумная («тихая») политика по формированию регулярных подразделений личного подчинения, укрепляя царскую власть, уменьшала возможность удельных раздоров и эгоистических притязаний, столь пагубных для единого государства.

В 1662 г. для управления территориями Левобережной Малороссии (Глухов, Киев, Нежин, Немиров, Новгород-Северский, Переяслав, Погар, Почеп, Ромны, Стародуб, Чернигов, Чигирин) был создан Малороссийский приказ. Он руководил приказно-воеводской системой управления Малороссии, контролировал деятельность гетмана войсковой или генеральной Рады, ведал материальным обеспечением русских воинских частей, строительством крепостей на территории Малороссии, через него осуществлялась финансирование Запорожского войска и православного духовенства. Кроме того, Малороссийский приказ собирал и передавал в Москву информацию о внешнеполитическом положении Украины, охранял ее пограничные интересы, ведал пленными и въездом в Россию. Приказ был подчинен Посольскому приказу, но имел собственное делопроизводство и штат. До 1667 г. возглавлял его боярин П. М. Салтыков, с 1668 г. – думный дворянин А. С. Матвеев, с февраля 1671 г. глава Посольского приказа.

«Москва имела на Украине сильную тайную агентуру в лице украинского православного духовенства, снабжавшего Московское правительство ценной информацией о положении в Польше и настроениях украинской казачьей старшины. Центр русской агентурной разведки на Украине находился в Киеве, в Киево-Печерской лавре. Наиболее деятельными и энергичными русскими агентами были митрополиты Иов Борецкий и Петр Могила, архимандрит Печерский Иннокентий Гизель и протопоп Переяславский Григорий Бутович, специально следивший за гетманом Выговским и его сторонником, митрополитом Дионисием, и другие.

Переписка с Москвой шла через Малороссийский приказ…».[114]

С 1663 г. к Приказу тайных дел перешла часть функций Приказа Большого дворца по управлению царским хозяйством, охране и обслуживанию царской семьи. Любое блюдо, прежде чем попасть на царский стол, подвергалось проверке и дегустации сотрудниками приказа. Аналогичной проверке подвергались лекарства, прописанные царю и изготовляемые в Аптекарском приказе, созданном еще при Борисе Годунове на основе Аптекарской палаты (учреждена в 1581 г.); первым дегустатором лекарств являлся царский лекарь. В 1657 г. Аптекарский двор из Московского Кремля был перенесен в другое место. В районе современного Петровского парка заложили Аптекарский огород, где под присмотром доверенных монастырских специалистов выращивались лечебные травы и растения для «пользования особы государя и лиц доверенных». На отдельных грядках культивировали растения для получения «особых зелий для дел государевых». Таким образом, огород был своего рода лабораторией по приготовлению наисовременнейших по тем временам лекарств и разнообразных ядов, использовавшихся на тайной государевой службе. Еще один подобный огород располагался в селе Измайловском.

В области медицины, помимо традиционных народных знаний, применялись и переводные «лечебники». В Аптекарском приказе проходили обучение будущие лекари и фармацевты, например в 1654 г. курс прошли 30 стрельцов, отправленных затем в полки для «лечбы ратных людей». Так были заложены основы военной медицинской службы. В состав воинского подразделения вводилось лицо, помощь которого могла быть востребована только в определенный момент, а так он нес обычную ратную службу. Этот факт заслуживает особого внимания, поскольку в группах специального назначения, выполняющих прямые указания высших должностных лиц государства, держать военного врача – дорогое удовольствие, поэтому необходим офицер, имеющий, кроме специального, еще и медицинское образование. Таким образом, уже в то время велась многофункциональная подготовка сотрудников государевых служб. К великому сожалению, этот дальновидный посыл в наши дни подчас забывается.

Не меньшее внимание уделялось защите информации: секретные распоряжения чаще всего отдавались в устной форме, прибегали и к шифрованной переписке. В личной переписке с послами и подьячими Приказа тайных дел государь использовал систему специальных знаков. Так, подьячему Ю. Никифорову поручалось передать руководителю русской делегации на переговорах с Польшей А. Л. Ордину-Нащокину написанные тайнописью рекомендации царя.

Доступ к секретной информации строго регламентировался: направленный царем секретный документ мог прочитать только тот, кому он предназначался. Прочитав бумагу, адресат запечатывал ее особым способом и возвращал подьячему Приказа тайных дел в соответствии с царским указанием: «Прочетчи, пришли назад с тем же, запечатав сей лист».[115]

О выполнении распоряжения сотрудники приказа немедленно докладывали государю, причем писать о сути распоряжения категорически запрещалось. Применялась стандартная форма письменного доклада: «Что по твоему, великого государя, указу задано мне, холопу твоему, учинить, и то, государь, учинено ж».[116]

С февраля 1665 г. царь приказал Разрядному приказу ежедневно направлять в Приказ тайных дел сведения о положении дел в полках.

Приказом тайных дел в разное время руководили Ф. М. Ртищев и четыре дьяка незнатного происхождения: Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов и Данила Полянский. Все они состояли «в государевом имени» – имели право принимать самостоятельные решения и подписывать царские указы за государя. Трое – Башмаков, Михайлов и Полянский – носили титул тайного дьяка. При их отсутствии в Москве к работе привлекались особо доверенные дьяки из других приказов, например Е. Юрьев и Л. Иванов.

Подьячие Приказа тайных дел нередко имели указание выдавать себя за сотрудников других приказов. Это способствовало поддержанию принципов конспиративности при выполнении конфиденциальных дел. Так, в декабре 1665 г. для встречи патриархов были посланы на Терек подьячие И. Ветошкин и Е. Полянский. Им было указано «ехати <…> с Москвы на Саратов, на Царицын, на Черной Яр, на Астрахань и на Терек, а едучи дорогою, проведывати всякими людьми тайно про Паисея папу, и патриарха Александрейского, и про Макария, патриарха Антиохийского, где они ныне и которыми месты к Москве едут, а дорогою едучи, сказыватца им дворцовыми подьячими, что посланы они из дворца для садового заводу, чтоб было не прилично».[117]

Каждый из дьяков и подьячих Тайного приказа ведал только теми делами, которые были поручены государем лично ему, полагалось также докладывать царю о деятельности сотоварищей из других приказов.

К исполнению некоторых поручений по линии Тайного приказа привлекались стольники из числа состоящих при государе (например, Иван Дашков и Алексей Салтыков), стрелецкие командиры – головы и полуголовы (например, Артамон Матвеев, о котором речь пойдет далее) – и отдельные (особо доверенные) стрельцы Стремянного полка.

Таким образом, существовало четкое разделение направлений деятельности руководителей приказов. Функцию высшего контролера исполнял сам государь. Здесь четко вырисовывается старый как мир принцип «разделяй и властвуй». Доверяя важнейшие секреты государства особо приближенным лицам, правитель старался обезопасить себя от малейшей возможности измены. Подобные меры позволяли избежать заговора со стороны особо доверенных лиц или ликвидировать измену в зародыше. Или в крайнем случае, как при бегстве подьячего Посольского приказа Г. К. Котошихина, минимизировать ущерб, связанный с разглашением секретной информации.

Первые подьячие в Тайный приказ набирались из других приказов: Большого дворца, Стрелецкого, Разрядного и Посольского. Количество служащих постоянно увеличивалось. Вначале было шесть человек, в 1659 г. – девять, в 1669 г. – двенадцать, в 1673 г. – пятнадцать. Отбор кандидатов скрытно производился из наиболее способных, проверенных и грамотных людей. Будучи призванными к несению новой службы, они проходили обучение в закрытой школе, созданной при Заиконоспасском монастыре в 1665 г. Из подьячих известны Иван Бовыкин, Иов Ветошкин, Артемий Волков, Федор Казанец, Петр Кудрявцев, Юрий Никифоров, Порфирий Оловенников, Еремей Полянский, Иван Полянский, Алексей Симонов, Артемий Степанов, Федор Шакловитый.

Заложенная Филаретом методика обучения кадров в монастырях получила достойное развитие. Прямым подтверждением этому мы считаем факт хранения в Приказе тайных дел картографических материалов некоторых монастырей (Воскресенского Иерусалимского, Иверского, Валдайского и Крестного Онежского), подтверждает это и то, что любые строительные работы в монастырях производились только с разрешения царя.

Карьере сотрудников способствовало усердие при выполнении особых заданий государя: подьячие назначались дьяками в другие приказы, а дьяки становились думными дьяками, но при этом они оставались доверенными лицами царствующей особы; соответственно расширялась внутренняя агентурная сеть в различных социальных слоях общества. Некоторые из этих людей успешно продолжили службу при преемниках Алексея Михайловича.

Во второй половине XVII в. наиболее близким человеком к Алексею Михайловичу становится А. С. Матвеев, многократно выполнявший личные, в том числе и по линии Тайного приказа, царские поручения. В частности, он проявил немалую активность при подавлении «народного» восстания 1670–1671 гг. под руководством С. Т. Разина. После поимки Разина А. С. Матвеев писал царю: «А в том деле работишка моя, холопа твоего, была».[118]

Слово «народное» взято в кавычки не случайно. В советской историографии трактовка была однозначной: вооруженное восстание низов против царя и бояр-угнетателей. Однако в настоящее время имеется несколько версий этого события. Например, Г. В. Носовский и А. Т. Фоменко считают Разина представителем ордынской династии, отстаивавшим свои права на престол. Таким образом, речь может идти о борьбе за московский трон «старой» и «новой» группировок.

Историк Н. М. Михайлова полагает, что разинское выступление – первое в череде «раскольнических бунтов», потрясавших Россию на протяжении почти ста лет – с 1668 по 1774 г. Напомним читателю, что незадолго до восстания патриарх Никон провел церковную реформу, подтолкнувшую к самому страшному расколу в русском обществе. Разин, в числе прочего, обещал вернуть «старую веру», но при этом его людьми совершались убийства священнослужителей, надругательство над церковными святынями и ограбления храмов. После смерти Алексея Михайловича силовая «раскольническая» деятельность не прекратилась, о чем будет рассказано в следующей главе.

Еще одной причиной мятежа Степана Разина могла быть месть за смерть старшего брата – походного атамана Ивана Разина, казненного в 1665 г. за самовольный уход на Дон.

Кроме того, никогда нельзя исключить, что вооруженное выступление, имеющее признаки внутреннего противоборства, инспирировано другой страной, преследующей собственные внешнеполитические цели. В этом плане главе государства следует проявлять крайнюю осторожность, и секретные службы должны постоянно «держать руку на пульсе», чтобы выявить угрозу иностранного вмешательства на ранней стадии. Это позволяет выстроить систему противодействия внешней угрозе с минимальными экономическими затратами и «бить врага его же оружием», лучше всего – малой кровью и на чужой территории. На наш взгляд, Алексей Михайлович и его службы хорошо понимали реальность иностранной угрозы.

В первые годы правления Тишайшего общее руководство царской охраной осуществлял руководитель Приказа Большого дворца, а с 1663 года – дьяк Приказа тайных дел. За безопасность царской семьи отвечало несколько охранных подразделений с различными функциями и подчиненностью. В сочинении Г. К. Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича», написанном для государственного канцлера Швеции, есть любопытные сведения не только о российском государственном устройстве, но и об охране царской семьи.

В. И. Савельев организацию охраны царя Алексея Михайловича в Московском Кремле описывает так:

«При особе государя в качестве телохранителей постоянно находилось двести человек – выходцев из дворянских семей. Ночью подле царской спальни дежурил главный спальничий с одним или двумя приближенными царедворцами. В соседней комнате находились шесть телохранителей, а в следующей располагались еще сорок человек».[119]

Во времена первых Романовых спальники были одними из наиболее приближенных к царю людей. В сочинении Котошихина о них говорится так:

«Спалники – которые спят у царя в комнате, посуточно, по переменам, человека по четыре. И многие из них женатые люди, и бывают в том чину многие годы, и с царя одеяние принимают и розувают. А бывают в тех спалниках изо всех боярских и околничих и думных людей дети, которым царь укажет, а иные в такой чин добиваются и не могут до того притти. И быв в спалниках, бывают пожалованы болших бояр дети в бояре, а иных менших родов дети в околничие, кого чем царь пожалует по своему разсмотрению. И называют их комнатной боярин или околничей, а в посолственных писмах пишут ближними бояры и околничими, потому что от близости пожалованы».[120]

Как мы видим, спальники – дежурившие посменно сотрудники дворцовой охраны. Во главе каждой смены находился постельничий:

«И того постелничего чин таков: ведает его царскую постелю и спит с ним в одном покою вместе, когда с царицею не опочивает. Так же у того постелничего для скорых и тайных его царских дел печать».[121]

При царе Алексее Михайловиче постельничим был Ф. М. Ртищев.

Вернемся к описанию Савельева:

«Кроме того, у каждых ворот и дверей дворца стояли отборные молодцы. К постоянной дворцовой страже принадлежали также две тысячи стремянных стрельцов, которые поочередно стояли день и ночь с заряженными пищалями и зажженными фитилями – по двести пятьдесят у дворца, на самом дворе и у казначейства».[122]

Напомним, что в те времена в Москве было свыше двадцати стрелецких полков, в том числе «выборный» (отборный) Стремянный полк, личный состав которого насчитывал, как мы уже говорили, 1000 человек.

Котошихин утверждал, что в охране Кремля участвовали все московские стрелецкие полки:

«А на вахту ходят те приказы посуточно; и на царском дворе и около казны з головою стрелцов на стороже бывает по 500 человек, а досталные по городом, у ворот по 20 и по 30 человек, а в ыных местех и по 5 человек; а чего в котором приказе на вахту не достанет, и в дополнок берут из иных приказов. А в празничные дни которой приказ стоит на вахте, и им с царского двора идет в те дни корм и питье доволное».[123]

Вероятно, охрана (соответствует караулу нынешнего Президентского полка) осуществлялась комплексно. На наиболее ответственные посты заступали стрельцы из Стремянного полка, охрану менее значимых объектов – за периметром Кремля и на городских заставах – могли нести стрельцы других полков. Возможен также вариант, при котором в карауле одновременно могли находиться стрельцы Стремянного и других полков.

Внутри Кремля особое внимание уделялось охране царского двора и дворцовых помещений, которые были закрытыми (литерными) зонами. Пройти во двор с оружием могли только стрельцы-караульщики. Категорически запрещалось появляться на царском дворе верхом или в карете, а также проводить через двор лошадей или экипажи. Посетители, приходившие во дворец по вызову, ожидали приема вне литерной зоны. Это ограничение распространялось на все социальные группы, в том числе на бояр и иностранцев. Те же правила действовали и в других резиденциях царя, включая походную ставку. Любое лицо, задержанное с оружием в пределах режимной зоны, немедленно подвергалось допросу «с пристрастием» для выяснения цели появления. Если человек нес оружие «не с умыслом злым», а «с простоты», он в лучшем случае отделывался ссылкой в Сибирь или отправкой «на вечное житье» на Терек. В худших случаях смертной казни подвергалась вся семья «татя», покусившегося на жизнь государя.

Стрельцы сопровождали царскую семью и при выездах из Кремля; охранники шли с двух сторон от кареты, раздвигая толпу и обеспечивая беспрепятственное продвижение по улицам «без мушкетов, с прутьем». Также при государе находились стряпчие, которых можно считать выездной охраной.

И снова слово Котошихину:

«Стряпчие. Чин их таков: как царю бывает выход в церковь, или в поход на потехи, или в полату, в думу и для обедов, и в то время несут перед ним скифетр, а в церкве держат шапку и платок, а в походех возят панцырь, саблю, саадак. И посылают их во всякие ж посылки, кроме воеводств и посолств, чтоб сами были послы. А будет тех стряпчих с восмь сот человек. А на Москве они, стряпчие и столники, живут для царских услуг по полугоду, пополам. А другая половина, кто хочет, отъезжают в деревни свои, до сроку».[124]

Во время торжественных выездов и официальных приемов царя окружали телохранители-рынды, вооруженные секирами. Рынды – это прообраз почетного гвардейского караула, выполняющего протокольные функции; в случае необходимости статные молодцы, одетые в парадную форму, могли оказать «супостату» достойный отпор. Как и положено почетному караулу, они подчеркивали статус государевой особы – и отвлекали внимание потенциальных злоумышленников от негласной охраны носителя власти.

Когда царь отправлялся на богомолье или в загородные резиденции, охрана усиливалась:

«Да с царем же бывают в походех стольники, стряпчие, дворяне, дьяки, жильцы и иных чинов люди, которым велено бывает; да Стремянной приказ, 1000 человек стрелцов на царских лошадях».[125]

Перед царским кортежем следовал постельный возок, при котором ехали постельничий и стряпчий, а с ними 300 жильцов по три в ряд. В составе конвоя находились до 3000 конных стрельцов, 5000 рейтар и 12 стрелков с «долгими пищалями». Это был отборный отряд, готовый по первому сигналу пустить в ход свое оружие.

«Долгие пищали» двенадцати стрелков позволяли вести снайперский огонь «пороховым зельем» на дистанции, представлявшейся большинству людей почти колдовской. Их ружья имели линейные нарезы с винтовой составляющей, позволявшие пуле приобретать дополнительную устойчивость; делать такие «долгие пищали» с ювелирной точностью умудрялись опытные оружейные мастера.

В карете государя сидели четверо ближних бояр, перед ней ехал боярин, справа от нее – окольничий. В «избушке» царевича находились его «дядька» и окольничий – все под охраной стрельцов. Возки царицы и царевен также охранялись стрельцами. Женщин сопровождали верховые боярыни, а в ближнем окружении венценосных дам были собственные постельницы. Скорее всего, некоторые из них выполняли охранные функции, которые нельзя было поручить мужчинам.

В военных походах охрана государя еще более усиливалась, кадровый отбор контролировался самим царем:

«И будет на которой войне случится быти самому царю, и в то время, смотря царь всех воинских людей, обирает себе полк изо всяких чинов людей и ис полков».[126]

Из состава этих полков производился отбор тысячи «добрых людей», которым полагалось находиться при царской особе «для оберегания знамени его царского»[127] постоянно. Это подразделение комплектовалось из стольников, стряпчих, дворян и жильцов. Таким образом, в военных походах царя сопровождали три независимых друг от друга полка – стрелецкий Стремянный и два «выборных», сформированных из приближенных к царю служилых людей.

Среди таких приближенных в сочинении Котошихина многократно упоминаются дети боярские, дворяне, жильцы и стольники. Дворяне и дети боярские несли основную тяжесть военной службы в стрелецких, солдатских и рейтарских полках – это был основной кадровый и резервный состав русского войска. Некоторые «дворяне московские» несли службу в приказах и использовались для «сыскных дел».

Очевидно, у вас возник вопрос: а кто же такие жильцы? Жильцами в то время называли детей дворян, дьяков и подьячих, живших и начинавших службу при царском дворе «для походу и для всякого дела». Общее число жильцов приближалось к 2000 человек, из них на царском дворе постоянно находились около пятидесяти. Со временем жильцы становились стряпчими, стольниками и т. п. или продолжали карьеру на военной службе.

Стольниками (это слово уже не раз встречалось вам в тексте) назывались дети бояр, окольничих и московских дворян, обслуживавшие государя и его приближенных за трапезой, в том числе на торжественных приемах. Кроме прислуживания за столом, работа стольников заключалась в негласной охране во время трапезы и в контроле за подаваемыми на царский стол блюдами и напитками:

«И будет тех столников числом блиско пяти сот человек. И посылают их в посолства в послех самих и с послами в товарыщах, и по воеводствам, и для сыскных дел, и бояр спрашивать о здоровье, как они бывают по службам. А иные на Москве сидят в приказех у дел и у послов в приставех».[128]

Большое значение уделялось сохранению секретности:

«А как царю лучится о чем мыслити тайно, и в той думе бывают те бояре и околничие ближние, которые пожалованы из спалников или которым приказано бывает приходити. А иные бояре, и околничие, и думные люди в тое полату в думу и ни для каких ни буди дел не ходят, разве царь укажет».[129]

Таким образом, во второй половине XVII в. в охране первого лица Российского государства существовали разные по подчиненности подразделения, каждое из которых обеспечивало безопасность в своей зоне ответственности. Из фактов, приведенных в сочинении Котошихина и других источниках, можно сделать вывод, что в царствование Алексея Михайловича сложилась многоуровневая комплексная система охраны. При такой системе все службы, в той или иной мере участвовавшие в решении общей задачи, должны были осуществлять оперативное взаимодействие и иметь разветвленную сеть сбора и анализа информации, позволявшей действовать по принципу наступательности (опережающей контратаки). По нашему мнению, система охраны того времени явилась прообразом закрытой системы охраны первых лиц государства, получившей наивысшее развитие во второй половине XX в.

Что касается контрразведки, то ей при Алексее Михайловиче уделялось очень большое внимание, поскольку число иностранцев посещавших Московское государство, неуклонно возрастало. От каждого иностранца требовалось указать цель приезда: дипломатическая миссия, торговля, поступление на государеву службу, посещение родственников, обучение русскому языку и т. п.; без этого въезд ему был закрыт.

Наиболее энергичную разведку против Москвы вели дипломаты, которые в то время подобную деятельность вели в любой стране. Анализ инструкций, выданных иностранным дипломатам, говорит о том, что каждому дипломату предлагалось вести тщательную разведку, записывать все виденное и слышанное и сообщать своим правительствам используя секретные шифры.

Вот что по этому поводу писал известный английский дипломат Г. Никольсон:

«Нужно признать, что уровень европейской дипломатии, когда она впервые оформилась как отдельная профессия, был невысок. Дипломаты XVI и XVII веков часто давали повод к подозрениям <…>. Они давали взятки придворным, подстрекали к восстаниям и финансировали восстания, поощряли оппозиционные партии, вмешивались самым пагубным образом во внутренние дела стран, в которых они были аккредитованы, они лгали, шпионили, крали.

Посол той эпохи считал себя „почетным шпионом“. Он был глубоко уверен, что частная мораль – нечто отличное от общественной морали. Многие из них воображали, что официальная ложь имеет мало общего с ложью отдельного лица. Они не считали, что и бесполезно и недостойно честного и уважаемого человека вводить в заблуждение иностранные правительства преднамеренным искажением фактов.

Британский посол сэр Генри Уоттон (1568–1639 гг. – Авт.) выразил мнение, что „посол – это честный человек, которого посылают за границу лгать для блага своей родины“».[130]

«Указания на ведение разведки находим у шведов Карла Поммеринга и Эрика Пальмквиста, [Адольфа] Эберса, [Иоганна де Редеса], Лилиенталя, немцев Якова Рейтенфельса, Августина Майерберга и Адама Олеария, голландцев Исаака Массы и [Конрада] фан Кленка, англичан [Джона] Меррика и Самуэля Коллинса, французов де ла Пикатьера и де ла Невиля и многих других иностранцев, издавших свои записки о России. О многочисленных польских лазутчиках, засылавшихся в Московское государство на протяжения всего XVII в., и говорить не приходится, так как они засылалась специально с разведывательными целями».[131]

Тайную деятельность в Московском государстве проводили и представители папского престола, посещавшие нашу страну под различными личинами. Ватикан в течение нескольких веков пытался усилить свои позиции в Москве, с тем чтобы со временем сделать католичество государственной религией России. Однако наши предки ревностно придерживались православия, не допуская католических священнослужителей в пределы государства и запрещая строить костелы. В 1674 г. для тайных католических посланцев Я. Рейтенфельсом были разработаны несколько инструкций, подтверждающих, что использование тайных методов в деятельности Ватикана против нашей страны постоянно совершенствовалось. Инструкции весьма показательны с точки зрения применения тайных методов работы и уровня осведомленности папского престола о российской жизни.

«Краткое наставление к путешествию в Московию.

1. Лица, которых угодно будет послать в Московию, должны быть прежде всего прирожденными итальянцами и не только опытны в обращении с людьми и всесторонне образованны, но также должны знать хорошо славянский и польский языки, а в особенности архитектуру, гидравлику и различные применения законов физики; мало того – они должны также уметь торговать.

2. Так как от них во время пребывания в чужой стране главным образом потребуются следующие качества: полная готовность и твердое намерение действовать определенным раз навсегда образом, – то и следует для настоящего дела тщательно избрать таких, которые посвятили бы ему все силы ума и сердца своего и не вздумали бы, охладев во время самого хода действий, отказаться от него.

3. Прежде всего должно им помнить, что лишь одна скрытность доставит им всюду и всегда полную безопасность. Пусть они, поэтому, всячески избегают говорить слишком много о своем деле как в Италии, так и где бы то ни было, дабы случайным раскрытием плана не погубить всего дела.

4. Пусть они по возможности подробнее разузнают от купцов, с которыми им придется совершать свое путешествие, о товарах, привозимых в Московию и вывозимых оттуда, дабы никому не подать повода к заподозрению их, вследствие их невежества по этой части.

5. Приняв, таким образом, эти меры предосторожности против всякого рода случайностей, сообразуясь с своим собственным и спутников характером, пусть они, с благословения Божия, отправятся в путь, причем, однако, и самый путь, весьма длинный, они сократят, если отправятся на город Ригу, в Ливонии, через Каринтию, Австрию, Моравию, Силезию, Польшу, Пруссию и Курляндию.

6. Из Риги, особенно в зимнее время, они через Ливонию легко доедут на ямщиках из ливонцев же, а иногда и русских, возвращающихся домой, до Пскова. А отсюда, по получении от царя, через воеводу или начальника края, разрешения на ввоз их товаров, они таким же способом, на ямщиках, проедут в Москву, местопребывание царя.

7. Пусть они ни под каким видом, даже и не пытаются брать с собою священные облачения и церковную утварь или что либо иное, могущее навлечь подозрение, ибо там все подвергается – каждый предмет особо – осмотру, более нежели тщательному.

8. Пусть они помнят, что, в Московии прежде всего им необходимо должно переменить всякие европейские нравы на азиатские, дабы в противном случае их планы, хотя и прекрасно обдуманные, но, быть может, не согласные с обычаями, не погибли злополучнейшим образом. Ибо тут как на войне, нельзя два раза ошибаться.

9. Пусть также они сами, согласно совету Липсия, нигде так не удобоприменимому, как именно в Москве, будут скупы на слова, а помыслы их сокрыты, выражение лиц их сурово, даже при оказании милостей, дабы тамошний, столь раболепствующий и подозрительный, народ не мог заключить чего недоброго по наружности их.

10. Да позаботятся они о том, чтобы поселиться в качестве приезжих гостей не в Немецкой, случайно, слободе, но лучше всего в самом городе, недалеко от дворца, у кого-нибудь из русских, дабы через это близкое соседство удобнее и лучше изучить язык и нравы.

11. Им должно также иметь переводчика, заслуживающего полного доверия, особенно если никто из них самих не будет знать русского языка.

12. Пусть они немедленно, по приезде своем, отправятся к выдающимся лицам католического вероисповедания и строжайше обяжут их молчать о своих намерениях. Прежде всего пусть они известят о своем прибытии и своих предначертаниях господина Бокговена, кажется, генерала, как их называют, военной службы, родом англичанина, а также господина Менезия, которому недавно было поручено съездить послом в Италию, и знаменитого венецианского художника, стекольщика. От них они могут получить более, чем от кого либо, достоверных сведений.

13. Пусть они, по указанию друзей, поспешат расположить подарками в свою пользу некоторых лиц, особенно же Артамона Сергеевича [Матвеева], первого министра при нынешнем царе. В этой стране давать и брать взятки – явление обычное.

14. Пусть они и самому царю как-нибудь преподнесут, от себя лично, какой-нибудь подарок, более по замысловатости своей, нежели по стоимости подходящий для сего, дабы через это царь благосклоннее отнесся бы к сим новым купцам.

15. С так называемыми толмачами и переводчиками царя, как православными, так и иных вероисповеданий, пусть они сведут дружбу, необходимую по многим причинам, особенно же с господами Гроцием, Виниусом, Вибургом и др.

16. Дабы не подать безбожникам повода быть худого мнения о нас, полезно для дела будет обменяться любезностями даже с лютеранами и кальвинистами.

17. Пусть они тщательно поразведают об образе мыслей тех лиц, кои, отвергнув прежнюю свою веру, присоединились к московской, дабы от этого серединного, так сказать, рода людей ежедневно получать как можно более нужных сведений.

18. Пусть они также подружатся с некоторыми монахами Базилиянского ордена, а именно с Симеоном, родом из Литвы и глубоким знатоком латыни, и теми двумя, которые получают от царя жалованье за свою греческую ученость, и, наконец, даже с митрополитом Газским, который некогда провел немало лет в коллегии, принадлежащей пропаганде, если только он еще доселе жив. Это весьма будет способствовать постепенному введению, облагораживающих человека, наук.

19. Пусть они по возможности точнее следят за образом мыслей царя, равного которому по великодушию и благочестию я не признаю никого, дабы, зная в какую сторону они склоняются – как относительно серьезных вопросов, так и развлечений, – быть в состоянии согласовать их с собственными намерениями.

20. Пусть постараются они поступить на какую-нибудь службу у царя, дабы под сим могущественнейшим покровом, свободно пользоваться повсюду большими преимуществами.

21. А для того, чтобы яснее было, что от их услуг проистекает некая выгода царю, им следует выпросить себе командировки для отыскания и правильной разработки в разных местах рудников и копей, кои там ежедневно вновь открываются.

22. Пусть они попытаются также сделать что-либо полезное, как для виноградников близ Астрахани, которые уже начали пропадать за отсутствием правильного ухода за ними, так и для плавания по Каспийскому морю.

23. Пусть они приобретут расположение царя новыми применениями из области математики и механики. Как образчик таковых, они могут предложить, например, поднять тот громадный колокол в Московском Кремле, около которого до сей поры многие в поте лица своего тщетно потрудились.

24. Пусть они, кроме того, с разрешения царя устраивают по временам представления молодыми московитами тех комедий, про которые им известно, что они царю по вкусу.

25. Пусть они постараются привезти несколько книг на славянском языке по государственным вопросам и истории, якобы для занятий учащейся молодежи из иностранцев, но с которыми они пусть познакомят, выбрав удобный для сего случай, высших сановников и самого царя, ибо этим, как бы чародейными заклинаниями, удобнее всего могут быть смягчены сердца и совершенно уничтожены дикие нравы.

26. Пусть они также по временам предлагают новые государственные планы и меры, касающиеся их, и тем доказывают царю, что ему одинаково полезна и необходима более тесная дружба с некоторыми государями, и пусть они усердно стараются о том, чтобы их отправили для заключения этих союзов.

27. Пусть они под видом купцов или посланных с поручениями от царя по временам предпринимают поездки по главнейшим городам Московского государства, напр. в Киев, находящийся близ Черного моря, Архангельск, гавань на Белом море, Тобольск, главный город Сибири, Астрахань, при Каспийском море и т. п. Эти поездки немало поспособствуют лучшему знакомству с страною и могуществом ее населения.

28. Стараясь, таким образом, разными способами приобрести расположение царя, следует тем некоторым лицам, которые пользуются его милостью, стараться о том, чтобы выпросить, хотя бы тайное, отправление церковных служб, дабы московиты чрез это постепенно подготовлялись бы к полному слиянию. Ибо торжественные, даже могущественнейших государей, посольства не будут, конечно, иметь успеха, как потому, что это – дело весьма трудное, а также и вследствие боязни опасных последствий.

29. Если счастье устроит все так, то пусть они выпросят у папы отправить послов или, на первый раз, только грамоту царю, с полным его титулом, в которой он бы его приглашал заключить навеки союз, скрепленный обоюдною присягою, против турок – этого общего врага всех христиан. Несомненно, по присуждении царю, подобно Иридиному яблоку, титула все остальное уже не встретит препятствий. Право, не следует еще дальше разбирать, подобает ли ему, по справедливости, это прозвание, раз он с полным основанием может быть назван так вследствие того, что покорил Казанское, Астраханское, Сибирское и другие громадные государства, властители коих назывались Царями, совершенно так, как и мы не отказываем другим – христианским и языческим – государям в титулах, зачастую, быть может, и сомнительных и лишь заимствованных ими у тех областей, которые им, так или иначе, но подчинены.

30. В Риме же пусть будет назначено лице на следующую должность: ему без всяких околичностей будут сообщать о происходящем, а оно будет посылать ответ в Москву, по возможности скорее, во избежание возможного запоздания дела в случае чересчур долгого откладывания ответа.

31. Итак – пусть они неустанно пишут подробнейшие письма, как касательно политики, так и всего того, что будет делаться в Москве, приняв, однако, следующую меру предосторожности, именно: писать скрытно, пользуясь какой-нибудь торговой или иной какой тайнописью, дабы не выдать тайны, если письма по приказанию царя будут вскрываться (что нередко бывает).

32. А какое, впрочем, принять решение относительно того, что с течением времени может неожиданно представиться, тому лучше Хризиппа и Крантора научит их собственное благоразумие, так как они будут у дела, как бы на самом месте сражения».[132]

«О том, кто отправится послом в Московию.

1. Он должен быть итальянцем по происхождению – лучше пожилым, нежели молодым, богобоязненным, серьезным и вместе с тем благодушным, но – что важнее всего – ревностно преданным затеваемому делу.

2. Он должен хорошо знать характер, нравы основные законы и требования московитов.

3. При нем должен состоять товарищем какой-нибудь очень набожный славянин, для того чтобы ему не пришлось во всем доверяться исключительно только переводчикам.

4. Вся свита его должна состоять из людей благонравных, благочестивых и приветливых.

5. Пусть у него ежедневно во дворце, в присутствии всех своих, читаются святые молитвы и служатся молебны.

6. Пусть ежедневно у ворот дворца раздается милостыня нищим.

7. Пусть временами устраиваются беседы с московитами, рассказывается о святой жизни нашего Верховного Первосвященника, о его любви и влиянии на нравы.

8. Пусть он постоянно старается внушать основные начала духовной жизни истинного христианина и согласия и единения на почве любви.

9. В разговорах с московитами следует всем избегать надменного и презрительного тона.

10. В разговорах ему не должно выказывать желания узнать их тайны и не слишком любопытствовать о делах государственных.

11. Пусть он ищет случая побеседовать с теми немногими художниками, кои находятся в Москве, но не вступать в горячие споры с ними.

13. Пусть он по временам предлагает что-либо вновь изобретенное из области зодчества, механики и математики, до сей поры в Московии еще не виденное или не примененное.

14. Пусть он привезет с собою для подношения царю какой-нибудь подарок, более ценный по своей замысловатости, нежели по стоимости…».[133]

«Относительно пропаганды посредством торговых сношений.

1. Если, быть может, в настоящее время нельзя послать в Московию человека, который бы провел несколько лет в столице сей страны и не только изучил бы ее язык, но и привез бы оттуда подробнейшее донесение о положении государства, то следовало бы, по крайней мере, постараться о том, чтобы содержать при Пропаганде какого-нибудь переводчика, которого можно бы было выписать из Московии через Литву. И если бы оказалось трудным добыть прирожденного московита, то легче нашелся бы какой-нибудь немец, или русин из Белоруссии, или поляк, несколько времени проживший в Московии.

2. Надо бы привезти в Рим несколько юношей, если не настоящих московитов, то какой-либо другой национальности, но рожденных и воспитанных в Московии, которые умели бы читать и писать на московском наречии.

3. Следует содержать, хотя бы и тайком, постоянного миссионера в Московии.

4. Надо иметь надежного корреспондента в городе Москве, в гавани Архангельске, в Астрахани и Киеве.

5. Выписать в Рим наиболее важные книги, напечатанные в Москве на московском наречии, каковы, например: грамматика в большую четверку, Библия, Уложение, т. е. законы московские <…>.

6. Стараться добыть некоторые московские рукописи, некоторые стихотворения и беседы, а главное, постановления последнего съезда некоторых патриархов в Москве, созванных царем с большими издержками.

7. Завести при Пропаганде печатание русских книг, что может быть исполнено весьма легко и с небольшими затратами, так как в типографии Пропаганды уже давно имеется славянский шрифт, к которому придется прибавить еще немного тех букв, которые у московитов отличаются от имеющихся на лицо».[134]

Купцы занимались разведкой в Московском государстве попутно со своими коммерческими делами. При этом они нередко были «двойниками» – тайными агентами своего правительства и в то же время источником разного рода сведений для московских спецслужб.

Реже других разведкой в Московском государстве занимались иностранцы, находившиеся на государевой службе, – как правило, они вели разведывательную деятельность за рубежом в пользу русского царя. Надзор за иностранными офицерами, служившими в русском войске, осуществляли сотрудники Иноземского и Рейтарского приказов. Лояльность наемников постоянно проверялась. Контакты офицеров с представителями посольского корпуса не поощрялись: им внушали, что подобные встречи могут вызвать подозрение при дворе. Обязательной проверке подвергались как методика обучения, так и предлагаемые иностранцами тактические приемы, благо офицеры-наемники представляли не только различные страны, но и различные военные школы.

«Основными способами выявления шпионов были: наблюдение за всеми подозрительными в отношении шпионажа людьми, как русскими, так и иностранцами; примитивная слежка за шпионами; розыск пробравшихся в страну шпионов; розыск бежавших из-под стражи шпионов, а главное – различные мероприятия, проводившиеся на основании слухов о шпионах, официальных доносов, изветов и явок. Последнее было весьма распространенным: большинство дел о шпионах возникало благодаря явкам и изветам. Можно с полным основанием сказать, что извет в XVII в. являлся основной формой осведомления о пробравшихся в страну шпионах».[135]

Русским секретным службам было что противопоставить активизации иностранных разведок. Так, служба охраны дипломатического корпуса при дворе русского царя являлась одной из оперативно-охранных служб, работавшей по линии контрразведки. Обеспечение безопасности иностранных представителей находилось в совместном ведении Посольского и Стрелецкого приказов. Разрядный приказ продолжал координировать контрразведывательную работу в порубежных районах России. Контрразведывательные мероприятия, в том числе наружное наблюдение за перемещениями дипломатов и местами их проживания, осуществлялись постоянно. Режим для иностранцев был установлен настолько жесткий, что несанкционированные встречи с москвичами либо с представителями других государств, проживающими в Москве, практически исключались.

Русские инструкции тех лет гласили:

«Беречи накрепко, чтоб к послом и к их посольским людем подозрительные иноземцы и русские люди никто не приходили и ни о чем с ними не розговаривали, и вестей никаких им не рассказывали, и письма никакого к ним не подносили».[136]

Наружное наблюдение велось не только «приставниками» и «караульщиками», которые по долгу службы охраняли и сопровождали дипломатов, но и тайными постами, окружавшими посольское подворье и неотступно следившими за перемещениями представителей иностранных миссий.

При появлении подозрительных лиц их следовало, «поотпустив от посольского двора», негласно задержать и под охраной доставить в Посольский приказ. Горе было тому ослушнику, кто без дозволения пробовал вступить в «преступную связь» с иноземцами и еретиками, – государево «слово и дело» могло настичь его в любой момент, в любом месте державы и даже за ее пределами.

В 1652 г. для иностранцев, проживающих в Москве, была выстроена слобода Кукуй (по названию ручья, впадающего в Яузу). Жители слободы подчинялись общерусским законам, хотя и пользовались некоторыми свободами (в частности, свободой вероисповедания). Однако носить русское платье им категорически воспрещалось, воспрещалось также посещать Сибирь и Поволжье. Вообще, любой выезд за пределы Москвы дозволялся только с письменного разрешения вельможных персон или самого государя. Не стоит забывать, что к тому времени на русской службе находилось большое число иностранцев, заинтересованных в финансовом и карьерном продвижении. И то, что они проживали в России не один год, не снимало слежения за ними.

Предпринимаемые меры значительно затрудняли деятельность резидентов иностранных разведок, действовавших под дипломатическим прикрытием. Информация, получаемая от «нужных людей», позволяла более адекватно строить работу как в области внешней и оборонной политики, так и в области охраны российских должностных лиц. Если кто-то из иностранцев «случайно» заезжал не в то место, то с ним доверенные царя поступали «нечестно»: исчезнуть на неспокойных русских дорогах, или погибнуть от рук «лихих людишек», или заболеть неизвестной хворью было проще простого. Вольно или невольно посвященных в государственные секреты уже никогда не отпускали на родину: арсенал специальных методов воздействия был достаточно обширен и изощрен.

За выявленными лазутчиками и внушавшими подозрение лицами устанавливалось негласное наружное наблюдение. Задерживать лазутчиков следовало, не привлекая внимания посторонних:

«Около того Исайкова двора тихо ходя надзирать, не объявятся ли у него также прибылые рубежные люди, и чтоб тайным обычаем поймать, не розсловя во многие люди».[137]

В деле разоблачения иностранных агентов большую роль играла информация, добытая русской разведкой за рубежом. Такая деятельность по современной терминологии именуется внешней контрразведкой.

«Так, тульские воеводы Федор Куракин и Борис Нащокин в челобитной царю (год не указан) [предположительно 1659–1662-й. – Авт. ] пишут: „Ведома, государь, учинилось тебе, государю, что из литовского городка из Лужи, державец Дуброва отпустил на Тулу лазутчика литовина Андрюшку, а велел ему сказаться русским человеком, потому что он по-русски говорить умеет“».[138]

Стратегическая разведка при Алексее Михайловиче осуществлялась в основном по линии Посольского приказа. Легальными резидентами (по современной терминологии) являлись русские послы, которые опирались на ряд подьячих посольства и завербованных иностранных подданных. Основное направление разведки той поры – оценка внутриполитической ситуации, военной мощи и намерений Османской империи, Речи Посполитой, Швеции, а также иных государств, потенциальных и явных противников или возможных союзников. В ряде случаев в состав русских посольств включались подьячие Приказа тайных дел или особо доверенные лица из ближайшего окружения государя. Однако посольства носили временный характер, фактически являясь дипломатическими миссиями, направляемыми государем с конкретными поручениями.

Таким образом, в секретных службах Алексея Михайловича развивались посольская, военная, пограничная разведки, военная и внешняя контрразведка. Любой «слуга государев» в случае необходимости мог стать (и по первому слову становился) секретным сотрудником, тайным порученцем, а то и резидентом – в зависимости от пожеланий патрона, своих возможностей и сложившихся обстоятельств. Принцип тотальности, использовавшийся при дворе, позволял царю эффективно проводить в жизнь свою «тихую» и тайную политику.

Расследование государственных (политических) преступлений по сообщениям с мест (доносам) обычно начиналось с формулы «Слово и дело государево» (впервые сакральная фраза упоминается в 1622 г.). Произнесший эту фразу имел право требовать, чтобы его доставили лично к местному воеводе или даже к самому царю для сообщения особо важных и секретных сведений, касавшихся царствующей особы и государства в целом. При этом он знал, что его могут подвергнуть задержанию и провести тщательное следствие, включая применение пытки. Информация с мест немедленно докладывалась в Москву в соответствующий приказ. В случае неумелого допроса или смерти человека, выкрикнувшего «слово и дело», прежде чем государь или лицо «в имени государевом» примет решение о ценности информации, ответственный воевода, боярин или иной «служивый» могли понести тяжкую кару, вплоть до публичной казни всей семьи.

В целом, отношение к произнесшему «слово и дело» было подозрительно-осторожным: с первого взгляда было трудно разгадать, «царев» ли это «ближний доверенный» или «человек лихой в кознях». Но чиновники различного уровня все же предпочитали оказывать повышенное внимание таким лицам, дабы самим не попасть «в опалы великие», а если «кликнувшийся» оказывался «вор и разбойник», то и отыграться позднее на нем можно было безо всякой опаски.

Наиболее полно законодательные и судебные меры защиты жизни и здоровья государя излагаются в Соборном уложении 1649 г., скрепленном подписями 315 выборных представителей от всех социальных слоев. Всего в Уложении было 25 глав, вмещавших 967 статей, посвященных различным вопросам государственного и уголовного права. В частности, в главах 2 и 3 дается понятие о государственном преступлении, под которым в первую очередь подразумевались действия, направленные против личности государя и царской власти. Принятие и скрепление подписями важнейшего государственного документа выборными людьми – своеобразным парламентом той поры – обеспечивало Уложению легитимность, «чтобы те все великие дела, по нынешнему его государеву указу и Соборному уложенью, впредь были ни чем нерушимы».[139]

По нашему мнению, созданная при Алексее Михайловиче система личной безопасности царствующей особы была одной из лучших в мире по меркам того времени. Всякое действие против или во благо государя закреплялось законодательно не просто царским указом, а утверждалось высшими лицами государства и выборными от всех сословий. Такая система всеобщего одобрения сравнима с общегосударственным референдумом, результаты которого обязательны для всех. Укрепление законодательной базы, введение в действие положений о социальной и материальной ответственности каждого участника событий, меры по предупреждению «умышлений» на государя гарантировали высокий уровень безопасности российского самодержца, поддерживали его честь и достоинство.

Нашим современникам, особенно действующим в области правоохранительной деятельности, корпоративной охраны и безопасности, не следует забывать об этом. Участь «иванов, родства не помнящих», обычно плохо отражается на их карьере и карьере их детей.


Глава 4
Призраки смутного времени

Уничтожу бунт или положу жизнь за государя, чтобы глаза мои на старости лет большей беды не видели.

А. С. Матвеев

После смерти Алексея Михайловича, последовавшей в конце января 1676 г., при дворе развернулась открытая борьба за власть между двумя партиями. К первой принадлежали родственники покойной царицы М. И. Милославской и их сторонники, ко второй – группа, поддерживающая вдовствующую царицу Н. К. Нарышкину. Когда партия Нарышкиных потерпела поражение, на престол взошел пятнадцатилетний Федор Алексеевич, сын Марии Ильиничны Милославской и Алексея Михайловича. Чтобы закрепить успех, победители (в большинстве своем – представители древних боярских родов) начали расправу с конкурентами.

В частности, для устранения А. С. Матвеева была предпринята многоходовая комбинация, разработанная в Сыскном приказе под руководством В. С. Волынского. Вначале с помощью датчанина Магнуса Гэ был сфабрикован грамотный донос, на основании которого Матвеев был отправлен воеводой в Верхотурье. Затем последовал другой донос – лекаря Давыда Берлова, обвинившего боярина «в злоумышлениях и чаровстве». По делу о «чаровстве» Матвеева сослали в Казань, а затем в Пустозерск.

Удалением приближенных Алексея Михайловича дело не ограничилось. Практически сразу началось уничтожение специальных государственных институтов, созданных в его правление.

Первый удар был нанесен Приказу тайных дел, который более чем за два десятилетия своего существования стал ненавистен боярской верхушке, все еще пораженной вирусом местничества и мечтавшей о реванше, целью которого было «сидение на престоле боярского государя». В 1676 г. приказ был упразднен, его архив частично изъят и уничтожен, частично передан в другие приказы.

Милославские, Долгорукие и Хитрово, пользовавшиеся наибольшим влиянием при дворе, решили, что слабый здоровьем государь будет им подконтролен. Однако у юного царя нашлись помощники, служившие верой и правдой еще его отцу. Среди них – думный дьяк Д. М. Башмаков, передавший Федору Алексеевичу шифры и личную переписку Алексея Михайловича. Большую поддержку юноше оказывал его духовный наставник Симеон Полоцкий, пользовавшийся исключительным доверием покойного государя. За личную безопасность Федора Алексеевича отвечали два человека из его ближайшего окружения: И. М. Языков и А. Т. Лихачев. Поддерживал царя и думный дьяк Л. И. Иванов, заведовавший Посольским приказом. В лице этих людей третий Романов обрел надежную опору, уменьшившую влияние многих боярских группировок на его особу.

Ситуация в государстве была достаточно напряженной. Началась очередная русско-турецкая война. На реке Яик (ныне р. Урал) в 1677 г. отмечалось брожение казаков. В Южной Сибири продолжалась борьба русских с киргизами, которые опустошили томские земли. В 1681 г. начались волнения в Башкирии. На западе и юге России существовала постоянная угроза на границах. В этих условиях значительную роль сыграл князь В. В. Голицын, командовавший русскими войсками в Малороссии и пользовавшийся особым доверием Федора Алексеевича.

«К концу века вырисовывалась необходимость борьбы с Турцией и Крымом, и разведка в этом направлении начинает работать еще более интенсивно, особенно против Турции, с которой происходила война с 1676 по 1681 г. из-за Правобережной Украины. Еще за несколько десятилетий до войны Посольский приказ сумел создать в Турции сильную тайную агентуру в лице греческого православного духовенства – патриархов, архимандритов в просто монахов, которые почти поголовно являлись агентами Москвы и разными путями доставляли в единоверную Москву весьма ценные вести, несмотря на то что турки знали об этом и бдительно следили за ними. По мере укрепления Московского государства, греки, в том числе и греческие купцы, все более охотно начинают активно работать на Москву. Но все же активнее работали представители духовенства».[140]

Имея достоверную информацию, В. В. Голицын путем дипломатических ухищрений обеспечил заключение важного для России Бахчисарайского мирного договора, по которому устанавливалась буферная зона между Днепром и Бугом сроком на двадцать лет, а Турция признавала присоединение к России Левобережной Украины и Киева. Тем самым снижалась угроза южным и юго-западным рубежам, а передышка позволяла накопить силы для действий при пока еще неминуемом новом конфликте. Как показывают источники, успех был достигнут благодаря важным сведениям, своевременно полученным от российской агентуры в Молдавии, Валахии и Запорожье, а также благодаря умелому использованию противоречий между крымскими мурзами и польской шляхтой.

Самым серьезным политическим решением Федора Алексеевича стало уничтожение местничества в январе 1682 г. Одним из инициаторов отмены этой порочной системы был В. В. Голицын, которому было приказано изучить состояние ратного дела в государстве. Возглавляемая Голицыным комиссия по военным вопросам пришла к выводу о необходимости назначения командного состава «без мест и без подбора», в чине, какой укажет государь. Опираясь на выводы комиссии, Федор Алексеевич повелел предать огню Разрядные книги и заявил:

«И от сего времени повелеваем боярам нашим и окольничим, и думным и ближним, и всяких чинов людям на Москве, и в приказах, и у расправных,[141] и в полках у ратных, и у посольских, и всегда у всяких дел быть всем между собою без мест, и впредь никому ни с кем никакими прежними случаями не считаться и никого не укорять и никому ни над кем прежними находками не возноситься».[142]

Как видим, отмена местничества затрагивала не только военную службу, но и всю систему государственного управления.

Представители сословий, собранные на чрезвычайное «сидение», одобрили реформу и осудили «богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество».[143] Разумеется, многие представители древних родов подписали документ под нажимом, наступив на горло собственной песне, но таким образом был укреплен принцип единоначалия в жестком проведении в жизнь государевой воли.

Надо ли говорить о том, что бояре затаили обиду. Однако высказать несогласие публично они не решились, опасаясь навлечь на себя царский гнев и неодобрение Русской православной церкви, иерархи которой поддержали ликвидацию местничества. Боярам, присутствовавшим при сожжении Разрядных книг, патриарх Иоаким наказал:

«Начатое и совершенное дело впредь соблюдайте крепко и нерушимо; а если кто теперь или впредь оному делу воспрекословит каким-нибудь образом, тот бойся тяжкого церковного запрещения и государского гнева, как преобидник царского повеления и презиратель нашего благословения».[144]

На наш взгляд, уничтожение местничества можно сравнить с первым этапом введения опричнины при Иване IV. И в том и в другом случае с привлечением представителей высшего духовенства была проделана подготовительная работа по формированию общественного мнения. В целом, новый подход к подбору и расстановке кадров «быть всегда без мест» опирался на прецеденты, случавшиеся в ряде военных походов в предыдущие десятилетия.

Государь одержал важную и притом бескровную победу, но через два с половиной месяца (27 апреля 1682 г.) скоропостижно скончался, не оставив наследника. Над Россией вновь замаячил мрачный призрак кровавого Смутного времени.

Ситуация, сложившаяся в Москве к апрелю 1682 г., во многом напоминала ситуацию после смерти Бориса Годунова. При возведении на престол десятилетнего царевича Петра группа окольничих во главе с «дядькой» Б. А. Голицыным явилась во дворец, поддев под платье панцири. Кадровый состав специальных служб, ведавших различными аспектами государственной безопасности, оказался по разные стороны баррикад – в зависимости от личных симпатий, интересов и родовой принадлежности. Придворных партий было несколько: партия царевича Ивана, лица, поддерживающие царевича Петра, и сторонники их старшей сестры (для Петра она была всего лишь сводной сестрой), царевны Софьи. В результате было принято Соломоново решение: «старшим» царем объявлялся болезненный Иван Алексеевич, сын М. И. Милославской, а «младшим» – Петр I, сын Натальи Кирилловны Нарышкиной, но оба царя – при правительнице Софье. Впрочем, этому предшествовали драматические события. Двадцать седьмого апреля 1682 г. Нарышкины провозгласили царем младшего – Петра, но в дело вмешались стрельцы, умело направляемые Софьей. В результате Стрелецкого бунта Иван V не только был посажен на престол, но и утвержден Земским собором 26 мая 1682 г. в качестве «первого» царя.

Правительство Нарышкиных, находившееся у власти всего две недели, допустило несколько кадровых ошибок, чрезмерно возвысив представителей своего рода. Многие приближенные Федора Алексеевича (потенциальные союзники) от Петра были удалены, что повлекло за собой значительное ослабление царских секретных служб. Контроль над московскими стрелецкими полками, отвечавшими за порядок в столице, был утерян. Казна была практически пуста, жалованье стрельцам выплачивалось нерегулярно, с большими задержками, а руководитель Стрелецкого приказа князь Ю. А. Долгорукий, потворствовавший произволу и финансовым злоупотреблениям стрелецких полковников, в среде стрельцов прежнего веса не имел. Его сын, М. Ю. Долгорукий, руководивший Иноземским и Разрядным приказами, также не пользовался авторитетом. Итогом бездеятельности двух высших военных руководителей стало профессиональное и личностное разложение стрелецких полков, составлявших основную вооруженную силу в Москве. К середине мая 1682 г. стрельцы оказались готовы последовать за любым, кто даже не предоставит, а только пообещает им наибольшие социальные привилегии.

Единственным человеком, способным остановить беспорядки и восстановить управление, был А. С. Матвеев, вернувшийся по повелению Петра 12 мая 1682 г. в Москву. По дороге он получил известие о готовящемся заговоре и заявил предупредившим его стрельцам:

«Уничтожу бунт или положу жизнь за государя, чтобы глаза мои на старости лет большей беды не увидали».[145]

Артамон Сергеевич опоздал: у него не было в запасе ни времени, ни силовой опоры, за исключением Стремянного полка. Находясь более пяти лет вдалеке от столицы, не получая должной оперативной информации, он был не в полной мере осведомлен о заговоре Софьи и Милославских. Последние, знавшие способности Матвеева, спешили: переворот был назначен на 15 мая – день гибели в Угличе царевича Дмитрия.

Сигналом к выступлению послужило ложное известие о смерти Ивана Алексеевича от рук Нарышкиных, обеспечившее необходимую для стрельцов мотивацию к бунту. Стрельцы Стремянного полка сопротивления не оказали. В итоге Кремль, ворота которого оказались незапертыми (!), был легко захвачен. В течение 15–16 мая А. Матвеева, Ю. и М. Долгоруких, И. Языкова, Л. Иванова и многих других сторонников Нарышкиных убили (некоторых из них выдали собственные слуги).

Девятнадцатого мая стрельцы запросили долг за службу в сумме 240 тысяч рублей, и их требования были удовлетворены. Двадцатого мая в ссылку отправили постельничего А. Т. Лихачева, казначея М. Т. Лихачева, окольничего П. П. Языкова, чашника С. И. Языкова, думного дворянина Н. И. Акинфиева, думных дьяков г. Богданова и Д. Полянского, спальников А. А. Матвеева, С. Ловчикова, стольников П. М. Лопухина, В. Б. Бухвостова и других лиц, на которых стрельцы «били царю челом». Разумеется, в опалу попали практически все Нарышкины.

Однако спешка привела к тому, что переворот оказался недостаточно подготовлен. Несмотря на кажущийся успех, главной стратегической цели – установления единоличной власти – Милославские не добились. Утолив свои «кровавые буйства» и убедившись, что царевич жив, стрельцы утратили свой агрессивный запал. Двадцать третьего мая князь И. А. Хованский, назначенный главой Стрелецкого приказа, сообщил Софье, что в полках сошлись во мнении: мол, пускай по малолетству царствуют оба государя, а сестра их в том помогает. Это было все, что на тот момент смогла выиграть Софья. Она правила во дворце, а в церквях постоянно произносили имя великих государей Ивана и Петра Алексеевичей.

Софья (как и ее брат Федор) была ученицей С. Полоцкого, хорошо знала иностранные языки и владела ораторским искусством. Будучи женщиной, в силу традиции она не могла рассчитывать на безусловную поддержку бояр и дворянства. Более того, лето и осень 1682 г. правительство Софьи и молодые государи находились под угрозой нового стрелецкого бунта. «Так совершалось похищение верховной власти при помощи войска, напоминавшего римских преторианцев и турецких янычар. Но образовавшееся вновь правительство находилось в необходимости потакать стрельцам, которые его создали и поддерживали».[146] Главная угроза исходила от Хованского, саботировавшего указы царевны (например, о посылке в ее распоряжение Стремянного полка). Подобраться к нему было не так-то просто: боярина окружала вооруженная пищалями охрана, на его дворе постоянно находилось около ста стрельцов, а при выездах карету охраняли 50 стрельцов.

В предыдущей главе мы упоминали о «раскольничьей» версии разинского восстания 1670–1671 гг. Летом 1682 г. активисты старообрядцев решили, что их час настал. Прибыв из дальних скитов в Москву, они проповедовали в стрелецких полках возврат к старой вере. Известно, что Хованский покровительствовал раскольникам, надеясь с их помощью усилить свое влияние на Софью и при удачном стечении обстоятельств, возможно, занять ее место. Пятого июля, во время полемики между старообрядцами, с одной стороны, и патриархом Иоакимом и Софьей – с другой, из толпы раскольников, поддерживаемых Хованским, раздалось:

– Пора, государыня, давно вам в монастырь, полно царством-то мутить, нам бы здоровы были цари-государи, а без вас пусто не будет.[147]

Как должен был поступить в этом случае верноподданный глава Стрелецкого приказа? По нашему мнению, немедленно арестовать хулителей царственной особы и учинить следствие: кто именно и по каким причинам внушил стрельцам подобные мысли? Но Хованский этого не сделал и в дальнейшем продолжал подстрекать стрельцов к неповиновению Софье и боярам из ее окружения.

В этой ситуации царевна показала себя достойной своего учителя. С середины августа она постоянно меняла места своего пребывания и дислокации своих сил: 19 августа – Коломенское, 5 сентября – Саввино-Сторожевский монастырь, 14 сентября – село Воздвиженское. Из каждой ставки она рассылала грамоты, собирая из надежных служилых людей «ударную силу», способную противостоять стрелецкому войску. Решающую помощь правительнице в борьбе со стрельцами оказала придворная группировка из влиятельных бояр, князей, служилых дворян и приказных, лидером которой стал В. В. Голицын.

Еще в 1681 г. Федор Алексеевич повелел Голицыну ведать воинскими делами для их лучшего устройства и командовать «государевыми ратями». Управление боеспособными солдатскими, рейтарскими и драгунскими полками нового строя осуществлялось через Разрядный, Рейтарский и Иноземский приказы, возглавить которые Софья поручила В. В. и Б. А. Голицыным. Во всех подчиненных этим приказам подразделениях, помимо обещаний льгот и милостей, «многажды» проговаривались законность правления Софьи при малолетних государях и необходимость защиты царевны от «лихих людей и смутьянов».

Благодаря политической поддержке бояр, крайне недовольных действиями Хованского и стрельцов, а также силовой поддержке Голицыных царевна устранила «стрелецкую» и «раскольничью» угрозы. Для ареста Ивана Хованского и его сына Андрея был направлен отряд дворян под командованием боярина М. И. Лыкова. Ему удалось захватить «смутьянов» поодиночке и без сопротивления!

После казни Хованских 18 сентября 1682 г. правительница и вся царская семья переехали под защиту стен и пушек Троице-Сергиева монастыря, оборону которого взял на себя В. В. Голицын. Решительные действия власти отрезвили даже самые горячие головы. В ноябре стрельцов лишили звания надворной пехоты, а их майские действия были объявлены мятежом.

После возвращения царской семьи в Москву охрану Кремля усилили. Появился указ, регламентирующий режим доступа: кто, когда и через какие ворота может проходить на его территорию и во дворец. В личные покои царской семьи никто из посторонних проникнуть не мог, это от носилось и к боярам – независимо от важности дела. Не допускалось появление в любой части дворца с оружием. Последнее правило распространялось даже на тех, кто в силу обычаев того времени был вооружен постоянно, и на иностранных послов.

Отметим, что иностранные дипломаты внимательно следили за тем, что происходит в Москве. Так, в 1683 г. французскому послу де ла Пикатьеру было приказано тайно разведать причины стрелецкого бунта и других смут и беспорядков в Московском государстве. В той же инструкции говорилось, что Пикатьер «получит шифр, который должен употреблять при предоставлении отчета Его Величеству о своих переговорах и о всем том, что он узнает замечательного при этом дворе, и свои письма он будет отсылать господину Мартанжису в Копенгаген, или аббату Бидаль в Гамбург, или же господину де Вили в Польшу – смотря по обстоятельствам».[148] Подобные инструкции получали послы и других стран.

Царевна Софья, став правительницей, в первую очередь опиралась на князя В. В. Голицына. В мае 1682 г. он возглавил Посольский и Малороссийский приказы, в ведении которых были внешние сношения России и внешняя (в том числе стратегическая) разведка. В октябре 1683 г. Василий Васильевич получил титул «царственного Большой печати и государственных великих посольских дел оберегателя».

Еще одним приближенным царевны был ее духовник, монах Сильвестр Медведев. По официальной версии, получив распоряжение отправиться «на посольство в Курляндию», Медведев постригся в монахи, ушел из приказа и прослыл «чернецом великого ума и остроты ученой». При этом деятельность в качестве лица духовного звания не была для него единственной. В 1682 г. он способствовал передаче власти Софье при малолетних Иване и Петре.

По некоторым признакам, этот человек координировал работу одной из секретных служб царевны. О том, что служба работала эффективно, говорит тот факт, что Софья получала информацию о своих недругах непосредственно из окружения вдовствующей царицы Натальи Кирилловны. О тех, кто неодобрительно высказывался в адрес царевны или ее приближенных, Софье сообщали две постельницы Нарышкиной.

Сторонником Софьи был также думный дьяк Ф. Л. Шакловитый. Начавший тайную службу еще при Алексее Михайловиче, он возглавил Стрелецкий приказ после устранения Хованского. Те из стрельцов, кто продолжал подстрекать к неповиновению, были арестованы и сосланы на поселение либо целыми полками направлялись на службу в отдаленные гарнизоны. Так, в 1683–1684 гг. «на вечное житье» в Киев были высланы московские стрелецкие полки полковников И. К. Ушакова, И. Скрипицина, М. Ф. Сухарева. В Белгород отправили стрелецкие полки полковников В. С. Елчанинова, И. И. Дурова, М. Ф. Кривцова. Жесткими мерами воинскую дисциплину удалось более или менее восстановить, но боевая подготовка стрелецкого войска продолжала оставаться на низком уровне. Начальника Стрелецкого приказа более всего интересовали дела придворные: усиление партии Петра и интриги в окружении царевны Софьи.

Между тем угроза безопасности с запада и юго-запада была реальной. Почуяв очередную смуту, в Речи Посполитой надеялись оторвать от России Малороссию. Секретной службе Голицына удалось перехватить двух католических монахов с подробной инструкцией по ведению подрывной работы против московских государей на Украине. Инструкция представляет собой яркий пример того, как следует вести обработку разных слоев населения для достижения политических целей.


«1. Начать с Полтавы, потому что ее жители склоннее других к восстанию против Москвы.

2. Москва плавает в своей крови; это наказание Божие за то, что не помогла ни императору, у которого султан отбирает теперь остальную Венгрию, ни Польше. Царь Федор Алексеевич хотел подать помощь Польше, но бояре не позволили, а потом и жену его, которая носила польскую фамилию Грушевских, отравили, напоследок и самого царя извели и весь род царский истребить хотели, за что Бог и отомстил им жестоко.

3. Разглашать, что Самойлович хочет искоренить козаков и для этого лучших полковников обратил в простые козаки.

4. Если б дело дошло до союза Москвы с Польшею, то не только души христианские из неволи освободились бы и святые места опять процвели, но и весь народ греческий мог бы освободиться.

5. Москва обманула поляков, она причиною, что Каменец погиб, Подолия и Украйна пропали.

6. Польские короли – и покойный Михаил, и нынешний Ян – об одном хлопотали, чтоб Украйна не досталась туркам, а принадлежала бы козакам; и всем известно, что после Журавского мира[149] Хмельниченко был посажен гетманом в Немирове. Но бояре московские всю Украйну по Днепр уступили туркам, испугавшись, что Чигирина не успели удержать и защитить, из-под которого визирь хотел бежать, но Ромодановский, несмотря на свою победу, наступать на него не хотел. Этою уступкою Украйны туркам Запорожье заперто и преждевременно должно погибнуть, а потом и имя козацкое пропадет.

7. Опасаться надобно, чтоб войска русские не ударили на Киев и татары не разорили Заднепровья, как скоро узнают о московской смуте.

8. Дума московская не только не хотела воевать против басурман, но даже не позволила королю на деньги нанять козаков, опасаясь, чтоб войско козацкое и народ малороссийский не возвратились к государю предков своих и не возлюбили той вольности, в какой живет Польша.

9. Войску, во всем христианстве славному, надобно вспомнить славу дедов и прадедов, быть в одной мысли с Запорожьем и выбиться из неволи человека негодного и не воинственного. А королевское Величество имеет столько разума, благословения Божия и храбрости, что может защитить и народ, который он от младенчества любит и почитает.

10. Духовенству внушать, что в церквах, находящихся под державою королевскою, нет никакой перемены, священникам воздается честь, дань и подводы отставлены, из подданства панов своих духовенство освобождено.

11. Внушать, не лучше ли в Киеве иметь своего главу, как имеет Москва; прежде киевские митрополиты ставили московских, которые теперь патриархами называются: многими столетиями Святая София киевская старше Соборной церкви московской.

12. Не лучше ли видеть власть духовную и мирскую в Киеве, чем искать ее раболепным образом в Москве.

13. Нечего бояться, что старинные паны возвратятся на восточную сторону Днепра: их уже нет в живых, и которые остались молодые, те Заднепровья и Северской стороны не знают.

14. Притом же здесь все имения государственные, только ходили в поместьях, и республика прежних помещиков не даст.

15. Пусть рассудит весь народ козацкий, что им Бог подает отца, что им Бог просвещает разум, отверзает очи и показует путь к вольности.

16. Если надобна будет помощь, пусть знают, что войско польское на конях».[150] В дополнение к инструкции курьерам было дано указание соблазнять жителей Малороссии обещанием почестей и обогащения:

«Кто приведет народ под королевское подданство, тот сделан будет великим человеком и будет обогащен; черни каждый год из казны королевской будут деньги и сукна…»[151]

Используя имеющуюся информацию и опираясь на противоречия между шляхтой и крымчаками, 6 мая 1686 г. Голицын заключил «вечный мир» с Речью Посполитой, навсегда закрепивший за Россией Левобережную Украину с Киевом, Запорожье, Северскую землю с Черниговом и Стародубом и город Смоленск с окрестностями.

К успехам русской дипломатии (и разведки!) при Голицыне следует отнести продление ранее заключенных договоров: Кардисского мира 1661 г. со Швецией и Андрусовского перемирия 1667 г. с Речью Посполитой. В первом случае в Москве была организована утечка информации о том, что противоречия России со Швецией становятся неразрешимыми. Слухи, витавшие в посольских кулуарах, возродили надежды Бранденбурга, Дании и Франции втянуть Москву в войну с Карлом XI. В столицу прибыл датский посол г. фон Горн, изложивший Боярской думе планы антишведского союза, направленные на развязывание войны. «Деза» о готовности России заключить подобный союз была «продана» шведам и, для подстраховки, голландцам одним из подьячих Посольского приказа. В итоге весной 1684 г. шведское правительство решило продлить действие Кардисского мира, что значительно облегчило продолжение войны России с Речью Посполитой за западные русские земли, поскольку Швеция обязалась не помогать Польше.

В «польском» вопросе Голицын также проявил изобретательность. В 1684 г. он объявил послам Священной лиги христианских государств (под номинальным руководством папы Римского Иннокентия XI)[152] о заинтересованности России в широкомасштабной войне с Турцией и Крымом. Имея упреждающую информацию, Голицын отказался от заключения сепаратного договора между Москвой и Веной, направленного против Речи Посполитой. Играя на противоречиях западноевропейских стран, а также Речи Посполитой и Турции, он исподволь доводил до польской стороны позицию России. В итоге весной 1686 г. был заключен договор о «вечном мире».

Основным соперником Софьи в борьбе за власть являлся взрослеющий царевич Петр, первоначально не имевший реальной опоры – ни социальной, ни силовой. Вероятно, поэтому уже в 1683 г. он приступил к формированию «потешных» подразделений, которые станут основой последующих гвардейских полков – Преображенского и Семеновского. «Трудно, конечно, предположить, чтобы одиннадцатилетний юноша, несмотря на всю свою развитость, мог самостоятельно составить план такой коренной государственной реформы, как учреждение постоянного войска. Но весьма вероятно, что Петр, может быть, и несамостоятельно, но под влиянием посторонних разговоров „в верху“ и отчасти под влиянием близких к нему, а может быть, даже самих Нарышкиных, ввиду смутного времени и боясь за личную свою безопасность, возымел намерение создать себе отрядец для собственной охраны. Это предположение тем более вероятно, что царская команда состояла, как мы ниже увидим, не из сверстников его и не из приближенных к нему бояр и дворян, а из людей взрослых и вместе с тем низших сословий. Была ли эта команда началом „потешных“? Можно положительно сказать, что да».[153]

Первая «потешная стрельба» была проведена 30 мая (в день рождения государя) в селе Воробьево, под руководством «огнестрельного мастера» Семиона Зоммера.

История не сохранила подробные списки первых «потешных», состоявших при Петре. С уверенностью можно говорить лишь об отдельных лицах; в их числе были стряпчие конюхи Сергей Бухвостов (по определению самого Петра – «первый российский солдат») и Яким Воронин (будущие преображенцы), а также стольник Никита Селиванов (будущий семеновец). И пусть никого не вводит в заблуждение слово «потешные». Петровские «ближние люди» проживали в потешных[154] (еще со времен Алексея Михайловича) селах: Преображенском и Семеновском – отсюда и название. Среди «потешных» были спальники, стольники, стряпчие, комнатные и постельные истопники, многие из них значительно старше Петра по возрасту.

Мы с достаточной степенью уверенности можем предположить, что у «потешных» были две важнейшие задачи:

первая – создание гласной и негласной охраны молодого царя;

вторая – создание личного царского войска «нового иноземного строя», способного противостоять стрельцам.

Для «потешных забав» выписывали и доставляли настоящие пушки (к 1684 г. – более шестнадцати) и пороховое зелье; от игрушечных и неисправных пищалей вскоре перешли к исправному боевому оружию. С учетом известной московской волокиты изменения в вооружении «потешных войск» действительно происходили очень быстро.

«В январе 1684 г., по возвращении в Преображенское, требования его [Петра] постоянно учащаются и усложняются. Вооружение его команды со дня на день увеличивалось и по числительности, и по составу оружия, что дает право предполагать, что и наличный состав „потешных“ увеличивался постоянно сам собою – охотниками поступить в ряды царские. Только что Петр переехал из Москвы, как уже в январе требуются протазаны, обтянутые малиновым бархатом и перевитые золотым галуном, пищали винтованные и к ним все принадлежности: шомпола, затравки, принадлежности для чистки, огнестрельные припасы, порох, свинец, пулейки, дробь и пищаль скорострельная о десяти зарядах. Год спустя к вооружению „потешных“ прибавляются алебарды, палаши, шпаги, посольские булатные мечи и топоры, бердыши и мушкеты; каждая отправка из Москвы в Преображенское настолько уважительных размеров, что требует на перевозку сразу по нескольку подвод».[155]

Потешные сражения, несмотря на все меры предосторожности, предпринимаемые окружением молодого государя, приносили реальные увечья, были даже убитые. Забава перерастала в серьезное предприятие молодого царя, приобретающего все больше сторонников. Сподвижники Петра официально числились по приказам и разрядам, к которым были приписаны, там же они получали и официальное жалованье. Но уже в 1686 г. Петр организует личную канцелярию, названную по месту расположения Преображенской. В ведении Преображенской канцелярии находились не только «потешное войско», но и дела секретные. Одним из руководителей секретной службы в те годы был Т. Н. Стрешнев, родственник государя по бабушке.

Стрешнев был не менее опытным человеком, чем противостоявший ему Медведев. Он сумел внедрить своих людей в окружение Софьи, Голицына и Шакловитого, а также в стрелецкие полки и обеспечить безопасность государя. Об устранении Петра и его матери в противоборствующем лагере говорилось неоднократно, предлагалось даже бросить ручные гранаты в кортеж царя или заминировать его багаж. Однако сотрудники службы безопасности Петра имели одно серьезное преимущество перед коллегами из аналогичной службы его сестры: Петр был законным государем, а Софья – только правительницей, назначенной по малолетству братьев. В России не имелось еще прецедентов воцарения женщин (об Ольге вспоминать не будем). Поэтому мотивация служить подрастающему Петру была значительно устойчивее, чем получить сомнительные милости от Софьи, которая с каждым днем теряла реальную власть и тянула своих сторонников прямиком к плахе. Но пока противоборствующие боярские партии были еще достаточно сильны и представляли для Петра и его окружения серьезную опасность.

Вступление в Священную лигу христианских государств для России означало начало войны против Османской империи и Крымского ханства. В конце 1686 г. на всем протяжении границы начались боевые действия. Летом 1687 г. русские войска выступили в поход на юг под командованием В. В. Голицына, который получил звание дворцового воеводы Большого полка (верховного главнокомандующего). Князь надеялся, что его внешнеполитические успехи будут способствовать венчанию Софьи на царство наравне с братьями.

Во время отсутствия Голицына борьба за власть между сестрой и ее пятнадцатилетним братом обострилась. Стороны не доверяли друг другу. Петра раздражала надменность Софьи и ее потворство стрельцам. Царевна-правительница, в свою очередь, видела, что «потехи» все более принимают вид настоящего военного дела, и не могла не понимать возрастающей силы «братца». К тому же Петр, словно насмехаясь над ней, провел усиленный набор «потешных». И поскольку первый Крымский поход не принес успеха, он мог, улучив удобный момент, заполучить с помощью своих полков реальную власть.

* * *

В тот же период в Англии произошло событие, послужившее основой для принятия одного из первых в истории документов, юридически закрепивших права человека. В конце 1688 г. в результате бескровной «Славной революции» король Яков II, поддерживавший католиков, был смещен с престола и бежал во Францию. В январе 1689 г. парламент провозгласил новым королем Англии и Шотландии голландского штатгальтера Вильгельма III Оранского, зятя свергнутого Стюарта. А в сентябре того же года парламент принял Билль о правах, который вместе с Habeas Corpus Act 1679 г. ограничивал власть короля и законодательно закреплял права английских граждан. С этого времени начинается последовательное превращение Англии в ведущую мировую державу. Впоследствии права человека стали одним из инструментов информационно-психологической войны Запада против Российской империи, Советского Союза, а затем и Российской Федерации.

* * *

Второй Крымский поход 1689 г. также не принес успеха, что способствовало падению популярности Голицына и усилению его противников. Основной причиной неудач русского войска была его низкая боевая выучка. К концу XVII в. солдаты и особенно стрельцы практически полностью утратили воинский дух (стрельцы находились под ружьем не более двух месяцев в году, а в остальное время занимались ремеслами и торговлей). «Безвременье 70-х и 80-х годов особенно пагубно отразилось на стрельцах, превратившихся в смутьянов и бунтарей – каких-то янычар Московской России, – и представлявших своим существованием государственную опасность».[156] Падению обороноспособности страны способствовала также борьба группировок: стрелецкие бунты или их угроза в 1682–1689 гг. – яркое тому подтверждение. Еще одна причина неудач – распри в командном составе войск, во многом явившиеся следствием политических интриг в Москве. В условиях ожесточенной борьбы за политическое влияние придворные партии старались создать свои собственные службы – более продвинутые, изощренные, действенные, оперативные.

Голицын справедливо полагал, что идея Крымских походов принадлежала его противникам, которые в случае неудачи надеялись устранить его от двора или хотя бы уменьшить влияние на Софью.

Отметим, что многие из окружения Софьи не разделяли ее желания стать царицей. Царь, повелевающий ими, родовитыми, отмеченными заслугами, – это одно, а «незамужняя девица» – совсем другое: время императриц на Руси еще не пришло.

И Голицын, и Шакловитый понимали, что основа их благополучия – расположение Софьи. Они обменивались информацией о делах в столице, особенно о настроениях влиятельных лиц. Петр становился все старше и в любой момент мог заявить о своих правах самодержавного государя.

Длинная цепь неразберихи и придворных неурядиц ослабила полки иноземного строя. Некоторые офицеры предпочли искать удачи в государствах с более предсказуемым будущим, другие до поры до времени отошли в тень, переведя свои полки на положение, обозначенное И. Ильфом и Е. Петровым как закон монтера Мечникова («утром деньги – вечером стулья»). Таким образом, создававшаяся на протяжении десятилетий система политической и военной безопасности государей в который раз оказалась под угрозой уничтожения.

В условиях нарастающей борьбы за власть помощники Софьи проводили специальные операции, направленные на разжигание недовольства к партии Петра среди стрельцов. По описанию С. М. Соловьева, это делалось примерно так:

«Ночью в двух местах подъезжала к стрелецким караулам вооруженная толпа, схватывала десятника, и начальник толпы приказывал его бить до смерти; несчастного начинали колотить, но слышался голос из толпы: „Лев Кириллович! За что его бить до смерти? Душа христианская!“ После было узнано, что мнимый Нарышкин был подьячий приказа Большой казны Шорин, доверенное лицо правительницы».[157]

Критической момент наступил в конце июля 1689 г., когда после нескольких выпадов со стороны Петра открытое противостояние стало неизбежным. Софья и Шакловитый пустили в ход дезинформацию о подметном письме, согласно которому «потешные» были готовы «побить царя Ивана Алексеевича и всех его сестер».[158] Седьмого августа в Кремле сторонники царевны схватили петровского спальника П. Плещеева, что послужило началом к «военным действиям». Но… они так и не начались.

На наш взгляд, этому факту есть два объяснения. У большинства стрельцов отсутствовала реальная мотивация к открытому выступлению против законного государя. Напомним, что наиболее агрессивно настроенные из них были заблаговременно удалены из Москвы еще в 1683 г. Кроме того, партии Софьи противодействовали те командиры Стремянного полка, которые приняли сторону Петра. В молодом царе свою опору признали многие полки иноземного строя, и наиболее прозорливые стрельцы пришли к тем же выводам. Скорее всего, изменение в настроениях военных было следствием грамотной работы секретной службы Петра, которая постоянно старалась выбрать из мутного стрелецкого болота наиболее правильно настроенных представителей и сформировать из них своих союзников, пусть даже и временных.

Еще одной заслугой сподвижников Петра была нейтрализация Голицына: ни сам Голицын, ни подчиненные ему полки иноземного строя никаких действий против царя не предприняли. Таким образом, в течение месяца на сторону Петра перешло подавляющее большинство силовых институтов государства. Шакловитый был арестован, а Голицын и его люди сами явились с повинной.

На этом этапе из Москвы сумели скрыться С. Медведев и стрелецкий пятидесятник Никита Гладкий. Через некоторое время их задержал дорогобужский воевода в Бизюковом монастыре. Если учесть, что «царевы враги» сами являлись великолепными знатоками сыска, то следует признать что оперативные возможности секретных служб Петра достаточно серьезными. Успешный поиск и задержание указанных лиц были бы невозможны без широкой агентурной сети и быстрой мобилизации соответствующих сил при малейших признаках обнаружения «врагов». И еще один момент: необходимо было не просто сыскать «отступника», но «живым поймати и ко государю скоро доставити», ведь разыскиваемый мог покончить с собой и таким образом уйти от допроса и суда государева. Поскольку это происходило не так часто, можно говорить о высоком уровне подготовки секретных силовых подразделений, выполняющих волю молодого Петра.

Одним из тех, кто обеспечил победу Петра в его противостоянии с Софьей, был князь Б. А. Голицын.

П. Гордон, ставший впоследствии одним из наиболее приближенных к царю иностранцев, вспоминал:

«Князь Борис Алексеевич Голицын распоряжался всем у Троицы потому, что никто другой не смел вмешиваться в такое щекотливое дело, каким оно сначала казалось».[159]

Но у князя не сложились отношения с вдовствующей царицей Натальей Кирилловной: она не простила ему заступничества перед Петром за Василия Голицына. В итоге Борис Алексеевич был назначен начальником Приказа Казанского дворца (по иерархии того времени – не выше 5-го места), отвечавшего за оборону южных рубежей России (границы с Персией и Османской империей). По сложившейся практике этот же приказ организовывал пограничную (сторожевую) службу и приграничную разведку.

А иностранные разведки не дремали, иногда работая под чужим флагом. Когда в противостоянии Петра и Софьи решался вопрос о том, кому будет принадлежать верховная власть в государстве, в Москву под видом польского дипломата прибыл француз Ф. де ла Невилль, желавший получить сведения о внутреннем положении России и о ее переговорах со Швецией и Бранденбургом. Невилль писал своим покровителям, что тайные сведения сообщал ему переводчик Посольского приказа Спафарий, который был, по мнению француза, «весьма приятный собеседник, но связан был страхом и опасением, хотя и при этом открыл мне весьма многое, особенно о Русском дворе, который знал он совершенно: без его рассказов многого узнать мне не было возможности, и ему обязан я тем, что помещаю далее в моих записках».[160] Учитывая дальнейшую успешную службу Г. Г. Спафария, предположим, что он мог иметь отношение к секретной службе (контрразведка) Посольского приказа.

«Задачами контрразведывательных мероприятий, проводимых Московским государством, являлось воспрепятствование тайной разведке иностранцев в стране, ограждение страны от проникновения тайных иностранных шпионов, выявление и обезвреживание их, с одной стороны, принятие всех необходим мер к сохранению государственных тайн, с другой стороны».[161] Все проводимые контрразведывательные мероприятия по характеру являлись превентивными и активными. Превентивными мероприятиями в XVII в. являлись:

мероприятия по сохранению государственной тайны;

мероприятия по засекречиванию объектов;

наблюдение за иностранцами и подозрительными людьми;

недопущение в страну признанных вредными иностранных книг;

перлюстрация корреспонденции.

Вся дипломатическая и военная переписка считалась секретной. Секретными объектами считались также царские дворцы, крепости, монастыри, ставки воевод. Наблюдение за пограничными рубежами велось для предотвращения проникновения лазутчиков и пересылки писем. Осуществлялась регистрация всех приезжающих в городах приграничной полосы. Подозрительные лица из пограничной полосы высылались в глубь страны. Для иностранцев были закрыты Север (исключение Архангельск и Вологда) и Сибирь. Иностранцам запрещалось переодеваться в русское платье и иметь русскую прислугу. Велась перлюстрация писем (от десяти до ста в неделю), пересылаемых купцами по почтовым линиям Москва – Рига и Москва – Вильно, которые были открыты в Московском государстве после 1665 г.

Активные контрразведывательные мероприятия в XVII в. состояли в выявлении, аресте и допросе иностранных лазутчиков и их русских пособников. Для выявления и изобличения применялась различные способы. За членами посольств велось открытое и тайное наблюдение, которое осуществляли приставы, толмачи и стрельцы из охраны. Подпоить дипломата и выведать у него сведения считалось в порядке вещей. Наблюдение велось также за всеми подозрительными людьми, как русскими, так и иностранцами (купцами и пр.). Приставы также осуществляли поиск, поимку и взятие под стражу выявленных шпионов и их пособников.

Большинство дел о шпионах возникало благодаря изветам и явкам, то есть проявлению бдительности подданных. По Соборному Уложению 1649 г. каждый, кому стало известно о шпионаже, измене и т. п., обязан был известить об этом воеводу или соответствующий приказ. Извещавшие должны были фактами подтвердить свое обвинение, в противном случае их подвергали строгому наказанию. Розыск шпионов велся и на основании сообщений русской агентуры или добровольных помощников из-за границы, что являлось прообразом внешней контрразведки.

«Самой важной составной частью контрразведывательной деятельности являлось предварительное следствие, или, вернее, та сумма мероприятий, которая проводилась до суда с целью собирания материала для изобличения шпиона и состоявшая из расспросов и пыток и носившая общее название сыска.

Важнейшие дела о государственных преступлениях велись весьма тщательно и полно, достигая внушительного объема. Их вели не только воеводы и Разряд: в сыске участвовали почти все инстанции: воеводы, Приказ тайных дел, Посольский приказ, Разряд и другие приказы, а также и Боярская дума. <…>

Ведение письменных протоколов допроса, или записей, как тогда говорили, „расспросных речей“, было уже в XVII в. обязательным, во всяком случае, по отношению к большинству важнейших следственно-розыскных дел, к каковым относились и дела о шпионаже. Большинство этих дел возбуждали на местах воеводы, по месту обнаружения явных лазутчиков или подозреваемых в лазутчестве, и заканчивали их у себя же, направляя по окончании дело в Разряд – очевидно, для сведения или на хранение, как в архив. Однако наиболее важные дела о шпионаже, начатые воеводами, как правило, вместе с арестованными отправлялись в Москву, где и заканчивались следствием; здесь же, в Москве, выносился и приговор. Бывали и такие случаи, когда все дело о шпионаже с начала и до конца вершилось в Москве».[162]

Период 1690–1694 гг. можно рассматривать как период двоевластия: власть царицы Натальи Кирилловны (современники называли ее Медведиха) фактически мало чем уступала власти ее сына. Отношения между братьями, несмотря на неизбежные издержки междусемейных отношений, всегда оставались ровными и добрыми. Иван не вмешивался в игры, затеваемые Петром, хотя и был старше на шесть лет, а, напротив, всегда отдавал ему первенство. «Тихий и умом слабый» – характеризовали Ивана современники, но он отнюдь не был глупым человеком, как пытаются представить его некоторые авторы. От рождения некрепкий здоровьем, Иван часто пребывал в меланхолии, сторонился дворцовой суеты и, пожалуй, даже побаивался бурных событий. Он успел жениться, и у него родилась дочь – будущая императрица Анна Ивановна, но семейная жизнь соправителя не изменила расстановки сил в придворных войнах конца XVII в. Кардинально отличалось и поведение «государей московских», сидевших на сдвоенном троне во время официальных мероприятий. После обязательной протокольной части Иван старался покинуть помещение, а Петр активно вступал в диалоги, высказывал свое мнение, боролся за свою позицию.

Стрелецкий приказ был поручен князю И. Б. Троекурову, Разрядный – Т. Н. Стрешневу. Однако среди получивших ключевые посты были не только приближенные Петра Алексеевича и его матери. Главой Посольского приказа (приказным судьей) стал один из опытных сотрудников Василия Голицына думный дьяк Е. И. Украинцев. А первое (боярское) правительство царя Петра Алексеевича возглавил боярин Л. К. Нарышкин. Восстановление архива Приказа тайных дел, упраздненного в 1676 г., было поручено «тайному советнику и ближней канцелярии генералу» Н. М. Зотову, одному из воспитателей Петра.

Одновременно с расстановкой на ключевые посты преданных Нарышкиным и Петру людей происходило усиление личных секретных служб государя. Одна из таких малоизвестных служб находилась в составе Семеновской потешной избы (позднее – Семеновского приказа) – канцелярии, ведавшей формированием «потешных» семеновцев и сбором средств на их содержание. Мы полагаем, что ее деятельность этим не ограничивалась. Поскольку и семеновцы, и преображенцы выполняли функции государевой охраны, скорее всего, Семеновская канцелярия создавалась и для прикрытия работы параллельного (по отношению к Преображенской канцелярии) оперативного подразделения. Согласитесь, это логично: «потешных полков» (охранно-силовых подразделений) два, оперативно-силовых служб при них тоже две. В случае возникновения нештатной ситуации или даже разгрома одного из «потешных полков» вторая канцелярия смогла бы взять на себя всю необходимую оперативную и военную работу.

После смерти матери, последовавшей в 1694 г., Петр фактически, а после смерти брата Ивана в 1696 г. и юридически стал полноправным правителем огромного государства. Молодой самодержец желал лично вершить все свои начинания, в том числе участвовать в военных походах. Обеспечивать безопасность царствующей особы, учитывая его беспокойную натуру, в полевых условиях было непросто. Однако с этой задачей успешно справлялись «потешные» войска – преображенцы и семеновцы, получившие на рубеже 1691–1692 гг. полковую организацию.

Не менее опасно было оставлять без присмотра столицу, где было достаточно недовольных царскими преобразованиями бояр и стрельцов. Надзор за положением дел в Москве возлагался на Преображенскую канцелярию, в 1696 г. реорганизованную в Преображенский приказ. Во главе приказа до самой смерти бессменно находился князь Ф. Ю. Ромодановский. Он пользовался особым доверием Петра, на что указывает присвоенный ему титул – князь-кесарь (то есть цезарь, царь). Еще одним доверенным лицом государя в тайных делах был Т. Н. Стрешнев. Петр очень часто в разговорах и в письмах называл его «отцом» и даже – одному из немногих! – разрешил сохранить бороду за «испытанную преданность».

По петровскому указу Преображенский приказ получил исключительное право на ведение следствия и суда по всем государственным преступлениям, тем самым он стал единственным центральным органом политического сыска в России. Все другие сыскные, судебные и «силовые» приказы были обязаны передать ему материалы о «слове и деле государевом».

Превращение Преображенского приказа из административного и секретного охранно-силового ведомства в центральный орган политического сыска происходило постепенно. Так, из сохранившихся 605 дел этого учреждения за 1696 г. лишь пять относятся к категории политических.

Осторожность Петра, после 1682 г. относившегося с недоверием к стрелецким полкам, была оправданна. В конце 1696 – начале 1697 гг. задержанию подверглась группа подьячих (И. Бубнов, Н. Кренев, К. Руднев и др.), агитировавших против преобразований молодого государя. Агитаторов наказали довольно мягко: били кнутом и сослали без лишения чинов в Азов.

В конце февраля 1697 г. был раскрыт заговор, имевший целью убийство Петра. Во главе заговора стояли стрелецкий полковник И. Е. Цыклер, окольничий А. П. Соковнин и стольник Ф. М. Пушкин. В заговоре участвовали и некоторые стрелецкие командиры среднего звена. Цыклер – типичный образец перевертыша: в 1682 г. он служил Милославским, затем Софье, а в 1689 г. переметнулся к Петру. Не получив заслуженной, как он считал, награды, этот человек вновь встал на сторону Софьи. Сообщение о заговоре Петр получил от верных людей, служивших в стрелецких полках. Заговорщики были схвачены, допрошены и казнены. Усилив караул у Новодевичьего монастыря, в котором находилась Софья, царь в составе Великого посольства[163] инкогнито отбыл за границу.

Усиление охраны Новодевичьего монастыря оказалось не напрасным: стрельцы попытались вывести царевну подземным ходом. Солдатский караул, которым командовал капитан И. Ю. Трубецкой, сумел, однако, пресечь побег. Вопреки здравому смыслу «провинившиеся» были отосланы в свои полки, расквартированные в районе Великих Лук, где вскоре началось брожение. Шестого июня 1698 г. взбунтовавшиеся стрельцы сместили своих начальников, избрали по четыре выборных от каждого полка и двинулись к столице. Цель восставших (около 4000 человек) была очевидна: возвести на престол царевну Софью или, в случае отказа Софьи, ее фаворита B. В. Голицына.

Правительство выслало против стрельцов четыре полка (2300 человек) и дворянскую конницу под командованием А. С. Шеина и П. И. Гордона. Восемнадцатого июня под Новоиерусалимским (Воскресенским) монастырем стрельцы потерпели поражение. Пленных, как водится, подвергли наказанию – 56 стрельцов немедленно казнили. Вскоре последовала казнь еще 74 человек из числа бежавших в Москву и пойманных по розыску; остальных отправили в ссылку. Но Петра это не устроило. Двадцать пятого августа 1698 г. он прервал свой вояж и возглавил новое следствие («великий розыск»). В результате с сентября 1698 г. по февраль 1699 г. были казнены 1182 стрельца, биты кнутом, клеймены и сосланы – 601. Расформировали даже московские стрелецкие полки, не участвовавшие в восстании, более того, стрельцов вместе с семьями выслали за пределы столицы.

Отныне функции охраны возлагались на 1-й и 2-й солдатские «выборные» полки. Их назвали Лефортовским (по имени командира – верного соратника государя Ф. Лефорта) и Бутырским (по месту дислокации; командир – П. Гордон). Но главной силовой опорой Петра оставались Преображенский и Семеновский полки, получившие звание лейб-гвардейских (полки личной гвардии).

Лейб-гвардейские полки имели три основные функции:

политическую (опора царской власти);

воспитательную (подготовка кадров для армии и для гражданской службы);

боевую (выполнение любой военной задачи).

Продолжая традиции отца, Петр назначал кандидатов на высшие (в том числе военные) должности не по знатности, а по способностям и заслугам. Предпочтение отдавалось, как правило, выходцам из гвардейских полков.

Знаток истории российской армии А. А. Керсновский так писал о Петровской гвардии:

«Служба всегда начиналась с нижних чинов. Кандидаты в офицеры поступали рядовыми в один из гвардейских полков – Преображенский или Семеновский. Там, протянув лямку пять-шесть лет, а кто и более (смотря по способности), они получали звание гвардии капрала либо сержанта и переводились в армейские полки, „писались в армию“ – прапорщиками либо подпоручиками. Оба гвардейских полка содержались в двойном против прочих комплекте (четыре батальона вместо двух) и являлись питомником офицеров для всей армии, своего рода военными училищами, дававшими своим питомцам не только строевую, но и отличную боевую подготовку. <…>

Роль офицеров гвардии, этих первородных „птенцов гнезда Петрова“, и значение их в стране были весьма велики. Они исполняли не только военную (а подчас и морскую) службу, но и получали часто ответственные поручения по другим ведомствам, например дипломатического характера, царских курьеров, ревизоров и т. д. Так, в обязанности обер-офицеров гвардии входило присутствие в качестве „фискалов“ на заседаниях Правительствующего Сената и наблюдение за тем, чтобы сенаторы не занимались посторонними делами.

Вообще, петровский офицер, гвардейский в особенности, был мастером на все руки, подобно своему великому государю, пример которого был на глазах у всех».[164]

При Петре армия, являвшаяся важнейшим инструментом достижения политических целей, постоянно совершенствовалась. После 1701 г. в составе гвардейских, а затем и пехотных полков появились гренадерские роты, вооруженные ручными гранатами (гренадами). В 1700-е гг. на вооружение гренадеров были приняты ручные мортирки (калибр 65–72 мм), которые вначале закупались за границей, а с 1711 г. стали производиться на русских заводах. Таким образом, в составе русской армии были созданы подразделения, явившиеся предтечей не просто современных гранатометчиков, но и подвижных подразделений специального назначения. Петровские гренадеры стали основной ударной силой пехотных полков и, пользуясь современной терминологией, могут быть названы штурмовыми подразделениями.

С 1710 г. на вооружение гвардейских гренадерских рот были приняты мушкетоны (8–10 на роту), стрелявшие зарядом картечи в 32 пули. Это оружие можно считать «отцом» пулемета. При умелой работе гренадеры, вооруженные мушкетонами, могли «выкашивать» противника целыми группами, создавая бреши для прорыва основных частей и вселяя панику в ряды противника. В обороне это оружие могло остановить не только пехоту, но и кавалерию противника. Умелое использования всего комплекса вооружения позволяло решать разнообразные тактические задачи и делало хорошо экипированные подразделения очень эффективными.

В 1705 г. появилось первое подразделение для поддержки действий флота – полк морской пехоты с вооружением, аналогичным вооружению гренадеров.

Наряду с развитием пехоты большое внимание уделялось созданию регулярной кавалерии, основу которой с 1698 г. составили драгунские полки. Драгуны,[165] наиболее мобильные подразделения русской армии, могли сражаться как в конном, так и в пешем строю. Они первыми стали осуществлять операции по блокированию коммуникаций противника. Сведенные в корволанты[166] драгунские полки выполняли не только оперативно-тактические, но и стратегические задачи:

«Корволант, сиречь легкий корпус <…> наряжается для пресечения или отнимания пасу у врага, или оному в тыл идти, или в его землю впасть. <…> В кавалерии роль военного училища играл лейб-регимент, куда недоросли (дворянские дети. – Авт.) писались драгунами. Сперва, в эпоху Северной войны, это был С.-Петербургский драгунский, а с начала 20-х годов Кроншлотский, наименованный с 1730 г. Конной гвардией».[167]

Стратегическая конница под командованием А. Д. Меншикова, по нашему мнению, берущая начало от монгольских конных туменов, есть не что иное, как предвестник будущих механизированных корпусов 1930-х и танковых армий 1940-х гг. Маневренные, хорошо обученные и вооруженные войска, способные появиться в нужном месте и в нужное время, ныне именуются силами быстрого реагирования.

На вооружении драгун, кроме холодного оружия, находились карабины, пистолеты, мушкетоны и мортирки.

Читатели могут (и совершенно справедливо) задать вопрос: почему мы уделяем так много внимания вопросам совершенствования вооруженных сил государства, ведь основное направление данной работы – история специальных служб? Мы полагаем, что и спецслужбы, и специальные подразделения вооруженных сил входят в единую систему безопасности, призванную выявить, предупредить и в конечном счете пресечь любые попытки захвата власти. Не секрет, что специальные службы любого государства снабжаются (по крайней мере, должны снабжаться) самыми передовыми и самыми эффективными видами оружия, именно поэтому силовые подразделения имеют преимущество при любых столкновениях с противником. А о пресечении мятежей с помощью армии мы еще расскажем.

Петр I постоянно заботился о получении достоверной информации о состоянии вооруженных сил других государств. В 1697 г. в составе Великого посольства присутствовал майор Преображенского полка А. А. Вейде, впоследствии второй (с 1717 г.) президент Военной коллегии. Его работа заключалась в сборе, изучении и обобщении информации об организации и боевой подготовке «саксонской, цесарской, французской и нидерландской» армий. Была введена практика стажировки и волонтерской службы русских офицеров в иностранных вооруженных силах, позволявшая собирать информацию легальным способом.

В 1711 г., в связи с переходом русской армии на регулярную основу, была учреждена генерал-квартирмейстерская часть, одним из направлений деятельности которой являлась военная разведка. В новом «Уставе воинском» (принят в 1716 г.) военная разведка впервые приобрела правовую основу: «…а особливо надлежит ему (генерал-квартирмейстеру – Авт.) генеральную землю знать, в которой свое и неприятельское войско обретается».[168]

В начале XVIII в. в русском языке для обозначения человека, занимающегося нелегальной разведкой, впервые появилось слово «шпион». Как и у древних китайцев, в Петровскую эпоху оно не несло идеологической нагрузки: им в равной степени обозначали и своих, и чужих.

Основным центром сбора информации стратегического характера продолжал оставаться Посольский приказ, осуществлявший дипломатические функции и внешнюю разведку. Направленный в 1702 г. послом в Турцию стольник П. А. Толстой одновременно был и руководителем российской разведки в этой стране. В его обязанности входили сбор политической и военной информации, а также создание агентуры влияния в среде турецкой знати. Последнее позволяло снизить вероятность военного противостояния России и Турции, избежать широкомасштабной войны на два фронта. Денег на это не жалели, из России прямо указывали: «Дабы Порту до зачинания войны не допустить (також бы и татарам позволения на то не давали), не жалея никаких иждивений, хотя бы превеликие оные были».[169] В своей работе Толстой опирался на местную агентуру и использовал возможности православной (Константинопольской) церкви. После ареста в 1710 г. он умудрялся отправлять донесения в Россию даже из турецкой тюрьмы!

Перед отправкой за границу Толстой получил от царя руководящий документ – «Тайные статьи, данные Петру Андреевичу Толстому». Ознакомившись с царским напутствиями, Толстой подошел к делу серьезно. По всем вопросам, представлявшимся ему непонятными, он предпочел получить дополнительные указания, что и было закреплено в пяти дополнительных статьях. Данный пример весьма нагляден: опытный царедворец, Толстой прекрасно понимал меру ответственности перед царем и Отечеством. Не стоит забывать, что в свое время он серьезно скомпрометировал себя поддержкой Софьи и был причастен к стрелецким бунтам. Кстати, Петр постоянно припоминал ему это.

При исполнении как явных, так и тайных обязанностей Толстой столкнулся с проблемой, являющейся «кошмарным сном» для руководителя любой службы, – предательство подчиненных. В письме к канцлеру Г. И. Головкину российский резидент так описывал свои сомнения:

«Нахожусь в большом страхе от своих дворовых людей: живу здесь три года, они познакомились с турками, выучились и языку турецкому, и так как теперь находимся в большом утеснении, то боюсь, что, не терпя заключения, поколеблются в вере, если явится какой-нибудь Иуда – великие наделает пакости, потому что люди мои присмотрелись, с кем я из христиан близок и кто великому государю служит <…> и если хотя один сделается ренегатом и скажет туркам, кто великому государю работает, то не только наши приятели пострадают, но и всем христианам будет беда. <…>

У меня уже было такое дело: молодой подьячий Тимофей, познакомившись с турками, вздумал обусурманиться. Бог мне помог об этом сведать. Я призвал его тайно и начал ему говорить, а он мне прямо объявил, что хочет обусурманиться; я его запер в своей спальне до ночи, а ночью он выпил рюмку вина и скоро умер – так Бог сохранил от беды…»[170]

Как следует из приведенного письма, Толстой был не только разведчиком и дипломатом, но и контрразведчиком. Он проявил себя хотя и осторожным, но решительным человеком, не боявшимся принимать весьма «острые» решения и лично их осуществлять. Можно по-разному относиться к этому, но, по нашему мнению, наказанием за предательство человека из «системы» всегда должна быть реальная и неотвратимая «высшая мера».

Сам Петр относился к проблеме предательства серьезно: не пощадил даже сына, когда тот стал угрозой для престола и государства. Взыскательно относясь к другим, он не щадил и себя. Когда в ходе Прутского похода в 1711 г. над русской армией нависла угроза поражения, он отправил письмо сенаторам, в котором указал, чтобы в случае пленения его не считали царем и не исполняли его распоряжений. То есть он проявил глубокое понимание личной ответственности государя перед Отечеством.

Успехи спецслужб того времени во многом были обусловлены тем, что при реформировании государственного аппарата Петр сохранил преемственность внешнеполитического ведомства (Посольский приказ был преобразован в Коллегию иностранных дел) и преемственность кадров в области дипломатии и разведки. Например, в 1699 г. послом России в Голландии был назначен А. А. Матвеев, сын погибшего в 1682 г. «посольских дел оберегателя» А. С. Матвеева. За заслуги перед Отечеством Андрей Матвеев был удостоен графского титула. Российская разведка в начале XVIII в. работала очень профессионально. В частности, сообщения о шведской военной экспедиции в Архангельск в 1701 г. поступили в Посольский приказ из трех стран: Голландии, Швеции и Дании.

С 1717 г. Петр возобновил систему двойного представительства: наряду с официальными посольствами он направлял за границу особо доверенных лиц. Возможно, это было обусловлено попавшим к царю анонимным письмом, компрометировавшим А. А. Матвеева. В качестве доверенных лиц обычно выступали офицеры гвардии. Тем самым получила продолжение практика царя Алексея Михайловича, назначавшего в состав каждого русского посольства представителя Приказа тайных дел.

Известный советский разведчик-нелегал В. Гражуль, оперативник Особой группы Якова Серебрянского и один из руководителей Школы особого назначения, так охарактеризовал состояние разведывательной работы при Петре Великом:

«Отличительной ее чертой являются широкие масштабы работы. Впервые в истории русского государства разведка распространяет свое влияние не только на всю Европу, но и на Азию. <…> Второй отличительной чертой разведки при Петре является ее активность. <…> Петр никогда не ограничивался только одной информацией. Русские дипломаты-разведчики пользовались очень широко агентурными комбинациями для оказания влияния на политику других государств и принимали агентурные контрмеры (репрессии) всегда, когда этого требовала обстановка. <…> Агентурная сеть тогдашней разведки была сетью высокоценных агентов, а не массовой мелкой агентуры. База вербовки агентуры во всех странах была преимущественно материальная. <…> Но наряду с этим <…> русские пользуются и идеологической базой для вербовок, особенно в Турции и Польше. Надо отметить тот интерес, который проявлял лично Петр к разведке. Он понимал, что разведка помогает решать сложнейшие политические проблемы».[171]

На рубеже XVII–XVIII вв. в России происходило дальнейшее совершенствование тайнописи, что обусловливалось двумя факторами: расширением и углублением дипломатических отношений и начавшейся Северной войной. Главным государственным учреждением, систематически использовавшим тайнопись, была Посольская канцелярия, в составе которой работало особое «цыфирное» (шифровальное) отделение. Эта служба находилась в ведении «начального президента» Государственной посольской канцелярии Ф. А. Головина и лично государя, который высоко ценил значение тайнописи. Все русские послы для переписки с Посольской канцелярией и царем использовали шифры, называвшиеся «азбука», «ключ» и «цыфирь». Аналогичную переписку Петр вел с высшим командным составом армии и флота: с адмиралом Ф. М. Апраксиным, фельдмаршалами Г. В. Огильви и Б. П. Шереметевым. Наиболее характерными особенностями того периода следует считать повышение уровня защищенности шифров и разработку новых методов маскировки тайнописи.

Большое значение государь придавал качеству тайнописи. В одном из писем он с неудовольствием сообщал Огильви, что его «цыфирь» «к разобранию легка». В целом, российская тайнопись начала XVIII в. представляла собой простые шифры замены: буквы алфавита заменялись в тексте на условные обозначения (буквы, цифры, особые знаки) по специальной таблице. Например, гетман Мазепа после его перехода на сторону шведов в октябре 1708 г. изображался в шифровках в виде топора и виселицы. Для усложнения расшифровки секретных донесений, попавших к противнику, они писались не только на русском, но и на французском, немецком и греческом языках. Так, один из русских шифров Петровской эпохи перехватившие его англичане сумели прочитать только через 25 лет!

Не меньшее внимание Петр уделял средствам осуществления тайнописи и способам скрытной транспортировки донесений. В апреле 1714 г. он направил послу России в Швеции И. Ю. Трубецкому инструкцию по применению специальных составов. В качестве контейнеров для доставки секретных посланий использовались полости в предметах быта, одежде и даже полые орудийные ядра. Последний способ был, в частности, использован русским комендантом Полтавы А. С. Келиным в 1709 г. Тогда же петровские войска применили сигнализацию (условные огни и выстрелы) для подтверждения получения шифровок: с помощью сигнализации отправителю давали знать, что послание дошло до адресата, расшифровано и понято.

Привилегированное положение в системе государственных учреждений занимали Военная и Адмиралтейская коллегии, а также Коллегия иностранных дел – благодаря тому огромному значению, которое Петр I придавал армии, флоту и дипломатии, и благодаря той роли, которую играли президенты коллегий: генерал-фельдмаршал светлейший князь А. Д. Меншиков, генерал-адмирал граф Ф. М. Апраксин и канцлер граф Г. И. Головкин.

Вопросам организации контрразведки и политической полиции в Петровские времена внимание уделялось действительно серьезное. Молодому царю в период борьбы со сводной сестрой пришлось пережить многое. Возможно, именно личный опыт сделал «Петрову службу» и скорой, и спорой. Как и ранее, в последней четверти XVII в. контрразведкой занимались несколько государственных учреждений. Посольский приказ надзирал за иностранными посольствами, а также гражданскими иностранными подданными в России. Иноземский, Преображенский и Семеновский приказы осуществляли контроль за иностранцами, находившимися на русской службе. Разрядный, Казанский и Малороссийский приказы совместно с пограничными воеводами проводили контрразведывательную работу в порубежных районах.

Преображенский приказ руководил не только политическим сыском, но и контрразведывательной деятельностью. «Недреманное око» Ромодановского через верных слуг государевых следило за всеми иностранными посольствами, появлявшимися в Москве. Подьячие приказа, а также командированные гвардейские сержанты и «гражданские чиновники» находились во всех городах, куда прибывали иноземные купцы. Для военно-политической элиты России не было секретом, что практически все посольства и торговые миссии имели от своих государей особые разведывательные задания. «Впервые при Петре была поставлена задача борьбы с дезинформацией, клеветой, лжесвидетельством <…> „понеже многим являются подметныя письма, в которых большая часть воровских и раскольнических вымышлений, которыми под видом добродетели яд свой наливают“».[172]

До 1696 г. уголовным и политическим сыском в той или иной мере занимались шесть «судных» и четыре «сыскных» приказа, Стрелецкий и Разбойный приказы и Приказ розыскных дел. По указу от 14 августа 1687 г. дела Разбойного приказа были переданы земским приказам. Приказ розыскных дел был специально учрежден в 1689 г. для расследования по делу Шакловитого и его сторонников.

После Стрелецкого бунта 1698 г. положение дел в области контрразведки, и особенно политического сыска, начало меняться в сторону централизации. Полицейские функции, ранее исполнявшиеся в Москве стрельцами, отошли к Преображенскому приказу. В сентябре 1702 г. царским указом повторно было предписано направлять в этот приказ всех, кто сказал за собой «государево слово и дело». Для производства арестов, обысков, охраны и курьерской связи использовались солдаты и сержанты из гвардейских полков.

Серьезную угрозу для безопасности государства (и государя) представляла деятельность иностранных спецслужб и связанной с ними агентуры в период Северной войны 1700–1721 гг. После победы русских над шведами под Полтавой 27 июня 1709 г. интерес к России резко возрос не только у ее непосредственных соседей, но и среди других государств Запада и Востока. Наибольшую активность в этом смысле проявляли Турция, Польша, Швеция, Англия, Пруссия и Франция. Для добывания секретной информации иностранные государства, как и ранее, использовали своих дипломатических представителей при русском дворе. Их работа была направлена на получение сведений политического, дипломатического и военного характера. Второе направление деятельности – организация подрывных операций силового характера: восстаний, диверсий и террористических актов. В течение всего XVIII в. правительства Англии, Пруссии и Франции предпринимали неоднократные попытки влиять с помощью своей секретной агентуры на внешнюю и внутреннюю политику России и направлять ее по возможности в своих интересах.

Около семидесяти процентов дел Преображенского приказа были связаны с расследованием так называемых народных восстаний. В 1703 г. восстали крестьяне Предуралья и Поволжья. В 1705 г. вспыхнул стрелецкий (раскольничий) мятеж, он перекинулся на другие волжские и прикаспийские города. Астрахань находилась в руках бунтовщиков семь месяцев, пока 3 марта 1706 г. не была взята правительственными войсками. С 1705 по 1711 г. продолжался мятеж башкир. В 1707–1709 гг. обширные территории на юге России, от Днепра до Волги, охватило восстание Кондратия Булавина. Успехи булавинцев были столь значительны, что Петр в условиях Северной войны был вынужден бросить против них 32-тысячную армию. Лишь после того, как казачьи старшины (успешная работа петровских секретных служб здесь налицо!) убили предводителя, восстание удалось подавить.

Весьма вероятно, что вторжение войск Карла XII в Россию в июле 1708 г. по времени было скоординировано с внутренними выступлениями. В отношении изменившего гетмана Мазепы исторические исследования подтверждают это; другие выступления (см. выше) объективно были выгодны шведскому королю, поскольку отвлекали значительные силы русской регулярной армии с театра военных действий. Нельзя исключить и участие в указанных событиях Османской империи, чьи интересы традиционно распространялись на юг Российского государства. Несомненно одно – внутренние конфликты ослабляли позиции Петра и, соответственно, являлись выгодными его внутренним и внешним оппонентам. В этих условиях объединение части функций политической полиции и контрразведки, особенно по важнейшим «государевым» делам, в стенах Преображенского приказа, по нашему мнению, вполне оправданно.

Одним из способов получения информации о русской армии являлся перехват корреспонденции, направляемой из армии в тыл или из одной армии в другую. Наряду с совершенствованием способов защиты информации с помощью тайнописи предпринимались и иные меры по недопущению разглашения секретных сведений военного характера. Эти меры, как и в царствование Алексея Михайловича, получили законодательное закрепление. «Воинские артикулы» Петра – логическое продолжение Уложения 1649 г. Указания, направленные на сохранение военной тайны, не допускали двойного толкования или исключений:

«Как офицеры, так и рядовые да не дерзают о воинских делах, о войске, о крепости, что писать, ниже о том с другими корреспондовать, под потерянием чина, чести или, по состоянию дела, и живота самого».[173]

Военнослужащих обязали докладывать по команде обо всем, что имело отношение к «слову и делу». В текст воинской присяги было включено следующее положение:

«И ежели что вражеское и предосудительное против персоны Его Величества или его войск, такожде его государства людей, или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь об оном по лучшей моей совести и сколько мне известно будет извещать и ничего не утаить; но толь паче во всем пользу его и лучше охранять и исполнять».[174]

В 1715 г. указом Петра I было объявлено:

«Кто истинный христианин и верный слуга своему государю и Отечеству, тот, без всякого сумнения, может явно доносить словесно или письменно о нужных и важных делах самому государю или, пришед ко дворцу Его Царского Величества, объявить караульному сержанту, что он имеет нужное доношение, а именно о следующем:

1. О каком злом умысле против персоны Его Царского Величества или измены;

2. О возмущении или бунте;

3. О похищении казны».[175]

Даже священникам специальным указом предписывалось докладывать о крамоле, ставшей известной во время исповеди. Многими людьми той эпохи (да и настоящего времени) это осуждалось, но, если иметь в виду принцип тотальности при обеспечении государственной безопасности, действия царя были совершенно оправданны: они закрепляли ответственность за недоносительство по делам особой государственной важности.

Принятые меры позволили Петру осуществить тотальный сбор, а также анализ информации по важнейшим делам, как и во времена его отца, сделав добропорядочных подданных исполнителями воли государя.

Особую опасность представляли попытки физического устранения государя. Смерть Петра позволила бы занять трон его сыну, царевичу Алексею, противнику отцовских начинаний. Об одной из таких попыток стало известно сотруднику русского посольства в Константинополе г. Эргакия. Вернувшись в Москву, он сообщил:

«Когда был в Бухареште, и тогда в ночи приходил к нему один человек, закрыв свое лицо (только очи свои показал). И говорил, что по повелению салтана туреского чрез подущение короля шведского велено господарю мултянскому послать нарочно двух человек из греческих купцов в Российское государство под имянем купеческим, будто бы для торгового промыслу, а в самом деле для того, чтоб они всякими мерами промысл чинили высокую персону Его Царского Величества чрез отраву умертвить, за что ему, мултянскому господарю, от Порты обещано вечно иметь господарство…»[176]

Кто сообщил о покушении? Российский агент, потерявший канал связи, или доброволец, симпатизировавший России? Это так и осталось загадкой. В результате купцов отследили и задержали.

Охранную (караульную) службу в царских, а затем в императорских резиденциях в Санкт-Петербурге и Москве несли гвардейцы, они же сопровождали государя в военных кампаниях и путешествиях. Особо доверенными лицами в области охраны Петра являлись генерал-адъютант при монархе (координация действий гвардейской охраны) и кабинет-секретарь (секретная информация) А. В. Макаров.

Параллельно с организацией покушений на Петра I была предпринята попытка использовать царевича в качестве противовеса отцу. В конце сентября 1716 г. Алексей, сообщив о подчинении воле отца и воссоединении с ним, выехал из Петербурга в Копенгаген, где в то время находился царь, но в ставку не прибыл. История «ухода» царевича (он бежал в Вену под защиту австрийского императора Карла VI) сама по себе достойна отдельного рассказа, поскольку в ней усматриваются признаки тщательно спланированной и успешно реализованной специальной операции.

В числе этих признаков можно выделить ускользновение из-под наблюдения, встречу со связниками, смену маршрутов передвижения, использование документов прикрытия, получение «политического убежища», переезды из одного конспиративного укрытия в другое и т. п. Первый раунд поединка петровские службы проиграли. Что было причиной этого провала, не совсем понятно. Возможно, Петр до последнего надеялся привлечь сына на свою сторону и не подверг отпрыска должному «жесткому» контролю. Также возможно, что это – ошибка исполнителей, вызванная дезинформацией со стороны царевича и тех, кто ему помогал.

Но второй раунд российские службы выиграли. Операция по возвращению царевича не менее интересна, чем его «уход», в первую очередь количеством и качеством задействованных сил и средств.

В ней приняли участие различные по подготовке и формальной подчиненности специалисты. Успешный розыск Алексея провел русский резидент в Австрии А. П. Веселовский, силовую составляющую розыска представлял капитан гвардии А. Румянцев, согласия царевича на возвращение добился опытнейший дипломат и разведчик П. А. Толстой. На заключительном этапе операции (непосредственно при возвращении Алексея из Неаполя в Россию) были приняты дополнительные меры безопасности, дабы не допустить бегства царевича и прочих случайностей.

Через пятнадцать месяцев после побега Алексея Петровича наконец привезли в Москву. Так была устранена одна из наиболее серьезных для Российского государства угроз, разыгранная в кулуарах иностранных дворов и ставившая своей целью кардинальное изменение равновесия на российском политическом поле.

В феврале 1718 г. Петр учредил Тайную розыскных дел канцелярию. Создание этой специальной службы обусловливалось несколькими причинами. В 1717 г., после смерти Ф. Ю. Ромодановского, руководителем Преображенского приказа стал его сын Иван. Вероятно, Петр не до конца доверял его знаниям и опыту: в конце того же года было создано несколько розыскных канцелярий под руководством гвардейских офицеров: П. М. Гагарина, С. А. Салтыкова, М. Я. Волкова, Г. Д. Юсупова, И. Дмитриева-Мамонова, Г. И. Кошелева. После доставки в Россию царевича Алексея объединение розыскных канцелярий в единую службу ускорилось. По окончании следствия над Алексеем Тайная канцелярия стала постоянно действующим органом. Возглавляли ее четыре «министра», или судьи: П. А. Толстой, И. И. Бутурлин, Г. Г. Скорняков-Писарев и А. И. Ушаков. Формально все судьи имели одинаковый статус, но главную роль играл Толстой. Работу обеспечивали секретарь и шесть канцелярских служащих. Как и Преображенский приказ, Тайная канцелярия рассматривала особо опасные государственные преступления, сочетая функции оперативного, следственного и судебного аппарата. Тайная канцелярия и Преображенский приказ работали параллельно до конца жизни Петра Великого.

В 1718 г. для поддержания общественного порядка в Санкт-Петербурге Петр учредил должность генерал-полицмейстера, видя в полиции[177] «подпор» безопасности подданных. «Пункты, данные С.-Петербургскому генерал-полицмейстеру», которым стал А. М. Девьер, можно считать началом правового регулирования розыскной работы.

Первоначально штат полиции состоял из генерал-полицмейстера, его заместителя, четырех офицеров и 36 нижних чинов. Делопроизводство в Главной полицмейстерской канцелярии вели дьяк и десять подьячих. Наиболее полно задачи полиции определялись в Регламенте Главному магистрату 1721 г., в котором говорилось, что «полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности».[178] Однако все эти новшества носили скорее фрагментарный характер и затрагивали исключительно Петербург и Москву, где в 1722 г. была учреждена должность обер-полицмейстера. Десятого декабря 1722 г. была издана Полицмейстерская инструкция, состоящая из сорока пунктов. Полицмейстерские канцелярии в Петербурге и Москве имели небольшой штат: по десять офицеров и нижних чинов, носивших специальную форму. Полицейскую службу возложили на солдат столичных гарнизонов.

Преступления против государя карались смертью, но в целом наказания были менее жестокими, чем в большинстве стран Европы. Смертную казнь за «малые вины» Петр I заменил каторгой; не отрицая того, что за преступления надлежит наказывать, он указывал на необходимость по возможности сберегать жизнь подданных.

Полиция, по замыслу Петра, должна была помогать населению, поддерживать добропорядочные отношения в обществе и обеспечивать сохранение устоев, позволяющих нормально и безбоязненно вести обычный образ жизни. С другой стороны, полиция организовывала поступление первичных сведений из народных низов о возможных недовольствах и неурядицах, что вместе с другими службами укрепляло безопасность в государстве. Дополнительные полицейские функции, возложенные в нестоличных городах на воинских начальников, позволяли занять часть гарнизона общественно-полезными делами, повышали авторитет и престиж армии у населения в мирный период.

Северная война и измена царевича Алексея стали катализатором для создания в июле 1718 г. в структуре почтового ведомства специального подразделения, занимавшегося перлюстрацией (тайным прочтением) получаемой из-за рубежа корреспонденции. Это было связано с тем, что в некоторые письма, адресованные жившим в России иностранцам, были вложены конверты с посланиями для шведских военнопленных. Карл XII стремился использовать своих попавших в плен солдат и офицеров для получения разведывательной информации и для организации подрывной работы в тылу русской армии.

В августе 1719 г. был издан сенатский указ, вводивший регистрацию всех иностранцев, приезжавших для поступления на русскую службу. Сведения о них должны были собираться в Коллегии иностранных дел, которая занималась также выдачей паспортов для выезда из России.

Однако активная деятельность иностранных разведок не прекращалась. Основным средством проведения вербовки обычно служило обещание щедрого вознаграждения. Так, в 1721 г. был арестован протонотариус Юстиц-коллегии Гейденрейх, который был завербован шведским дипломатом в России Гилболтом. На допросе арестованный сообщил, что его предупредил об аресте обер-фискал Сената Геден, который также работал на шведов.

Не осталась без присмотра и Церковь. Двадцать пятого января 1721 г. Петр утвердил «Духовный регламент», разработанный епископом Феофаном Прокоповичем. Согласно новому закону была проведена церковная реформа, которая ликвидировала автономию церквей. Патриаршество в России было упразднено, а для управления церковным делом учреждена Духовная коллегия, 14 февраля преобразованная в Светлейший правительствующий Синод. В его ведении находились церковные дела.

В октябре 1721 г. на торжественном праздновании Ништадтского мира, ознаменовавшего победу России в Северной войне, Петр призвал соратников не успокаиваться на достигнутых результатах. В «Реляции… торжества о заключении с короною Швецкою вечного мира» сказано:

«Напоминает он (Петр. – Авт.) им (сенаторам. – Авт.) о их благополучии, что хотя ныне столь славной и полезной мир Божиею милостию и храбростию своего оружия получили, однакож бы и во время того мира роскошми и сладостию покоя себя усыпить бы не допустили, экзерцицию или употребления оружия на воде и на земле из рук выпустить, но оное б всегда в добром порядке содержали и в том не ослабевали, смотря на примеры других государств, которые через такое нерачителство весьма разорились, междо которыми приклад Греческого государства, яко с собой единоверных, ради своей осторожности, перед очами б имели, которое государство от того и под турецкое иго пришло; також бы и прежния времена и состояние своего собственного Отечества пред очами имели, в котором издревле храбрые люди были, но потом нерадением и слабостию весьма от обучения воинского было отстали».[179]

Таким образом, Петр предупреждал приближенных: государство, каким бы сильным оно ни было, обязано следовать латинской поговорке Si vis pasem, para bellum («Хочешь мира – готовься к войне»).

Двенадцатого января 1722 г. Петр I издал указ о реформировании Сената. Четвертый пункт указа гласил:

«Надлежит быть при Сенате генерал-прокурору и обер-прокурору, также во всякой коллегии по прокурору, которые должны будут рапортовать генерал-прокурора».[180]

Государь возлагал большие надежды на эффективность работы прокуратуры; его воодушевлял пример генерал-прокурора П. И. Ягужинского, не запятнавшего себя злоупотреблениями или взятками.

Девятнадцатого июня 1722 г. государь назначил обер-прокурором Синода командира Каргопольского драгунского полка полковника И. В. Болтина. Обер-прокурору подчинялись синодальная канцелярия и церковные фискалы – «инквизиторы». По сути, Болтин возглавил отдельную секретную службу государя, надзиравшую за «слугами божьими».

Двадцать второго октября 1721 г. Петр был объявлен «Отцом Отечества и Императором Всероссийским». Императорский титул свидетельствовал о новой роли России в международных делах. Изменение немедленно признали Голландия и Пруссия, в 1723 г. к ним присоединилась Швеция. Другие страны стали считать Россию империей уже после смерти Петра: Турция с 1739 г., Англия и Австрия с 1742 г., Франция и Испания с 1745 г., Польша с 1764 г.

В заключение этой главы скажем несколько слов о создании еще одного специального подразделения. В 1724 г. для коронации своей супруги Екатерины Алексеевны Петр собрал конную роту почетного конвоя, или роту кавалергардов (конных охранников).[181] Он сам стал капитаном роты, офицерами числились генералы и полковники, капралами – подполковники. Рядовых (60 человек) отбирали из числа самых рослых и представительных обер-офицеров. Этот почетный конвой продолжил традиции рынд Алексея Михайловича. Чтобы подчеркнуть торжественность коронации, кавалергарды были одеты в специально сшитую парадную форму. По окончании коронационных торжеств роту расформировали.

За три недели до смерти Петр занимался составлением инструкции руководителю Камчатской экспедиции в. Берингу. Придворный токарь государя А. К. Нартов, присутствовавший при этом, впоследствии рассказал, что государь спешил, будто предвидя свою скорую кончину, и был весьма доволен тем, что завершил работу. В разговоре с адмиралом Апраксиным он говорил о своем давнем намерении проложить дорогу через «Ледовитое море» в Китай и Индию. Нет сомнений, что Петр понимал, какие стратегические перспективы открывает этот морской путь.

После смерти Петра, последовавшей 28 января 1725 г., в российском государстве наступили времена, которые историки назовут «эпохой дворцовых переворотов». Конечно, заговоры и перевороты существовали всегда, являясь спутниками власти, но XVIII в. действительно оказался богатым на такого рода события. В период с 1725 г. по 1801 г. смена верховной власти в России в той или иной мере осуществлялась при силовой поддержке гвардии. Призванные охранять и защищать престол, гвардейцы не только осуществляли свои прямые функции, но и свергали правителей в ходе «маленьких заговоров», во многом руководствуясь, как сказали бы сейчас, корпоративными интересами. Значительная часть офицерского корпуса гвардейских полков в указанный период образовала своеобразную военно-политическую партию. Восстановить полный контроль над гвардией сумел только Николай I.


Глава 5
Борьба за наследство Петра Великого

Гвардейцы помогали потому, что дело нравилось им самим, придавая им значение и случай требовать наград.

К. Валишевский

Началась эта история в день смерти Петра I, не оставившего ни прямого наследника, ни завещания…

«Престол был отдан на волю случая и стал его игрушкой. С тех пор в продолжение нескольких десятилетий ни одна смена власти на престоле не обходилась без замешательства, <…> каждому воцарению предшествовала придворная смута, негласная интрига или открытый государственный удар. <…> Когда отсутствует или бездействует закон, политический вопрос обыкновенно решается господствующей силой. В XVIII в. у нас такой решающей силой является гвардия».[182]

Реальных претендентов на престол было трое: вдова императора Екатерина, коронованная Петром, ее младшая дочь Елизавета Петровна и внук императора Петр – сын покойного царевича Алексея и принцессы Шарлоты-Христины-Софии-Брауншвейг-Вольфенбюттельской.

Анна, старшая дочь Петра, еще в 1724 г. вместе со своим женихом, герцогом К. Ф. Голштейн-Готторпским, под присягой отказалась за себя и за свое потомство от русского престола.

На стороне Екатерины была новая служилая знать, полностью обязанная возвышением Петру Великому; на стороне юного Петра – представители старинных российских боярских родов, наследники Рюриковичей и Гедиминовичей. Симпатии гвардии принадлежали Екатерине, которая не раз лично делила со своим мужем тяготы походной жизни.

Сторонники императрицы действовали быстро и решительно: пока глава Тайной канцелярии П. А. Толстой и кабинет-секретарь А. В. Макаров вели юридический спор о наследнике со сторонниками юного Петра, князь А. Д. Меншиков привел гвардейских офицеров в покои Екатерины, где те поклялись в верности «матушке». После этого гвардейцы подошли к Зимнему дворцу.

Президент Военной коллегии А. И. Репнин в гневе спросил:

– Кто смел без моего ведома привести сюда полки? Разве я не фельдмаршал?[183]

Командир Семеновского полка И. И. Бутурлин на это ответил, что полки призваны по воле императрицы.

Французский посланник Ж. Ж. Кампредон, курировавший секретные миссии французских агентов в России, в секретной переписке с королевским двором отметил после этого, что «решение гвардии в России стало законом».

Получив власть с помощью лейб-гвардейских полков, государыня воздала им должное: полностью и вовремя выплачивала жалованье, газета «Петербургские ведомости» регулярно сообщала о том, как правительство заботится о гвардии.

В группе бывших соратников Петра Великого тем временем произошел раскол. Наиболее приближенным к императрице лицом стал Меншиков, который всеми силами стремился удержать доминирующее положение при дворе. Однако у него имелись могущественные противники, наиболее опасными из которых являлись П. А. Толстой и П. И. Ягужинский, знавшие, в силу своего служебного положения, то, что обычно пытаются скрыть от широкой общественности. Меншиков попытался нейтрализовать их. Первой жертвой «светлейшего» стал генерал-прокурор Сената П. И. Ягужинский. Его «случайно» не включили в число членов Верховного тайного совета, учрежденного в феврале 1726 г. В состав этого органа, призванного помогать государыне в важнейших делах, вошли А. Д. Меншиков, П. А. Толстой, канцлер Г. И. Головкин, вице-канцлер А. И. Остерман, герцог К. Ф. Голштейн-Готторпский и князь Д. М. Голицын. На первых заседаниях Верховного совета императрица еще присутствовала, но потом, по словам современников, ей это «наскучило». Екатерине не хватало не только должных политических, экономических, управленческих и иных важных знаний, но и воли для вершения государственных дел, и она стала подписывать решения «верховников» практически не читая, как свои, не особо вникая в содержание.

В мае того же года была упразднена Тайная канцелярия – на том основании, что она создавалась «на время, для случившихся тогда чрезвычайных тайных розыскных дел». Дела Тайной канцелярии подлежали передаче в Преображенскую канцелярию.[184] Уникальность ситуации заключалась в том, что правительство находилось в Петербурге, а центральный орган политического сыска – Преображенский приказ – в Москве, и И. Ф. Ромодановский был вынужден подолгу жить в Санкт-Петербурге, чтобы лично руководить работой канцелярии. В декабре 1726 г. фактическим руководителем Преображенской канцелярии стал петербуржец А. И. Ушаков. Секретарь Тайной канцелярии И. И. Топильский занял место секретаря канцелярии Верховного тайного совета. Весной 1727 г. Преображенская канцелярия была упразднена, а незаконченные дела перешли в Розыскную контору при Сенате.[185]

О всех важных розысках Ромодановский докладывал на заседаниях Верховного тайного совета, представляя выписки из дел Преображенской канцелярии и дел Преображенского приказа, которые присылались из Москвы. В делах политического сыска «верховники» одновременно являлись и следователями и судьями и часто давали личные указания, как вести следствие. Таким образом, Преображенская канцелярия, близкая к верховной власти, стала достаточно опасной для оппозиции структурой.

Трудно сказать с абсолютной достоверностью, что побудило императрицу упразднить ранее существовавшую Тайную канцелярию. Наиболее вероятно, что волю государыни инициировал «светлейший»: с закрытием канцелярии Толстой лишался главного политического козыря – руководства одной из государственных специальных служб, а заодно и возможности использовать имеющуюся оперативную информацию против самого Меншикова и близких к нему лиц. Устранение Толстого было выгодно и большинству приближенных императрицы. Если суммировать, ликвидация Тайной канцелярии при Екатерине I была обусловлена не государственными интересами, а интригами временных придворных группировок в борьбе за сиюминутное влияние. При ликвидации определенной службы бо́льшая часть архивов и «горячей» информации либо попадает в руки лоббирующей стороны (в данном случае Меншикова), либо уничтожается. Такая ситуация многократно повторялась в истории и, надо думать, еще не раз повторится в будущем.

Суммируем. Ликвидация Тайной канцелярии, подчиненной лично государю, повлекла за собой далекоидущие последствия. Во-первых, для государства была утеряна (перешла в частные руки или была уничтожена) часть важнейшей политической информации. Во-вторых, Екатерина окончательно утратила личный контроль над специальной комиссией Верховного тайного совета. Отдельные структуры этой комиссии получили возможность исполнять волю «верховников» без официальной санкции, а по сути, и без ведома императрицы. В-третьих, кадры единой ранее государевой службы, оказавшиеся под патронажем разных царедворцев, стали конкурировать друг с другом, обеспечивая безопасность не престола и Отечества, а того или иного вельможи либо стоявшего за ним клана.

По нашему мнению, ослабление единоличного контроля монаршей особы за деятельностью секретных служб после смерти Петра I наряду с усилением внутриполитической роли гвардии – одна из причин последовавшей череды дворцовых переворотов. Недопонимание роли и места специальных и секретных служб в обеспечении безопасности государства (и государя!) со стороны некоторых российских самодержцев связано с их личностными качествами: недостатком специального образования, излишней самоуверенностью, отсутствием управленческого опыта и, как следствие, неоправданным доверием к приближенным.

В большой игре за власть между возможными наследниками Екатерины – Елизаветой Петровной и Петром Алексеевичем – Меншиков выбрал Петра и ради собственной выгоды был готов заключить союз с бывшими оппонентами. Но вначале он решил убрать Толстого: даже будучи официально не у дел, тот продолжал оставаться наиболее опасным противником «светлейшего», поскольку выступал против обручения его дочери Марии с царевичем Петром.

Для осуществления своих целей Меншиков провел двухходовую комбинацию. В апреле 1727 г. он приказал арестовать главу петербургской полицейской канцелярии А. М. Девьера, человека из близкого окружения Петра I, тяготеющего, соответственно, к партии сторонников жены и дочери своего «командира». Поводом к аресту стало обвинение генерал-полицмейстера Петербурга в заговоре против Петра II. Следственная комиссия добилась от арестованного Девьера показаний против Толстого, которого незамедлительно арестовали. Обоих «заговорщиков» лишили чинов, званий и имущества и сослали: Девьера – в Сибирь, Толстого – на Соловки. В результате этой операции, назовем ее специальной, Меншиков получил значительные политические преимущества: опасные противники были удалены из столицы, появилась возможность расставить своих людей в структурах, подчинявшихся ранее Девьеру. Для достижения политических целей «светлейший» пожертвовал даже родственной связью: Девьер являлся мужем его младшей сестры Анны.

После успешного раскрытия «заговора» Меншиков стал пользоваться неограниченным доверием Екатерины I. Именно под его влиянием государыня составила завещание (которое некоторые современники считали поддельным) в пользу юного Петра Алексеевича. Ее дочь Елизавета могла претендовать на престол только в случае бездетности Петра.

Днем 6 мая 1727 г. императрица скоропостижно скончалась, и власть официально перешла в руки внука Петра Великого – Петра II, которому было всего 12 лет. Кандидатуру нового императора поддержало подавляющее большинство членов Верховного тайного совета, Сената и Синода, президенты коллегий и офицеры гвардии. Скорее всего, это было связано с его возрастом: каждая из противоборствующих группировок предполагала привлечь его на свою сторону. Первоначально опекуном юного императора стал Меншиков. Он же стал и куратором сыскных дел.

Преображенскую канцелярию, о которой говорилось выше, поспешили упразднить, генерала Ушакова вначале арестовали, а потом отправили служить в Ревель. Двадцать второго мая была восстановлена система географического распределения политических дел. Из ближних к Санкт-Петербургу губерний дела следовало посылать в Розыскную контору при Сенате, из других губерний – в Москву, в Преображенский приказ. Влияние приказа и чуждого «верховникам» Ромодановского было сведено до минимума. Розыскная контора при Сенате осталась единственным в Санкт-Петербурге учреждением политического сыска, ее штат увеличили до восьми человек и пополнили бывшими служителями Тайной и Преображенской канцелярий.

Казалось, судьба благоволила к «светлейшему»: он получил звание генералиссимуса, его дочь Мария в мае обручилась с Петром II. Сподвижники Петра I Макаров, Шафиров и Ягужинский были отстранены от реальной власти. Но усиление позиций Меншикова привело к тому, что против него объединились и сторонники Елизаветы, и представители старых боярских родов во главе с Долгоруковыми.

В сентябре Петр II приказал гвардии и членам Верховного тайного совета повиноваться только его личным распоряжениям. Девятого сентября Меншиков был лишен всех чинов и сослан в Рязанскую губернию. К его дому приставили часовых, писать письма дозволяли только в присутствии начальника караула. Все попытки «светлейшего» вернуть влияние были блокированы.

В конце осени 1727 г. бывшего фаворита обвинили в государственной измене и растрате казенных средств (последнее, кстати, соответствовало действительности). В апреле 1728 г. Александр Данилович «с фамилией» был сослан в Тобольскую губернию, в маленький населенный пункт Березов, где ему суждено было закончить свой авантюрный земной путь…

В феврале 1728 г. император Петр II со свитой переехал в Москву, где наибольшее влияние на него стали оказывать Елизавета Петровна, сводная тетка, и вице-канцлер А. И. Остерман. Год прошел в охотах, балах и придворных развлечениях. Остерман, курировавший политический сыск, пытался привить Петру желание участвовать в управлении государством и военными делами, но особого успеха не добился.

К началу 1729 г. место «наушников» при императоре заняли князя Долгоруковы, которым удалось оттеснить Елизавету. Новой невестой Петра II стала Екатерина Долгорукова. Скорее всего, именно под влиянием Долгоруковых весной 1729 г. и был упразднен Преображенский приказ. Исполнявшиеся приказом полицейские функции перешли к Розыскной конторе при Сенате, в котором князья имели сильное влияние.

По собственной неопытности (или равнодушию?) Петр II позволил «верховникам» не только ликвидировать независимые от Совета спецслужбы, но и перехватить руководство политическим сыском. Мы убеждены, что новые фавориты государя не просто ликвидировали секретную службу: была предпринята попытка монополизировать контроль над деятельностью политической полиции в рамках клана. Нельзя исключить и того, что Долгоруковы намеревались впоследствии «тихо» устранить Петра и занять трон.

Тридцатого ноября 1729 г. произошло обручение императора с его невестой; свадьба была назначена на 19 января следующего года. Однако в ход событий вновь, в который уже раз, вмешался Его Величество Случай. Шестого января Петр простудился и тяжело заболел. По мнению врачей, его дни были сочтены.

Понимая, что со смертью Петра политические преимущества будут утрачены, 17 января Долгоруковы собрали семейный совет. Глава семьи А. Г. Долгоруков, прибывший от постели государя, подтвердил, что надежды на выздоровление нет, поэтому следует выбирать наследника престола. Стратегический план заключался в том, чтобы провозгласить наследницей невесту государя. (Характерно, что подобная возможность не только обсуждалась среди дипломатических представителей иностранных дворов, но и была признана ими вполне возможной.) Силовой опорой в поддержке Екатерины предполагалось сделать Преображенский полк, где И. А. Долгоруков служил майором, а В. В. Долгоруков – подполковником. Последний отверг предложение:

– Как тому можно сделаться? И как я полку объявлю? Услышав от меня об этом, не только будут меня бранить, но и убьют.[186]

Таким образом, озвученные А. Г. Долгоруковым претензии не нашли поддержки даже в пределах семьи. Не возымели успеха и попытки подписать завещание от имени императора либо сделать подлог, поскольку Остерман не покидал умирающего ни на минуту. Члены Верховного тайного совета Г. И. Головкин и Д. М. Голицын, многие представители боярской знати и, что особенно важно, офицеры гвардии отнеслись к намерениям Долгоруковых негативно. Наспех подготовленная попытка переворота не состоялась.

Восемнадцатого января 1730 г. (за день до намеченной свадьбы) Петр II скончался. Род Романовых по мужской линии прервался, и российский трон вновь стал вакантным.

Экстренно собравшиеся в Лефортовском дворце представители боярства стали келейно решать вопрос о престолонаследии. В совещании участвовали члены Верховного тайного совета Г. И. Головкин, Д. М. Голицын, А. Г. и В. Л. Долгоруковы, А. И. Остерман, а также фельдмаршалы М. М. Голицын и В. В. Долгоруков и губернатор Сибири М. В. Долгоруков. Таким образом, четверо представляли клан Долгоруковых, двое – клан Голицыных. В результате бурных дебатов «верховники» решили предложить российский трон Анне Ивановне – средней дочери Ивана Алексеевича, племяннице Петра I, вдовствующей герцогине Курляндской. Идея «верховников», предложенная Д. М. Голицыным, заключалась в ограничении самодержавной власти будущей государыни при усилении политических позиций членов Верховного тайного совета. Для этого постановили «послать к Ее Величеству пункты», подписание которых должно было послужить гарантией сохранения власти и обеспечения личной безопасности тогдашних олигархов.

Основные положения «Кондиций», а по сути ультиматума, предложенного Анне Ивановне, были следующие.

Герцогиня обязалась:

1) ни с кем не начинать войны и не заключать мира;

2) верных подданных никакими новыми податями не отягощать и государственных доходов в расход не употреблять;

3) в знатные чины, как светские, так и военные, выше полковника никого не производить;

4) у шляхетства «живота, имения и чести» без суда не отнимать.

Кроме того, она обещала в брак не вступать и наследника себе не назначать. В случае нарушения этих условий Анна Ивановна лишалась короны.

Двойственность документа вполне очевидна. С одной стороны, он является первой попыткой ограничения самодержавия в России: в его тексте заложены идеи некого подобия демократизации общества, сформулированные в понятиях XVIII в. С другой стороны, нельзя забывать, что ограничительными «кондициями» «верховники» готовили почву для реализации сугубо личных планов, совсем других по содержанию. Предложение племяннице Петра занять престол было лишь ширмой, за которой скрывалось намерение в ближайшее время передать бразды правления кому-либо из представителей знатных российских фамилий. Не стоит забывать, что Анна была дочерью Ивана Алексеевича, который в свое время отказался от претензий на российский престол, вверив всю полноту власти своему сводному брату. Так что «верховники» всегда могли поднять вопрос о легитимности пребывания Анны Ивановны на троне, ведь в руках у них были официальные документы, подписанные ее отцом. Подобный случай в истории России еще раз повторится – с сыном старшей дочери Петра, но это будет позже.

При всей грандиозности замысла «верховники», уже представлявшие себя новыми правителями России, допустили несколько серьезных ошибок. Во-первых, после единодушного избрания 19 января 1730 г. Анны Ивановны императрицей члены Сената, Синода и российский генералитет с текстом «Кондиций» ознакомлены не были, что лишало их «полной легитимности». Во-вторых, в письме к герцогине Курляндской олигархи сообщили, что «пункты» одобрены «всеми духовными и светскими чинами», – таким образом, был совершен политический подлог. В-третьих, члены Верховного совета недооценили возможности оппонентов, тайно направивших в Митаву своих собственных секретных гонцов.

Одного из таких тайных гонцов откомандировал к Анне Ивановне П. И. Ягужинский, призвавший будущую государыню не во всем доверять посланникам «верховников», а подождать до Москвы, где «преданные лица» ей откроют «истинную правду». Оперативные возможности «недреманного государева ока», как нарек Ягужинского Петр Великий, были далеко не самыми худшими. Обер-прокурор имел достаточно личных агентов и информаторов в различных кругах и мог вполне определенно проанализировать сложившуюся ситуацию. В качестве гонца он выбрал своего адъютанта П. С. Сумарокова, бывшего к тому же камер-юнкером голштейн-готторпского двора и в этом качестве имевшего определенные преимущества. У Сумарокова в этом деле была и личная мотивация: Ягужинский обещал в случае успешного выполнения задания отдать ему в жены свою дочь, в которую адъютант был влюблен.

Еще одного гонца послал к своему брату Р.-Г. Левенвольде давний друг герцогини Курляндской и Остермана К.-Г. Левенвольде. Как вице-президент Коллегии иностранных дел он имел право выдавать паспорта для поездки за рубеж.

Третий курьер – доверенный монах – был отправлен вице-президентом Синода Ф. Прокоповичем. У Церкви имелись свои оперативные возможности в плане перемещения «слуг Божьих» по стране и за рубежом.

Хотим обратить особое внимание читателя на крайне опасный характер миссии секретных курьеров. В случае захвата с депешами, адресованными Анне Ивановне, их ждала неминуемая и мучительная смерть. После кончины Петра II Долгорукие установили вокруг Москвы «строгие караулы» под командованием начальника почтового ведомства бригадира Г. И. Палибина. Был усилен оперативный надзор за всеми иностранцами, включая послов, а Ямской приказ получил указание никому не выдавать подвод и подорожных без личного ведома членов Верховного тайного совета.

Несмотря на принятые меры, посланцы сторонников самодержавия опередили посланцев «верховников» и прибыли в Митаву первыми. Предупрежденная Анна грамотно сыграла свою роль: милостиво приняв делегацию от «верховников», «Кондиции» подписала и, прибыв 10 февраля 1730 г. в подмосковное село Всесвятское, действовала с предельной осторожностью.

В Москве обстановка была отнюдь не простой. Уже 20 января, через день после избрания Анны Ивановны императрицей, среди придворной знати распространились слухи, что «верховники» решили ограничить самодержавную власть. Сформировалась оппозиция, опасавшаяся получить вместо одного самодержца десять «правителей». И хотя часть московской элиты поддержала устремления Долгоруковых и Голицыных, большинство среднего и мелкого дворянства отнеслось к ним негативно. Радикальные сторонники самодержавия предлагали даже перебить «верховников» еще до приезда Анны.

На подъезде к Москве Анна была встречена сводным отрядом, состоявшим из батальона преображенцев и эскадрона кавалеристов (по одним данным, кавалергардов, по другим – конногвардейцев).[187] Она лично поднесла им чарки с водкой и тут же объявила себя полковником преображенцев и капитаном кавалеристов. Эти действия, подсказанные ей «верными друзьями», были встречены с одобрением. Более того, поступок государыни являлся безукоризненным с точки зрения права: звания полковника Преображенского полка и капитана придворной кавалерии мог носить только законный самодержец. Таким образом, запущенная некоторое время назад оперативная комбинация с хорошо продуманными элементами идеологической войны, тонкой дезинформацией и мощным силовым обеспечением не дала сбоев.

Между 15 и 25 февраля Анна Ивановна прилагала интенсивные усилия по поиску возможности отказаться от своей подписи под «Кондициями». Юридические основания для аннулирования этого документа имелись достаточно веские, поскольку «верховники» пошли на прямой подлог, сообщив герцогине Курляндской, что пожелания об ограничении самодержавия приняты с одобрения Сената, Синода и генералитета. Кроме того, после прочтения «Кондиций» в Москве «верховники» сделали вид, что сей документ – личная инициатива Анны. Учитывая все это, легитимность «Кондиций» была сомнительной не только с морально-этической точки зрения, но и с позиций действующего закона.

В сущности, Анне не составило труда найти союзников, недовольных усилением позиций «верховников». Но особые надежды государыня возлагала на своих родственников по матери Салтыковых, весьма популярных среди гвардейцев.

Члены Верховного тайного совета понимали опасность, которую представляла для них оппозиция, и стремились ограничить контакты императрицы с внешним миром. Вход в ее помещения для предполагаемых противников был воспрещен. В этих условиях связующим звеном между Анной и ее сторонниками стали женщины. В. Л. Долгоруков, лично надзиравший за режимом допуска к государыне, или недопонимал, как умеют работать женщины, или не имел возможности эффективно их контролировать. Для передачи письменных сообщений использовались тайники: часы, табакерки и т. п. В качестве «почтового ящика» выступал даже младший сын фаворита императрицы Э. И. Бирона (по некоторым данным, и Анны), за пазуху которого прятались секретные послания. Ситуация в Москве постепенно складывалась в пользу Анны, которой оставалось только ждать удобного случая.

В ночь с 24 на 25 февраля сторонники государыни не ночевали дома, чтобы избежать возможных арестов; к десяти часам утра они прибыли в Кремль. Охрана царской резиденции к тому времени была удвоена по приказу В. Л. Долгорукова. Однако Анна пригласила к себе начальника дворцовой стражи капитана Л. фон Альбрехта и намекнула ему, что вскоре возможны перемены в высшем военном руководстве.

Затем она приняла представителей части дворянства, которые подали прошение об ограничении власти Верховного тайного совета и установлении конституционной монархии. Анна написала на документе «Быть по сему» и предложила, обсудив будущую форму правления, уже к вечеру ознакомить ее с результатами. Тем самым она фактически столкнула дворян с «верховниками», которые надеялись взять реванш, закрыв для всех выходы из дворца (и поставила их на одну доску, но об этом ниже).

Вход, однако, оставался открытым, и дворцовые помещения постепенно стали заполняться гвардейцами. Их основное требование звучало достаточно воинственно:

«Мы, верные подданные Вашего Величества, верно служили Вашим предшественникам и пожертвуем нашу жизнь на службу Вашему Величеству, но не можем терпеть тирании над Вами. Прикажите нам, Ваше Величество, и мы повергнем к Вашим ногам головы тиранов».[188]

Мгновенно оценив ситуацию, императрица приказала начальнику дворцовой стражи повиноваться только генералу С. А. Салтыкову. После смены военного руководства, признанного гвардейцами, для «верховников» и тех, кто выступал за конституционную реформу, не оставалось никаких шансов. Во дворце, блокированном сторонниками Анны, они превратились в заложников. К четырем часам пополудни все было закончено. Анна приказала принести «Кондиции» и демонстративно разорвала их.

Став полновластной хозяйкой России, бывшая герцогиня Курляндская использовала для политического сыска все известные ранее организационные формы: и постоянные учреждения, и временные комиссии, и розыскные поручения отдельным чиновникам. Но все же она не чувствовала себя в безопасности, даже выписав из Курляндии близких людей, главную роль среди которых играл ее фаворит Бирон. Уже 4 марта 1730 г. последовал императорский указ об упразднении Верховного тайного совета и восстановлении Сената «на таком основании и в такой силе», как при Петре Великом. Сенат вновь становится высшим надзорным органом в деле политического розыска.

В апреле Бирон, назначенный обер-камергером, возглавил личную охрану императрицы. Двадцать второго июля в Московской губернии учреждается Сыскной приказ для ведения «татиных, разбойных и убийственных» дел. Фактически, это была первая силовая структура, созданная императрицей.

Вероятно, своим появлением Сыскной приказ обязан росту недовольства Бироном со стороны московского дворянства. Вскоре недовольство охватило и гвардию: офицеры открыто поговаривали, что, если бы попался «тот, который надобен», его бы «уходили». Почувствовав ненадежность петровских полков, в августе 1730 г. Анна приняла решение о формировании нового гвардейского полка – Измайловского. Задуманный как противовес старой гвардии, этот трехбатальонный полк комплектовался по особому принципу. Офицеров набирали из иностранцев, преимущественно земляков Бирона: курляндцев, лифляндцев, эстляндцев. Рядовой состав формировался не из дворян, а из однодворцев Малороссии, ранее служивших в местной вспомогательной милиции. Командиром полка назначили К.-Г. Левенвольде, ставшего к тому времени генерал-адъютантом. Тогда же Кроншлотский драгунский полк переименовали в лейб-гвардии Конный полк пятиэскадронного состава, что положило начало постоянным структурам гвардейской кавалерии. Общая численность гвардии составила 9500 человек.

Наряду с созданием преданных лично ей гвардейских полков, в начале 1731 г. императрица решила назначить себе преемника. Гвардейцам и высшим чиновникам, вызванным во дворец, было объявлено, что решение принято с целью предупреждения беспорядков, подобных имевшим место после смерти Петра II. Однако имя преемника не назвали, поэтому служилый люд должен был принести присягу любому лицу, которого выберет государыня.

Но и эти меры не принесли Анне успокоения. Особенно сильно на нее подействовал случай, когда экипаж, следовавший перед императорской каретой, внезапно провалился под землю. Расследование выявило подкоп – возникла обоснованная версия о спланированном покушении на императрицу.

Возможно, именно это происшествие послужило причиной упразднения Розыскной конторы при Сенате и восстановления 24 марта 1731 г. Канцелярии тайных розыскных дел, совмещавшей функции оперативного и следственного аппарата по политическим преступлениям. Канцелярия вела и дела об иностранном шпионаже в России. Руководство ею поручили А. И. Ушакову. Новый «старый» начальник политической полиции имел полное представление о работе этой службы, причем «с обеих сторон забора». Канцелярия имела статус коллегии и разместилась на генеральном дворе в Преображенском. Штат канцелярии состоял из сенатского секретаря В. Г. Казаринова, нескольких подьячих (большинство ранее служили с Ушаковым), сторожей, двух заплечных дел мастеров, одного сержанта, одного капрала и тридцати солдат. На нужды Канцелярии выделили 3360 рублей – столько же, сколько отпускалось Преображенскому приказу.

Вместо Верховного тайного совета 18 октября 1731 г. был учрежден Кабинет министров. В него вошли граф Г. И. Головкин (1-й кабинет-министр), А. И. Остерман и представитель княжеского рода, сложившегося в России во второй половине XVI в., А. М. Черкасский. После смерти Головкина в январе 1734 г. его заменяли П. И. Ягужинский и А. П. Волынский.

В отличие от Екатерины I и Петра II, Анна Ивановна, несмотря на недостаток общего образования, лично контролировала все процессы, связанные с обеспечением личной безопасности. Воссоздание службы безопасности не изменило ее решения о переезде в Петербург, куда двор перебрался в январе 1732 г. В пути государыню сопровождала личная охрана: 14 кавалергардов и 10 гвардейцев-ездовых. В императорском поезде находились также придворные кавалеры и дамы, а также прислуга. Переезд использовался для повышения безопасности государыни и ее приближенных, причем схема была весьма простой: те лица из высшего общества, которые по каким-либо причинам казались государыне подозрительными, чести переехать в Петербург не удостоились и либо оставались в Москве, либо по высочайшему повелению отправились в провинцию.

Во время переезда и до сентября 1732 г. Канцелярия тайных розыскных дел именовалась «походной». Секретарями Канцелярии в тот период были: Т. Гуляев, И. Набоков (с 1744 г.) и Н. М. Хрущов.

Полицейский надзор за проживавшими в Москве подданными утрачен не был. В августе в Первопрестольной, сначала в Преображенском, а затем на Лубянке, расположился филиал Канцелярии тайных розыскных дел – Московская контора тайных розыскных дел во главе с преданным родственником императрицы, генерал-адъютантом С. А. Салтыковым. В 1732 г. в Московской конторе числились 16 человек: сенатский секретарь Степан Патокин (служил в 1732–1743 гг.), протоколист, канцелярист, два подканцеляриста, восемь копиистов, сторож и два заплечных дел мастера. В связи с болезнью Патокина вторыми секретарями в конторе некоторое время работали Т. Гуляев и Н. М. Хрущов. В обиходе и даже в документах новые секретные службы вскоре стали именовать Тайная канцелярия и Тайная контора.

В Санкт-Петербурге государыню встретил генерал Х. А. Миних, с именем которого связаны многие позитивные начинания в области военной реформы. В 1732 г. было учреждено первое специальное учебное военное заведение – Корпус кадет (с 1752 г. стал называться Сухопутным шляхетским кадетским корпусом, а затем – 1-м Кадетским корпусом); предназначался он для обучения офицеров, произведенных из нижних чинов.

Большинство историков называют правление Анны Ивановны временем засилья иностранцев, но это было не совсем так. При ней прием иностранцев на службу осуществлялся только при наличии действительно серьезных рекомендаций, денежное содержание иностранных и русских офицеров было уравнено. Так, по данным военно-учетных документов, в 1729 г. в русской армии числились 30 русских генералов и 41 иностранец, в 1738 г. – 30 русских и 31 иностранец. Число иностранных офицеров в армии с 1729 по 1738 г. выросло всего на три процента (с 34 % до 37 %). Уравнение иностранцев и российских подданных в чинах и денежном содержании повысило авторитет императрицы в военной среде, особенно в гвардии, и обезопасило ее от возможных гвардейских беспорядков.

Наибольшим влиянием при дворе пользовались Бирон, Левенвольде, Остерман и Миних, но все они, кроме Бирона, служили в России еще со времен Петра I. Порочная практика бездумного раболепия перед всем иностранным не раз приводила к печальным последствиям, однако у этой «палки» есть и другой конец – полное отрицание всего иноземного. Поскольку в сфере безопасности за любое непродуманное решение приходится расплачиваться человеческими жизнями, необходимо учитывать и критически оценивать как отечественный, так и зарубежный опыт. Не следует пренебрегать иностранными специалистами, особенно если выполняются два условия:

1) существует механизм контроля, позволяющий выявить истинные намерения иностранцев и принять адекватные меры предупреждения и пресечения,

2) создаются условия, при которых иностранцы начинают чувствовать себя своими и служить Российскому государству как собственному Отечеству.

В правление Анны Ивановны, несмотря на возраставшее негативное отношение к иностранцам, заговоров против государыни составлено не было. Отчасти это объясняется эффективной работой Канцелярии тайных розыскных дел: фраза «слово и дело» стала символом и этой эпохи. Записи именных указов в Канцелярии свидетельствуют, что императрица лично следила за ходом многих расследований, давала распоряжения об арестах, обысках и участвовала в допросах. Обо всех более или менее значимых политических делах Ушаков докладывал лично императрице. В 1732 г. в штате канцелярии состояли: секретарь, три канцеляриста, четыре подканцеляриста, пять копиистов и два заплечных дел мастера. По особо важным делам: смоленского губернатора князя А. А. Черкасского (1734 г.), бывшего главы «верховников» князя Д. М. Голицына (1736 г.), фаворитов Петра II князей Долгоруковых (1738 г.) и кабинет-министра А. П. Волынского (1740 г.) – были организованы четыре временные следственные комиссии.

Другой причиной благополучного – с точки зрения личной безопасности – царствования Анны Ивановны является ее искусное лавирование между группировками придворных, или следование столь известной и в конце ХХ в. системе сдержек и противовесов. Два петровских гвардейских полка были уравновешены двумя вновь созданными. Руководителем Канцелярии тайных розыскных дел являлся Ушаков, старый служака из русского дворянства. Гвардию и армию контролировали Миних (ольденбуржец), Левенвольде (лифляндец) и брат фаворита Г. Бирон (курляндец), но при этом большинство гвардейцев были русскими дворянами. Коллегию иностранных дел и дипломатическую разведку курировали два человека: Г. И. Головкин и А. И. Остерман. Таким образом, отсутствовала монополия одной группировки на специальные государственные институты, и царедворцы боролись друг с другом за расположение государыни.

При Анне Ивановне была проведена первая в российской истории военная кодификация, позволившая систематизировать основные на тот период военные профессии и специальности, сопоставить их с системой рангов, званий и функциональных обязанностей. Указы императрицы с немецкой точностью упорядочили ранее созданную Петром военную систему, затронув наиболее важные направления развития и совершенствования разных родов войск, что позитивно сказалось на руководстве и контроле над их деятельностью.

К 1740 г. поменялся социальный состав лейб-гвардии: большинство рядовых происходило теперь уже из простых сословий, и в дальнейшем дворяне стали занимать только офицерские должности.

«В суточный караул по охране Главной резиденции ежедневно наряжалось до 500 человек, то есть батальон. Но известны случаи, когда охрану резиденции несла рота. При чрезвычайных обстоятельствах караулы могли удваиваться. В отличие от XVII века, когда стрелецкий караул нес только внешнюю охрану резиденции и не размещался внутри дворца, в XVIII в. вооруженные гвардейцы занимали посты и во внутренних дворцовых помещениях. Мемуарист, офицер Измайловского полка В. А. Нащокин, отмечал, что с правления императрицы Анны „караульную команду начали майоры водить, а до сего не важивали, а ходили одни капитаны“».[189]

После смерти Петра I и до правления его племянницы полицейская служба как таковая не развивалась, поскольку все усилия близких к трону людей сводились к попыткам удержать власть. Двадцать третьего апреля 1733 г. Анна Ивановна подписала указ «Об учреждении полиции в городах», согласно которому в крупных городах империи создавались полицейские управления. «Реестр губерний: Новгород, Киев, Воронеж, Астрахань, город Архангельский, Смоленск, Белгород, Казань, Нижний Новгород, Тобольск. Провинциальные: Псков, Вологда, Калуга, Тверь, Переславль Рязанский, Коломна, Кострома, Ярославль, Симбирск, Брянск, Орел. Да сверх вышеописанных в городах же Шлиссельбурге и в Ладоге».[190]

Управления возглавляли полицмейстеры в чине капитана (в губернских городах) и поручика (в провинциальных). В штате городского управления состояли унтер-офицер, капрал, восемь (в губернских) или шесть (в уездных) нижних чинов, а также два канцеляриста. Денежное содержание полицейским выплачивалось за счет средств гарнизонов. Для оказания помощи полиции из горожан назначались сотские, пятидесятские, десятские и ночные караульщики. Это способствовало более плотному взаимодействию населения с полицейскими службами по поддержанию общественного порядка. Выделенные от горожан представители составляли ту низовую общественную прослойку, которая позволяла полиции считаться действительно народной и поддерживать порядок с помощью самого населения. Правда, ограничивалось это пока относительно крупными городами. В малых городах и сельской местности подобных структур пока не было, что затрудняло заблаговременное выявление и предупреждение «злонамеренных деяний» в отношении государя и его подданных.

Рассказывая о системе безопасности времен Анны Ивановны, нельзя не упомянуть о пристрастии императрицы к искусству стрельбы. Государыня была отменным стрелком и практиковалась чуть ли не ежедневно, выезжая на охоту и стреляя по мишеням, причем не только на пленэре, но и в манеже. В простенках царского дворца постоянно находились заряженные ружья, а во время поездок, по воспоминаниям современников, Анна не расставалась со своим любимым нарезным штуцером.

Особое направление того времени – совершенствование личного стрелкового оружия государыни императрицы и ее близкого окружения. Отлично стреляя сама, Анна требовала того же и от придворных дам. Увлечение стрельбой для женщины, даже венценосной, явление в те годы довольно редкое. Но страсть есть страсть, и Анну можно понять.

Отметим, что увлечение государыни имело и чисто практическое значение. Во-первых, она смогла бы профессионально защитить себя в случае опасности. Во-вторых, ее меткая стрельба психологически служила останавливающим фактором для возможного злоумышленника. В-третьих, обучая придворных дам искусству стрельбы, не создавала ли она тем самым негласную группу телохранительниц? Прямых доказательств этому предположению мы отыскать не смогли, но, как известно, государева безопасность – дело крайне секретное, и поэтому понятно, почему не осталось никаких записей (если они были вообще). По крайней мере, никогда раньше целенаправленного пристрастия к снайперской стрельбе среди придворных дам при российском дворе не наблюдалось. Еще раз подчеркнем, Анна не просто учила стрелять своих фавориток, но учила стрелять метко: в «стрельбе ружейной» дамы должны были показывать достойные результаты, – не правда ли, интересная тенденция с точки зрения формирования скрытой группы «сотрудниц негласной охраны» императрицы? А если вспомнить о традициях снайперской стрельбы «пороховым зельем» в ближнем кругу Ивана Грозного и его преемников, то наше предположение тем более логично.

Что касается тайной деятельности секретных служб за границей, то разведка, как и при Петре I, велась по нескольким направлениям, и в первую очередь русскими дипломатами. Но качество работы российской разведки в целом снизилось, так как спецслужбы были втянуты в сопровождение борьбы за власть, а с 1730 г. вплотную занимались обеспечением безопасности императрицы.

В 1739 г. произошел провал, который рассматривают как один из поводов к русско-шведской войне 1741–1743 гг. В июне 1738 г. русский посланник в Швеции М. П. Бестужев-Рюмин получил информацию, что член Секретного комитета майор М. Синклер направляется под фамилией Гагберх в Турцию, намереваясь передать депеши великому визирю, содержавшие предложение о военном союзе. Бестужев немедленно сообщил об этой миссии в Санкт-Петербург и предложил шведского гонца анлевировать (ликвидировать), а потом распустить слух, что Синклер убит гайдамаками. Предложение поддержал фельдмаршал Миних, который выделил для проведения спецоперации группу из трех офицеров (капитан Кутлер, поручики Левицкий и Веселовский) и четырех унтер-офицеров. С учетом большого количества бюрократических проволочек перехватить Синклера на пути в Константинополь не удалось, однако резидентуры в Порте продолжали «вести» Синклера.

После завершения миссии в апреле 1739 г. майор Синклер отправился в обратный путь, имея при себе письма от султана, великого визиря, шведского посла и долговые расписки Карла XII турецкому правительству. В целях безопасности его сопровождал сначала турецкий, а затем польский эскорт, который покинул майора на границе австрийской Силезии. На очень непродолжительно время Синклер остался без прикрытия, и 17 июня 1739 г. в нескольких милях от Бреслау, между местечками Грюнберг и Нейштадт, его перехватили Кутлер и Левицкий. В итоге майора тайно ликвидировали, а документы изъяли. Но в живых остался свидетель, французский купец Кутурье, ехавший вместе с Синклером. По совершенно непонятным соображениям в рамках оперативной легенды «дорожного ограбления» его… пожалели. Возможно, сработали этические нормы гвардейских офицеров того времени, возможно, отсутствие прямого приказа на ликвидацию всех нежелательных свидетелей не было. Так или иначе, перепуганного купца доставили в Дрезден, где некоторое время держали под замком, но потом… отпустили, уплатив в качестве компенсации 500 дукатов. Получив деньги, купец немедленно отправился в Стокгольм и сделался главным свидетелем обвинения против России. Естественно, русское правительство всячески открещивалось от причастности к убийству майора. Но что произошло, то произошло. Отметим, что к подобным операциям и до настоящего времени прибегают многие спецслужбы, и эхо скандальных провалов периодически звучит в средствах массовой информации.

Днем 6 октября 1740 г. у Анны Ивановны произошел очередной и очень сильный приступ почечнокаменной болезни. Бирон, Миних и Остерман убедили ее подписать завещание в пользу Ивана Антоновича – сына Анны Леопольдовны, племянницы государыни. Поскольку ребенку было всего два месяца, регентом при малолетнем императоре назначался Бирон. Семнадцатого октября государыня скончалась, и уже на следующее утро служилый люд принес присягу новому императору. Текст присяги и манифест почившей государыни о регентстве Бирона успели отпечатать за одну ночь.

Подобная спешка объясняется тем, что часть гвардии и чиновничества намеревалась передать регентство отцу Ивана – Антону-Ульриху Брауншвейгскому, а это могло привести к кровавому мятежу с непредсказуемыми последствиями. Бирон, однако, предпринял все меры, чтобы подавить потенциальный мятеж в зародыше. В Санкт-Петербурге был усилен полицейский надзор, увеличилось число караулов и дополнительно введено шесть армейских батальонов. При безусловной поддержке Ушакова, всегда преданно служившего тому, кто держал в руках скипетр, были тайно арестованы и допрошены с пристрастием двадцать наиболее активных заговорщиков. Отца малолетнего государя уволили из армии и из гвардии «по собственному желанию». Анне Леопольдовне объявили, что на российский престол есть более достойный претендент – внук Петра I. Елизавете Петровне Бирон пообещал хорошее содержание, надеясь впоследствии выдать ее замуж за своего сына.

В связи с брожением в гвардии началась подготовка к ее роспуску. Однако опасность подстерегала Бирона с другой стороны, как говорится, – пришла беда, откуда не ждали.

Фельдмаршал Миних, имевший неприязненные отношения с регентом, сумел договориться с Анной Леопольдовной и с ее согласия в ночь с 8 на 9 ноября 1740 г. совершил дворцовый переворот. Арестовать Бирона удалось довольно легко. В некоторых документах упоминается, что заговорщики (Миних, его адъютант Х. Г. Манштейн и несколько десятков преданных гвардейцев) без труда проникли в спальню регента, потому что слуги забыли закрыть задвижки на дверях. Забыли или не закрыли осознанно? Так или иначе, до спальни Бирона надо было еще добраться, и сделать это было не так-то просто.

По нашему мнению, действия Миниха были абсолютно прагматичными. В ночь переворота царскую резиденцию (Зимний дворец) охраняли солдаты Преображенского полка, в котором Миних был генерал-поручиком. В карауле Летнего дворца (резиденция Бирона) также стояли преображенцы, при этом охрана имела право самостоятельно и без специальной команды открывать огонь на поражение при приближении более двух человек.

Около трех часов утра Анна Леопольдовна, собрав офицеров охраны, объявила о решении арестовать Бирона и благословила Миниха. Последний, взяв, по разным источникам, от тридцати до восьмидесяти гренадеров, направился к Летнему дворцу, в охране которого было не менее трехсот (!) человек. Состоялись переговоры, после которых караул открыл ворота дворца.

Манифест Ивана Антоновича был издан на следующий день после ареста Бирона. Ранее всесильный фаворит объявлялся расхитителем казны, оскорбителем родителей юного императора и нарушителем государственных устоев. Войска, собранные к Зимнему дворцу, присягнули «благоверной государыне правительнице, великой княгине всея Руси» Анне Леопольдовне без всяких колебаний.

Как видите, Миних учел многие факторы, обеспечившие ему успех. Во-первых, он действовал от имени матери государя, чье положение в глазах солдат было несоизмеримо выше, чем положение раздражавшего многих временщика Бирона. Во-вторых, в карауле стояли солдаты и офицеры, чье отношение к регенту было более чем прохладным. В-третьих, время «Ч» соответствовало всем рекомендациям по проведению подобных мероприятий. В-четвертых, была обеспечена соответствующая психологическая поддержка армии и гвардии уже после свержения Бирона. Если все перечисленное считать «всего лишь удачей», то Миних, несомненно, один из самых удачливых руководителей быстрых и бескровных политических спецопераций за всю историю России.

Однако весной 1741 г. опытный царедворец сам угодил в ловушку. Подав очередное прошение об отставке, он ожидал, что его вновь будут уговаривать остаться, но этого не произошло: Остерман убедил Анну Леопольдовну, что фельдмаршал становится все более опасен для царской семьи.

После отстранения Бирона в рядах гвардии, особенно у преображенцев, постепенно стало формироваться недовольство правящей фамилией. Многие историки полагают, что это связано исключительно с ростом патриотических настроений в гвардии и борьбой против иноземного засилья при дворе. Это справедливо лишь отчасти. Все предыдущие государи проявляли к гвардии особое внимание, но Анна Леопольдовна откровенно пренебрегла ею, ни разу не появившись в казармах. А ведь речь идет о людях, обеспечивших ей верховенство при российском престоле!

Нельзя сказать, что «государыня правительница» не понимала неустойчивости своего политического положения. Канцелярия тайных розыскных дел работала эффективно и владела информацией о настроениях в столичном гарнизоне. Ушаков неоднократно докладывал Анне Леопольдовне, что ее основной противник – дочь Петра I Елизавета, на которую многие делают ставки.

«Возле дворца цесаревны учредили особый тайный пост – „безвестный караул“, при котором долгое время, „бессменно для присматривания“, находился урядник Щегловитов.

В январе 1741 года на этом посту стояли аудитор Барановский и сержант Оберучев. Тем самым они исполняли именной указ правительницы Анны Леопольдовны, которая через гвардейского майора Альбрехта предписала Барановскому: „На том безвестном карауле имеет он смотреть во дворце <…> Елизаветы Петровны: какия персоны мужеска и женска полу приезжают, також и ея высочество <…> куда изволит съезжать и как изволит возвращаться, о том бы повсядневно додавать записки по утрам ему, майору Альбрехту“, что тот и делал. Для этого Барановскому отвели специальную квартиру в соседнем с дворцом доме, из которой, по-видимому, и велось наблюдение за всеми посетителями дворца Елизаветы. Квартира-пост была строго засекречена и о сохранении тайны ее помощника Барановского сержанта Оберучева предупреждали под страхом смерти. Утренние записки-отчеты шпионов сразу попадали к мужу правительницы, принцу Антону-Ульриху.

Брауншвейгскую фамилию, стоявшую тогда у власти, беспокоили в первую очередь тайные связи Елизаветы с гвардейцами, а также с французским послом и тайным резидентом французского двора маркизом Шетарди, о приезде которого к Елизавете предписывалось рапортовать немедленно по начальству. Позже, на следствии по делу Миниха в 1742 году, Оберучев показал, что „Альбрехт, бывало, спрашивал, что не ходят ли к государыне Преображенского полку гренодиры, и он, Оберучев, на то ответствовал, что не видно, когда б они ходили“. Из допроса еще одного шпиона – Щегловитого, – видно, что Миних приказывал ему нанимать извозчиков и ездить по городу вслед за экипажем Елизаветы Петровны.

Когда весной 1741 года возникла опасность сговора Елизаветы с Минихом, то и за домом фельдмаршала установили такой же тайный надзор. По личному указу принца Антона-Ульриха секунд-майор Василий Чичерин с урядником и десятком гренадеров „не в солдатском платье, но в шубах и в серых кафтанах“ следили за домом Миниха. Они имели инструкцию (в верности которой их заставили отдельно присягнуть), „что ежели оный фельдмаршал граф Миних поедет из двора инкогнито, не в своем платье, то б его поймать и привесть во дворец“.

Из позднейшего допроса Чичерина на следствии 1742 года видно, что гренадеры следили за домом Миниха по ночам и делали это посменно, и гренадеры к тому же показали, что сам Чичерин „за ними смотрел, чтоб они всегда ходили, и их бранивал, ежели не пойдут“. Чичерин возмущался не без основания: каждый гренадер-шпион получал за работу огромные по тем временам деньги – по 20 рублей, а капрал – по 40 рублей. По-видимому, власти внедрили „надежных людей“ (так это называлось в документах) и в число слуг цесаревны, с чем связан внезапный арест в 1735 году регента хора цесаревны Петрова, причем у него сразу же забрали тексты подозрительных пьес, которые из Тайной канцелярии передали на экспертизу Феофану Прокоповичу».[191]

По совету кабинет-министра М. Головкина и обер-прокурора Сената И. Брылкина Анна решила в день своего рождения, 7 декабря 1741 г. (ей исполнялось 23 года), объявить себя императрицей. Предполагалось также тайно арестовать Елизавету Петровну. Но и здесь вспоминается пословица: «Человек предполагает, а Господь располагает». Правда, роль Господа в этом случае сыграли совсем другие силы.

Правительство Анны знало о том, что переворот возможен, но почему-то не предпринимало никаких мер. Любопытно, что сведения о подготовке переворота поступали не только от агентуры и наружного наблюдения Канцелярии тайных розыскных дел, но и через иностранные резидентуры Стокгольма, Лондона и Парижа. Например, еще весной 1741 г. лорд Гаррингтон направил в Петербург тайное донесение, в котором говорилось о решении секретной комиссии шведского сейма стянуть войска к русской границе и усилить войска, дислоцированные в Финляндии. К этому решению шведов подтолкнуло сообщение посла в Петербурге Нолькена об образовании в России партии, готовой с оружием в руках возвести на престол Елизавету Петровну. При этом Нолькен имел в виду партию, созданную при участии иностранцев. В своем донесении посол утверждал, что «план окончательно улажен» с агентами великой княжны при помощи французского посла маркиза И. Ж. де ла Шетарди и что переговоры с Елизаветой велись через состоявшего при ней француза-хирурга И. Г. Лестока и камер-юнкера М. И. Воронцова. Всего в заговор были вовлечены около тридцати человек, в основном солдаты и унтер-офицеры гвардии. И французы, и шведы мечтали получить политические и территориальные выгоды после воцарения на русском престоле Елизаветы.

Елизавета часто посещала гвардейские казармы, и это не ускользнули от внимания Тайной канцелярии. Разумеется, знала об этих визитах и Анна. Она могла бы принять меры или хотя бы обеспокоиться тем, что происходит, но ее, похоже, это не волновало. Скорее всего, правительница просто недооценивала реальность угрозы, исходящей от «искры Петровой», однако не исключено, что Елизавета сумела усыпить бдительность родительницы малолетнего государя.

В мемуарах большинства иностранных очевидцев событий 1741 г. приводятся свидетельства «нерешительности» Елизаветы, которая уклонялась от дачи каких-либо письменных обещаний как шведам, так и французам. Таким образом, никаких письменных подтверждений участия Елизаветы в заговоре не имелось. Великая княжна выбрала своеобразный стиль поведения: она как по нотам разыгрывала роль недалекой и распутной женщины, которую, кроме мужчин и веселья, ничто не интересовало. Поездки в казармы всегда сопровождались веселыми кутежами. Гвардейцы искренне любили Елизавету, и та отвечала им взаимностью, даже соглашалась стать крестной матерью их детей. Учитывая все это, Анна действительно могла сбросить со счетов Елизавету как реальную соперницу.

Со своей стороны мы можем предположить, что великая княжна была активной участницей оперативной игры, которую вела русская секретная служба. Как известно из исторических источников, А. И. Ушаков никогда не отличался добротой по отношению к противникам трона, но в отношении Елизаветы он вел себя более чем благожелательно. После восшествия Елизаветы на престол он не только не был подвергнут опале (хотя реально ему грозила смертная казнь), но и сохранял свой пост вплоть до 1747 г. Таким образом, руководитель Тайной канцелярии вполне мог быть участником (или одним из организаторов) сложной политической борьбы, в которую были вовлечены секретные службы Австрии, Британии, Швеции, Франции и ряда других европейских дворов. Даже вмешательство противника Елизаветы Остермана, получившего в середине ноября секретную депешу из Силезии, в которой говорилось, что заговор близится к завершению, не привело к аресту великой княжны.

Двадцать третьего ноября 1741 г. Елизавету лично допросила Анна Леопольдовна. Это заставило Елизавету и ее сторонников действовать более решительно. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 г. (через сутки после допроса) великая княжна в сопровождении Лестока и Воронцова явилась в казармы 1-й гренадерской (государевой) роты Преображенского полка. Напомнив гвардейцам, чья она дочь, Елизавета призвала их идти за ней. В результате около трехсот преображенцев (среди них не было ни одного офицера!) совершили стремительный марш к Зимнему дворцу. Гвардейский караул в полном составе присоединился к заговорщикам. Император Иван VI, его мать-регентша и принц Антон-Ульрих подверглись аресту в собственных спальнях – Брауншвейгская фамилия была одномоментно устранена с русского престола.

Бескровность переворота свидетельствует о его тщательной подготовке. Пароль для входа во дворец был известен заранее, караул сопротивления не оказал. Что же касается иностранцев, знавших о заговоре и готовых предпринять меры со своей стороны, то они были неприятно удивлены стремительными и активными действиями Елизаветы, которая предпочла обойтись без их помощи.

Вступив на престол, Елизавета Петровна первым делом наградила преображенцев, чья гренадерская рота получила титул лейб-кампании. Все рядовые не из дворян (свыше 80 %) были возведены в дворянское достоинство пожизненно. Сержанты и капралы роты стали майорами и капитанами, а офицеры, даже не участвовавшие в перевороте, – генералами.

По сути, из бутылки был выпущен джинн. Гвардейцы, и в первую очередь гренадеры из лейб-кампании, потребовали высылки из России всех иностранцев и расширения собственных привилегий. Весной 1742 г. гвардия была направлена для «охлаждения» в Финляндию (шла очередная русско-шведская война). Там гвардейцы попытались бунтовать, однако решительные действия генерала Н. А. Корфа, арестовавшего нескольких зачинщиков и приказавшего прилюдно их расстрелять, пресекла эту попытку на корню.

Попытка бунта показала, что государыне следовало опасаться не только сторонников Брауншвейгской фамилии, но и своих «кумовьев». И здесь следует отметить, что о своей собственной безопасности Елизавета всегда заботилась тщательно. Судите сами: с 1725 по 1741 г. она была в эпицентре политических интриг при дворе четырех (!) государей и для каждого из них представляла реальную угрозу. Все ее предшественники (особенно Анна Ивановна) осуществляли за ней постоянный надзор, как гласный, так и негласный. В руках противников Елизаветы имелись эффективные инструменты лишения возможности занять российский престол: замужество (предпочтительно вдали от России и без права возвращения в Отечество), опала и заточение в монастырь, наконец, «тихая» смерть. Однако княжна прожила в веселье и полном здравии 16 (!) лет, пока лично не совершила дворцовый переворот, который, по мнению ее современников, произошел вследствие «удачного стечения обстоятельств». Станиславский произнес бы по этому поводу знаменитое «Не верю!».

Вероятнее всего, еще при жизни Петра Великого Елизавета стала объектом пристальной заботы российских секретных служб – вначале как д