Александр Койфман - Русский израильтянин на службе монархов XIII века [litres]

Русский израильтянин на службе монархов XIII века [litres]   (скачать) - Александр Койфман

Александр Койфман
Русский израильтянин на службе монархов XIII века

© Койфман А. А., 2017

© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2017

* * *


Пролог

Этот текст передал мне на флешке один исследователь истории католической церкви. Мы были знакомы еще в Москве. По некоторым причинам он хотел сохранить инкогнито. Я его, безусловно, понимаю и не укажу его фамилию. В основном его интересуют взаимоотношения папского престола и мусульманского мира. К нему с доверием относятся в папской курии, то есть разрешают работать в архивах Ватикана. Когда я прочитал несколько первых страниц – рассмеялся и удивился, почему серьезный исследователь показывает мне такую чепуху. Сразу же закрыл файл и забыл о нем. Когда он позвонил мне через две недели, сказал ему, что фантастикой не интересуюсь. Но историк с непонятной для меня горячностью стал говорить, что это не фантастика и не мистификация. Пообещал показать некоторые материалы при встрече. Я удивился, но вынужден был прочитать весь текст, чтобы при встрече не выглядеть глупо.

К моему изумлению – а я неплохо знаком с этим периодом, по крайней мере, в части, относящейся к Леванту, – я не обнаружил в тексте серьезных ошибок. Нормальный фантаст делает грубые ляпы чуть ли не на каждой странице, подгоняя «исторические события» под свою схему. Некоторые детали меня смутили, так как противоречили мнениям именитых специалистов, но таких деталей было слишком мало. Что это, забава профессионального историка? Я стал ждать встречи.

Еще через две недели мой знакомый приехал в очередной раз из Рима. Встретились у меня дома. После обмена общими фразами он вынул из портфеля еще одну флешку и стал показывать мне на экране латинскую рукопись. Я не знаю латинский язык, не приходилось работать с такими текстами. Но он вызвал на экран перевод на английский язык. Оказалось, это докладная записка начальнику архива, где некто скупо отмечал, что в секретной части архива, в ящике с номером таким-то, он обнаружил рукопись, которая, безусловно, должна быть признана враждебной Святому учению. Неизвестный автор предположительно в XIII или XIV веках написал невероятные вещи. Он утверждает, что прибыл из очень далекого будущего в Египет XIII века. Он описывает Пятый и Шестой крестовые походы христианского воинства с неподобающим пиететом к мусульманским безбожникам. Кроме того, он описывает борьбу святейших пап с нечестивым императором Фридрихом II, оправдывая его действия и ставя под сомнение правомерность деяний Святого престола.

Но, главное, в авторе совершенно не чувствуется приверженность Святому учению. Текст написан с использованием шифра, на каком-то славянском языке. Подателю сей записки с трудом удалось расшифровать лишь незначительную часть текста.

В связи с вышесказанным податель записки настоятельно советует перенести этот скандальный материал в отдел крамольных рукописей, не подлежащих прочтению никогда. Еще лучше было бы уничтожить рукопись.

Записка датирована 12 июля 1713 года от Рождества Христова.

На оригинале докладной записки сохранилась резолюция:

«Передать в отдел крамольных рукописей, не подлежащих прочтению». Неразборчивая подпись и та же дата.

Я пожал плечами:

– Ну и что это доказывает? Какая связь с вашим текстом?

Собственно, я давно уже подозревал, что именно он автор этого текста. Для этого у него было более чем достаточно знаний.

Но он вызвал на экран фотографии рукописи. Она выглядела не очень хорошо, бумага разная, частично написано на пергаменте, углы и края истрепаны, некоторые страницы даже имеют изъяны. Но в целом рукопись читается. Меня поразило, что она была написана достаточно четким почерком и современным русским языком. Любой нормальный мистификатор представил бы текст на латинском языке. Или на арабском. Современный русский язык на потрепанной рукописи выглядел совсем несуразно. И это вводило в смущение. Но на первой странице рукописи четко видна та же резолюция, что и на записке. Я с изумлением смотрел на своего собеседника:

– Как вам удалось сфотографировать рукопись?

– Очень просто. Сейчас в руководстве курии есть вполне современные прелаты. Я получил разрешение ознакомиться с отделом крамольных рукописей. Смею сказать, что там очень много интересных вещей, но это – самое невероятное.

Действительно невероятное. Совсем недавно проходила операция «Несокрушимая скала», упоминаемая чуть ли не на первой странице рукописи. Если кто-то видел рукопись в XVIII веке, то это совершенно невообразимо. Я проверил в Интернете информацию о пропавших без вести во время операции «Несокрушимая скала». Действительно, Израиль через посредников запрашивал несколько раз о судьбе Романа Клопова, но «Хамас» каждый раз утверждал, что не имеет о таковом солдате сведений.

Мой знакомый тем временем потерял всякий интерес к упомянутому тексту и увлекся очередной находкой, разрешив мне поступить с текстом рукописи по своему усмотрению.

После тщательного изучения рукописи я обнаружил, что состояние ее части, относящейся к событиям после 1227 и до 1246 года, значительно хуже, текст местами читается совсем плохо. Дело в том, что события 1228 года и всех последующих лет записаны совсем на другой, временами очень плохой бумаге, произведенной, вероятно, в Средней Азии. Имелось даже с десяток листов пергамента из кожи, с которого прежний текст был плохо счищен. Я решил опубликовать только первую часть рукописи, оканчивающуюся прибытием участников Шестого крестового похода в Акру, оставив публикацию второй части на будущее.

Понимаю, что буду подвергнут насмешкам и убийственным отзывам, но это не останавливает меня. Пришлось только исправить явные грамматические ошибки и поработать над примечаниями, которые получились весьма объемными. О некоторых упомянутых в тексте лицах я не нашел в литературе сведений, поэтому они оставлены без примечаний.


Часть I
Левант


Глава 1
Раб

1214 год

В голове шум, перед глазами какие-то круги, во всем теле тяжесть. Пытаюсь открыть глаза – это очень трудно, долго ничего не получается. Кажется, левый глаз приоткрылся, но по-прежнему ничего не вижу, перед глазами только эти фиолетовые круги и мрак. Пытаюсь подтянуть левую ногу, чтобы приподняться, но она меня не слушается. И снова погружаюсь ни во что. В клубящееся пустое пространство. Силюсь преодолеть его. Наконец это удается. Приоткрываю глаза. Где я? Это снова мерцающее сознание? Или действительно вокруг меня только песок? Ноги, руки не хотят слушаться, снова и снова посылаю им сигналы: вставать. С трудом приподнимаю голову. Нет, это не мерещится, кругом песок. И мрак реальный. Почти мрак, то есть это предутренний мрак. Когда ночная тьма, кажется, сгущается перед первым проблеском света. В горле сухо – пить. Но это только мечта. Снова кладу голову на песок. Да, голову, на голове нет моего шлема. Я четко знаю, что на голове должен быть шлем. Где он? И где я?

Еще несколько минут, еще полежать. Надо вставать. Сейчас открою глаза и увижу, что я в палатке. Нет, рядом с палаткой. Просто устал и свалился спать рядом с палаткой. И снял перед этим шлем. Ведь все остальное на мне. Снова приподнимаю голову. Нет, палатки рядом нет. Вокруг только песок. И вспоминаю то, что минуту назад мой мозг отказывался вспоминать: я стою, высунувшись из моего бронетранспортера, смотрю вперед, смотрю в прибор ночного видения. Транспортер продвигается вперед, и вдруг удар. Еще ничего не осознаю, но лечу куда-то. И все. Дальше клубящееся пространство и мрак.

В голове еще шум, но уже могу открыть глаза и приподняться. Тьма понемногу расплылась, светает. Практически все вижу, но смотреть не на что. Поблизости нет ни моего бронированного медико-санитарного транспортера на базе «Ахзарита»[1], ни его обломков. И нет следов гусениц. Ничего нет, один песок. Этого не может быть. Меня не могло отбросить так далеко. Если эвакуировали бронетранспортер, то почему меня не подобрали. И где все-таки следы гусениц? Ветра нет, их не могло засыпать так быстро. Собрался с силами и сел. Хорошо, в теле слабость, но руки и ноги меня слушаются. Я живой и, по-моему, даже не ранен. Ссадины на щеках и лбу не в счет, это ерунда. Встаю, и солнце просыпается, почти. Понятно, где запад, а где восток. Вокруг, кроме песка, ничего нет, значит, мне идти на восток, в Израиль. Там, где-то рядом, кибуцы и мошавы[2]. Делаю несколько шагов, ноги слушаются, я был просто оглушен. Хочется пить, но фляги с водой нет. Ничего, пару километров пройду без воды. А если потребуется, то и больше.

Иду уже полчаса, солнце встало, безжалостное августовское солнце печет, хочется пить, но вокруг ни деревца. Где же эти тенистые кибуцы? Я же помню, мы много раз проезжали через них. Они через каждый километр. Идти все тяжелее, сейчас лягу и немного отдохну.

Прихожу в себя от сильных толчков в бок. Это даже не толчки, это удары. Открываю глаза, передо мной толстый бедуин. Бесцеремонно тычет палкой в мой бок. Что-то говорит. Говорит по-арабски, я не понимаю. Говорю ему, что не понимаю. Но он с удивлением прислушивается к моим словам и снова говорит что-то по-арабски. И говорит странно. Я не знаю арабского языка, но в больнице приходится слышать разговоры арабов и даже перекидываться с ними отдельными словами: в нашей больнице Западной Галилеи половина пациентов и многие из персонала арабы. Совсем другие интонации. Толстый бедуин злится, бьет меня своей палкой. Он что, с ума сошел? Сейчас встану и задам ему по первое число. С трудом поднимаюсь, голова кружится, но я сжимаю кулаки и надвигаюсь на него. Он отскакивает в сторону, из-за него выскакивает молодой бедуин и тычет мне в бок копье, настоящее копье. Больно, они что, с ума все посходили? Оглядываюсь – сзади меня тоже стоит молодчик с копьем. Хватаюсь за пистолет, благо он у меня сохранился, но сильный удар по голове сбивает меня с ног. Снова теряю сознание.

Когда пришел в себя, обнаружил, что связан, одет в какой-то драный, вонючий халат и лежу животом на вьюке поперек спины верблюда. Медленно качаюсь вместе со спиной верблюда. Все тело болит, кажется, я ранен, по крайней мере, бок, куда мне ткнули копьем, мокрый от крови. Так я еще истеку кровью. Кричу, кричу несколько раз. Верблюд останавливается. Ко мне подходит какой-то старик в чалме и смотрит на меня. Глазами показываю на кровоточащий бок и кричу, что истекаю кровью. Удивительно, он, кажется, понимает меня. Старик говорит на иврите, на каком-то ужасном иврите, что ничего страшного, что он смазал мой бок мазью. Еще удивительней, что я не разбираю его слов, они очень странные, но понимаю, что он говорит. Он опять говорит:

– Придем на место, я еще раз посмотрю.

И снова качаюсь на верблюде. Пытаюсь все вспомнить по порядку. Вчера было первое августа две тысячи четырнадцатого года. Я в Газе, наш санитарный бронетранспортер временно придан танковому батальону, который уже вторую неделю воюет в Газе. Нас вызвали забрать раненного снайпером солдата. Вероятно, из какого-то туннеля выскочил палестинец и саданул в нас противотанковой ракетой. Все просто и понятно. Но откуда здесь, в полосе боев, бедуины? Кто их пропустил? Почему нет ни наших солдат, ни палестинцев? Ничего не могу понять. Очень хочется пить.

Очнулся или проснулся? Кругом шум, крики. Мы идем в каком-то городе или деревне? Поворачиваю голову и осматриваюсь. Господи, какое убожество. Глухие, без окон дома, впрочем, это не дома, а какие-то каменные и глиняные лачуги. Навстречу нашему каравану по узкой улочке пробирается тележка, запряженная осликом. Теперь я вижу, что мой верблюд практически в хвосте каравана. Сзади видны стены, высокие стены. Зачем деревне такие высокие стены? Наконец мой верблюд останавливается. Меня частично развязывают и стаскивают с верблюда, вернее, с тюков. Ноги отказываются идти, но громкий окрик и удар палкой заставляют меня передвигаться со связанными ногами в сторону каменного сарая. Там мне развязывают руки, но оставляют связанными ноги.

В сарае у стен на полу солома. Присаживаюсь на нее и прислоняюсь к стене. Вытягиваю вперед ноги. Все-таки лучше, чем лежать на верблюде. В сарае нас с десяток. Да, пять негров, три непонятных мужика восточного типа и один явно европеец. Лицо грязное, заросшее волосами неопределенного цвета. Но на голове они рыжие. Наверное, поэтому я сразу решил, что это европеец. Он сидел у стены напротив меня, и я его спросил:

– Говоришь по-английски?

Он недоуменно посмотрел на меня и ответил на ломаном английском:

– Да, я гел, немного говорю по-английски. Меня зовут Гордон.

Он увидел, что я не понимаю, и добавил:

– У нас, в нашем клане не говорят по-английски, но я почти два года был в армии Ричарда[3]. И вот уже больше двадцати лет мучаюсь в этой Богом проклятой стране.

– Обожди, какого Ричарда?

– Как какого? Благородного Ричарда Львиное Сердце. Мой хозяин Фергюс[4], четвертый граф Бухана из Мормеров Бухана[5], передал нас, пятнадцать мальчишек из Бухана, Ричарду, когда он собирал армию для похода в Святую землю. И вот теперь я остался один из пятнадцати. Все умерли здесь. Ричард не взял нас с собой, когда собрался возвращаться в Европу. Просто передал своему племяннику Генриху[6], графу Шампанскому. Мы сопровождали его, когда он поехал в тысяча сто девяносто втором году в Тир[7] сообщить Конраду Монферратскому[8] о его избрании королем Иерусалимским. И вместо этого попали на похороны. А через восемь дней Генрих женился на беременной вдове Конрада и получил корону. А потом я воевал несколько лет в его войске, до самой его смерти. Хорошее было время, особенно после смерти Саладина[9] в тысяча сто девяносто третьем году. Потом стало хуже. В тысяча сто девяносто седьмом году умер король Генрих, и на его вдове женился Амори[10], брат Ги де Лузиньяна[11]. И тоже стал королем. Я перешел в его армию и служил ему до тысяча двести пятого года, когда он умер. Все надеялся получить землю во владение. А вместо этого – ты видишь сам. Все пришло в упадок.

– Обожди, Гордон, этого не может быть! Это было так давно!

– Да, давно. Я здесь с тысяча сто девяносто первого года.

– Боже, и какой сейчас год?

– Сейчас тысяча двести четырнадцатый год от Рождества Христова. Второе августа, если я правильно помню. Но у вас, у евреев, кажется, сейчас четыре тысячи девятьсот семьдесят пятый год?

– Да, но я точно не помню. Мы живем в Галилее по христианскому календарю.

– Ты что-то не так говоришь. Я ведь в Галилее бывал не раз. И в Акре[12] и в Сафаде[13] приходилось бывать. Это наши ближайшие соседи. И говоришь ты совсем не так, как там говорят.

Уже не знаю, что думать. Это сплошная фантасмагория. Ну не может этого быть. Это, наверное, сумасшедший: лучше с ним не спорить. И я начал говорить немного по-другому:

– Да, я не совсем оттуда. Прожил там несколько месяцев. А сам издалека, с Крайнего Севера. Может быть, ты слышал про такой город Москва. Там живут русские. Вот я и приехал оттуда поклониться Святой земле. Немного выучил язык евреев.

– Тогда понятно. Я ведь тоже с севера. У нас тоже все христиане, правоверные христиане.

Гордон ненадолго замолчал. Возможно, удовлетворил свое любопытство. Остальные восемь человек не участвовали в нашем разговоре. Кто-то уже уснул, зарывшись в солому, кто-то просто сидел, уставившись в противоположную стену. Гордон еще хотел что-то сказать мне, но в этот момент дверь открылась и вошел здоровенный малый с копьем в руке и старичок, подходивший ко мне, когда я лежал на верблюде. Он бесцеремонно приказал мне встать, задрать халат и осмотрел рану в боку. Кровь уже не сочилась, рана почти не болела, но ныла. Он еще раз смазал рану дурно пахнущей мазью и удовлетворенно покачал головой. Я понял, что передо мной местный лекарь. Он заставил меня полностью снять халат. Потом осмотрел со всех сторон и снова удовлетворенно покачал головой. Я вдруг понял, что выше всех здесь присутствующих. Даже малый с копьем, который показался мне таким высоким, когда я сидел на полу, был более чем на полголовы ниже меня. Во мне метр семьдесят семь, не так уж много, но рост лекаря был не больше полутора метров.

Лекарь спросил меня, откуда я. Уже опасаюсь говорить, что из Галилеи, и повторяю, что родом из дальних стран, с севера. Приехал поклониться Святым местам и научиться здесь врачебному искусству.

– Тогда понятно, почему ты так плохо говоришь на языке евреев. С севера – это из Болгарии или из Киева?

– Нет, из Москвы, это маленький городок, почти на Крайнем Севере. Это очень далеко.

– К нам приезжают с севера. Много рассказывают. Про Киев я слышал, про Прагу, про Краков. Про Москву не слышал. И чему ты научился во врачебном деле?

– Могу сделать повязку, могу отмочить ее, если она пристала к ране. Могу поправить вывих. Пытался лечить спину. Но настоящему врачебному искусству меня еще не учили.

Даже если это все во сне или в сумасшедшем доме, нужно играть по правилам обитателей. Старику явно нравятся мои слова, может быть, это мне поможет.


Несколько слов обо мне. Приехал в Израиль шесть лет назад. По существу, еще оле хадаш[14]. На иврите говорю не очень хорошо. Приехал сразу же после окончания медицинского института в Твери. Теперь он называется Медицинской академией. Но как был провинциальным вузом, так им и остался, хотя когда-то был организован на базе одного из факультетов ленинградского института. В школе учился не очень усердно. Ехать куда-то поступать в вуз не хотелось. Баллов на вступительном экзамене набрал мало и смог поступить только на специальность «сестринское дело». Там ребят брали всех подряд, не обращая внимания на оценки. Обучение проходило в медицинском колледже. Изучать профилактику заболеваний, предоставление психосоциальной помощи и ухода лицам, имеющим физические и психические заболевания, было не очень интересно. Хорошо хоть, что учили и приемам первичной обработки ран: в порядке мобилизационной подготовки. Прослушал еще и заинтересовавший меня курс мануальной терапии. В программе нашей специальности соответствующего курса не было, но меня это очень интересовало, и я регулярно ходил на лекции. Жаль только, что совсем не было практики. Чисто теоретический курс с подробной критикой приемов знахарства. Естественно, что основной учебе уделял мало времени: только бы не лишили стипендии. Жил и питался дома, так что стипендия оставалась у меня полностью. Мама работала продавцом в продовольственном магазине, а отчим слесарем в ремонтном цехе завода. За низкие оценки они ругали меня мало, так как рады были и даже гордились, что я получу высшее образование.

Все свободное время отдавал спорту. В школе ходил на занятия фехтовального кружка в Доме пионеров. В старших классах занимался вольной борьбой. В институте тоже увлекался спортом. На первом курсе продолжал заниматься вольной борьбой и занял второе место в своем весе на соревнованиях институтских команд города. Потом увлекся парусным спортом и проводил все время, кроме зимы, на Волге. Зимой было скучно, поэтому вспомнил свое детское увлечение, стал ходить в группу саблистов. В группу, занимающуюся фехтованием на рапирах, меня не приняли, так как там было слишком много желающих, а я подрастерял свои детские навыки.

В общем, институт окончил и получил полагающийся мне диплом. Обязательное распределение в России отменили давно, и мне самому нужно было устраиваться на работу. Но идти работать в больницу или в какое-то заведение для стариков совершенно не хотелось. И тут мама вспомнила, что она еврейка. Обычно мы на эту тему не разговаривали. Я на еврея похож совсем мало, так как отец – он работал токарем на том же заводе, что и отчим, – был русским. После работы он частенько поддавал (разгружался, как он заявлял) и однажды, будучи весьма пьяным, попал под машину. Мне тогда было всего пять лет, я его почти не помню. Мама через год вышла замуж за его дружка, который пил значительно меньше. Только по праздникам и в субботу вечером. Жили они в общем дружно, отчим не пытался стать главным в семье, полагаясь в большинстве случаев на маму. Отчим зарабатывал больше, чем мама, но у нее были связи во многих магазинах, и у нас не было недостатка в чем-то существенном. Я не помню больших скандалов в нашей семье.

И вот мама говорит:

– Мне очень жалко расставаться с тобой, но ради твоего счастья и будущего твоих детей тебе нужно уехать в Израиль.

– Мама, каких детей? Ты о чем? И сдался мне этот Израиль. Что я там буду один делать?

– Дети у тебя все равно будут. Куда ты денешься. А в Израиле будешь жить. Специальность у тебя есть, найдешь работу, купишь квартиру, женишься, заведешь детей. Может быть, и я к тебе приеду повидать внуков. А здесь что тебе светит? Всю жизнь жить с нами? Квартиру ты никогда не сможешь купить. Жену некуда будет привести.

Вот так, она все разговоры сводит к жене, детям. Зачем они мне? Что, девушек мало на свете?

Отчим тихо проворчал:

– Здесь тоже можно жить. Можно устроиться в охранную фирму. Роман вон какой здоровенный. Там больше платят, чем на заводе. И женщину можно подыскать с квартирой. Рома у нас симпатичный. На него девки заглядываются.

– Далась вам эта квартира. Мне и в нашей хорошо.

Но если маме что-то пришло в голову, она уже не оставит это просто так. Через неделю принесла мне кучу бумаг, сказала, что все узнала в консульстве Израиля в Москве. Нужно заполнить эти бумаги и ехать в ОВИР за разрешением на выезд. Попробовал еще сопротивляться, но она была неумолима. Так я и оказался в Израиле.

В аэропорту, после того как были выполнены все формальности и я получил документы, деньги и чеки, женщина-волонтер, беседующая с новыми израильтянами, посоветовала ехать на крайний север Израиля, так как мне, по ее мнению, будет тяжело выдержать жаркий и влажный климат юга. А в центре дорого стоит жилье. Поэтому я поехал аж в городишко Шломи. Это в полутора километрах от границы с Ливаном. Там мне удалось дешево снять комнату у пожилой женщины, которой, вероятно, скучно было одной жить в большом одноэтажном доме. Пять месяцев учебы в ульпане[15], потом работа в мошаве, где я помогал хозяину ухаживать за несколькими вольерами с курами: рассыпать по кормушкам зерно и убирать куриное дерьмо. Вонь там потрясающая. А гигантские летающие тараканы – это что-то с чем-то. И наконец, служба в армии. Новых израильтян из России призывают в армию только через год после приезда и только на один год. Учитывая мои документы об образовании в России, меня определили после тиранута[16] в санитарную часть. Мои абстрактные знания, полученные в колледже, не пригодились здесь. Ну если только приемы первичной обработки ран. И то все пришлось осваивать заново. Не те лекарства, не те перевязочные средства. Разве что раны сходные, но в колледже нам настоящих ран не показывали. Чему-то меня здесь все-таки научили, хотя во время моей непродолжительной действительной службы не было инцидентов ни на северной границе, ни в Газе. Я служил рядом с Хайфой. В субботу, когда почти всех отпускали домой, ходил по Хайфе, рассматривал магазины. Именно рассматривал, так как денег, которые давали солдатам, едва хватало на оплату моей комнаты в Шломи. Хорошо хоть, что хозяйка сжалилась над одиноким солдатом и понизила плату еще в два раза. В книжных магазинах очень много литературы на русском языке. И продается она буквально за гроши. Я нашел две книжки по мануальной терапии и одно старое «Пособие костоправу», выпущенное еще до революции. Эти книги штудировал много раз, благо на службе делать было почти нечего. Парни здоровые, а если заболевали, то сразу же смывались домой, лечиться у своих врачей.

После демобилизации вернулся в Шломи, нашел работу в большом госпитале в Нагарии[17]. Несмотря на мои документы об образовании и армейский опыт, меня не взяли работать медбратом. Пришлось идти подсобным рабочим: таскать кровати с больными по кабинетам. Два раза призывали в милуим[18]. Я сразу же пошел учиться на медбрата. Во время учебы удалось прослушать курс, связанный с мануальной терапией. Была даже небольшая практика, если так можно назвать наблюдение за действиями врача над реальным пациентом. Было тяжело из-за незнания языка, но как-то я выкрутился и через два года получил свой диплом.

Знаний, полученных на курсах, мне показалось недостаточно, пошел еще на вечерние курсы массажистов. На них нам действительно удалось попрактиковаться. Кроме того, это дало мне возможность позднее подрабатывать массажем. Меня приглашал иногда помочь преподаватель курса, когда у него было много работы.

Нужно сказать, что медбрат в Израиле это совсем не то, что медицинская сестра в России. Мы делаем практически всю лечебную работу в палатах. Не отвлекаемся ни на уборку помещений, ни на перемещение больных. Врачи только проводят осмотры, консультируют и назначают лечение. Меня взяли медбратом в гериатрическое отделение того же госпиталя. Конечно, тяжело, но сразу зарплата выросла более чем в два раза, и я смог снять нормальную квартиру в Нагарии. Работа, опять призвали в милуим, и как раз во время операции «Несокрушимая скала».


А теперь я сижу в каменном сарае. Дух от всех нас десятерых – весьма тяжелый. Наверное, можно вешалку вешать на то, что осталось здесь от воздуха. Как только выдерживает этот аромат старичок-лекарь, который пытливо смотрит на меня и что-то соображает, пока я вспоминаю всю свою историю. Он спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Роман, но все зовут меня Рувим.

Собственно, мое имя Роман, но местные в госпитале и в армии действительно зовут меня Рувим, так им удобнее. Но старичок решил звать меня настоящим именем.

– Роман, как ты оказался в этой пустыне? Ты идешь из Акры?

Вероятно, ему не верится, что я дошел сюда по своей воле из Галилеи. Я тогда не мог даже подумать, что он подозревает во мне шпиона крестоносцев, пришедшего от правителя Акры. Не могу же я рассказать ему, что был на бронетранспортере. Придется что-то выдумывать на ходу. Я уже мысленно согласился, что мы говорим о каких-то отдаленных временах. Но что я помню о них? Меня никогда не интересовала абстрактная история. В ульпане мы мельком обсуждали древнюю историю Израиля. Что-то о царе Давиде и Соломоне. Но это совсем другое время. Акра – это, наверное, Акко. А что еще было в то время? Нельзя отклоняться от того, что я уже сказал. Старичок умный.

– Да, наш парусник довез меня до Акры, а потом я с паломниками шел в Иерусалим, чтобы поклониться Святым местам. И еще хотел поучиться лечебному делу. Но в Иерусалиме мне не удалось пожить. Мне посоветовали идти в Газу, там, говорят, еще много евреев и имеются хорошие лекари.

– Хорошие лекари имеются везде. Многому можно научиться в Фустате[19]. Там еще живут и лечат ученики Мусы бин Маймуна[20]. Я тоже когда-то учился у него, но это было давно. Жалко, что тебе вряд ли придется учиться там. Тебя продадут, и неизвестно кому.

– Почему продадут? Я ведь свободный человек.

– Это тебе так кажется. Кто это может подтвердить перед судьей? Сейчас ты раб уважаемого торговца Ибрахима ал-Курди. Через неделю будет большой базар, и тебя выставят вместе с остальными рабами Ибрахима на продажу. Ибрахим хвастался, что получит за тебя много денег. Поэтому он просил меня позаботиться о тебе, чтобы ты выглядел хорошо при продаже. Ладно, у тебя все хорошо заживает. Моли своего Бога, чтобы ты достался хорошему хозяину.

Молчавший все время Гордон неожиданно сказал:

– Да, разбросают нас в разные стороны.

Я ответил:

– Но мы и пришли с разных сторон.

Собравшийся уже уходить лекарь остановился и спросил меня:

– Ты понимаешь английский язык?

– Да, я в Константинополе лечил одного англичанина. Он и оплатил мой проезд до Антиохии[21]. А потом нанялся на небольшое судно, доплыл на нем до Акры.

Врать так врать. Я это все сказал спонтанно, нужно же было как-то оправдать знание английского языка.

– А чем англичанин болел?

– Он не болел. Но у него были постоянные боли в пояснице. Я попытался ему помочь, и у меня получилось. Через три дня боли прошли.

Я инстинктивно пытался заинтересовать лекаря и развеять его опасения.

Лекарь ушел, сопровождавший его парень закрыл за ним дверь, а я впервые задумался по-настоящему о своем положении. Это не сон, не дурацкая шутка. Я действительно раб, и меня через неделю продадут неизвестно кому.

Дверь снова открылась, и в сарай вошел все тот же парень с копьем и хлыстом. За ним другой мужик, постарше, принес котелок и глиняные миски. Миски раздал всем десятерым рабам. В миски налил из котелка какое-то густое варево и насыпал в него травы. После этого вышел из сарая. Все начали жадно есть, захватывая варево руками. Я понюхал варево, и меня чуть не вырвало от тошнотворного запаха. Только теперь понял, что есть очень хочется, ведь я не ел со вчерашнего утра. Но это варево есть невозможно. Отставил миску в сторону. Парень что-то крикнул мне. Но я не понял и никак не отреагировал. Он подскочил ко мне и ударил хлыстом по плечам. В этот момент негр, сидевший справа от меня, схватил мою миску и начал быстро пожирать ее содержимое. Парень хлестнул и его, но тот не выпустил миску, пытаясь быстро съесть все. Парень хлестнул его еще раз, плюнул в нашу сторону и тоже вышел, закрыв за собой дверь.

Гордон сочувственно сказал:

– Зря ты так. Сегодня больше кормить не будут. Если не будешь есть, умрешь. Да еще каждый день бить будут.

– Значит, умру. Но эту бурду есть не буду.

– Почему? Еда, конечно, не очень, но есть-то можно.

– Нет, не буду.

Я начал осторожно развязывать веревку на ногах. Ослабил и оставил только так, чтобы сбросить ее сразу.

Минут через десять в сарай вошли двое парней и потащили меня во двор. Там стоял тот самый толстый бедуин, которого я увидел первым, когда очнулся, и лекарь. Бедуин – я уже понимал, что это мой хозяин, – что-то сказал лекарю. Лекарь спросил меня:

– Почему ты не ел пищу? Хозяин злится, говорит, что так ты умрешь, а он не хочет терять свои деньги. Он заставит тебя есть.

– Эту бурду есть не буду. Ее свиньи даже не станут есть.

Лекарь перевел мои слова хозяину. Тот обозлился и крикнул что-то своим двум парням. Тот, который хлестал меня в сарае, двинулся ко мне, выставив вперед пику. Но я уже заметил у второго парня саблю, висевшую на боку. Он стоял недалеко. Я уклонился от пики, сбросил с ног веревку, кинулся к нему и выхватил саблю из ножен. Он не ожидал нападения и отскочил, когда увидел саблю у меня в руках. Я развернулся к парню с пикой и отбил ее. Парень побледнел и тоже отскочил от меня, но пику не выпустил. Поняв, что мне терять больше нечего, я в три шага добежал до хозяина и крикнул лекарю:

– Переведи этому бедуину, что, если он не прикажет парню положить пику, разрублю его на месте.

Лекарь сказал что-то побледневшему хозяину, и тот выкрикнул приказ. Парень положил пику на землю, но не отошел от нее. Теперь лекарь спокойно обратился ко мне:

– И чего ты добьешься? Даже если перебьешь здесь нас всех, никуда не уйдешь. Ворота закрыты. Да и без ворот сейчас набегут люди и убьют тебя. Чего ты хочешь?

– Не хочу жрать это месиво, которое дают рабам.

– Но ты ведь раб.

– Лучше умру, но не стану это есть. И с удовольствием захвачу с собой на тот свет эту жирную тушу.

Лекарь усмехнулся и коротко перевел хозяину мои слова. Тот немного успокоился, но стал размахивать руками и кричать на высоких тонах. Лекарь опять стал что-то втолковывать ему. Хозяин совсем успокоился и буркнул несколько слов. Лекарь опять обратился ко мне:

– Положи саблю, хозяин обещает кормить тебя по-человечески. Но грозится продать тебя самому паршивому покупателю.

– Он обманет.

– Нет, он обещал мне. Я тебе гарантирую, что он не разрешит и пальцем тебя тронуть. Разрешит ходить без веревок, если ты дашь слово, что не будешь пытаться убежать. Будешь рядом со мной. Бежать не советую. В пустыне тебя сразу поймают. И тогда позорная смерть обеспечена.

Я поглядел на лекаря и поверил ему. Поверил его спокойствию. Пообещал, что не сбегу, и положил саблю рядом с собой. Второй парень сразу схватил ее, но не пытался сделать что-нибудь без приказа.


Потом лекарь увел меня в свою комнату. Комнатой это можно было назвать только с большой натяжкой. Это такой же каменный сарай с единственным окном около двери. Но на стенах и на полу были ковры. Не бог весть какой чистоты, но ковры. У дальней стены невысокая деревянная лежанка, тоже покрытая ковром. На ковре лежали подушка и одеяло. Вероятно, это было место для отдыха или сна. С правой стороны около двери приютилась табуретка, на которой стоял кувшин с выгнутым носиком. Рядом на полу – тазик. С левой стороны вдоль стены лежали вьюки. Лекарь развязал один из вьюков и вытащил еще один коврик, чем-то набитый мешочек, одеяло, вполне приличный халат и набедренную повязку. Халат и набедренную повязку передал мне. Все остальное бросил около правой стены и сказал:

– Старый халат оставь. В нем ты пойдешь на продажу. А это будет пока твое место. Меня зовут Ахмад из Феса[22]. Я надеюсь, что мне удастся купить тебя у Ибрахима ал-Курди. Зови меня при людях ал-Саид табиб Ахмад. Наедине можешь называть меня Абу Сахат.

Я уже писал, что иногда говорил в больнице с арабами. Поэтому сразу понял, что Абу Сахат означает «отец здоровья».

– Хорошо, как скажете. А сколько Ибрахим потребует за меня?

– Просить он будет четыреста – пятьсот дирхемов[23], но больше чем двести пятьдесят я не дам ему. За обычного раба он не получит сейчас больше ста пятидесяти – двухсот дирхемов. Недавно из Нубии привезли очень много рабов. Так что цены снизились. А теперь ополоснись, прежде чем наденешь этот халат.

Меня удивляло, почему он так доверительно говорит со мной. Только спустя две-три недели я понял причину.

Через полчаса мы вышли из этого большого двора и зашли в соседний, значительно меньший. Под навесом были расстелены несколько ковриков, на некоторых из них сидели люди и ели, ведя тихие разговоры. Мы с хозяином тоже сели на корточках на ковриках. Подбежал мальчишка, и они с хозяином стали что-то обсуждать. Потом нам принесли еду. Еда была почти одинаковая: овощи и солидный кусок баранины. Но Абу Сахату принесли дополнительно чашку гранатового сока и кувшин воды со льдом. А мне только кувшин с холодной водой. Но я все равно был благодарен хозяину. После той мерзости, которой собирался кормить меня Ибрахим, баранина, нормальные, чисто вымытые овощи и, главное, много воды показались мне райской пищей. Только теперь я понял, как хочу пить и есть. Я, наверное, выпил бы всю воду, но хозяин предупредил меня:

– Остановись, иначе пища не пойдет впрок. Никто у тебя воду не отберет. Ешь медленно, ты давно ничего не ел.

Жирную баранину непривычно и даже тяжело есть, особенно после такого количества холодной воды, но с зеленью, приправленной чем-то острым, мне удалось с ней справиться. После обеда хозяин посмотрел на мой пустой кувшин, заказал еще один и приказал взять его с собой. В нашей комнате – я ее уже называю комнатой, а не сараем, – хозяин переоделся в другой халат и устроился отдыхать. Мне он приказал тоже спать, но закрыть сначала дверь на засов.

Сон не шел. Я лежал на своем коврике и думал. Мысли были тяжелые. Неужели я действительно раб и все это мне не снится? Хорошо, если Абу Сахат меня действительно купит. А если нет? Что делать? Конечно, я могу убежать, но куда потом идти? Ведь ничего здесь не знаю. И снова одно и то же, одни и те же мысли. Проворочался на своем коврике почти час. Наконец Абу Сахат встал, переоделся в повседневную одежду. Я тоже встал. Он порылся в одном из тюков, вынул две сабли в кожаных ножнах и бросил одну мне.

– Защищайся!

Я в недоумении подхватил на лету саблю, вытащил ее из ножен и замер, не вставая в позицию. Абу Сахат снова крикнул мне:

– Защищайся!

И начал медленно наступать на меня. Ничего не могу понять, но автоматически встал в позицию, выставив саблю немного вперед. Он сделал ложный выпад и смотрел мою реакцию. Я не вышел из занятой позиции, так как видел, что сабля даже близко не пройдет около меня. Он передвинулся еще на шаг и снова сделал выпад. Наверное, сказывался возраст, или он в действительности не хотел напасть на меня, но движения были замедленные, и я, подняв саблю, легко отклонил его клинок. Он несколько ускорил движения и попытался провести атаку с финтом по моему правому боку. Но это тоже было слишком очевидно. Отодвинувшись на мгновение влево, парировал его удар, отклонив саблю вверх. Он еще и еще пытался достать меня, применяя один за другим разные приемы. Но сказался автоматизм моих рук: оказывается, они помнили все или почти все. Наконец он сдался, отошел в сторону и сказал:

– Ты не ученик лекаря, ты солдат.

– Нет, я не солдат, просто меня тот англичанин немного учил разным приемам.

– Не играет роли, кто тебя учил. Но ты можешь сражаться.

Никогда не думал, что мои кратковременные институтские занятия могут пригодиться в реальной жизни. Просто не принимал их всерьез. И тут Абу Сахат добавил:

– Никому больше не показывай, что ты умеешь обращаться с оружием. Это важно.

А кому я смогу это показать? Я раб. Абу Сахат посмотрел мою уже почти совсем зажившую рану, удовлетворенно хмыкнул и заставил меня выйти во двор:

– Ты должен каждый день бывать на воздухе, двигаться, укреплять мышцы.

Почему он так заботится обо мне? Я ничего не мог понять. Вечером мы еще раз поели, после чего Абу Сахат начал показывать мне разные травы, вытаскивая их из тюка. Он пытался объяснить, против каких болезней помогает каждая трава. Но у меня все путалось в голове, никак не мог ничего запомнить. Абу Сахат быстро понял, что я совсем не разбираюсь в травах. Он печально покачал головой и сказал:

– Ладно, ты запомни хотя бы, какие травяные настойки нужны, чтобы остановить кровь, какую мазь нужно использовать для того, чтобы рана не загноилась. Другому пока тебя учить не буду.

И он снова начал показывать мне некоторые травы, но в очень медленном темпе. Потом мы опять поупражнялись на саблях. Но теперь Абу Сахат не пытался поймать меня сложным маневром. Он сказал, что это упражнение нужно, чтобы мышцы не застаивались. Он быстро устал и сел на свою постель, но заставил меня еще некоторое время махать саблей, имитируя бой. Каждый день мы (вернее, в основном я) упражнялись, и так до дня продажи на рынке.

С утра Абу Сахат заставил меня надеть старый, грязный халат, в котором я прибыл в Газу. Он немного намазал мне лицо и тело какой-то мазью, чтобы я не выглядел таким белым. Потребовал от меня вести себя на рынке вызывающе и все время хмуриться. Объяснил, что это нужно, чтобы не понравиться старым матронам, которые могут заплатить большие деньги за симпатичного раба. Потом передал меня Ибрахиму.


И вот я на площади, стою на возвышении вместе с остальными рабами. Но мы все не связаны. Ибрахим сначала предлагает на продажу своих негров на выбор по цене в двести дирхемов. Но желающих купить нет. Тогда он выставляет на продажу молодого парня восточной наружности. Я вгляделся в него, он совсем еще мальчишка. И за него начинается яростный торг. Цена – Ибрахим назначил за него сначала триста дирхемов – быстро поднимается. Сначала в торге участвовали пять мужчин, но потом, когда цена поднялась до четырехсот дирхемов, остались только двое. К моему удивлению, цена быстро достигла пятисот дирхемов. И только после этого оба покупателя замедлили темп. Но наконец старик, заплативший почти шестьсот дирхемов, увел его с собой. Остальные двое мужчин (я так и не понял, они тюрки или нет) были проданы по первичной цене, по двести дирхемов. Ибрахим снова выставил своих пятерых негров, но уже по цене в сто восемьдесят дирхемов. Опять не нашлось желающих. Какой-то мужчина предложил за них оптом семьсот пятьдесят дирхемов. И Ибрахим согласился. Оставались мы с Гордоном. Ибрахим хотел получить за него двести пятьдесят дирхемов. Но единственный покупатель предлагал только сто восемьдесят, говорил, что он очень старый. Наконец они сторговались на двухстах дирхемах. Когда Ибрахим выставил меня и потребовал четыреста дирхемов, покупателей не нашлось. Он очень удивился, начал расхваливать меня, показывая мой рост, мышцы. Проговорился, что я владею саблей. Но желающих купить меня по-прежнему не было. Но вот какая-то старушка от имени матроны, полностью закутанной, так что даже лица не было видно, предложила за меня сто восемьдесят дирхемов. Ибрахим разразился проклятьями, начал кричать, что лучше убьет меня, чем продаст за такую мизерную сумму, но никто не откликнулся. Позднее Абу Сахат объяснил мне причину: оказывается, он предал широкой огласке историю с моим отказом есть подаваемую бурду и о том, как я выхватил саблю во дворе караван-сарая. Наконец, когда старушка предложила двести дирхемов, Абу Сахат выступил вперед и поднял цену до двухсот пятидесяти. На этом торг кончился. Я теперь раб почтенного ал-Саид табиб Ахмада.


Глава 2
Ученик лекаря

1214 год

Когда мы оказались в комнате Абу Сахата, я сразу же переоделся в свою прежнюю одежду, выбросил рваный халат и смыл мазь, которой он намазал меня перед продажей. Абу Сахат объяснил:

– Пятерых негров взяли на работу в поле. Двоих тюрок…

Все-таки это были тюрки.

– …купил представитель одного из эмиров. Из них сделают мамлюков[24]. Через некоторое время из них получатся хорошие солдаты, и через десяток лет, если они будут нормально воевать и не погибнут в боях, их ждет хорошее будущее. Мальчишка – кастрат, поэтому за него заплатили так много. А из Гордона сделают сторожа. Он старый и не годится уже быть солдатом.

Потом он перешел к главному:

– Ты будешь у меня не рабом, но учеником и охранником. Я заплатил за тебя двести пятьдесят дирхемов, и ты должен отработать их. Буду списывать с твоего долга десять дирхемов в месяц и предоставлю еду, одежду и кров. Если у тебя появятся деньги раньше и ты сможешь уплатить долг, ты совсем свободный человек.

Я поблагодарил Абу Сахата за все, что он для меня сделал. И добавил:

– Постараюсь научиться у вас всему, что вы знаете. Вы можете во всем положиться на меня.

Мы пробыли в Газе еще около недели. Каждый день не меньше чем по часу я делал упражнения с саблей. Потом добавились упражнения с пикой, которую Абу Сахат однажды принес откуда-то. Два раза к нему приходили люди из нашего караван-сарая с жалобами на недомогание. Он выдавал им порошки, а потом подробно объяснял мне, чем болели люди и какие вещества входят в порошки. Он принес мне свиток, чернильницу и калам[25], чтобы записывать его слова. Сначала у меня плохо получалось писать, тем более что я писал на иврите, который знал слабо. Но потом, когда я научился правильно держать калам, стал записывать все по-русски. Абу Сахат долго вглядывался в мой рукописный текст и признал, что не понимает, на каком языке я пишу. Он с сомнением покачал головой и заметил, что в Киеве и в Болгарии пишут совсем не так. Пришлось объяснять, что так пишут в Москве, из которой я приехал на Святую землю. Его очень удивила скорость, с которой записывались его слова.

Однажды к нам пришел человек, жалующийся на боли в спине. Он, как и мы, жил в этом караван-сарае. Абу Сахат велел мне осмотреть больного. Я положил его на лежанку учителя, заставил снять халат и начал ощупывать позвоночник. Довольно быстро нашел позвонок с небольшим смещением диска. Показал это место учителю. Он тоже пощупал и кивком подтвердил мое мнение. Вначале я провел разогревающий массаж этого места и прилегающих мышц. Абу Сахат внимательно следил за движениями моих рук. Потом я заставил больного сменить положение, чтобы нижняя часть тела как бы свисала с лежанки и создавался эффект слабого вытягивания позвоночника. Наконец снова провел непродолжительный массаж и резко толкнул позвонок в сторону. Пациент вскрикнул, глаза учителя расширились, он хотел что-то сказать, но промолчал, так как больной успокоился. Я снова передвинул все его тело на лежанку, прощупал позвонки, провел дополнительный успокаивающий массаж и прикрыл халатом. Обернулся к Абу Сахату и сказал, что больше ничего не смогу сделать для больного. Он сам прощупал позвоночник больного и разрешил ему потихоньку одеваться. Больной с сомнением сполз с лежанки, осторожно повернулся корпусом вправо-влево и сказал, что боли вроде нет. Он полностью оделся, еще раз проверил свои ощущения и полез за своим кожаным кошельком. Из кошелька вытряхнул восемь дирхемов и протянул Абу Сахату. Тот взял из них половину, а половину отдал мне. Больной еще несколько раз поблагодарил нас и ушел, прислушиваясь к своим ощущениям.

Я ждал реакции учителя. Он помолчал и сказал:

– Дефект был небольшой, но ты почти все делал правильно, хотя и рискованно. Я волновался, когда ты заставил его спустить ноги с лежанки. Это не всегда можно делать. Тем более что он лежал у тебя косо. Это неправильно.

– Но нельзя было положить его правильно, лежанка слишком узкая.

– Не спорь, когда тебя учат. Слушай и запоминай.

Больше больные к нам не приходили. В Газе имеются свои врачи, ревниво относящиеся к работе посторонних.

Мы уже приготовились отправиться в путь. Абу Сахат купил ослика, так как не хотел ехать на верблюде. Тюки он собирался водрузить на одного из верблюдов каравана, с которым мы должны были двигаться в Каир. Мне предстояло всю дорогу идти пешком. Смею заверить, что это лучше, чем валяться связанным на спине верблюда. А за два дня до того, как мы должны были выйти с караваном, моего учителя пригласили в замок к хозяину крепости и всего района Газы эмиру Мухаммаду бин Ахмаду. Оказывается, ему доложили, что в караван-сарае остановился известный лекарь ал-Саид табиб Ахмад Абу Сахат. Уважаемый эмир Мухаммад бин Ахмад Мансури[26] не принадлежал к семье султана, но происходил из известной курдской семьи. Он с мальчишеских пор был гулямом[27] ал-малик ал-Мансура Ширкуха ибн Шади[28] – дяди Салах ал-дина, а потом воевал в армии Салах ал-дина, когда тот завоевывал Египет. Год служил в Дамаске ал-Афдалу ибн Юсуфу[29] (когда он еще не был султаном) и после возвращения в тысяча сто восемьдесят седьмом году Газы правоверным был назначен ее правителем (наибом). Я называю тысяча сто восемьдесят седьмой, хотя Абу Сахат, естественно, назвал пятьсот восемьдесят третий год по Хиджре[30]. Я и дальше буду приводить даты от Рождества Христова, расстояние в километрах, а вес в килограммах. Теперь наибу семьдесят лет. Наверное, у него много старческих хворей.

Рассказал мне Абу Сахат и историю Газы. Новейшую историю, так как город Газа существовал с древнейших времен. По крайней мере, во времена египетских фараонов он был большим городом. Когда крестоносцы хотели окружить город Аскалон[31] крепостями, чтобы никто не мог без их разрешения ни войти, ни выйти из него, они обратили внимание на старинное местечко, называемое Газа. Большое заброшенное городище: это был один из пяти древних городов филистимлян[32]. Крестоносцы обнаружили высокие стены, здания в руинах, разрушенные водоемы, колодец с чудесной живительной водой. Руины раскинулись на довольно высоком холме, но так как кольцо стен было слишком широким, крестоносцы поняли, что снова восстановить все эти стены – дело нелегкое. Поэтому они построили только замок. За оказанную Иерусалимскому королю Балдуину III помощь и поддержку, а в основном благодаря соблюдению храмовниками нейтралитета в борьбе за трон между молодым королем и его матерью Мелисендой, тамплиеры[33] в тысяча сто пятидесятом году получили в пользование замок и превратили его постепенно в город Газу. А в тысяча сто восемьдесят седьмом году после славной победы Салах ал-дина над неверными около Хаттина[34] многие крепости сдались мусульманам без боя. В том числе и Газа.

Пока Абу Сахат рассказывал мне все это, наступило время идти к Мухаммаду бин Ахмаду. Мне не показалось, что замок стоит на высоком холме, но вид у него был солидный. Впрочем, чувствовалось, что его давно не обновляли: ров перед воротами наполовину засыпан всяким хламом, мост через ров, вероятно, давно уже не поднимали, да и в обшарпанном караульном помещении перед мостом никого не было.

Но в воротах нас все-таки остановили, спросили, кто мы и куда идем. Абу Сахат назвал себя, и командир, высунувшись из боковой комнаты, приказал пропустить нас и проводить к наибу. Миновав ворота, мы попали во дворик, заканчивающийся еще одними открытыми воротами. Проводник уверенно провел нас в следующий большой двор. Здесь перед нами открылся замок во всей его красе. Справа и слева, примыкая к обеим высоким стенам, тянулся ряд жилых и подсобных помещений. Впереди возвышался донжон[35] и дом владельца замка. Дальше нам пришлось пройти по извилистому ходу, внезапно расширившемуся и упершемуся в полукруглую стену с тремя одинаковыми дверями. Через правую дверь и небольшое помещение мы прошли в просторный зал, на стенах которого было живописно развешано оружие: копья, сабли, щиты, шлемы и вещи, которые мне не удалось опознать. В зале мы простояли несколько минут, пока наш провожатый ходил и разговаривал с кем-то в следующей комнате. Наконец он вернулся, провел нас до двери и передал пожилому мужчине в богато расшитом халате.

Мужчина назвал себя Мурадом, и рассыпался перед почтенным ал-Саид табиб Ахмадом в извинениях, что не встретил нас у моста через ров. Я понял только несколько слов. Абу Сахат тоже что-то цветисто отвечал. Они говорили минут пять, причем Мурад несколько раз произнес полное имя Мухаммада бин Ахмада, но я его не запомнил. Потом Мурад проводил нас в покои наиба. Мухаммад бин Ахмад – полный пожилой человек, явно не блещущий здоровьем. Мухаммад бин Ахмад и Абу Сахат оказались давними знакомыми. Они начали оживленно разговаривать, а мне учитель переводил только тогда, когда речь шла о здоровье Мухаммада бин Ахмада. Остальное учитель пересказал мне позднее, весьма лаконично.

Наиб Газы жаловался на болезненные ощущения в спине, пояснице и в шее. Кроме того, его беспокоило, что с недавно приобретенной невольницей – «ах, какая гурия» – у него ничего не получается. Учитель посоветовал сначала ослабить болезненные ощущения, которыми займется его ученик. Тут же успокоил наиба, сказав, что я талантливый ученик, но он будет наблюдать все время. Просто у него недостаточно сил самому провести процедуры. Я прощупал весь позвоночник наиба. Никаких нарушений ни на позвоночнике, ни в шейном отделе не было. Учитель тоже проверил и ничего не нашел. Мы решили провести общеукрепляющий массаж. Продавить эту массу жира, чтобы добраться до мышц, было действительно непросто. С меня семь потов сошло, пока я закончил эту процедуру. Потом добавил расслабляющий и успокаивающий массаж. Вроде помогло, по крайней мере, наиб встал, прислушался к своим ощущениям и заявил, что никогда за последнее время не чувствовал себя таким бодрым. Учитель снова уложил его на ложе и начал тихонько массажировать, смазывая кожу какими-то маслами, источавшими приятный сложный аромат. Потом он показал наибу коробочку, в которой лежал камень, и посоветовал открывать его в спальне за полчаса до свидания с женщиной. Камня хватит на месяц. Затем он заторопился, посоветовав наибу скорее отправляться на свидание со своей «гурией», и церемонно распрощался.

В зале нас встретил Мурад. Он передал Абу Сахату кожаный мешочек с монетами и в цветистых выражениях от имени наиба поблагодарил нас за визит. Меня удивило, что мешочек был совсем небольшим. Подумал даже, что за такую работу можно было бы дать нам и побольше дирхемов. Но когда я высказал это учителю, он рассмеялся:

– Такой вельможа, как Мухаммад бин Ахмад, не платит дирхемами. Здесь динары[36].

И дал мне подержать мешочек.

Когда я спросил, какое масло он втирал в кожу наиба, учитель ответил:

– Это сложный состав, включающий сандал, кипарис, имбирь, гвоздику и рог носорога. Я тебе позднее расскажу рецепт. Пока это тебе рано.

Кстати, на следующий день рано утром нас посетил Мурад. Он снова витиевато говорил что-то учителю и вручил мне поводья жеребца. Как передал мне потом учитель, наиб благодарил его за все и, главное, за то, что он спас его от позора немощности. Учитель посмотрел на жеребца и сказал:

– Если хочешь, можешь вести жеребца за узду, но, если сможешь, садись на него верхом. Я поеду на ослике.

Он дал мне совсем другую одежду для езды на лошади и помог не запутаться в ней.

Честно говоря, я опасался садиться на жеребца, но Абу Сахат привел араба, который придержал жеребца, пока я садился на него, а потом провел его несколько раз по кругу во дворе караван-сарая. Собрались люди, мне стало стыдно, и я попросил его оставить нас. Араб отошел, мы продолжали ходить по кругу, вроде ничего не случилось. Возможно, жеребец был хорошо выучен. Он совсем не боялся людей, только удивленно поворачивал голову, когда не мог понять, чего от него хотят.

На следующий день наш караван вышел из Газы.


От Газы до Дамиетты[37] около ста пятидесяти километров. Для каравана это три-четыре дня пути, если не останавливаться на длительные стоянки. Но мы вечером первого дня остановились в маленькой деревушке. И это было благом для меня. Я лихо ехал на своем жеребце первые два часа. Но потом понял, что внутренняя сторона бедер стерта и ноги очень болят. Пришлось спешиться и вести весь оставшийся день жеребца под уздцы. Абу Сахат посмеивался надо мной, но вечером на стоянке в арабской деревне смазал стертые места мазью. Три раза во время остановок все, кроме меня, расстилали коврики и молились, глядя в сторону востока. Кроме того, молились утром перед выходом каравана и вечером. Дальше я не буду упоминать об этом. Вообще, Абу Сахат не показался мне чрезмерно усердным мусульманином. Более того, по некоторым признакам подозреваю, что мусульманином он стал уже в зрелом возрасте. Вероятно, был из еврейской семьи.

Ноги еще поболели, но на следующий день боль прошла. Мы остановились в практически заброшенном караван-сарае. Не было ни хозяев, ни постояльцев. Одни стены. На следующий день в деревне был торг. Купцы развязали тюки и выложили товары на продажу. Местные жители вынесли на базар продукты. Прошелся по базару, рассматривая товары и покупателей. Ассортимент был скудный: кое-что из домашней утвари, дешевые ткани, какое-то оружие. Спросом пользовались только ткани. Деревенские модницы, укутанные в свои одеяния, рассматривали их, щупали, горячо обсуждали между собой. Изредка покупали. Деревушка, вероятно, бедная.

На медные деньги, которые мне дал учитель, купил немного свежих овощей, небольшой круг козьего сыра и домашние лепешки. Свежего мяса на базаре не было. К моему приходу Абу Сахат вскипятил котелок воды и приготовил чай. Мы перекусили сушеным мясом, сыром с овощами и вдоволь напились горячего душистого чая, настоянного на травах. Потом учитель лег отдохнуть, а я еще немного поупражнялся с саблей.

Делать до ужина было нечего, можно посмотреть деревню. Она маленькая, не более сотни домов, да и из них часть явно нежилые. В центре мечеть. Деревня окружена забором из необожженного кирпича. Единственные деревянные ворота охраняет старик с саблей. Ни забор, ни ворота не являются препятствием не только для армии, но даже для небольших отрядов. Но как защита от нападения мелких шаек разбойников, возможно, этого достаточно.

Вернулся в караван-сарай. Учитель уже проснулся и спросил, как я себя чувствую. Я пожал плечами и ответил, что ноги совсем не болят, завтра поеду верхом. Он посоветовал время от времени слезать с лошади и идти пешком. Потом он снова разжег костер, над которым подвесил котелок с водой. Мы поужинали остатками сыра и лепешками. Абу Сахат вытащил из тюка сушеную рыбу. Со сладким чаем она показалась очень вкусной. Впрочем, мне, наверное, любая еда показалась бы вкусной. Я здорово проголодался за день, а обед был весьма скромный. Мы рано легли спать, так как здесь быстро смеркается, а завтра вставать рано: караван выходит в путь с рассветом.

Утром снова чай с лепешками, сыр уже съели. Абу Сахат встал значительно раньше меня и вскипятил котелок воды. Тюки были упакованы с вечера. Собственно, мы вчера распаковывали только один тюк, где были съестные припасы. Верблюд, мой конь и ослик учителя уже скудно накормлены и вволю напоены. Мы навьючили верблюда тюками и были готовы занять свое место в караване. Выход немного задержался, так как перед нами выпускали через единственные ворота несколько стад коз и большую отару овец местного раиса[38]. Наконец подошел и наш черед. Мы вышли из ворот и свернули на дорогу, ведущую параллельно морскому побережью в Египет.

Через пару километров дорога совсем изменилась. Вернее, изменилась не сама дорога, больше похожая на разъезженную тропу, а ее окрестности. Еще позавчера мы шли вдоль бесконечных фруктовых и оливковых рощиц, временами около дороги были поля, засеянные какими-то зерновыми. Иногда у дороги или в отдалении на холмах были видны скопления домиков. А теперь вокруг нет ничего, кроме сухой земли, из которой торчат пучки запыленной травы. И это еще хорошо. Временами вокруг только песок. И так километр за километром. Наученный горьким опытом, я периодически слезал со своего коня и шел минут двадцать пешком. Груженые верблюды идут не спеша, к обеду мы отшагали километров двенадцать. Остановились около невысокого холма. У подножия холма рощица, из которой вытекает ручеек.

Остановка необходима, чтобы напоить животных, вскипятить воду для бесконечного чая и перекусить. Я уже знаю, где у нас запасы продовольствия. Вскрываю один из тюков и достаю вяленое мясо, сухари и сверточек сахара. Сыр и лепешки кончились, но с чаем у нас почти нормальный обед. После еды Абу Сахат умудрился вздремнуть, но мне не спится. Пошел на вершину холма посмотреть, что там и что виднеется впереди. На вершине холма только развалины. Возможно, когда-то здесь была одинокая ферма, а совсем давно здесь могла быть вилла римлянина или византийца. Впрочем, мечтать можно о чем угодно, но реально здесь пара разрушенных домиков, поваленная и разбитая колонна и редкие кусты, выросшие рядом с развалинами.

Спустился вниз, и вовремя. Караван собирался выходить дальше. Абу Сахат, уже подготовивший к выходу нашего верблюда, сердито сказал, что нечего мне бродить по развалинам. Там нет ничего интересного. Возможно, он по-своему прав. Он видел тысячи таких заброшенных строений. Но для меня все в новинку. Неожиданно он сказал мне немного задержаться, набрать в роще хвороста. Потом верхом я могу быстро догнать караван. Не очень понял, зачем нам хворост, но не стал возражать. Караван ушел, а я еще минут двадцать искал в роще хворост, которого там почти не оказалось. Караван догнал быстро, и мы подвязали небольшую связку хвороста к тюку на верблюде. И опять несколько часов движения. Заночевали в караван-сарае очередной деревни. Деревня обширная, много домов, мечеть солидная. Чувствуется, что деревня процветает.

Мне удалось купить в лавке заднюю часть барана, а в других лавках несколько больших плоских лепешек и много зелени. На сегодня и завтра мы едой обеспечены. Абу Сахат разжег уже костер, вскипятить чай. Он собирался пойти со мной поужинать в харчевню, расположенную недалеко от караван-сарая, но увидел у меня в руках баранину и решил никуда не ходить. Мы поджарили на угольях разрезанную на четыре части заднюю часть барана, от души наелись жареной баранины, зелени и лепешек. Напились чая и спокойно легли спать. Утром опять ранний подъем, чай с лепешками, и вот мы снова едем по бескрайней, покрытой редкими кустиками чахлой травы степи, которая быстро сменилась песчаной пустыней. Вероятно, сказывается близость моря. Во время обеденного отдыха я понял, зачем учитель потребовал от меня собрать хворост. Вокруг не было ни единого деревца, только песок и песок. Мы съели остатки вчерашней жареной баранины с лепешками и зеленью, выпили по две чашки чая и готовы были продолжать путь с караваном. Остаток пути прошел без происшествий: не было ни песчаных бурь, ни налета бандитов. Возможно, я даже был немного разочарован таким мирным, спокойным путешествием. Мне казалось, что обязательно должно произойти что-то чрезвычайное. Но Абу Сахат объяснил, что в это время года песчаные бури бывают очень редко, а разбойников пустыни давно уничтожил грозный Салах ал-дин. К вечеру мы пришли в Дамиетту.

Дамиетта меня поразила. Мы подошли к городу и крепости с востока. Ее высокие стены были видны издалека. Никакого сравнения с устаревшей крепостью Газа. Мощные круглые башни соединены между собой стенами такой же высоты. Разбросанные вокруг крепости дома выглядят по сравнению с ней почти игрушечными. Издалека я не мог разобрать детали, но по мере приближения увидел бойницы в башнях, защитные парапеты с узкими промежутками для стрельбы на стенах. Это действительно крепость. Абу Сахат объяснил мне, что Дамиетта защищает Египет от нападения с востока и моря. Она стоит на восточном берегу самой важной протоки Нила. Здесь можно было бы по Нилу пройти к самому сердцу Египта. Но крепость полностью контролирует этот речной путь. На острове напротив крепости стоит высокая башня, от которой через Нил протянуты в обе стороны цепи, перекрывающие все русло. Если враг захочет пройти по Нилу, он должен сначала на кораблях с реки захватить эту башню, к которой нет пути по суше. В то же время восточнее Дамиетты на протяжении десятков километров нет места, удобного для высадки с кораблей. Если кто-то захочет осаждать Дамиетту, он должен сначала высадиться на левом берегу Нила, захватить башню на острове и только потом пытаться начинать высадку с кораблей на высоком правом берегу Нила.

Наш караван не вошел в крепость и остановился в караван-сарае одного из селений около Дамиетты. На следующий день мы с Абу Сахатом пешком пошли в крепость. Внутри я понял, что это не просто крепость. Это большой, густонаселенный город. Абу Сахат сказал, что в нем живет не меньше семидесяти тысяч человек. Мы прошли мимо крытого рынка, мимо домов знати, мимо грандиозной мечети, увенчанной сферическим куполом. У дворца вали[39] города нас остановил вооруженный охранник, которому Абу Сахат назвал свое имя. К моему удивлению, минут через десять нас пригласили к вали. Им оказался молодой энергичный мужчина – Абу Дауд Исхак бин Умар. Абу Сахат сказал мне, что вали друг наследника престола благородного ал-малика ал-Камила Мухаммада бин Абу Бакра[40]. Я, конечно, не обратил внимания на цветистое полное имя наследника престола, но значительно позднее мне приходилось с ним встречаться, тогда и запомнил его титулы. Остановился в отдалении, чтобы не мешать беседе. В помещении никого не было, никто не мог слушать их разговор, который к тому же велся почти шепотом.

К моему удивлению, после завершения их беседы я был представлен Абу Дауду. Он внимательно посмотрел на меня и что-то коротко сказал Абу Сахату. На этом аудиенция завершилась. Но когда мы вышли из дворца, Абу Сахат сказал мне:

– Ты заинтересовал Абу Дауда. Он забирает меня и тебя в поездку в Каир. Выезжаем завтра.

Ничего не могу понять. Почему столь высокая особа заинтересовалась мной? Может быть, учителю просто не на кого оставить меня здесь? И почему такая спешка с отъездом? Ехали не спешили, спокойно следовали с караваном. А теперь поедем в кортеже вельможи. Еще больше я удивился, когда вечером учитель развязал один из тюков, вытащил из него два свертка, положил в седельную сумку моего коня и спрятал ее под своей подушкой. Тюки мы сдали хозяину караван-сарая на хранение.

Следующим утром, когда мы собрались, выпили в спешке чай, взнуздали моего коня и прикрепили седельную сумку, к нам приехали двое мужчин. К моему удивлению, один из них был Абу Дауд. К удивлению – так как одет он был в совсем простую дорожную одежду. Второй мужчина придерживал за повод запасного коня. На этого коня сел Абу Сахат, и мы быстрой рысью поехали на юг вдоль Нила. От Дамиетты до Каира около ста пятидесяти километров. Первую непродолжительную остановку сделали в деревушке километров через двадцать пять. Напоили коней, дали им немного отдохнуть. Абу Сахат спросил меня, не болят ли ноги. Но я уже привык к езде, и, хотя мы ехали значительно дольше, чем раньше, с ногами было все в порядке. Через полчаса двинулись дальше.

Еще через три часа мы остановились в другой, значительно большей деревне. Наш второй спутник пошел куда-то и вернулся в сопровождении другого мужчины, ведшего четырех коней. Трех коней мы оставили в этой деревне, но своего коня я не решился оставить незнакомым людям, в незнакомой деревне. Я уже привык к нему, да и он ко мне явно питал хорошие чувства. Поэтому пересел на другого коня, взяв с собой седло и седельную сумку, а своего коня пустил без седла. Он ни разу не отстал от меня. Мы немного отдохнули в этой деревне, поели и выпили по паре чашек горячего чая. Я не думал, что поедем снова, так как день клонился к вечеру, но Абу Дауд скомандовал подъем, и мы двинулись дальше. Еще два раза останавливались ночью отдохнуть, напоить лошадей, размять ноги. И снова отправлялись в путь. Бешеная, непонятная мне гонка.

Утром в каком-то городишке (или большой деревне) мы еще раз сменили лошадей. Удивительно четкая организация поездки. Но Абу Сахат сказал мне, что нечего удивляться, если едет такой уважаемый человек, как Абу Дауд. Мы немного отдохнули, даже поспали с полчаса, но потом пришлось снова сесть на коней. Еще раз отдохнули в пути и до захода солнца приехали в Каир. Абу Дауд практически не сдержал ход коня: на окраине города мы почти скакали по улицам. Но ближе к центру он все же замедлил движение, и к его небольшому дворцу мы подъехали мелкой рысью. Слуги сразу схватили коней под уздцы, хотели взять коня и у меня, но я сначала снял свою седельную сумку, перебросил через плечо и пошел с ними в конюшню, проверить, где и как будет стоять мой собственный конь. В глубине души я уже не считал его конем Абу Сахата. Меня знаками заверили, что с конем все будет хорошо, что мне не нужно беспокоиться. Потом проводили в комнаты, отведенные моему учителю. Это были две комнаты и чуланчик с принадлежностями для умывания. В дальней комнате было ложе для Абу Сахата, в первой комнате на возвышении лежал ковер и были свернуты постельные принадлежности. После того как сопровождавший меня слуга вышел и за ним закрылась дверь, Абу Сахат впервые обругал меня:

– Ты почему ушел от меня? Кто тебе разрешил?

– Я пошел проверить, где и как поставят нашего коня.

– И забрал с собой седельную сумку?

– Но ведь наш конь дорогой. Вы сами говорили мне о его ценности.

– Твоя сумка в десятки раз дороже любого коня.

Он отобрал у меня сумку, вытащил оба свертка и бросил пустую сумку на пол.

– Больше без моего приказа не отходи от меня ни на шаг. Понял?

– Конечно, понял. Что здесь непонятного. Не отходить ни на шаг.

– И не передразнивай. Я пока твой хозяин.

– Да, учитель. Все понятно.

Мне показалось, что инцидент исчерпан, но Абу Сахат долго не мог успокоиться и не разговаривал со мной, как обычно. Я недоумевал, но помалкивал. Подумаешь, какие-то свертки. Не бриллианты же там.

Нас хорошо накормили. Честно говоря, впервые за все эти дни я наелся до отвала, причем очень хорошей пищи. Это не сухие лепешки жевать. Так бы каждый день. Мы легли рано – хотелось отоспаться за тяжелую дорогу – и спали очень крепко, по крайней мере я. Утром меня разбудил Абу Сахат, велел переодеться в новую одежду. Сам он тоже был одет в новенькую одежду с богатым золотым шитьем. Где он только это все взял? Наверное, принесли слуги Абу Дауда. Он передал мне в небольшой сумке один из свертков, приказав нигде не оставлять его. Я удивился его тяжести. Если там даже не бриллианты, а лишь золото, то это совсем неплохо. Длинный маленький сверток он засунул себе за пазуху.

Мы позавтракали, и нас повели к хозяину дворца. Абу Дауд еще раз посмотрел на меня и спросил что-то у моего учителя. Но тот успокаивающе ответил ему. Вероятно, сказал, что я надежный и не понимаю арабскую речь. Мы вышли на улицу и сели на выведенных нам коней. Слуги не спутали моего коня, чему я, конечно, обрадовался про себя. Не прошло и четверти часа, а мы уже стояли во дворе прекрасного дворца, передав коней слугам. Учитель сказал мне, что это один из дворцов наследника престола благородного ал-Камила Насира ал-дин Мухаммада.

Не знаю, как ал-Камил, но придворный, который нас встретил, мне совсем не понравился. Я не мог понять, в чем дело: очень уж он странно смотрел на меня. Да, больше на меня, чем на Абу Дауда или моего учителя. Но наконец он опомнился и начал длинную речь, из которой я ничего не понял, кроме упоминания имен и титулов моих спутников. Потом он повел нас по переходам и привел в небольшой зал, где мне велели остаться. Абу Дауд и Абу Сахат прошли за придворным в следующее помещение. Теперь были слышны только голоса: то учителя, то Абу-Дауда, то еще какой-то мужской голос. Придворный вышел ко мне в зал и сделал вид, что не слушает эти голоса. Правда, дверь за ним захлопнулась, и голоса стали не слышны.

Прошло не больше получаса. Из дверей вышел пятясь, спиной вперед Абу Сахат. Абу Дауд вышел еще через пять минут. Мне не показалось, что они в хорошем настроении. Хотя, может быть, они были просто серьезны и чем-то озабочены. Придворный опять начал что-то говорить, но они, ничего не ответив, пошли к выходу. Я бросился за ними. Мы в молчании сели на коней и так же молча доехали до дворца Абу Дауда. О результатах поездки к наследнику престола я не стал спрашивать.

После обеда мы вышли с Абу Сахатом погулять по городу. Верхом мало что увидишь. Да и не в любое место можно попасть на коне. Он сразу же повел меня к Цитадели. И это было величественное зрелище. Цитадель была построена Салах ал-дином на склонах горы Мукаттам. Так объяснил мне учитель. Гору я не заметил. Вряд ли горой можно было назвать холм, на котором неправильным многоугольником, следуя контурам холма, построены высокие крепостные стены. Мы не обошли всю Цитадель, это около трех-четырех километров. Но и то, что видели, внушало почтение. Большие круглые башни выступают из стен, так что защитники могут направить свой огонь на тех, кто захочет притаиться у самых стен. Сами стены десяти метров в высоту и толщиной три метра. Видно было, что Цитадель постоянно укрепляют. Рядом со стенами, вне их, строились гигантские квадратные башни. Судя по их размерам, они должны быть очень высокими. Действительно, когда я позднее, уже во время царствования ал-Камила приезжал в Каир, они достигали в высоту двадцать пять метров. Строились и какие-то новые стены. Но я больше смотрел вокруг, на толпы людей. Не думал, что около дворца султана будет так много народу. Ведь Цитадель вмещает не только оборонительные сооружения, дома для гарнизона, хозяйственные постройки, но и главный дворец султана. Правда, учитель объяснил мне, что ал-Адил никогда не любил этот дворец, предпочитая свой неприступный замок Карак[41].

Абу Сахат показал в воротах какой-то документ, выданный Абу Даудом, и нас пустили в Цитадель, но дали сопровождающего. Мы прошли лабиринт проходов, маленьких площадей и вышли к главной достопримечательности – дворцу султана. Опять проверка в воротах, и мы выходим на гигантский внутренний двор, окруженный тридцатью двумя колоннами из розового гранита. Пол выложен красивой повторяющейся мозаикой, а в центре двора павильон «Купол ветра», сооруженный еще при Аббасидских султанах четыреста лет назад. Учитель начал рассказывать какие-то легенды, связанные с этим павильоном, но я пропускал их мимо ушей, покоренный этой красотой. Запомнил только, что всем этим правителям нравился ветерок, обдувающий их в этом павильоне даже в жару. Почему султан не хочет здесь жить? Позднее это стало понятно.

Мы еще погуляли в Цитадели и вернулись в город. Красота красотой, но есть тоже нужно. Абу Сахат быстро нашел харчевню, в которой нам предложили традиционную баранину, зелень, гранатовый сок и воду со льдом. Мы спокойно посидели, учитель рассказал мне еще много легенд про аль-Кахир – так по-арабски звучит название Каира. Прямо «Тысяча и одна ночь», только не в Багдаде, а в Каире. Потом мы снова гуляли по городу, и я вдоволь насмотрелся на бесчисленные лавки торговцев, на разносчиков мелочовки, холодной воды, сладостей. Зазывные крики торговцев, шум тележек, прыгающих по булыжным мостовым, цоканье копыт лошадей многочисленных всадников. От всего этого я даже немного ошалел и предложил Абу Сахату вернуться в дворец Абу Дауда. Он посмотрел на небо, заметил мне, что действительно поздно, и мы отправились в обратный путь. Не знаю, как он ориентировался в этой путанице улочек, проулков, площадей.

По-южному быстро темнело. Мы уже почти подошли к дворцу Абу Дауда, как вдруг из проулка наперерез нам выскользнули две фигуры. И я и Абу Сахат были с саблями, поэтому я не испугался даже тогда, когда незнакомцы выхватили сабли и устремились к нам. Я преградил дорогу одному из них и легко отбил прямой удар. Но второй незнакомец обошел меня, сильным ударом сразу же выбил саблю из рук моего учителя, угрожающе что-то крикнул ему, но не стал его рубить. Мой противник попытался еще раз ударить меня, теперь по правому боку, но я легко отвернулся влево и рубанул его по открытой правой руке. Он выронил саблю и схватился левой рукой за правую. Мне некогда было возиться с ним, и я просто полоснул его саблей по шее. Все, с этим покончено. Даже не осознал, что это первый убитый мной человек. До этого я только лечил людей. И конечно, я не подозревал, что это только начало, что мне еще придется убивать, даже не зная за что и почему.

Но жизнь учителя в опасности. Второй незнакомец, вероятно, не ожидал, что я окажу сопротивление и тем более что запросто расправлюсь со своим противником. Он стоял и спокойно наблюдал. Но когда я ринулся к нему, он автоматически встал в позицию и отбил мой первый удар. Мы начали кружить, выжидая подходящий момент, когда один из нас раскроется. Я не видел учителя, но чувствовал, что он где-то рядом. Некогда было смотреть на него. Мой противник внезапно бросился в атаку, понимая, что если он не покончит со мной быстро, то из дворца Абу Дауда прибегут люди. Атака была несколько сумбурной и прямолинейной, но заставила меня отступить на несколько шагов. Финт справа, финт слева. Слишком однообразно. Когда я увидел, что он их просто чередует, понял, что он у меня в руках. При очередной атаке не стал вставать в позицию после отражения его удара, а просто ткнул саблей в грудь. Он успел немного сместиться, и мой удар пришелся в левое предплечье. Это его разозлило, боли, возможно, он даже не успел почувствовать. Хотел ударить меня сверху и раскрылся. Стандартный удар снизу с выносом сабли вверх для отражения его возможного удара. Но это уже не потребовалось. На нем не было никакого панциря, и мой удар распорол ему не только одежду, но и живот. Он свалился, пытаясь удержать выпадающие внутренности. Все кончено. Подскочил к нему, занеся над его головой саблю, но меня остановил окрик учителя:

– Мы должны узнать, кто его подослал.

Он сказал что-то поверженному, но тот только плюнул в его сторону, вернее, попытался плюнуть и захлебнулся кровью. Учитель подошел еще ближе, посмотрел на его рану и сказал мне:

– Помоги ему умереть. Пусть больше не мучается. Все равно он уже не сможет ничего сказать.

Пришлось помочь противнику. Потом Абу Сахат проверил пояса и пазуху убитых. У первого ничего существенного не было, но у второго он нашел мешочек с золотыми монетами. Во дворце уже что-то увидели, и к нам бежали взволнованные слуги. С первым не стали возиться, но второго Абу Сахат попросил внимательно рассмотреть. Один из слуг узнал его и начал что-то говорить моему учителю, но он сразу же остановил его. Мы пошли во дворец. Я спросил учителя:

– А что будет с телами этих?

– Слуги сбросят их в ближайший канал.

Мне не понять такое равнодушие. Да, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, вероятно, все дозволено. Но такое неуважение к телу… Непонятно.

Когда мы пришли в наши комнаты, учитель повернул меня к свету лампады, зажженной в наше отсутствие, и сказал:

– Нет, ты не ученик лекаря. Ты воин.

– Да нет, учитель. Какой я воин, просто меня немного поучили. А эти двое только умели махать саблями.

– Первый действительно слабый, но второй – испытанный боец, мамлюк. Его хозяин принц Фаиз[42], сын султана. Его узнал один из слуг. И это очень печально.

– Почему?

– Ал-Фаиз не только влиятельный, но и очень мстительный человек. Кто-то донес ему о нашем приезде, и он велел захватить меня и выяснить, зачем я приехал.

– Поэтому вас не убили сразу?

– Да. Я нужен был живым. Но они не ожидали, что ученик лекаря сможет справиться с опытным мамлюком. Иначе они послали бы больше людей. Или этот мамлюк пожадничал взять больше людей. Ты знаешь, сколько в этом кошельке?

– Нет. Откуда мне знать?

– Здесь тридцать динаров. Так оценили мою голову. И половина из них твоя.

– Учитель, зачем мне деньги? Что я с ними буду делать?

– Ну хотя бы отдать свой долг. Это даже больше, чем двести пятьдесят дирхемов, которые я заплатил за тебя.

– Так возьмите их себе. Но позвольте мне остаться рядом с вами. Без вас я все равно пропаду. Я ничего здесь не знаю.

– Хорошо. Но я больше не буду учить тебя лекарскому ремеслу. Это бесполезно. Ты хочешь быть у меня охранником? Я буду платить тебе тридцать дирхемов в месяц и кормить. Но одежду будешь покупать сам.

– Учитель, как вы скажете, так и будет. Я не знаю, сколько стоит одежда, не знаю, сколько стоит еда. Все равно вы мой хозяин.

– Хорошо. Но я обязан тебе жизнью. После того как меня заставили бы говорить, за мою жизнь нельзя было бы дать и гнутого фельса[43].

Он не успел продолжить, так как пришел слуга и сказал, что Абу Дауд просит зайти к нему.


Глава 3
Охранник

1214 год

На этом наш разговор не закончился. Учитель довольно быстро вернулся и немного прояснил мне ситуацию:

– Мой хозяин – ал-малик ал-Муаззам Иса бин Абу Бакр[44]. Второй сын султана, наиб Дамаска. Он получил угрожающее письмо от главы церкви Рима, в котором тот требует вернуть Иерусалим, иначе он призовет все воинство христиан к новому походу. Принц не обратил бы на это внимания, тем более письмо написано не в тех выражениях, в которых принято обращаться к равному владыке. Но корреспонденты из Рима и некоторых других столиц христиан подтвердили, что такие речи действительно ведутся. К тому же уже завершился объединенный поход против еретиков в Южной Франции, не подчиняющихся владыке Рима. Крепости их разрушены, а область полностью разграблена.

– А почему папа римский писал твоему хозяину? Ведь султан – ал-Адил.

– Наш благоверный султан, да продлится его правление, передал почти все реальные дела своим трем старшим сыновьям. В Египте сидит ал-Камил, в Дамаске – мой хозяин ал-Муаззам, а на севере – ал-Ашраф[45]. Кроме того, в Халебе[46] всем распоряжается племянник султана ал-Захир[47]. И есть еще более мелкие владетели. Иерусалим подчиняется моему хозяину. Поэтому письмо было направлено ему.

Абу Сахат помолчал и продолжил:

– Сначала я поехал с копией письма и всеми сведениями в Карак, где обычно проводит время наш султан. Но он не заинтересовался, велел доложить все старшему сыну в Египте, но так, чтобы молва не разнеслась. Иначе младшие сыновья, не имеющие владений, начнут плести интриги. Поэтому я ехал так скрытно. Но теперь мы сможем вернуться.

– Куда? Куда мы теперь поедем?

– В Дамаск. Но через Карак, так безопаснее. А до Дамиетты поедем с отрядом, который эмир ал-Камил направляет на усиление северных рубежей Египта. Думаю, что от Дамиетты до Газы нас тоже кто-нибудь проводит. А там мы присоединимся к каравану, идущему до Карака или даже до Дамаска. Это обычная дорога.

– А почему нельзя от Газы пойти в Дамаск через Иерусалим?

– Такая дорога и хуже и опаснее. Сейчас, конечно, мир с крестоносцами, и он может продлиться еще долго, но шайки баронов время от времени нападают на караваны на этом пути. Лучше не рисковать.

Он снова немного помолчал, а потом продолжил:

– Мы не договорили о твоем долге. Я выкупил у Ибрахима ал-Курди твои вещи. Все, что было при тебе, когда они нашли тебя в пустыне. Я заплатил за это двести дирхемов. Почти как за тебя. Одежду я оставил в Дамиетте, а все остальное у тебя в сумке. Возвращаю тебе все. Только расскажи: что это?

Ошеломленный, я не знал, что сказать. Вытащил тяжелый сверток, развязал веревку, которой он был перевязан, и развернул его. Выложил все на свою постель и молча глядел на это богатство. Да, для меня это было богатством. Эти вещи были свидетельством, что я действительно не сплю, что я не сошел с ума, что у меня было прошлое. На постели лежал мой разряженный служебный пистолет, пачка патронов, остановившиеся, еще советские механические часы с компасом, простенькая авторучка (с засохшими, как позднее выяснилось, чернилами), медицинская сумка со всем необходимым для первой помощи. Неоценимое богатство в моем теперешнем положении. Я не обратил внимания на бумажник с деньгами, банковскими и прочими карточками, какими-то записками. Это мне здесь совсем не понадобится.

Абу Сахат напряженно ждал моего ответа. Придется врать. Никогда не смогу объяснить ему, как стреляет пистолет, откуда у меня такие странные лекарства. Поднял пистолет за скобу дулом книзу и просто сказал:

– Амулет. Амулет на счастье. Мама подарила его мне. Он в нашей семье очень давно.

Про патроны небрежно сказал:

– Игрушки: красивые, люблю их перебирать, когда мне тоскливо.

Я понимал, что мою медицинскую сумку он открывал, поэтому заострил внимание на ней:

– Это мои лекарства и перевязочные средства.

Открыл сумку, вытащил пакет с бинтом, вскрыл его и немного размотал бинт.

– Видишь, это перевязывать раны. А это вата, очень чистая, чтобы рану не загрязнять.

Про не начатые упаковки с антибиотиками, болеутоляющими и прочими лекарствами ничего не хотел говорить. Но Абу Сахат взял вскрытую упаковку с таблетками акамоля[48] и спросил:

– А это что? Как такое можно сделать? Где?

– Это лекарство от головной боли.

Упаковку вскрывал, когда один из солдат пожаловался на головную боль. Я не знал, что мне врать дальше. Боялся, что Абу Сахат перестанет мне верить. Нужно сказать что-то похожее на правду, любую невероятную ложь, но похожую на правду. И чем более невероятной она будет, тем больше надежда, что он смирится с такой «правдой».

– Учитель, я говорил не всю правду. Действительно, я с севера. С Крайнего Севера. В Москве был, и в Киеве тоже был, но пришел туда из более далекой страны. Моя страна находится за дальними горами. У нас там все не так. Люди живут по-другому. Совсем по-другому. И не хотят ходить в ваши страны. Но я хотел увидеть не только нашу страну. Был молодой и глупый. Долго перебирался через горы. Потом сплавлялся по рекам. Жил на самой окраине вашего мира – в Москве. Прошел с местными жителями до Новгорода, а оттуда с варягами сплавился до Киева. Это было трудно, мы перетаскивали в одном месте наши корабли волоком по суше. Потом плыл с купцами до Константинополя. А дальше я уже тебе рассказывал.

– Я слышал о вашей стране. Один человек из Византии рассказывал мне очень давно, что на далеком севере есть страна Гиперборея[49]. Счастливая страна, где люди живут очень долго. Это ваша страна? Расскажи о ней.

Мне оставалось только чесать затылок. Я слышал такое слово. Что-то в школе нам говорили об этом. Но что?

– Учитель, когда мне исполнилось десять лет, с меня, как и со всех остальных детей, взяли клятвы: никогда не выходить за пределы гор, никогда никому ничего не рассказывать о нашей стране. Страшные клятвы. И одну из них я уже нарушил. Теперь мне никогда не вернуться на родину. Ты хочешь, чтобы была нарушена вторая клятва? А если я умру, как мне тогда сказали?

– Нет, я не хочу твоей смерти. Но ты покажешь, как действуют твои лекарства?

– Покажу, но только в крайнем случае. Ты ведь видишь, их немного. Их делают наши мудрецы, и мне никогда не сделать что-то подобное. Я только знаю, как их применять.

Снова собрал все свои вещи, завернул их, перевязал и спрятал в сумку. Мне так хотелось зарядить пистолет и сунуть его в карман. Но этого делать нельзя. По крайней мере, нельзя при Абу Сахате. Он слишком умный.

Странно, но моя чудовищная ложь успокоила Абу Сахата. Он ушел в свою комнату и лег в постель. Устроился на ночь и я. За всеми этими разговорами мы забыли поужинать, но есть мне не хотелось. Снова и снова вспоминал все, что сказал Абу Сахату. Теперь понятно, почему он так внимательно относился к ничтожному рабу, почему уделял мне столько времени. Он ничего не мог понять обо мне, и это его смущало. У него прекрасная память и светлая голова. Нельзя ничего перепутать, я должен говорить одно и то же. Кстати, откуда он? И что мне делать дальше? Мысли начали повторяться, и я уснул.


Абу Дауд – человек действия. Утром нас рано разбудили, мы быстро позавтракали вместе с ним. Он внимательно посмотрел на меня во время еды несколько раз. Вероятно, пытался понять, как мне удалось вчера справиться с двумя нападавшими. Но ничего не сказал. Солнце только встало, а мы уже ехали с внушительным отрядом конников в Дамиетту. Ехали не очень спешно. Сменных лошадей не было, и мы давали нашим животным возможность отдохнуть. В Дамиетту приехали только на четвертый день.

В Дамиетте встретили наиба Газы Мухаммада бин Ахмада. Оказывается, он ехал в Каир просить об отставке. Позднее учитель сказал мне, что посоветовал ему уйти в отставку, так как впереди тяжелые годы и лучше ему насладиться тихой жизнью в своем отдаленном поместье, вдали от бурь, гнева и милостей султана, в окружении детей и прекрасной «гурии». Мурад не сопровождал хозяина, оставшись в Газе следить за порядком в гареме.

Я дивился знакомствам учителя. Казалось, что он знаком со всеми влиятельными лицами империи Айюбидов. Впрочем, если он начинал свою деятельность как врач при Мусе бин Маймуне, в армии великого Салах ал-дина, то это неудивительно. Нынешнего султана он знал совсем молодым, молодые принцы выросли на его глазах, а некоторых он лечил.

В Дамиетте мы оставались два дня. За это время я посетил знаменитую башню на острове, которая защищает фарватер Нила, меня даже пустили посмотреть на окрестности с самой высокой точки башни. Действительно, с башни виден и берег моря. Я подивился обширным запасам продовольствия и оружия, хранящимся в подвалах и на первом этаже. Объехал почти всю крепость. Почти всю – так как рядом с рекой было место, где нельзя проехать на лошади. Крепость построена на изгибе Нила. Абу Сахат прав: она почти неприступна. Любая организованная армия сможет удержать этот берег от значительно превосходящих сил противника. Первоклассная крепость, охраняющая восточный подход к Египту.

Через два дня Мухаммад бин Ахмад уехал в Каир с оказией, а сопровождавшие его из Газы конники вернулись в Газу. Вместе с ними уехали и мы. Абу Сахат купил верблюда, на которого мы погрузили наши тюки, переданные когда-то на хранение. Учитель хотел отдать мне мою армейскую одежду, но я сказал, что она мне сейчас не нужна, пусть лежит в тюке. До Газы спокойно и неспешно доехали без приключений за три с половиной дня. Да и кто нападет в этой пустыне на хорошо вооруженный отряд. С крестоносцами строгий мир, а мелкие баронские шайки так далеко к югу не добираются. В Газе нам пришлось ждать неделю, пока соберется большой караван в Карак.

От Газы до Карака расстояние примерно такое же, как и до Дамиетты. Но путь, особенно на последнем этапе, более тяжелый. Наш караван шел не спеша шесть дней, включая дневку около Беэр-Шевы[50]. Верблюды шли медленно. Небольшие группы всадников передвигались по бокам и впереди каравана. Во-первых, не просто идти на лошадях шагом верблюдов, во-вторых, нужно остерегаться нападения разбойников. Я тоже присоединился к одной из групп. Мы все время шли на километр впереди каравана, но не выпуская его из виду и стараясь видеть боковой дозор, который шел немного севернее. Почему-то глава каравана не опасался нападения с юга. Я бывал в этих местах во время призыва в милуим, изъездил на джипах все проселочные дороги. Но сейчас не мог узнать ничего. Там, где когда-то были (вернее, будут) бесконечные поля, орошаемые движущимися поливальными машинами с гигантскими крыльями, разбрызгивающими на поле воду, сейчас только жалкие кустики засохшей травы.

Мы так и прошли бы весь путь без приключений, но однажды глава передового дозора крикнул нам что-то и указал на север. Там к нашему боковому дозору приближалась на большой скорости группа всадников. Мы были недалеко, нам даже были видны сабли, которыми размахивали на скаку всадники. Естественно, мы сразу же поскакали к нашим товарищам. И тут мой конь впервые показал, на что он способен. Раньше я ни разу не пускал его в галоп без ограничения. А теперь он скакал, далеко опередив всю нашу группу. Боковому дозору приходилось туго, в нем только четыре всадника, а нападавших было не меньше восьми – десяти. Они пытались окружить наших ребят, а те отступали в нашу сторону.

Удалось отвлечь двоих из нападавших, и это была хорошая подмога. Мы крутились втроем, я отбивался и не мог видеть другую часть битвы. Но через пять минут прискакали остальные всадники нашего разъезда, и ситуация полностью изменилась. Я ранил одного из своих противников в правое плечо, так что он выронил саблю и поспешно ретировался. Второй пытался сделать хоть что-нибудь, но быстро понял, что перевес уже на нашей стороне, и предпочел последовать за товарищем. Остальные тоже ускакали. Предводитель каравана запретил преследовать их. Мне достался первый трофей – сабля нападавшего (в Каире мы с Абу Сахатом ушли, не захватив оружие мамлюка и его напарника). Прошло не менее получаса, пока мы успокоились. Мне объяснил потом Абу Сахат, что это были степные разбойники, не признающие ничьей власти.

Вечером четвертого дня мы увидели далеко внизу долину Арава. Всем надоела бесконечная полупустыня. Начали движение вниз по извилистой узкой дороге. Внезапно наша передовая группа увидела впереди небольшой конный отряд. Глава дозора отправил одного человека к каравану, и мы стали осторожно подъезжать к всадникам, готовые или вступить в бой, или сбежать к каравану. Они тоже не спешили, медленно продвигаясь. Наконец мы остановились метрах в пятидесяти друг от друга, и старший нашего караульного отряда прокричал что-то второй группе. От нее отделился всадник и поехал нам навстречу. Наш командир тоже выехал вперед. Они остановились на расстоянии пяти метров и что-то обсуждали. Потом наш командир радостно помахал нам. Вероятно, это не враги. Действительно, навстречу шел караван, двигающийся в Египет из Аравии.

Но нужно спешить, чтобы стать на стоянку около воды. Еще полчаса, и мы спустились в долину Арава. Это не голая степь, это рощицы, заброшенные сады, старицы, оставшиеся после смены русла реки. Старший каравана доехал с нами, с передовым дозором, до своего привычного места стоянки и начал командовать, размещая всех. Разожжены костры, напоены верблюды и лошади, животным дан корм, поставлена греться вода для бесконечного чая. Караван ужинает и наконец отдыхает. Не спят только дозорные, разместившиеся в трех ключевых точках вокруг каравана. Мне не спится, еще переживаю недавнюю стычку. Но мысли сбились совсем на другое. Моя спокойная жизнь в Нагарии и непрерывные приключения теперь. Боюсь самому себе признаться, что эта новая, непрерывно меняющаяся жизнь мне больше по душе, чем бесконечные уколы несчастным старикам. Такого чувства, которое испытывал, когда мой конь как бешеный скакал навстречу противникам, я никогда в жизни не ощущал. Возможно, это радость от ощущения полноты жизни… но, возможно, это просто выброс адреналина. Жалко только, что уже никогда не увижу маму. А ей, наверное, пришлют извещение, что я пропал без вести. И еще долго будут требовать от палестинцев хотя бы информацию о моей судьбе.

Утром, после того как мы перешли вброд мелководную в это время года речку и прошли за полчаса все долину, начался медленный подъем на плато. Издали плато кажется неприступным, но на самом деле вдоль высохшего ручья по не очень широкой долине идет хорошо наезженная дорога. Это не тропа, это действительно дорога, по которой уже тысячелетия идут в обе стороны караваны. Это царская дорога из Египта в Месопотамию. Слева виднеется голубизна Мертвого моря. Сколько раз я бывал там с ребятами. Сколько раз мы мазались этой грязью, изображая негров. Все это было, и уже не будет.

К обеденному отдыху поднялись к горной котловине, из которой до вечера шли по другому извилистому ущелью на плато. Еще одна ночевка со скудным количеством воды, запасенной в вади[51] ал-Хаса. И начинается последний этап. Последние тридцать километров, и мы подходим к стенам крепости Карак. Здесь у каравана двухдневный отдых, а мы с Абу Сахатом, вероятно, прибыли на место, так как люди из очередного встречного каравана сказали, что наиб Дамаска ал-Муаззам Иса приехал к отцу в Карак.

Я был в Петре[52] вместе с парнями из нашего взвода, мы отправились однажды после милуима полюбоваться городом в скалах. Но в Караке я никогда не был, честно говоря, даже и не подозревал о его существовании. Поэтому с интересом рассматривал все. Крепость расположена на высоком плато треугольной формы, вытянутом к югу. С трех сторон плато ограничено крутыми склонами вади Карак. Собственно, основное русло вади проходит севернее, но и с запада и с востока крепость и лежащая севернее ее часть города окружены спускающимися к вади ущельями. Узкая южная часть плато дополнительно ограничена рвом. Но он так широк, что я заподозрил его естественное происхождение. Возможно только, что строители за много веков расширяли и углубляли его, делая склон, прилегающий к крепости, совершенно неприступным. Южнее этого рва еще одно возвышение, даже более высокое, чем то, на котором стоит крепость.

Наш караван обошел крепость и вошел в город, направляясь к караван-сараю. А мы с Абу Сахатом проследовали дальше, в цитадель. От города цитадель тоже отделена рвом, явно искусственного происхождения. Через ров перекинут мост. Нас остановили только на пару минут, вероятно, Абу Сахата здесь хорошо знают. С верблюдом, осликом и конем, которого я вел на поводу, мы прошли к гигантским подземным конюшням, в которых оставили своих животных. Тюки нам помогли нести трое слуг, появившихся неизвестно откуда. Абу Сахат повел меня бесконечными, как мне показалось, переходами в южную часть цитадели, где, оказывается, находятся и главная мечеть, и резиденция султана. Он провел меня в помещение, которое открыл нам один из слуг. Наконец можно сбросить с себя пыльную дорожную одежду, умыться и переодеться в чистое.

Мы провели в этой цитадели чуть больше недели, поэтому я не успел изучить ее. Конечно, запомнить весь этот лабиринт залов, коридоров, проходящих на трех уровнях, из которых только один был над землей, за это время невозможно. Но основные помещения внутреннего двора, особенно принадлежащие наибу Дамаска ал-Муаззаму Исе, я хорошо запомнил. Я говорю о внутреннем дворе, так как за мощной внутренней стеной был второй двор, из которого шел единственный подземный выход наружу, к мосту через северный ров. Возможно, он был когда-то наземным выходом, но ведь прошли века, и он оказался под землей. В этом внешнем дворе размещалась основная часть войска крепости. Здесь, в его многочисленных помещениях, в случае опасности могли укрыться жители города.

Ближе к вечеру за нами зашел слуга, и мы с Абу Сахатом отправились ужинать. В помещении было не очень много людей, мне показалось, что это придворные ал-Муаззама, солдат не было. Еда была обильной, хотя, на мой вкус, слишком жирной. Правда, на столе было много острых солений, и это исправляло ситуацию. После ужина не стал бродить по цитадели, так как учитель ушел докладывать наибу о результатах своей поездки в Египет, а я побаивался неприятных инцидентов, ведь практически еще не говорил на арабском языке. Абу Сахат учил меня понемногу, но успехи были пока слабые. Нужна непрерывная практика, а мы с ним говорили в основном на какой-то смеси иврита современного с древним. Я даже подозревал, что его иврит очень похож на арамейский.

Достал свое армейское обмундирование и проверил карманы. Смутно помнил, что в одном из моих многочисленных карманов должна была быть небольшая, но подробная карта Западной Галилеи. По ней мы ходили из Нагарии в пешие прогулки по окрестностям, добираясь в том числе до крепостей крестоносцев Монфор[53] и Ехиам[54]. Ходили мы и дальше, до горы Мерон[55] и Цфата, но в этом случае предпочитали проехать основную часть пути на автобусах. Действительно, в одном из внутренних карманов, то есть под подкладкой левого нижнего кармана брюк, лежала карта, в целости и сохранности. Кроме того, я нашел еще несколько мелочей: пластиковую плоскую коробочку с десятком иголок, записную книжку, почти чистую, складной перочинный ножик с многочисленными лезвиями, лежавший в самом нижнем карманчике левой штанины. Я со смехом смотрел на нож для открывания консервных банок. Где я теперь найду консервные банки? Все эти богатства я спрятал в тот же сверток, который передал мне Абу Сахат.

Наконец пришел и он, коротко рассказал, что наиб остался доволен реакцией ал-Камила. Заинтересовался и моей персоной. Правда, мне это показалось неприятным. Опять придется изворачиваться, лгать. Но Абу Сахат строго предупредил меня придерживаться первой версии моего появления на Святой земле. Ни наиб, ни придворные наверняка ничего не слышали о Гиперборее. Они не видели мои странные предметы. Поэтому их вполне удовлетворит версия о приезде из отдаленного города Москва.

На следующее утро, после завтрака, пришел один из придворных ал-Муаззама и пригласил нас с Абу Сахатом к наибу. Мы не знали цели приглашения, поэтому пошли в нарядной одежде. Вместе с провожатым оказались в небольшом зале, где уже ждал наиб, одетый весьма спортивно. На нем были легкие шаровары, шелковая рубашка с широкими рукавами и что-то вроде жилета. Я с изумлением посмотрел на учителя, взглядом спрашивая: это наиб? Наиб сказал мне что-то. Абу Сахат перевел:

– Светлейший эмир предлагает тебе сразиться на мечах.

– Но я не умею сражаться на мечах. Никогда не держал меч в руках.

Короткий обмен мнениями, и учитель снова перевел:

– Тогда на саблях. Светлейший эмир владеет любым оружием.

Ал-Муаззаму Исе в это время было тридцать четыре года. Возраст расцвета всех сил. Он с юных лет участвовал в походах отца, уже несколько лет практически бесконтрольно владеет всей Южной Сирией и большей частью Палестины. Горячий, своевольный, он много крови попортил своему отцу, всегда настаивая на своем мнении. Все это я узнал от Абу Сахата позднее, а пока передо мной стоял крепкий мужчина, улыбающийся в предвкушении очередного проявления своей силы и отваги. Я, конечно, выше его почти на пятнадцать сантиметров, и руки мои длиннее. Это безусловное преимущество. Но он уже не менее пятнадцати лет постоянно держит оружие в руках. А я?

В зале кроме наиба и нас с Абу Сахатом было еще несколько человек. Придворные и слуги. Слуга подал нам две одинаковые сабли с полностью затупленными лезвиями. Хорошо, что хоть так. Я сбросил одному из слуг стесняющую меня верхнюю одежду и встал в позицию. Немного прижал правую руку к телу, чтобы не так была заметна разница в длине рук. Наиб, улыбаясь, сделал обманное движение, чтобы проверить мою реакцию. Я не спеша приподнял клинок, чтобы показать реакцию. Последовало несколько стремительных атак, которые мне пришлось отбивать тоже в хорошем темпе. Наиб продолжал улыбаться, но глаза его стали серьезнее. Мы немного походили по кругу, изучая друг друга и демонстрируя ложные атаки. Я услышал перешептывание придворных, сбившихся у дальней стены. Раньше они молча, со скучающим видом ждали скорого конца этой комедии. Теперь заинтересовались нашей схваткой.

Но кружение не может продолжаться бесконечно. Первым не вытерпел наиб. Он бросился вперед, заставляя меня отступать под градом его сильных ударов к стене. Чувствовалась та же школа, что и у убитого мной мамлюка. Выждав подходящий момент, я проскользнул под его саблей ему за спину, оставив наиба в невыгодной позиции с малым пространством за спиной. Но он все так же продолжал атаку. Я подивился, откуда в этом не слишком большом теле столько сил. Однако нужно было прекращать этот поединок. К этому моменту я уже понимал, что наиб сбит с толку, несколько потерял способность к анализу ситуации, надеясь только на свое стремление к победе. И тут подвернулся удобный момент. После мощного удара рука ослабляется, я это хорошо усвоил еще в своей группе сабельного боя. Наиб в очередной раз рубанул меня. Наткнувшись на мою саблю, его сабля немного отскочила. Если бы у нас были руки одинаковой длины, я не достал бы ее, но я полностью вытянул руку и ударил снизу по его сабле ближе к чашечке. Я уже представлял, как его сабля взлетит вверх и со звоном упадет на пол… Нет, не ударил. В последний момент вспомнил, что передо мной принц, хозяин моего учителя. С трудом умудрился остановить саблю, только чуть коснувшись сабли наиба. И отпрянул назад, так как практически подставил себя под удар, который мог бы для меня плохо кончиться. Но наиб остановился, бросил свою саблю слуге и сказал что-то. Абу Сахат перевел мне, что принцу надоело сражаться. При этом он смотрел на меня с явным удивлением. Я тоже отдал саблю служителю. Принц вышел из зала вместе с придворными и слугами. Мы с Абу Сахатом остались одни.

По дороге он сказал:

– Я волновался все время. Сначала, что наиб быстро расправится с тобой, а потом, что ты опозоришь наиба. Виноват, что не предупредил тебя. Но я вообще не знал, зачем нас вызывает принц. Все было так внезапно. Аллах велик. Он все делает всегда как лучше.

Впервые Абу Сахат так искренне говорил о величии Аллаха. Нет, он всегда призывал его имя. Он всегда поминал, что надеется на его милость. Но это были просто дежурные слова правоверного мусульманина.

Мы немного отдохнули в помещениях учителя. Он долго не мог успокоиться, считая себя виноватым. Оказывается, вчера он между делом рассказал, как его охранник (он уже не называл меня учеником) расправился с двумя убийцами в Каире. Наиб рассмеялся и, когда Абу Сахат сказал, что один из убийц был опытным мамлюком принца ал-Фаиза, ответил, что этого не может быть. Вероятно, после этого у наиба появилась мысль развлечься боем со мной. Я тогда не знал еще, что принц, с одной стороны, всегда прислушивается к советам Абу Сахата, который был при нем с ранней молодости, но, с другой стороны, бунтует против его советов так же, как и против приказов отца. Потом в глубине души признает правильность советов, но раздражается на советчика и ищет возможность сделать что-нибудь неприятное ему.

Наверное, нужно объяснить дополнительно, почему мне удавалось справиться с достаточно грозными противниками. Несколько месяцев занятий в группе саблистов вряд ли могли дать мне такое преимущество. Да, я успел позаниматься в группе только одну зиму. Потом наш руководитель скоропостижно умер. «Несчастный случай» – написали в газете. Но мы знали, что он пил горькую. Именно за неумеренное употребление спиртного он был когда-то исключен из сборной России по фехтованию на саблях. А потом работал сразу в нескольких институтах, ведя разные группы, в том числе рапиристов и саблистов. После его похорон вдова пригласила нас помянуть наставника. Мы впервые сидели в его квартире, говорили о нем хорошие слова, рассматривали в его кабинете полученные когда-то награды. Потом я заметил полку с книгами по фехтованию. Это была замечательная библиотека. Наш тренер, оказывается, собирал ее много лет. С волнением раскрыл одну из книг и стал разглядывать иллюстрации. Вдова обратила внимание на мой интерес и с горечью заметила, что теперь эта библиотека никому не нужна. Я возразил, что такие интересные книги – это просто клад. Вдова, ее звали Валентина Сергеевна, сказала, что я могу вечерами приходить и читать эти книги. Она обычно работает в городской библиотеке до шести вечера. Она добавила:

– Муж хвалил тебя и надеялся довести до всероссийских соревнований.

Я стал регулярно приходить к Валентине Сергеевне по вечерам, а иногда и в воскресенье. Валентина Сергеевна старалась, чтобы я читал не только книги по фехтованию, но и серьезную художественную и историческую литературу. Валентине Сергеевне было всего тридцать один год, она рано вышла замуж за нашего тренера. Мне было девятнадцать. Наверное, естественно, что однажды, когда я засиделся у нее допоздна, читая интересную книгу, она сказала:

– Автобусы, вероятно, уже не ходят. Оставайся у меня ночевать.

С тех пор я стал частенько оставаться у нее на ночь. Родители не очень ругали меня, так как понимали, что у меня такой возраст. Да и не знали, что моей избраннице тридцать один год. Позднее она подарила мне на день рождения всю библиотеку мужа. Когда я собрался уезжать в Израиль, мы беседовали до поздней ночи. Но она так и не решилась последовать за мной. Вероятно, была права. Я должен был через год вернуться в Тверь, расписаться с ней, и только тогда она могла переехать в Израиль. Она была реалистка и не поверила в такой вариант. Бросить работу, квартиру и ехать неизвестно куда – это было ей не под силу.

Часть книг я забрал в Израиль, так как мне нечего было везти с собой. Частенько читал их, изучал позиции, фантазировал, как я сражаюсь с врагами. Возможно, это позволило мне не забыть полученные когда-то навыки. Читал не только книги по фехтованию на саблях. До корок зачитывал и приемы обращения с рапирами и даже с мечами. Была в библиотеке и такая книга.

Возможно и другое объяснение. Тренер постоянно говорил нам, что хорошим фехтовальщиком может стать только тот, кто чувствует движения противника. В пример он ставил меня. По его словам, у меня слабая техника и недостаточная воля к победе, но есть «чувство противника». Тогда я не очень понимал, что он имеет в виду.

Но вернемся к действительности. После обеда нас снова вызвали к наибу. Принц сидел в одной из своих комнат, в походном одеянии. Абу Сахат переводил все, что касалось меня. Принц сказал, что великий султан через неделю возвращается в Каир, сам он едет в Дамаск и забирает с собой Абу Сахата. Мне велено сопровождать его, а пока учить пять молодых новобранцев. Все это заняло не больше пяти минут, и мы с Абу Сахатом, пятясь, вышли из комнаты. Абу Сахат ушел было к себе, но потом спохватился и пошел вместе со мной и сопровождавшим меня слугой. Мы втроем вышли во внешний двор, где нас ждали пять молодых парней, уже одетых в стандартную форму солдат ал-Муаззама Исы и получивших оружие.

Мама моя. Это мне теперь придется исполнять роль той молоденькой солдатки, которая муштровала нас в тирануте? Но приказ есть приказ. Я спросил слугу, где мы можем потренироваться. Он провел в довольно просторное помещение недалеко от конюшен. Находившийся в этом помещении служащий выслушал сопровождавшего нас слугу и выдал пару тупых сабель. Я попросил двух новобранцев взять сабли и показать, что они умеют. Переводил, конечно, Абу Сахат.

Новобранцы начали стучать саблями. Именно что стучать. Видно было, что с саблями они хорошо знакомы, так как держали их правильно, успевали отреагировать на взмахи противника. Много силы, много энергии, но никакой инициативы, никакого понимания действий противника. Просто удары сабель. Я остановил бой и предложил драться следующей паре. Опять то же самое. Нужно будет начинать обучение с простейших вещей. Я предложил последнему новобранцу саблю и тоже встал в позицию.

– Нападай.

Парень засмущался, но тоже скопировал мою позицию и взмахнул в мою сторону саблей. Я безучастно остался на месте. Он удивился, приблизился на один шаг и более смело напал на меня. Я уклонился от удара, но снова не стал отбивать нападение. Он еще приблизился и попытался рубить сверху. Я ответил ударом сабли снизу, отклонив его саблю вверх, и мгновенно перенес направление удара, стукнув его по правому предплечью. Наверное, было очень больно, так как он даже выронил оружие. Он покраснел, но быстро наклонился поднять свою саблю. Однако не успел. Я уже отбросил ее кончиком сабли в сторону. Бой окончен.

Не знаю, зачем расправился с ним так быстро, наверное, чтобы сразу внушить почтение. Потом снова поставил пару и начал комментировать их движения. Абу Сахат не успевал переводить. Тогда я попросил их делать все движения замедленно. То есть после каждого удара останавливаться, чтобы я мог прокомментировать, а Абу Сахат перевести мои слова. Затем выбрал парня посмышленее и стал обмениваться с ним ударами в медленном темпе, тоже сопровождая каждый удар комментариями. Парня звали Мухаммад. Назначил его старшим, и учеба началась. Я не профессиональный тренер. Мог только поделиться своими соображениями относительно боя. Но оказалось, что все это помогает им. А потом мы каждый день на каждой остановке нашего каравана посвящали не менее часа тренировкам. Я не смог передать им свои ощущения, свое мгновенное предвкушение следующего движения противника. Это, наверное, нельзя передать обучаемому. Или я не умел. Но простой технике сабельного боя обучил. Через пару недель они уже дрались прилично. Иногда я даже разрешал драться боевыми саблями, но, конечно, в панцирях.

С конями было все наоборот. Они все были прирожденными конниками. С детства скакали на лошадях без всяких седел. Они не только следили за своими конями, но и присматривали за моим. В первый же день, когда мы выехали из крепости тренироваться в поле, Мухаммад с восхищением посмотрел на моего коня и сказал:

– Великолепный конь, аравийский. Где вы такого купили?

– Подарок. У меня нет таких денег.

Не стал вдаваться в подробности. Да это и не было нужно.

Через некоторое время мы начали учиться конному бою. Впрочем, это было уже значительно позже, после нашего приезда в Дамаск. А пока мы выехали с большим караваном принца. Ехали почти в конце каравана, так как место поближе к началу каравана нам не доверили. Дорога до Дамаска может быть спокойно пройдена за четыре-пять дней, но с нами был небольшой гарем наиба, и мы двигались медленно. К тому же свернули к Байсану[56] и остановились там на два дня. Принц после завтрака объехал укрепления города и остался недоволен ими. Он приказал начальнику гарнизона срочно заняться укреплением башен, очисткой рва. Заодно приказал снести все строения, находящиеся слишком близко к стенам. Наша группа следовала за его немногочисленной свитой, в которой был и Абу Сахат. После того как мы все вернулись к воротам, принц подозвал меня и спросил:

– Ну как? Получатся из этих туркменов нормальные мамлюки?

– Да, господин. Они прирожденные конники, сейчас я занимаюсь с ними сабельным боем. Но я думаю, нужно проверить, как они стреляют из лука. Я сам это никогда не делал. Нужен хороший стрелок хоть на несколько дней.

– Напомни мне об этом в Дамаске.

Я был удивлен, что принц помнит обо мне и моей группе. Но когда я спросил об этом Абу Сахата, он просто ответил:

– Принц хочет иметь людей, которые обязаны лично ему. И не связаны ни с другими принцами, ни с эмирами. Ты и туркмены для этого подходите идеально.

– А откуда у него эти туркмены?

– Он их выменял у младшего брата, принца ал-Ашрафа Мусы. Принц захватил в плен много молодых туркмен, когда воевал с эмиром сельджуков Рума.

– Но почему он считает, что они будут ему верны?

– В войске принца лучше, чем в своем племени. Здесь их кормят, одевают, платят им деньги. У них прекрасные перспективы, если они останутся живы. И они это хорошо понимают. Так было всегда. Предки принцев тоже были когда-то пленными воинами.

Мне это трудно пока понять, но Абу Сахат всегда прав.

После обеда опять появился слуга и сказал, что принц требует, чтобы я его сопровождал со своими людьми. Он едет в Кайкав ал-Хаву[57]. Не знаю, где это и далеко ли. Но через десять минут мы вшестером уже ждали принца у его резиденции. К моему удивлению, он вышел в сопровождении только одного слуги, который, оказывается, немного знал иврит. Принц был налегке. Ему и слуге подвели коней, и мы хорошей рысью пустились в путь. Я спросил слугу:

– Далеко нам ехать?

– Нет, за два часа доедем.

Мы ехали чрезвычайно быстро. Временами принц пускал коня в галоп, но потом сдерживал и переходил на рысь. Проехали одну из проток реки Харод[58] с ее болотами. Дальше еще одну речушку с болотами, а потом дорога пошла по водоразделу: справа, далеко внизу, пробегали бесконечные изгибы Иордана. Я хорошо помнил эту дорогу. Несколько раз проезжал по ней на автобусе и на машинах. Тогда она была (будет?) значительно прямее и не следовала всем изгибам местности. Но сейчас вокруг все было дико и красиво. Через полтора часа езды мы свернули влево и двинулись по дороге вверх. Впереди красовалась внушительная крепость. Теперь понял, куда мы едем. Оказывается, это неприступная крепость Бельвуар. Там я тоже бывал. Это одна из знаменитых достопримечательностей Израиля. Прекрасно сохранившиеся нижние этажи крепости, ее стены – все дает представление о былой мощи. Но теперь я вижу ее во всей красе.

Перед крепостью принц опять поднял коня в галоп, и мы проскочили, не остановленные, мимо изумленных охранников в ворота. На самом деле это даже не ворота, а довольно узкий проход в стене. Перед нами возникла глухая стена, но принц уверенно свернул влево, и мы следом за ним въехали в неширокий двор между внешними и внутренними стенами. Еще один поворот вправо, еще один узкий проход в мощной стене, и мы проникли во внутренний двор цитадели. Принц спрыгнул с коня, которого подхватил под уздцы подбежавший слуга. Мы тоже спешились.

Принц был в ярости. Увидев его сверкающие глаза, прибежавший начальник гарнизона упал на колени. Вероятно, хорошо знал нрав своего повелителя. Принц рычал:

– Почему я проскакал в самый центр крепости и меня никто не остановил? Чем ты здесь занимаешься? Тебе место на конюшне, а не во главе моей любимой крепости. Почему молчишь?

– Мой принц, дозорные издалека увидели вашу группу. Кто еще мчится с такой скоростью, как не наш высочайший повелитель. Для своего принца они открыли все ворота, а я еле успел переодеться, чтобы лицезреть и приветствовать моего повелителя.

– Не ври. Если я сейчас спрошу дозорных, тебе будет хуже. Где твой заместитель?

Из окружившей нас группы вооруженных людей выступил вперед довольно молодой мужчина и низко поклонился принцу.

– Как тебя зовут?

– Ахмад, мой принц.

Ал-Муаззам Иса внимательно посмотрел на Ахмада:

– Ты воевал в моих войсках?

– Да, мой принц. Я участвовал в сражении с неверными в Ливане, когда мы разбили войско Боэмунда[59], графа Триполи[60].

– Да, хорошее было сражение, но давно. Я не помню тебя.

– Я был всего лишь командиром пятидесяти конников, когда мы атаковали правый фланг рыцарей графа.

– Хорошо, назначаю тебя временным комендантом крепости. Этого, – он показал на прежнего коменданта, – отправить в Дамаск. Но отнесись к нему с уважением. Он когда-то храбро сражался в войске нашего величайшего султана. Наверное, ему пора уйти на покой в свою деревню. Я потом это решу. Все.

Я подумал, что мы отправляемся назад, в Байсан, но принц прошелся по крепости, посмотрел на кухне, чем кормят солдат, сам поел солдатскую еду и приказал накормить нас. Потом он наедине поговорил с новым комендантом крепости, выслушал мужчину, заведующего финансами, и поднялся на самую высокую башню, чтобы оглядеть окрестности. Затем отдал приказ новому коменданту, который сразу же отправил солдат что-то делать в окрестностях крепости. Естественно, мы всемером следовали везде за принцем.

Больше он не стал задерживаться в крепости, и мы выехали за ворота. У всех ворот стояли солдаты: по три-четыре человека. Нагоняй принца сделал свое дело. Надолго ли. Они здесь чувствуют себя в далеком тылу, хотя это одна из важнейших крепостей Палестины. Назад мы ехали не так быстро. Принц думал о чем-то о своем. Только когда проехали болота около протоки Харода, он поднял своего скакуна в галоп и помчался так быстро, что я едва успевал за ним. Остальные шесть человек растянулись в цепочку далеко за нами. Он внезапно приостановил коня, обернулся и, увидев меня на полтора лошадиных крупа сзади, спросил:

– Почему ты не выбил саблю из моих рук?

– Мой принц, я не мог сделать это с вами.

– В следующий раз, если замахнулся, бей. Не смотри, кто перед тобой.

Он снова поднял своего коня в галоп. Я уже понимал немного современный арабский и поэтому смог объясниться без переводчика.

Вечером Абу Сахат долго расспрашивал меня о поездке, о словах принца. Он долго молчал, но потом сказал:

– Все хорошо. Принцу ты нравишься. Кстати, ты уже служишь у меня больше двух недель. Тебе полагается жалованье.

Он передал мне двадцать пять дирхемов. С недоумением я смотрел на эти дирхемы с именем ал-малик ал-Адил. Я уже мог читать. Но я не знал, что мне с ними делать.

– Меня кормят, поят, дали одежду. Зачем мне деньги?

Абу Сахат рассмеялся:

– Я тебя понимаю. Но деньги все равно бери. У тебя нет ни жилища, ни женщины. Все это придется покупать. Возможно, это последние деньги, которые я тебе плачу. Уверен, что принц заберет тебя у меня окончательно.

– Учитель, но я всегда буду спрашивать у вас совета.

– Хорошо, всегда отвечу на вопрос, если смогу.


Глава 4
Солдат

1215 – 1217 годы

Действительно, на следующий день меня вызвали к принцу. Он сказал всего несколько фраз:

– Я беру тебя на службу. Будешь получать пока восемьдесят дирхемов в месяц. Завтра ты отправляешься в крепость Табор[61]. В Таборе передашь письмо и деньги, которые тебе вручит казначей. С тобой будут пятьдесят солдат, в том числе твои пять. Тридцать из них оставишь в крепости, но выберешь себе еще пятнадцать. Внимательно посмотри на обстановку в крепости, но не задерживайся там. Возвращаться не в Байсан. Поедешь после Табора в Сафад. Если меня там уже не будет, поедешь в Дамаск. Не задерживайся нигде. Все, иди.

Легко сказать – иди. Где письмо, где деньги, где, в конце концов, солдаты? Но все оказалось проще, чем я думал. Как только вышел от принца, ко мне подошел один из слуг принца и отвел к казначею. Тот сказал, что передаст мне утром в запечатанных мешочках тысячу динаров и пять тысяч дирхемов. Потом пошел к Абу Сахату, и тот отвел меня к секретарю принца. По дороге он предупредил:

– Стоит опасаться людей из крепости Мегидо[62]. Недаром принц выделил для сопровождения денег полсотни солдат. Старайся пройти незамеченным. Тебе ни к чему терять людей в стычках с франками.

Секретарь вручил мне запечатанное письмо. Теперь к коменданту. Комендант послал со мной своего заместителя. Вместе мы отправились в казарму. Там уже были собраны сорок пять солдат. Меня познакомили с их командиром, которому, оказывается, были отданы устные распоряжения. Командира звали Абу Исхак. Командир удивленно и даже неприязненно смотрел на меня, когда нас знакомили. Но я его успокоил, сказав, что мы идем вместе только до крепости Табор. Не знаю, понравилось ли ему назначение в крепость, находящуюся в непосредственной близости от крестоносцев, но приказы не обсуждаются.

На следующее утро собрал своих пятерых солдат, зашел с одним из них к казначею, получил деньги. Тысячу динаров – это больше четырех килограммов золота в одном мешочке – я взял с собой. А пять тысяч дирхемов в двух мешочках весом более чем по шесть килограммов передал своему солдату. Мешочки опечатаны печатью казначея; я расписался за них и получил бумагу, в которой должен был расписаться казначей крепости Табор. Кроме того, казначей выдал мне пятьсот дирхемов на дорожные расходы. Формальности окончены. Мы пошли в казарму, где нас ждали все мои солдаты. Еще полчаса на подготовку, и мы отправляемся в путь.

Честно говоря, не понимаю, почему меня назначили командиром экспедиции. Рядом опытный командир, знающий дорогу и своих солдат. Наверное, принц проверяет меня. Но что ему нужно? Что он хочет проверить?

К крепости Табор идут две дороги. Одна более короткая, по левому берегу реки Харод. Я ее знаю, в мое время это было прекрасное шоссе, по которому мне довелось проезжать не меньше двух раз. Другая дорога идет по хребту Гильбоа[63]. По ней я тоже проехал однажды на автобусе с экскурсией в первый год после приезда в Израиль. Абу Исхак предложил двигаться по берегу Харода. Но я предположил, что там много болот. Кроме того, не очень люблю прямые дороги. Мне на них чудятся опасности. Конечно, пятьдесят солдат – сила. Это большой отряд. Но, вероятно, Абу Сахат не зря предупреждал меня об опасности. К неудовольствию Абу Исхака, выбрал дорогу через Гильбоа.

По почти незаметной дороге мы за час прошли долину, несколько раз пересекая мелкие ручьи и протоки, и углубились в лес. Гильбоа почти всегда был покрыт лесами. Это значительно позднее козы съели всю растительность, и пришлось в двадцатом веке заново сажать все леса. По неглубокой лощине мы пересекли хребет и на другой его стороне нашли дорогу. Теперь нам предстояло пройти километров двенадцать до северного конца хребта и выйти в долину перед крепостью. Выслал вперед Мухаммада с двумя конниками, приказав им не высовываться на открытых пространствах. Двенадцать километров по горной дороге, которая петляет не только влево-вправо, но и вверх-вниз, это более двух часов даже для конников.

Около развалин города Изреель[64], бывшей резиденции израильских царей, дорога вышла из леса. Мы оказались как на ладони, но и нам стало видно все вокруг на много километров. Приказал всем спешиться и не высовываться. Вместе с Абу Исхаком стали рассматривать окрестности. Особенно меня интересовал отрезок пути, который предстояло пройти после Гильбоа. Там совершенно открытая местность, только временами прерывающаяся отдельно стоящими фермами с окружающими их полями. А совсем рядом, в десяти километрах, Мегидо с сильным гарнизоном крестоносцев. Вдруг Абу Исхак указал мне на цепочку людей, двигающихся немного впереди, по низкому левому берегу Харода. Мы пригляделись внимательнее. Было видно, что в авангарде идет полсотни конников, за ними следуют пять рыцарей, а дальше не менее сотни пеших солдат. Они обогнули Гильбоа и под прикрытием деревьев переправились на левый берег реки. Теперь перед ними многочисленные фермы окрестностей Байсана. Раздолье для грабежа и взятия пленных. Раздумывать некогда. Я послал Мухаммада и еще одного всадника из людей Абу Исхака в крепость предупредить о движущейся колонне и ее составе. Приказал не жалеть лошадей, чтобы успеть до крепости за полтора часа. Потом вместе с караваном принца ехать в Сафад и ждать нас там.

Я мысленно порадовался. Если бы мы поехали по основной дороге, сейчас пришлось бы сражаться с этим отрядом. Ладно, пешие и даже конники. Но ведь там были пять рыцарей, которым у нас практически нечего было бы противопоставить. А теперь мы спокойно можем проскочить в крепость Табор. Но нужно ли теперь спешить? Принц пошлет достаточно сильный отряд, чтобы отразить нападение этой группы. Им некуда будет отступать, кроме той дороги, по которой они пришли. А это у нас как раз на пути. Мои посланцы попадут в крепость через полтора часа. Если учесть, что на сборы потребуется еще полчаса, то встреча отрядов должна произойти через три с половиной часа, не раньше. Отряд франков будет отступать еще не меньше часа, а то и больше. Следовательно, у нас в запасе четыре с половиной часа минимум. Можно дойти до крепости Табор, вызвать подмогу, но можно самим дождаться бегства франков и устроить им засаду.

Посоветовался с Абу Исхаком. Неожиданно для меня он поддержал второй вариант. Главный аргумент был простой: незачем делиться славой и добычей с солдатами из крепости. Что ж, аргумент веский. Приказал всем спрятаться в ближайшем лесочке, отдыхать, но костров не разжигать. А мы с Абу Исхаком продолжали наблюдать за франками. Благо вся долина, чуть ли не до Байсана, была у нас перед глазами. Отряд крестоносцев разделился на несколько групп, каждая группа с рыцарем во главе выбрала территорию и начала методично грабить хутора. Я даже подумал, не спуститься ли нам и напасть на ближайшую группу. Нас разделяло восемь километров, но пришлось бы преодолевать не только Харод, но и большое озеро с болотами вокруг. А объезжать озеро и болото с запада было бессмысленно. Мы только подошли бы к моменту основного сражения. Предпочитаю возникнуть перед отступающими франками внезапно, когда они в панике будут бежать.

Прошло два часа, и я увидел движение вдали у Байсана. Мне было видно плохо, слишком далеко. А франки… Почему я их так называю? Все здесь зовут их франками. Так вот, франкам они еще не видны. Еще через полчаса мы увидели, что конники принца столкнулись с первой группой франков. Они просто смяли их. Численно, а их было не меньше двух сотен, они превосходили маленькую группу франков в несколько раз. Мы увидели, что остальные группы франков спешно бросают пленных и награбленное и отступают по дороге вдоль Харода.

Все, наступило наше время. Нам до места встречи ехать в два раза ближе. Кроме того, их лошади устали, они их гонят беспощадно, а наши лошади хорошо отдохнули. Мы неспешно поехали, стараясь не показываться тем, кто внизу в долине. Остановились у последней рощи, прямо у дороги, по которой франкам придется обязательно ехать, и ждем. Минут через сорок появилась первая группа франков. Она уже побывала в бою, лошади устали, взмылены, всадники злые, но довольные, что хоть и без добычи, но смогли оторваться от преследующих мусульман. И тут неожиданно перед ними появляемся мы. Франков не больше пятнадцати. Это такие же, как мы, легковооруженные конники. У них нет шансов спастись. Небольшая группка пытается уйти в сторону Табора, за ними я послал десяток всадников. Наши лошади свежее. Завязался скоротечный бой, в котором половина франков полегла, а остальные сдались. Остальные даже не пытались сопротивляться.

Приказал пятерым солдатам Абу Исхака отвести пленных и их лошадей вглубь рощи. С остальными стал около деревьев ждать следующую группу франков. Действительно, минут через десять появилась еще одна группа всадников с рыцарем во главе. Видно было, что эти побывали в бою. Рыцарь, когда увидел нас, выхватил меч левой рукой. Правая была у него подвязана шарфом. Бросился ему наперерез. Скажете, тоже, мол, храбрость, драться с раненым. Но, если бы он не был ранен, у меня с моей саблей не было бы шансов противостоять его длинному рыцарскому мечу. Наши кони почти столкнулись, но отпрянули друг от друга. Мы успели только скрестить оружие. Он попытался обойти меня, чтобы прорваться на дорогу, но я снова оказался у него на пути. Левой рукой он работал слабо. Кроме того, наверняка ослабел из-за потери крови. По крайней мере, защищался он вяло, почти безнадежно. Еще два-три раза мы скрестили наше оружие, и я смог выбить меч из его ослабевшей левой руки. Рыцарь сдался. К этому моменту почти все франки были либо убиты, либо взяты в плен. Только двое смогли ускакать в сторону Мегидо.

Из-за поворота показались всадники принца. Оказывается, остальные франки были уже перебиты или взяты в плен. Нам досталась последняя уцелевшая группа. Ко мне подъехал всадник, командовавший группой. Я немного знал его, так как мы пару раз встречались в крепости и меня с ним знакомили. Старый служака, из бывших мамлюков, он не был знатным придворным, и я чувствовал себя с ним на равных. Он был удивлен, что мы остановились в засаде и взяли много пленных. Я спросил его:

– Что мне делать с пленными? Мне ведь нужно ехать дальше, в Табор.

– Можешь их взять с собой или передать мне. Но рыцарь – это твой пленный. Ты можешь взять за него хороший выкуп.

Он поговорил с рыцарем. Я не понимал их разговор, так как они говорили по-французски. Наконец он сказал мне:

– Это маркиз Монтебелло из Италии. Он готов выплатить тебе выкуп в пятьсот динаров. Больше он не сможет собрать.

– А что мне с ним делать? Как получить деньги?

– Можешь захватить его с собой и послать кого-нибудь из его солдат с письмом о выкупе.

– А можно отправить его самого? У меня нет времени возиться с ним.

– Можно, если он даст честное слово, что заплатит выкуп в указанном тобой месте.

– Но я не знаю, где буду через неделю.

Догадался спросить рыцаря, понимает ли он английский язык. Оказалось, что он немного говорит по-английски. Тогда я ему сказал:

– Я отпущу вас, если вы дадите честное слово, что выплатите мне выкуп при следующей встрече.

– Хорошо, но как мне называть вас?

Это ввело меня в смущение. Вообще-то фамилия моего батюшки Клопов. Но я настолько не любил свою фамилию, что старался никогда не называть ее. Попытался выкрутиться и на этот раз.

– Меня зовут барон Роман Клопофф.

– Господин барон Клопофф. Даю честное рыцарское слово, что при следующей встрече, но не ранее чем через четыре месяца, передам вам в качестве выкупа пятьсот динаров.

– Господин маркиз Монтебелло. Я принимаю ваше рыцарское слово и возвращаю оружие и коня. Вы свободны.

По выражению лица маркиза я понял: он удивлен тому, что ему возвращают не только свободу, но и оружие с конем. Он недоверчиво посмотрел еще раз на меня и пошел к своему коню, которого держал под уздцы один из моих солдат. Даже когда он уже сел на коня и получил все свое оружие, снова недоверчиво посмотрел в мою сторону и только тогда хлестнул отдохнувшего немного коня и поскакал к Мегидо. Всех остальных пленных мы передали подошедшему отряду, но оружие и коней мои солдаты оставили себе. Они стоят денег, и немалых.

Меня беспокоило, что двое франков уже давно ускакали к Мегидо. Да и солнце начало клониться к горизонту. Поэтому скомандовал строиться, и мой маленький отряд двинулся дальше к крепости Табор. Чуть больше чем через час мы без всяких приключений были уже в крепости. Я успел до вечера вручить письмо начальнику крепости и рассказать про стычку около Харода. Не знаю, что было в письме, но, вероятно, в нем были последние новости из Ливана. Там началась очередная заваруха, о которой мне успел рассказать Абу Сахат. Формально срок действия мира, заключенного когда-то на шесть лет, истек почти четыре года назад. Но все стороны продолжали придерживаться его условий. И вот в конце прошлого года неожиданно вспыхнула война в прибрежных районах. В Тортозе[65], в церкви Святой Марии, ассасины[66] убили Раймунда[67], молодого триполийского графа. Отец убитого, Боэмунд, двинулся мстить, осадив ал-Хаваби[68], один из важнейших замков ассасинов. И весь восток начал приходить в движение. На помощь ассасинам отправилось небольшое вспомогательное войско, высланное племянником султана ал-Захиром из Халеба. Знатные лица королевства франков тоже начали прощупывать соседние владения Айюбидов. Возможно, что наш принц продвигался к северу, чтобы быть поближе к месту основного конфликта.

Мешочки с деньгами я передал казначею крепости. К моему удивлению, он не стал пересчитывать деньги, а просто взвесил мешочки и молча подписал расписку, которую я ему предъявил. Все, делать мне больше в крепости нечего. Мы с Абу Исхаком отобрали пятнадцать человек, которых я мог взять в свой отряд. Вернее, четырнадцать, так как одного я уже отослал с Мухаммадом в Байсан. Перед сном я немного побродил по крепости, впечатление осталось вполне положительное. Чувствовалось, что все прекрасно понимают свое положение наиболее выдвинутой в сторону Акры крепости. Понимают, что за расхлябанность и отсутствие дисциплины могут быть чрезмерно наказаны внезапным наступлением франков.

Ночью мне приснился один из снов, которые время от времени досаждали мне. Приснилось, что сильно опоздал на работу, начальник отделения выговаривает мне, что из-за меня старый тяжелобольной репатриант пропустил очередной укол и чуть не отправился к праотцам. Недоумеваю, почему медсестра, которую я должен был сменить, ушла, не дождавшись моего прихода, но начальник продолжает обвинять меня и грозить увольнением. А ведь у меня нет еще квиюта (права на постоянную работу). Меня действительно могут уволить без согласования с профсоюзом. Проснулся, как всегда в таких случаях, с чувством облегчения. Попробуй, уволь меня! Неужели я действительно так врос в новую жизнь, что прошлое – только страшилка для меня?

За ночь солдаты отдохнули, и утром мы вышли из ворот крепости по направлению к горе Фавор[69]. Комендант вручил нам утром письмо принцу. Я еще с вечера тайком внимательно рассмотрел свою карту и решил, что мы без пехотинцев и обоза пройдем полсотни километров за один день, в крайнем случае за два дня. Меня смущал только один из перевалов, находящийся как раз на полпути между крепостью и Кармиэльской долиной[70]. Я знал, что там будет через восемьсот лет хорошая дорога, но что там теперь?

В любом случае нужно идти, хотя у меня нет ни одного человека, знакомого с дорогой. Мы довольно быстро обошли гору Фавор с востока и углубились в очередную холмистую долину. Слева и справа видны хутора и отдельные строения. Мирная жизнь, которая нас никак не касается. Первый перевал прошли без проблем. Да и высота его составляла всего двести – триста метров. Но на подходе ко второму, значительно более высокому перевалу заметили группу вооруженных людей на конях, которые направлялись в нашу сторону. Небольшую, девятнадцать всадников, колонну видно издалека, и, возможно, наше появление встревожило местных жителей. Нас эта группа тоже встревожила. Не ясно, сколько там за ними скрывается других людей, а их вооружение ничем не уступает нашему.

Один из всадников приблизился к нам и спросил, кто мы и куда идем. Я уже раньше наметил солдата, который немного понимал как местный арабский язык, так и иврит. Велел ему сказать, что мы солдаты принца ал-Муаззама и идем по приказу принца в Сафад. Всадник-парламентер заявил, что их деревня держит нейтралитет и не разрешает проходить через перевал ни франкам, ни войскам Айюбидов. Вот тебе на. Я знал, что другая дорога проходит рядом с Тивериадским озером. А между этой и той дорогой нет пути через горный хребет. Возможно, что какая-нибудь тропа имеется, но кто покажет ее нам? Попытался договориться о том, что мы пройдем перевал, не останавливаясь ни на минуту. Даже намекнул, что мы заплатим за эту возможность. Но парламентер был непреклонен. Мы увидели, что к группе местных жителей все время прибывают новые всадники, в том числе лучники, и поняли, что прорваться с боем у нас тоже не получится. Что ж, придется отступить. Обидно возвращаться почти на пять километров, до дороги на Табарию[71], да и непонятно, не ждет ли нас там где-нибудь такой же прием, но делать нечего. Повернули коней назад.

К счастью, на дороге к Табарии нас не ожидали новые преграды. Эти места уже давно находятся под контролем войск принца. Мы прошли двадцать километров за два двухчасовых перехода. Задолго до захода солнца были в Табарии. Оказывается, караван принца тоже находился там. Я нашел Абу Сахата и коротко рассказал обо всех приключениях. Поинтересовался, разгневается ли принц на то, что я не смог пройти в Сафад? Но Абу Сахат, смеясь, сказал, что на славного солдата, помогшего отразить грабительский набег франков, принц не рассердится. Мы пошли к принцу, но нас к нему не пустили, он был занят. Письмо из крепости передал его постоянному секретарю, с которым меня познакомил Абу Сахат. Меня нашел Мухаммад и сказал, что всех солдат устроили на ночлег вполне прилично и накормили. Это было очень кстати, так как мы с утра толком ничего не ели.

Хотел было выйти в город и погулять по нему, но Абу Сахат посоветовал оставаться недалеко от принца, так как он вполне может вызвать меня для личного доклада. Поэтому я отправился к казначею, передал ему расписку казначея крепости и хотел вернуть пятьсот дирхемов, которые он вручил перед поездкой. Но он только рассмеялся и сказал, что это деньги на текущие расходы. Принц в любой момент может дать новое приказание, поэтому лучше, чтобы деньги оставались у меня. Кроме того, он намекнул, что неплохо было бы что-то сделать на эти деньги и для солдат. Намек я понял. Передал восемьдесят дирхемов крутившемуся рядом Мухаммаду и сказал, что на эти деньги нужно порадовать солдат. Мухаммад мгновенно исчез с деньгами, а я не стал интересоваться, на что солдаты потратили деньги.

Так и не удалось поесть, так как меня вызвали к принцу. Абу Сахат не пошел со мной – его не позвали. Принц сидел за столом и ужинал. Больше в комнате никого не было. Я сразу же извинился, что не выполнил его приказ и явился в Табарию вместо Сафада. Но он просто отмахнулся от этого. Не заинтересовала его и деревушка, не позволившая моему отряду перейти перевал. Вероятно, он прекрасно знал о нейтралитете горных кланов и их нежелании участвовать в кровопролитных войнах. Но он захотел узнать, почему я вместо того, чтобы воспользоваться ситуацией и просто пройти в крепость Табор, сидел и ждал несколько часов возвращения франков. Мне было трудно отвечать, так как рядом не было переводчика, а я плохо говорил по-арабски. Пришлось взять нож и чертить на столе: где были франки, где собирался встретить их, почему они не могли миновать мою засаду. Принц внимательно слушал и смотрел на мою схему. Потом рассмеялся, сказал, что хватит об этом, и спросил:

– Почему ты отпустил под честное слово маркиза и даже вернул ему оружие и коня?

Вероятно, комендант крепости написал ему и об этом. Я смешался, не знал, что говорить. В конце концов ответил:

– Он мне не нужен был, пленный помешал бы выполнять поручение. Но главное, я не чувствовал, что победил его в честном бою. Он был ранен, сражался левой рукой. И рядом были мои солдаты, ожидавшие, чем кончится наш «поединок».

Принц помолчал задумчиво и сказал:

– Это было красиво. Да, красиво. Так поступал мой дядя Салах ал-дин.

Потом добавил:

– Если он не заплатит тебе, я заплачу за него пятьсот динаров.

Потом он заметил взгляды, которые я бросал на стоявшие перед нами блюда, и снова рассмеялся.

– Ты, наверное, голодный, а я тебя мучаю расспросами. Ешь.

Признался, что с утра ничего не успел поесть, и с благодарностью взялся за прекрасные кушанья, стоявшие на столе. Жалко, что на столе не было вина, принц был не слишком религиозен, но этого завета Мухаммада он придерживался. По крайней мере, на людях. Принц заметил еще, что помнит мою просьбу о хорошем стрелке из лука.

– Зачем он тебе?

– У меня только легковооруженные всадники. Мы совершенно беззащитны перед рыцарями. Хорошие стрелки, возможно, уравновесят шансы.

– Хорошо, завтра тебе передадут двух стрелков с несколькими тяжелыми луками.

Принц поднялся. Я хотел тоже встать и уйти, но он приказал мне остаться и, по возможности, уничтожить все, что имеется на столе. Потом он ушел, а я продолжил этот роскошный ужин.

На следующий день мы оставались в Табарии. Ко мне прислали двух опытных стрелков из лука и пять тяжелых луков, из которых можно было пробить не очень толстую броню. Я сразу же организовал проверку всех своих конников и отобрал из них еще трех, показавших сравнительно неплохие результаты. Выяснилось, что стрелков мне передали на постоянной основе. Так мой отряд увеличился до двадцати двух человек, если не считать меня. Своим заместителем по-прежнему оставил Мухаммада. Он уже свыкся с этой ролью, да и солдаты негласно признали его своим начальником. По-моему, те восемьдесят дирхемов придали ему дополнительный авторитет.

Попросил Абу Сахата заказать мне учебник арабского языка, так как не знал, где можно купить такой учебник. Но у него везде знакомые, и мне уже к вечеру принесли рукопись, по которой учат детей в школе. Абу Сахат показал, как читаются буквы, и я стал читать каждый день по несколько страниц. В учебнике было слишком мало слов, поэтому через несколько дней я попросил купить мне еще и Коран. Абу Сахат очень удивился, спросил меня, не собираюсь ли стать мусульманином. Но я ответил, что просто хочу хоть немного понять учение Мухаммада и заодно узнать еще много слов. Тем более что в Коране все слова написаны наверняка без ошибок. Через несколько дней в Дамаске он принес мне новенькую, скромно оформленную рукопись Корана. В рукописи не было изящно написанных букв, всяких картушей на полях. Вся она была написана черными чернилами, без разноцветных излишеств. Но это был полный канонический текст. Заодно принес потрепанный сборник стихов. Вручил осторожно, сказал, что это подарок от него, но просил никому не показывать, так как многие осуждают эти стихи. За рукопись Корана и за учебник я расплачивался сам. Когда через несколько дней открыл сборник, то, к своему удивлению, обнаружил, что это рубаи[72] Омара Хайяма[73]. Я слышал раньше это имя, но ни в Твери, ни в Израиле мне не приходилось сталкиваться с переводами его поэзии. И вот теперь я вечерами иногда мог пытаться прочитать и прочувствовать эти мудрые строки, переведенные с фарси на арабский язык.

Но все это было потом. А пока я солдат принца ал-Муаззама. А быть его солдатом не просто. Нам постоянно давались поручения. И по дороге в Дамаск, и позднее, когда он двинул армию в сторону побережья, где солдаты его двоюродного брата, правителя Халеба ал-Захира потерпели поражение. Уже через два дня после начала движения войск стало известно, что войска триполийского графа Боэмунда поспешно отходят от осаждаемой крепости ассасинов. Мне пришлось с сопровождающим меня отрядом ездить и в Халеб, и к брату принца в далекую ал-Джазиру[74]. Даже в Каире пришлось снова побывать. Почему-то принц предпочитал доверять свои послания мне.

Уже в середине тысяча двести пятнадцатого года я свободно говорил по-арабски и более или менее свободно читал. Начал изучать латынь и французский язык. Этого от меня настоятельно потребовал принц. С маркизом Монтебелло я не встретился до тысяча двести двадцать восьмого года, а деньги он переслал мне в тысяча двести восемнадцатом году в Лидду[75]. Поэтому принц после очередной удачной поездки подарил мне летом тысяча двести пятнадцатого года пятьсот динаров. На эти деньги я купил в Дамаске домик с садиком и средних лет рабыню с труднопроизносимым именем, которое я быстро заменил на удобное мне имя Мария. Мария убиралась по дому и готовила еду в те редкие дни, когда мне удавалось быть дома. В конце лета тысяча двести пятнадцатого года принц отправил младшего брата и Абу Сахата к брату на север, так как тот просил помощи в войне с эмиром Менгли[76], восставшим против установившегося порядка. С братом и Абу Сахатом принц направил корпус солдат, где-то около тысячи конников. Естественно, что я с моим отрядом, разросшимся до полусотни, тоже сопровождал Абу Сахата. Экспедиция была непродолжительной, так как объединенные силы Айюбидов и вассальных эмиров Северной Сирии и Джазиры значительно превосходили силы восставших. Уже в конце сентября мы покончили с восстанием.

На базаре в Диарбакире[77] я стал случайным свидетелем продажи рабынь, захваченных на севере. Мое внимание привлекла молодая, совсем молодая гречанка, вероятно захваченная в одном из городов Западной Турции. Она стояла без головного покрова. Светловолосая, невысокого роста, она с ужасом смотрела широко раскрытыми голубыми глазами на торговавшихся за нее двух стариков. Хозяин непрерывно подбадривал стариков, напоминая, что у него никогда не было такой красавицы, что девушка еще не была с мужчиной. Несколько минут наблюдал за этим торгом. Уже давали за девушку пятьсот дирхемов. Продавец готовился объявить окончание торга, когда я неожиданно даже для себя заявил, что плачу тридцать пять динаров. Сумма запредельная для этого базара. Старики отошли в сторонку, приглядываться к следующей рабыне. А хозяин радостно объявил окончание торга по гречанке. Я не знал, что мне делать с этой почти девочкой. Ведь меня постоянно ожидали дела в армии. И ее нельзя просто отпустить на волю. Куда она пойдет? Все равно пропадет или попадет в новое рабство. Привел ее к Абу Сахату и, как всегда, попросил совета. Учитель пообещал, что присмотрит за Зоей, так звали девушку, привезет ее в Дамаск и поселит среди своих женщин. Кстати, он одобрил мой выбор, хотя удивился цене, которую я заплатил за Зою.

Впоследствии, когда снова оказался в Дамаске, я забрал ее у Абу Сахата и поселил в своем домике. Зоя быстро привыкла к новому дому, перестала бояться меня и не забивалась в угол, когда я неожиданно оказывался дома. Не обращал на нее внимания, даже когда был в Дамаске продолжительное время. Для меня тогда продолжительное время это было три-четыре дня. Обычно бывал в отъезде одну-две недели. Бегает по дому малолетка, напевает какие-то свои песни. Слава богу, что меня это почти не касается.

Так прошло с полгода. Но однажды Мария заметила, что если мне не нравится Зоя, то, может быть, ее выдать за кого-нибудь замуж? Ей скоро будет семнадцать, не оставаться же ей старой девой. Меня это поразило, я никогда не смотрел на Зою как на женщину. Но она, вероятно, действительно уже не ребенок. А тут еще масла в огонь подлил Абу Сахат. Он однажды ужинал у меня, за столом с нами сидела и Зоя. Абу Сахат внимательно посмотрел на Зою и спросил:

– Что, у вас ничего не получается с ребенком?

Я не понял, а Зоя вспыхнула и убежала из комнаты.

– Учитель, ты о чем?

– Я о вас с Зоей. Я смотрю, она до сих пор не беременна.

– Учитель, что ты. Она еще совсем девочка.

– Почему девочка? Она уже взрослая. Разве вы не спите вместе? А зачем ты ее тогда купил?

– Мне стало жалко ее на базаре.

– А остальных продаваемых тебе не было жалко?

Я смотрел на Абу Сахата и ничего не мог ответить. Действительно, какая роль у Зои в моем доме?

– Мария говорит, что ее нужно выдать замуж. Но где найти ей мужа?

– Ты действительно ничего не понимаешь или притворяешься? Иди посмотри, как там Мария готовит чай, и пришли Зою ко мне. Я сам с ней поговорю.

Когда я вернулся, они уже молчали. Раскрасневшаяся Зоя не поднимала глаз, а потом снова выскочила из комнаты. Этой же ночью она пришла и легла в мою постель. А уже через месяц уверенно распоряжалась Марией, чувствуя себя почти хозяйкой в доме.

Мы с писарем составили бумагу, по которой в случае моей смерти или продолжительного, более года отсутствия домик должен был перейти в собственность Зои. Эту бумагу, заверенную местным кади, я приказал ей бережно хранить. Больше я для нее ничего не мог сделать. Просто не знал, куда еще меня может забросить судьба.

Кстати, лето тысяча двести шестнадцатого года прошло спокойно, даже количество поездок резко снизилось. Начал привыкать к семейной жизни, стараясь не оставлять надолго беременную Зою. Но после смерти правителя Халеба ал-Захира в октябре тысяча двести шестнадцатого года все резко изменилось. Угрозы династии Айюбидов возрастали со всех сторон. С востока все ближе придвигались армии великого султана хорезмшаха Мухаммада[78]. Сельджукский правитель Кейкавус бин Кейхосров[79] воспользовался неурядицами в Халебе, где за престол конфликтовали младший сын ал-Захира ал-Азиз[80] и старший сын ал-Салих Ахмад. Из Европы приходили все более грозные вести о подготовке франков к новому походу.

Принц теперь предпочитал оставлять Абу Сахата около себя, посылая меня то на север к младшему брату, то на юг к отцу. Я даже не присутствовал при рождении Максима. Максим, так я назвал мальчика, родился в январе тысяча двести семнадцатого года. Как раз в это время я был на крайнем северо-востоке империи с посланием к эмиру Мосула[81].

Летом тысяча двести семнадцатого года напряженное ожидание разразилось конкретными действиями. Султан покинул Каир и после непродолжительного визита в Карак появился в Палестине. Пока он маневрировал с небольшими силами через Рамле[82], Лидду и Наблус[83] к Байсану, венгерский король Андреас[84] в ноябре прервал сообщение через Палестину между Египтом и Сирией. Запаниковавший султан приказал сжечь Байсан и отступить всеми силами за Иордан. Но принц ал-Муаззам отказался бросить свое владение Палестину и отступил к югу, прикрывая Иерусалим. Естественно, что я был с войсками принца.

Султан отходил правым берегом Тивериадского озера к Сирии, закрепившись южнее Дамаска. Отсюда он разослал письма ко всем мелким правителям империи с требованием выслать войска и деньги. Крестоносцы разграбили Байсан и его окрестности, преследовали султана почти по пятам, но не решились напасть на Дамаск. Осада такого города, как Дамаск, дело затяжное, на годы. А денег для длительной осады у крестоносцев не было. Ведь войску в поле нужно платить, и платить немалые деньги. Поэтому они свернули к богатому Баниасу[85], но не смогли его взять, поживились неплохо в его окрестностях и через Табарию вернулись по Кармиэльской долине в Акко. Почти сразу после возвращения в Акко крестоносцы попытались взять штурмом крепость Табор. Они простояли у крепости неделю, предприняли два штурма, но крепость выдержала осаду. Непогода, отсутствие денег, начавшиеся болезни – и армия крестоносцев отступила. Я пишу «крестоносцы», когда речь идет о прибывших из Европы рыцарях и просто солдатах, принявших на себя «крест», то есть обязательство воевать за возвращение Гроба Господня. Местных рыцарей и их войско принято называть франками, так как большинство рыцарей здесь происходят из Франции и имеют там многочисленные родственные связи.

В это время я получил приказ провести подкрепление к Табору. Довольно внушительные силы: четыреста солдат, в том числе около двухсот всадников, не считая мою старую группу в полсотни клинков. Предстояло пройти почти полсотни километров. С всадниками я прошел бы это расстояние за полтора дня. Но нужно было тащить за собой двести пехотинцев и большой обоз с припасами для крепости. Меня смущало, что последний этап придется делать на виду у крепости Мегидо, где, как я знал, гарнизон был серьезно усилен крестоносцами. Можно было идти западнее Гильбоа, этот путь короче, но там мы обязательно встретили бы превосходящие силы франков. Можно идти севернее Гильбоа, через Байсан, который уже оставлен крестоносцами, и дальше по левому берегу Харода, но это путь значительно более дальний. Мы его не смогли бы пройти даже за четыре дня. И пришли бы к открытому пространству перед Табором измученными. Поэтому я принял совсем другой вариант. Свою группу, под командованием Мухаммада отправил через Байсан и далее по основной дороге, по левому берегу Харода. Их цель привлечь внимание франков, выманить из Мегидо достаточно большую группу всадников и подставить их под удар моим основным силам. Пехотинцы, включающие полусотню лучников, должны были занять позицию у северного окончания Гильбоа, около дороги. Они должны расстреливать в первую очередь рыцарей, которые будут во главе войска франков. Завершить разгром предстояло оставшимся у меня двумстам всадникам.

Я долго инструктировал Мухаммада, договаривался с ним о знаках, которые мы ему подадим, когда займем исходные позиции. Наконец все двинулись в путь. До Гильбоа моя основная группа дошла к утру следующего дня, но потом началось мучительное шествие по мокрой, скользкой горной дороге. Восемь километров прошли до места, где смогли обменяться первыми знаками с группой Мухаммада, только к вечеру. Всю ночь люди и лошади отдыхали. Было холодно, но костры я не разрешил зажигать. На следующий день прошли последние два километра за полчаса. У оконечной рощи обменялись знаками с группой Мухаммада, и я разрешил им выехать на долину и сделать ложное движение в сторону Мегидо. Мухаммад не спеша, чтобы не замучить коней, прошел пару километров в сторону Мегидо и по дороге поджег несколько снопов возле ферм франков. Через полчаса из Мегидо выехала большая группа всадников, погнавшихся за Мухаммадом и его людьми. Мухаммад медленно отходил, давая возможность франкам догнать его. Сразу же после того, как его люди проехали мимо нас, появились франки. Их было не меньше сотни, причем возглавляли колонну три рыцаря.

Первые всадники франков уже проскакали мимо нашей рощи, когда я отдал приказ лучникам стрелять. Расстояние между лучниками и приближающимися рыцарями было совсем небольшим. Буквально через минуту все трое были испещрены стрелами, кони пали, и еле живые рыцари с трудом попытались выбраться из-под них. Лучники перенесли огонь на других франков. Еще через несколько минут я отдал приказ конной группе. Увидев моих выскакивающих из рощи всадников, группа Мухаммада тоже развернула коней, и несчастные франки оказались зажатыми между двумя несущимися на них лавинами лошадей и людей. Несколько минут отчаянной рубки, и все было кончено.

Пока всадники и подоспевшая пехота собирали оружие и все ценное, что могли найти, я отправил обоз в сопровождении нескольких солдат по направлению к Табору. Они могли пройти не меньше пары километров, прежде чем в Мегидо решат, что им делать. Я не верил, что в Мегидо осталось достаточно сил, чтобы перехватить наш обоз. Но на всякий случай через полчаса приказал пехоте догонять обоз. Еще через некоторое время следом отправилась практически вся конница. Только десятка два всадников я оставил сопровождать телеги с ранеными. Среди них были и все три рыцаря. Из Мегидо выдвинулась небольшая конная группа, но, увидев внушительную колонну пехоты и догоняющих их всадников, франки замедлили движение, просто наблюдая за нашим передвижением. Через два с половиной часа мы уже были в крепости, где нас с нетерпением ожидали изрядно измученные после осады защитники. Привезенный нами провиант и деньги были очень кстати. Я не стал разбираться с плененными рыцарями, оставив их коменданту крепости. У меня был приказ принца немедленно вернуться после Табора к основным силам, стоявшим по-прежнему в Наблусе. На это ушло еще два дня, и мы, смертельно усталые, смогли наконец отдохнуть в нормальных условиях.


Глава 5
Командир

1217 – 1218 годы

Но принц дал нам отдохнуть только два дня. Утром третьего дня я был вызван к принцу. У него сидели приближенные вельможи, среди которых и богато одетый Абу Сахат. Секретарь принца ознакомил нас с письмом принца ал-Ашрафа, в котором тот писал о новой опасности, нависшей над империей Айюбидов. Хорезмшах Мухаммад приготовил гигантскую армию, не менее четырехсот тысяч солдат, для завоевания Ирака, Джазиры и, в конце концов, Сирии. Пятнадцатитысячный передовой отряд уже находится на границе владений халифа[86] в Хулване[87]. Остальное войско сосредоточено в северо-западном Иране. Официально войско двигалось для захвата Багдада. И до Багдада основному войску оставалось пройти около двухсот километров. Но все понимали, что хорезмшах, захвативший к тому времени всю Среднюю Азию, Иран, Афганистан, Азербайджан и часть Индии, не успокоится, захватив Багдад и сменив там, как он обещал, халифа. Недаром он уже отчеканил монеты привычного в Сирии типа. Ал-Ашраф просил прислать ему на помощь войска.

Положение ал-Ашрафа действительно было затруднительное. С северо-запада ожидается наступление давно уже готовящегося к войне властелина сельджуков Рума[88], на западе – всегда готовые к набегу или захвату городов франки. А теперь еще и непобедимый хорезмшах. Сановники решили, что помощь, безусловно, нужно выслать. Выступивший последним принц ал-Муаззам высказал свое решение. Немедленно выслать отряд в пятьсот всадников, следом готовить экспедиционный корпус из трех-четырех тысяч солдат. Передовому отряду срочно передвинуться к Баальбаку[89] и быть готовым совершить пятисоткилометровый марш для соединения с основными силами ал-Ашрафа. Командиром отряда, к моему глубочайшему удивлению, был назначен я. Одному из младших сыновей султана было поручено нанять несколько тысяч туркменов для основного экспедиционного корпуса. Деньги на трехмесячную кампанию были выделены.

Так я впервые был назначен командиром довольно крупных сил. Однако кто передаст мне всадников? Это в решении принца не прозвучало. Но после общего собрания принц оставил меня и младшего брата и дал более конкретные указания. Он не был уверен, что нашим войскам придется действительно идти на восток. Он хотел и откликнуться на призыв брата, и держать войска недалеко от границ франков, чтобы в случае необходимости предпринять отвлекающий маневр, поэтому он приказал мне идти трудной дорогой через Ливан. Пройти через Байсан, Табарию, Сафад, перейти через перевалы в Ливан и остановиться на отдых в крепости Тебнин[90]. Посмотреть там обстановку и пройти дальше через очередной перевал в долину реки Литани[91]. Дальше по долине, избегая стычек с местными кланами, двигаться к Баальбаку.

Я прикинул. До Тебнина примерно сто десять – сто двадцать километров. От Тебнина до Баальбака столько же. Это два раза по двое-трое суток. Мы идем без обозов, но по горам. Плюс отдых в Тебнине, не менее одного дня. Следовательно, в Баальбаке мы в лучшем случае будем через неделю. Принца это устроило. Я спросил:

– Почему такой странный путь, не лучше ли было бы пройти через Дамаск?

– Если ты пойдешь через Дамаск, султан заставит тебя присоединиться к его основным силам. И ты простоишь там несколько месяцев. Он сейчас ни на что не может решиться. Деньги тебе будут выданы на месяц. Я не думаю, что ты простоишь в Баальбаке больше чем две недели.

– Ясно, мой принц. Но где взять солдат? У меня только шестьдесят человек.

– Я дам письма. В каждом из городов: Байсане, Табарии и Сафаде и крепости Кайкав ал-Хава – возьмешь по семьдесят – восемьдесят человек. Остальных наймешь и обучишь по дороге. В горных деревнях шейхи всегда готовы предоставить за деньги людей на месяц-два. Учись искусству нанимать солдат получше и подешевле. На покупку коней деньги тоже будут даны.

– Хорошо, как прикажете. Но если я буду торговаться в каждой деревне и добиваться в каждой крепости, чтобы выполнили ваше распоряжение о солдатах, я не попаду в Баальбак даже через две недели.

– Это не так уж важно. Важно, что я смогу отписать брату о посланных к нему на помощь пятистах всадниках. Важно и то, что франки узнают о коннице, гуляющей у них под боком.

– Хорошо, как прикажете.

– Да, старайся по дороге не ввязываться в большие сражения. Людей нужно беречь. Но если увидишь легкую возможность потревожить франков, бей не задумываясь.

Принц отпустил меня и остался с братом, которому тоже стал давать указания. Меня всегда поражала четкость и требовательность принца. Удивляла и его канцелярия, выполнявшая поручения принца точно в срок. По крайней мере, утром я уже получил письма к комендантам всех городов, через которые должен был пройти. У казначея были готовы мешочки с двумястами динарами и пятью тысячами дирхемов. В то же утро мой отряд двинулся знакомой дорогой к Байсану. К вечеру мы уже разговаривали с комендантом разоренного и сожженного города. Он клятвенно божился:

– Клянусь памятью моего деда, я не могу дать тебе восемьдесят конников. Они нужны мне для защиты ферм, восстанавливаемых после прошлого набега крестоносцев.

Но я настаивал на своем:

– Принц знает все лучше, чем мы. Я понимаю твои проблемы, но должен выполнить распоряжение принца.

– Я могу дать тебе несколько десятков пехотинцев.

– Мне не нужны пехотинцы, они меня будут только задерживать, а у меня приказ принца как можно скорее прийти на помощь его брату.

Кончилось тем, что он дал мне сорок вооруженных всадников, десять запасных лошадей и несколько дополнительных комплектов вооружения. Удалось получить и продовольствие на три дня, так что запасные лошади очень пригодились. Лошадьми у нас в группе заведовал Мурад. Он осмотрел всех лошадей, перевел несколько из них в запасные, но все равно остался доволен. Утром мы двинулись дальше. Меньше чем за два часа дошли до крепости Кайкав ал-Хава. Здесь мне удалось выторговать еще полсотни конников, пятнадцать запасных лошадей и много оружия. До Табарии добрались только поздно вечером. Расположив солдат на ночевку, я отправился к коменданту, показал письмо принца и затеял обычный спор о конниках. Табария тоже разорена, но, к моему удивлению, комендант после долгой беседы выделил семьдесят конников и дополнительно десяток лошадей. Это можно было считать удачей. Утром мы потеряли несколько часов на прием и осмотр передаваемых солдат и лошадей. Опять пришлось ругаться, требуя некоторых замен. Хотели уже выходить из крепости, когда появился всадник с новым приказом принца. Оказывается, армия хорезмшаха попала в снежную бурю на Асадабадском перевале[92]. Армия практически погибла, поход прекращен, и помощь ал-Ашрафу не нужна. Но получено известие, что крестоносцы совершили набег из Тира к Баниасу, разграбили всю округу. Нашему отряду предлагалось выйти в долину Бекаа[93], контролировать ее, чтобы мелкие отряды крестоносцев не вышли по долине в тыл к Дамаску. До Баальбака отступать только в том случае, если франки пойдут на Дамаск основными силами. Все понятно. Наконец мы выходим из ворот и движемся вдоль озера, по направлению к Капернауму[94].

Отряд вырос до двухсот десяти конников, в том числе у нас не менее двадцати тяжеловооруженных конников и пятнадцать стрелков из тяжелых луков. Нам уже не страшна встреча с отрядом франков, возглавляемых рыцарями. Но отряд слишком громоздок для управления. Нужно разделить его на группы по пятьдесят человек. Получатся четыре неполные группы легковооруженных всадников и группа тяжелого вооружения. У меня только простые солдаты, нет ни одного знатного вельможи. С одной стороны, это хорошо, но, с другой стороны, это затрудняет назначение командиров.

До Капернаума мы не дошли. Через два часа остановились около сохранившейся церкви[95], посвященной, кажется, святому Петру, и я при участии моего постоянного помощника Мухаммада сформировал пять групп, взяв в каждую группу десяток моих испытанных солдат и добавив новичков. Десяток моих конников оставил в запасе, поручив их непосредственно Мухаммаду. На все это потратили еще два часа. Заодно и перекусили.

Двадцать километров до Сафада преодолели к вечеру. Люди устали, только успели приготовить еду, поели и все легли спать. С комендантом крепости я разговаривал уже утром. Представил письмо принца, и снова началась затяжная торговля. Я аргументировал, что Сафад в тылу, он хорошо защищен дружественными деревнями. Комендант подчеркивал, что именно имеющийся отряд кавалеристов позволяет поддерживать горные деревни в подчинении. В конце концов он пообещал сорок всадников и шестьсот дирхемов для найма людей в деревнях. Пришлось согласиться и на это. Зато я выторговал дополнительно двадцать лошадей и бесплатный провиант на двое суток. Обещанных тридцать баранов мои ребята зарезали и разделали мгновенно. Но пришлось остаться на сутки, чтобы прокоптить мясо. Правда, половину баранов съели в тот же день, не дожидаясь копчения.

Вместе с комендантом, Мухаммадом и моим знатоком лошадей мы поехали в соседнюю большую деревню, в пяти километрах от Сафада. Комендант продемонстрировал мне технологию найма солдат. Молодых парней спрашивали в последнюю очередь. Все решал местный шейх. Комендант пообещал ему по пятнадцать дирхемов за каждого парня и по одному дирхему в день солдатам, а в дни сражений два дирхема. За потерянную в бою лошадь была обещана полная компенсация для приобретения новой лошади. За погибшего в бою солдата его товарищи получают полный расчет по день гибели и дополнительно двадцать дирхемов. Деньги должны быть переданы семье погибшего. Время найма до двух месяцев. Если парень захочет остаться в строю после двух месяцев, его жалованье повышается до пятидесяти дирхемов в месяц. Солдат питается за свой счет, но во время похода или в день боя питание за счет армии. Кроме того, мы знали, что каждый солдат по возвращении домой отдаст четверть своего заработка шейху. Мне была интересна вся эта кухня переговоров. Детали важны, и их нужно твердо знать. Шейхи очень внимательны к малейшим деталям договора и могут возмутиться, если к этим нюансам отнесутся несерьезно.

После часа переговоров, сопровождаемых тремя чашками чая, мы получили наконец десять вооруженных молодцев на конях, заплатив за них сто пятьдесят дирхемов. Какое-никакое, но пополнение. Я не стал парней разделять и присоединил их целиком к одной из групп. День отдыха сказался на настроении людей. Утром мы вышли из Сафада бодренькие и смогли пройти пятнадцать километров только с одним четвертьчасовым перерывом. Но потом начались настоящие горы. Конечно, это не Альпы и не Кавказ, но идти тяжело. Поэтому, когда попали в очередную деревню, которая показалась мне бедноватой, но многолюдной, я скомандовал большой привал.

Шейх, к которому меня с Мухаммадом привел один из встречавших нас вооруженных жителей, смотрел на нас хмуро. На мой вопрос, сможет ли он выделить для нас человек двадцать конников, он сразу сказал, что лошадей в деревне мало. Причину он не стал объяснять. Меня это приободрило. Следовательно, в принципе он не против передачи нам солдат. Я сразу же перечислил наши условия. Но за безлошадного солдата предложил только десять дирхемов, сказав, что коня мы дадим. Шейх придирчиво переспросил все условия. Возможно, они показались ему справедливыми, и он сказал, что уважает принца и будет рад возможности поучить своих людей воевать в армии. Дополнительно я попытался договориться о закупке продовольствия. Но шейх сказал, что помимо десяти – пятнадцати баранов он ничего не сможет дать. Получив за все триста двадцать дирхемов, шейх повеселел. Более того, сказал, что пошлет с нами и своего среднего внука. Пусть учится воевать. Действительно, через час у меня появились дополнительные двадцать солдат, из которых десять были со своими лошадьми. Я посмотрел на внука шейха. Он оказался не таким уж молодым. По крайней мере, двадцать лет ему уже было. Естественно, я назначил его старшим над остальными девятнадцатью молодыми парнями и укомплектовал ими полностью еще одну группу. Безлошадным выделили коней из запасных. Пока мы торговались с шейхом, мои люди пообедали, немного отдохнули и готовы были выйти в путь.

Я посоветовался с шейхом. Он сказал, что за перевалом, километров через восемь, имеется горная деревушка. Его сын может показать дорогу. Он дополнил, что сын знает дорогу до долины Бекаа. Прекрасно, это то, что нам нужно. Я вызвал его внука. Шейх приказал ему вывести нас самой короткой дорогой до долины Бекаа, и я вручил шейху дополнительно три динара. Восемь километров оказались очень тяжелыми. Хорошо, что с нами не было никакого обоза. Обоз не прошел бы по этим тропам. Оказывается, внук пунктуально выполнил указание деда и вел нас кратчайшим, очень тяжелым путем. Но после перевала мы почти сразу оказались в той самой горной деревушке. Здесь нечего было взять: ни продовольствия, ни людей. Хорошо хоть, что нам выделили несколько пустых хижин и дворы около них. Нашлись дрова и немного сена для лошадей. Люди расположились во дворах. Все же защита от горных ветров. Разожгли костры, приготовили и съели пятнадцать баранов, которые нам дали в предыдущей деревне, напились чая и легли отдыхать около костров.

Я хорошо заплатил шейху этой очень бедной деревни за сено, дрова и гостеприимство. Поинтересовался, почему так много пустых дворов. Шейх ответил, что года два назад на них напали жители прибрежной долины. Погибло много мужчин. Много молодых женщин увели в плен. А совсем недавно здесь прошел один из отрядов франков. Забрали продовольствие, увели с собой несколько юношей. Печальная картина. Я сказал, что принц не может держать здесь солдат и деревня слишком далеко от ближних городов принца. Но наш отряд будет некоторое время в долине Бекаа. Возможно, сюда будут время от времени направляться отряды солдат для охраны ближайших деревень.

Утром наш проводник объяснил, что можно пройти еще три километра по горной цепи, но зато потом будет хорошая дорога до Тебнина. Можно пойти по более хорошей дороге, но это большой обход, и тогда мы не успеем до вечера дойти до Тебнина. Я предпочел трудную, но короткую дорогу. Позавтракали остатками копченой баранины, напились чая и снова отправились в путь по горным тропам. Три километра прошли за полтора часа. Расстояния здесь определяют на глазок. Мне не показалось, что это были только три километра. Но потом была действительно дорога. Хоть плохая, но дорога. Мы не стали устраивать большой привал для обеда, так как мяса не было, а варить только крупу не хотелось. Предпочли потерпеть до Тебнина и ограничились чаем.

В Тебнине нас встретили радушно: слишком тревожные сведения были о намерениях крестоносцев. Совсем недавно большой отряд крестоносцев прошел мимо. Они не пытались взять крепость, но разорили окрестности по дороге к Баниасу. Информаторы с побережья донесли, что племянник венгерского короля Андреаса, вдохновленный удачным набегом на окрестности Баниаса, планирует ограбить горные деревни. Готовит большой отряд в Сайде[96]. Поэтому дополнительные двести восемьдесят солдат – это большая помощь. У меня не было приказа принца брать солдат в Тебнине. Были неопределенные инструкции о деятельности в Ливане. Я понял принца так, что он хочет показать наличие в Ливане серьезной армии, способной противостоять крупным набегам на города Южной Сирии. Поэтому согласился с предложением коменданта Тебнина действовать согласованно. Тем более что мой наспех сколоченный отряд далеко не достиг определенной принцем численности в пятьсот бойцов. Комендант Тебнина сам предложил мне полсотни опытных кавалеристов для усиления и посоветовал передвинуться на север, чтобы быть готовым оказать помощь дружественным горным деревням. Мы все обговорили, и он послал сообщение в большую деревню Джазиз[97].

Нас снабдили на три дня продовольствием. Полсотни новых солдат составили еще одну группу. Я мысленно называл эти группы эскадронами, хотя им более подходило название неполные сотни. На следующий день мы продвинулись на двадцать – двадцать пять километров к северо-востоку и остановились у дороги, ведущей из долины Бекаа (мы были в самом ее начале) на горное плато. Я не хотел слишком измучить солдат, поэтому на следующий день мы прошли еще двадцать пять километров и остановились в первой же большой горной деревне. Здесь мне удалось на две недели нанять еще пятьдесят конников. Триста восемьдесят солдат, это уже сила, с которой придется считаться любому отряду крестоносцев. Прибывшие из Джазизы посланцы сообщили нам, что отряд племянника короля Андреаса численностью в пятьсот человек уже вышел из Сайды и движется по дороге к Джазизе. Ополчение нескольких горных деревень встретило их около перевала, примерно в десяти километрах от Джазизы, и после короткого боя отступило к очень хорошо защищаемой позиции в трех километрах от деревни. Крестоносцы не смогут пройти узкое дефиле. Им придется или отступить на побережье, или пойти по плоскогорью на юг. Там мы должны их встретить.

Собственно, так все и получилось. Мы прошли еще восемь километров на север и заняли неплохие позиции по обеим сторонам дороги. Возможно, я слишком растянул сотни, но иначе они не могли быть укрыты. Утром появилась первая группа крестоносцев. Небольшой отряд, наверное, разведчики. Приказал не выдавать наше присутствие. Они прошли мимо, не заметив нас. Через какие-то триста – четыреста метров от них шли главные силы: десять рыцарей с оруженосцами и полсотни тяжеловооруженных всадников. За ними легкая конница, а дальше нестройно шла многочисленная пехота. Следом тянулся обоз. С восточной стороны дороги, за возвышающимися над дорогой скалами, у меня сидел небольшой отряд лучников. Они смогли в упор расстреливать рыцарей, оруженосцев и кавалеристов. Отряд остановился и попятился. Но пятиться было некуда, мешала пехота. Шедшие в конце пехоты лучники крестоносцев сомкнулись и начали обстреливать скалы, за которыми укрывались наши лучники. Я подал знак дальней сотне, занимавшей самые передовые позиции, и они внезапно обрушились на хвост колонны, на лучников. В ближнем бою лучники беззащитны. С ними было покончено за пять – десять минут. Тогда я скомандовал общий штурм. Одновременно на дорогу выскочили вместе со мной еще почти две сотни моих всадников, включая сорок тяжеловооруженных. Передовой отряд крестоносцев, который уже прошел через наши позиции, развернулся и поскакал назад. Но был встречен огнем лучников. Только несколько человек смогли снова ускакать от них. Пехота пыталась организовать каре, выставив против всадников свои пики, но часть моих конников дальней сотни уже были внутри массы пехотинцев и не давали им возможность полностью сомкнуть ряды. Одновременно продолжалась схватка всадников. И в этот момент появились группы всадников Джазизы. Они уничтожили арьергард крестоносцев, только подходивший к месту боя, и полностью переломили ход сражения. Крестоносцы поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и начали группами сдаваться. Сдался в том числе и племянник венгерского короля.

Я был рад, что несколько всадников ускакало. Выполнено одно из заданий принца. Крестоносцы узнают, что сильное подразделение войск Айюбидов охраняет горный Ливан. С пленными мы разбирались долго. Пара десятков пехотинцев, нанятых крестоносцами на побережье, согласились пополнить мой отряд. Я сразу же пересадил их на коней. Пехота мне не нужна. Небольшое количество солдат, имевших при себе деньги, мы отпустили сразу. Остальных отправили в Джазизу, ждать выкупа. Моим трофеем оказался племянник венгерского короля, пожелавший сдаться командиру нашего войска, то есть мне. На этот раз я не отослал его, и ему пришлось провести в нашем плену больше двух месяцев, пока дядя не выкупил его за приличную сумму в полторы тысячи динаров. Собственно, дядя уплыл из Акры уже в конце января, но оставил деньги на выкуп племянника. Просто доставка выкупа всегда занимает много времени, и я получил деньги уже на юге, в городе Лидда.

В обозе мы обнаружили много интересного. Там были как личные вещи племянника короля и всех рыцарей, так и большое количество съестных припасов. Казна, тоже находившаяся на одной из повозок, была весьма тощая. Я полностью отдал ее шейху Джазизы. Продовольствие мы поделили почти поровну, но моему отряду досталась лучшая часть. Об этом позаботился Мухаммад. Досталась нам и большая часть коней. Кроме того, мы здесь же, на месте, пополнили войско тридцатью парнями из горных деревень, которым понравилось воевать, понравилось получать часть трофеев. Полсотни парней, нанятых нами на две недели, тоже заявили, что готовы служить два месяца. Что ж, денег у нас пока вполне хватает, а заменить десяток погибших солдат совсем неплохо. Мы почти дошли до состава, определенного принцем: пятьсот солдат. Впрочем, я уже давно сомневался, что он действительно надеялся на полный состав моего отряда. Да и назвать теперь это отрядом нельзя. Четыреста двадцать солдат – это по местным понятиям целый отдельный корпус.

Мы немного передвинулись с поля боя в более удобное место, разожгли вместе с местными ополченцами костры и приготовили хороший ужин. Благо припасов было достаточно. А утром я отправил гонцов с донесением к принцу. С шейхом Джазизы мы обсудили положение дел и решили, что в ближайшие дни из Сайды больше не придут крестоносцы. Следовательно, моему отряду здесь больше нечего делать. Мы можем отступить в долину Бекаа и ждать распоряжений принца. Я уже немного понимал характер принца и был уверен, что новое распоряжение появится очень быстро. С ополченцами Джазизы мы сердечно распрощались, уверяя друг друга, что еще повоюем вместе.

До долины Бекаа и ближайшей деревушки в долине конница добралась к вечеру. Спускаться с горы оказалось легче. Но обоз с припасами и ранеными пришел только на следующий день. Мы спокойно отдыхали в долине почти неделю. Мои гонцы за два дня добрались до Дамаска. Оказалось, что принц тоже в Дамаске. Вместе с султаном они обсуждали план действий на ближайшее время. Строить долгосрочные планы было бессмысленно, так как ситуация могла измениться каждый день. Султан по-прежнему настаивал на сосредоточении всех сил около Дамаска, ал-Муаззам не хотел подвергать опасности свои владения в Палестине и отказывался отводить войска за Иордан. Ал-Ашраф в каждом послании выражал свое почтение отцу и повелителю, но боялся слишком далеко уходить от своих владений, понимая, что сразу же возникнут мятежные настроения у вассальных владетелей. Его войска и войска вассалов сосредоточились недалеко от крепости Сафита[98], прикрывая выход с побережья к Северной Сирии.

Мои гонцы сразу же встретились с Абу Сахатом, который, как всегда, сопровождал принца. Он очень быстро организовал их встречу с принцем, и они доложили ему детально всю историю нашего похода. Как написал мне Абу Сахат, принц порадовался нашей победе. Ведь это было первое настоящее сражение с войском крестоносцев. И закончилось так удачно. Но больше всего принца поразило то, что численность отряда возросла до четырехсот двадцати человек. Он этого не ожидал, хотя и требовал от меня подобное. Канцелярия принца оформила его приказ письмом, которое мои посланцы привезли к концу недели нашего отдыха. Приказ был простой. Не вступая в схватки, следовать к Наблусу, на соединение с основным войском принца.

На следующий день мы выступили и не торопясь, за полторы недели добрались до Наблуса. Я не хотел чрезмерно утруждать людей, да и отрываться от обоза не хотелось, так что мы пришли в Наблус готовыми к новым действиям. По пути я нанял еще несколько десятков солдат, и в Наблус мы пришли солидной колонной, состоящей из пяти полных сотен. Принц уже был в Наблусе и принял мой доклад почти сразу после прибытия нашей колонны и ее размещения на постой.

Я понимал, что принцу не терпится послать войска, и меня в том числе, в сражение, но обстоятельства не позволяли этого. Было известно, что на смену уехавшему к себе в Венгрию королю Андреасу в Акру прибыли под предводительством Георга Видского[99] и Вильгельма Голландского[100] многочисленные войска из нижнерейнских земель и Голландии. По-прежнему разбросанные по всей Сирии, Палестине и Египту войска принцев не могли дать крестоносцам генеральное сражение. И это бесило ал-Муаззама. Все как будто застыло. Я воспользовался моментом и отпросился у принца в Дамаск. Хотелось посмотреть на годовалого Максима. Я не видел его уже несколько месяцев.

Когда я неожиданно появился на пороге дома, Зоя на мгновение замерла, а потом прильнула ко мне. Закрыв глаза, она вдыхала мои запахи. Ну что в них хорошего: в запахе давно не мытого тела, в запахе неоднократно промокавшей от пота дорожной одежды. А потом, пока я сметал со стола все, что было приготовлено в доме на вечер, Мария нагрела много воды. И я с удовольствием забрался в бочку с горячей водой, как будто смывая с себя усталость, кровь и боль похода. А потом Зоя и ее жадное, истосковавшееся тело.

В моем домике ничего, кроме быстро взрослеющего Максима, не изменилось. Он уже радостно улыбался мне, как будто что-то понимал. Он уже встал на ноги и быстро бежал ко мне, когда я протягивал к нему руки. Смешно, но я, видевший за последнее время только солдат, то злых и голодных, то с искаженными лицами во время сражений, то смертельно уставших после трудных переходов по мокрым горным тропам, умилялся, когда видел эти пухлые ручки, безмятежные глазки, гладкую, нежную кожицу. У меня было только три дня на то, чтобы наиграться с Максимом, привести в порядок некоторые дела. Я понимал, что предстоят тяжелые бои с крестоносцами. Кто знает, что со мной будет. Взял четыре сотни динаров, все, что у меня было, закопал в укромном месте горшок с этими деньгами, показал это место Зое и сказал:

– Это вам с Максимом, на случай если я погибну.

Она расплакалась:

– Не говори такие слова. Зачем мне тогда жить?

– Не говори глупости, у тебя Максим. Просто подумай, что ты будешь делать, если я погибну. Этих четырехсот динаров даже при скромной жизни тебе хватит только на несколько лет. А потом? Конечно, тебе может помочь Абу Сахат, но через десять лет, возможно, и он уйдет в лучший из миров.

– Если с тобой что-то случится, я уеду с Максимом в родной город, к родителям.

– Наверное, это будет правильно. В семье этих денег хватит на более долгое время. Да еще продашь домик. Это тоже неплохие деньги.

Было неприятно говорить на эту тему, как будто меня уже действительно нет. Но что поделаешь. Нужно предусмотреть если не все, то многое. Три дня быстро пробежали. Последние слезы Зои, и я в седле. Впереди, как всегда, неизвестность.

За это время в Наблусе ничего не изменилось. Каждый день ждали голубиную почту, но она приходила не часто, принося каждый раз вести о все новых и новых кораблях, привозивших в Акру рыцарей и солдат. Я озаботился о сроках службы моих солдат, ведь многие из них были наняты только на два месяца. А уже прошел январь, быстро пролетали дни февраля. Но казначей принца, когда я высказал ему свои сомнения, четко заявил, что деньги имеются. По крайней мере, ему указано полностью обеспечивать деньгами мой корпус. И очередные деньги, на февраль и март, были выданы. Я собрал командиров сотен и приказал выяснить, сколько человек уходят со службы. Оказалось, что мои тревоги напрасны. Только пара десятков человек по разным, в основном семейным, причинам не хотели продлевать срок службы. Действительно, после двухмесячной службы их оплата значительно повышалась, появлялась надежда начать экономить деньги. А это для многих означало возможность жениться после возвращения в свою деревню. Потенциальную убыль быстро восполнил Мухаммад, проехавший по соседним деревням.

Интересный казус произошел со мной в конце января. После возвращения из Дамаска меня стали часто приглашать к принцу не на совещания, а просто на застолье. Сидели, ели, курили кальян, рассматривали танцовщиц, кружащихся перед нами, вспоминали яркие события или смешные истории. Однажды принц сказал, обратившись ко мне:

– Я ведь тебя не наградил за поход в Ливан. Ты очень обрадовал моего отца. Приободрил его, в последнее время не часто приходят хорошие вести. Посмотри, какой подарок я тебе делаю.

И он приказал привести свой подарок. Я с удивлением смотрел на молоденькую девушку, кутавшуюся в свои одежды, так что видны были только глаза и лоб.

– Поверь, она прекрасна. Так сказали мне мои женщины, а они в этом хорошо разбираются.

Принц подтолкнул ее ко мне.

– Мой принц, зачем она мне?

Все присутствующие разом расхохотались.

– Ты не знаешь, для чего воину нужна хорошая девушка?

И снова общий смех.

– Но у меня уже есть одна женщина. Зачем мне вторая?

– Она в Дамаске, а ты здесь. Что в этом непонятного.

– Лишняя женщина – лишняя головная боль. Что, я ее буду таскать за собой по горам? Зачем мне еще проблемы?

– Роман, – принц всегда называл меня так, – женщина это не проблема, это отдых для настоящего мужчины.

– Спасибо, мой повелитель. Я ценю вашу щедрость и заботу. Но поверьте, мне в походе ничего не нужно, кроме хороших солдат и хорошего оружия.

Принц смотрел то на меня, то на остальных командиров и придворных, не зная, рассмеяться ему или разгневаться. Все тоже напряженно молчали. Наконец он рассмеялся:

– Как хочешь. Тогда, раз ты любишь оружие, я подарю тебе меч. Помни, это из моих мечей, он выкован был в Дамаске старыми мастерами много лет назад. Говорят, что он принадлежал Кафуру[101], одному из последних эмиров Ихшидидов. А до него он почти триста лет назад принадлежал эмиру Мухаммаду бин Тугдж ал-Ихшиду[102]. Говорили, что он его получил, когда в девятьсот тридцатом году захватил Дамаск. Кто знает, какой великий мастер и когда его сделал!

По его приказу один из слуг принес меч в богато убранных ножнах. Принц выхватил его из ножен и с гордостью показал всем. Это был длинный тяжелый простой меч, без драгоценных камней и украшений. Но принц сказал:

– Этим мечом я перерубал любое вражеское оружие, когда в войсках отца еще участвовал в битвах. Храни его, и он будет хранить тебя.

Я с почтением поцеловал меч и принял его из рук принца.

– Постараюсь быть достойным вашего подарка, мой повелитель.

И продолжались будни, я муштровал солдат, вернее, следил, чтобы командиры сотен не давали им расслабиться. Конники совершенствовали владение саблей, стрелки осваивали тяжелые луки, полученные Мухаммадом дополнительно от оружейников. А я пытался вспомнить странички из учебников моего тверского учителя, которые когда-то читал в далекие двухтысячные годы. Работа с мечом сильно отличается от упражнений с саблей. Меч значительно тяжелее сабли, рука должна привыкнуть к этой тяжести. Сначала я мог выдержать непрерывное упражнение с мечом только в течение десяти минут. Но постепенно привыкал к нему. Собственно, я тренировался сначала не с подаренным принцем мечом. Купил такой же, но простенький меч, позаботившись только о том, чтобы он был такой же длины и веса. Но, когда попытался работать с дамасским мечом, понял, что он ведет себя совсем по-другому. Другой звук, другое сопротивление воздуха. И еще что-то неуловимое, но другое. Пришлось переучиваться заново. Через месяц я уже сносно владел мечом, но не представлял, как реально поведу себя в бою.

А в середине февраля неожиданно новый поход. На этот раз на юг. Приказ простой. В течение трех дней подготовиться и направиться к крепостям Лидда, Рамла, Явне[103], взять под контроль крепость Лидду, укрепить ее и быть готовым препятствовать любым операциям крестоносцев в направлении от Акры к Египту. При личной встрече принц добавил:

– Приказ не очень конкретный, но у тебя сильный корпус. Я выделю тебе деньги, можешь увеличить его состав, можешь производить любые работы в крепости. Покупай лояльность местных арабов. Если сможешь, договаривайся сам с баронами франков. Я даю тебе полную волю. Срочные донесения высылай голубиной почтой. Раз в две недели присылай гонца для координации действий. Если я или ты получим донесения о продвижении крестоносцев или франков, мы должны не допустить их дальше Лидды. Но, возможно, будут операции крестоносцев, связанные с Яффой[104], Ашдодом или Аскалоном. Твой корпус должен контролировать и это направление. Не забывай и о Газе, хотя это не мое владение. Поэтому основным опорным пунктом у тебя будет крепость Явне или Лидда. Оттуда ты легко за один день продвинешься до любого из этих городов.

Мне оставалось только сказать, что сделаю все, что смогу. Я развернулся и пошел к казначею. По дороге недоумевал, почему принц посылает именно меня. Не младшего брата, не своих испытанных командиров. Справлюсь ли я с этим не совсем понятным заданием? Как мне пятисотсабельным корпусом удержать лавину крестоносцев, если она действительно двинется через мои города? К моему удивлению, казначей заявил, что получил приказ передать мне пять тысяч динаров и двадцать тысяч дирхемов. Деньги он подготовит к завтрашнему вечеру, но советует забрать их утром, перед выходом обоза. В канцелярии принца мне выдали письма к комендантам всех подопечных крепостей. Мне была также передана грамота от имени принца, провозглашавшая, что наиб крепостей Лидда, Рамла и Явне эмир Роман Клопофф имеет право от имени принца ал-Муаззама (дальше следовали все его титулы) заключать соглашения с представителями войска христиан о мирных действиях и сотрудничестве. Этого я совсем не понял и удивился, что меня впервые назвали в документе эмиром.

Боясь, что читаю неправильно, отправился к Абу Сахату. Он, как всегда, был в курсе решения принца. Подозреваю, что он и подготовил такое решение. По большому секрету он рассказал мне, что принц решил не защищать больше крепость Табор, так как она слишком далеко отстоит от главных сил. Серьезной осады крестоносцев она не выдержит. Но он хочет обязательно сохранить коммуникации между Сирией и Египтом. Мой учитель спокойно объяснил, что принц считает меня благоразумным и удачливым. Он надеется, что в этом сложном положении я найду правильные решения. Право заключать соглашения – это документ, оправдывающий меня, если потрачу деньги на подкуп местных баронов. Столь крупные деньги даются мне также, чтобы я имел возможность оплатить любые работы, которые потребуются для укрепления крепостей. Титул придан, чтобы вести переговоры с франками как равный с равными. Я напомнил Абу Сахату о Зое и Максиме и попросил позаботиться о них, если со мной что-то случится.

А потом Абу Сахат рассказал мне, что роды Зои были очень тяжелые. И она не сможет больше иметь детей. Почему он сказал мне это только сейчас, я не понял.

Следующие два дня прошли в хлопотах, связанных с подготовкой обоза, пополнением запасов продовольствия, выделением из сотен отрядов охранения, было много и других важных и мелких дел. Солдаты прощались с женщинами, которыми всегда обрастают во время стоянок в лагере, подгоняли амуницию, свою и лошадей, проверяли оружие. Беготня, суета, головная боль у начальника, то есть у меня. Неожиданно принц передал мне еще одну группу только что набранных пехотинцев численностью в сто человек. На этот раз меня не смутило, что движение замедлится. Мы и так были обременены обозом. Утром третьего дня, получив у казначея взвешенные и опечатанные мешочки с деньгами и поставив у повозки с деньгами серьезный караул, мы отправились в путь. Мой корпус – я с гордостью мог сказать, что мой отряд численностью в шестьсот человек это отдельный корпус, – шел не очень быстро. Я не хотел, чтобы люди и лошади уставали. За первый день мы прошли только двадцать пять километров. Дорога была не очень простая, но все же не горная. Впереди и с боков растянувшейся колонны двигались конные разъезды. Передовая группа выбрала и подготовила место для отдыха и ночлега. День и ночь прошли спокойно. Я не пошел сложным путем через Иерусалим. Он был бы не длиннее и безопаснее, но мне не хотелось двигаться по горным дорогам. А нападения противников не боялся. Мелкие отряды не посмеют напасть на столь серьезное войско, а о передвижении крупных сил крестоносцев я получил бы своевременно сведения от разведчиков и успел бы уйти в сторону.

К вечеру третьего дня мы добрались до Лидды. Большая остановка еще не была нам нужна, но я решил провести хотя бы один день в Лидде, чтобы познакомиться с гарнизоном и общим состоянием крепости. Я не знаю, что хорошо и что плохо в состоянии крепости. Не увижу огрехи в подготовке крепости. Единственный мой опыт заключался в том, что когда-то наблюдал, как принц наводит порядок и дисциплину в крепости Кайкав ал-Хава. И все. Учиться нужно будет на ходу.

На следующий день показал письмо принца коменданту Лидды эмиру Шаддаду. Ему было уже за шестьдесят лет. Он много лет воевал вместе с султаном, когда тот еще был эмиром Халеба, потом Баниаса, Эдессы[105] и Диарбакира. Безусловно, заслуженный воин, пользующийся доверием султана, но отнюдь не принца. Он скептически отнесся к моему назначению, но старался ничем не выдать себя. Мы поговорили о ближайших соседях – франках, о состоянии крепости. Комендант сердито жаловался:

– На укрепление крепости не дают денег, количество солдат недостаточное. В случае начала военных действий мои сто пятьдесят солдат не смогут оказать достойное сопротивление даже не очень большому войску франков.

Я постарался успокоить его:

– Принц понимает важность вашей крепости. Именно поэтому он послал меня с шестьюстами солдатами на укрепление южного рубежа. В случае серьезных военных действий он придет на помощь со своими войсками. Но если крестоносцы пойдут всей армией сухим путем в Египет, придется уничтожить все крепости, вывести, по возможности, население за Иордан, сжечь фермы, поселки, засыпать водные источники, срубить фруктовые деревья и уничтожить мосты. Чтобы перед армией противника была безжизненная пустыня. Без источников снабжения, без удобных мест отдыха.

Комендант не мог понять необходимость тотальной войны. Видно было, что это не укладывается в его голове. За многолетнее сидение в крепости он сроднился уже с прекрасным пейзажем окрестностей. Но он согласно кивал. Назначенный начальник, даже если к нему нет никакого уважения, все равно начальник. Я поинтересовался, что он считает необходимым сделать в крепости в первую очередь. Комендант вызвал своего заместителя, и тот долго рассказывал о необходимости укрепления обветшавших башен. Пришлось прервать его:

– Вы оценивали, сколько это займет времени, сколько нужно людей и сколько это будет стоить?

– Нет, такую оценку не делали, так как предполагали, что денег все равно не дадут.

– Прошу вас к моему следующему приезду, то есть через несколько дней, детально оценить все необходимые работы.

Потом мы поговорили о вооружениях и припасах. Оказывается, на складах достаточные запасы всего, что необходимо во время длительной осады. Когда султан проезжал летом через Лидду в Наблус, чтобы организовать оборону Сирии и Палестины, он для ускорения движения оставил часть обоза в Лидде. И теперь это было весьма кстати.

Мы прошли по всем башням. Впечатление не удручающее, но неприятное. Действительно, многое нужно ремонтировать. Потом прошли по стенам. Рвы вроде в порядке, но вокруг вырос кустарник, который, конечно, нужно полностью вырубить. И никаких денег для этого не нужно. Достаточно на пару часов выйти гарнизоном с топорами. Я постарался аккуратно посоветовать это коменданту, чтобы не обижался. Все, больше в крепости пока ничего не смогу сделать. Я взял конвой и поехал смотреть окрестности. Мне запали в душу слова принца: «Мы должны не допустить их дальше Лидды».

Проехали четыре километра на север. Передо мной распростерлось большое поле, обрамленное рощами, прильнувшими к руслам речушек. Я еще подумал: «Кажется, здесь будет аэропорт «Бен-Гурион»[106].

Но на самом деле это поле показалось мне очень подходящим местом для столкновения двух армий. Поле с двух сторон ограничено руслами притоков Аялона[107]. Восточнее и юго-восточнее, не далее трех километров – невысокие холмы, позволяющие видеть все поле и в то же время дающие возможность скрыть часть войск. До крепости Рамла не больше шести километров. Для конницы меньше часа езды. Если сюда завлечь войско крестоносцев, то оно вынуждено будет идти в междуречье притоков Аялона на юго-восток и выйдет почти к холмам. Идеальное место для бокового удара конницы. Я объездил все поле, посмотрел, где можно преодолеть притоки Аялона, составил схему поля, ручьев и окрестностей и, наконец, успокоенный вернулся в крепость. Как раз к ужину.

За ужином эмир Шаддад рассказал мне массу историй о династии владетелей этих мест сеньорах Рамлы, Лидды и замка Ибелин (Явне). Я слушал вполуха, пока он перечислял бесконечных графов Ибелин[108]: Гуго, Петр, Балдуин, Томас. И только когда он упомянул Балиана II Ибелина[109], защищавшего Иерусалим во время осады его Салах ал-дином и сдавшего его на относительно почетных условиях, встрепенулся и стал вслушиваться. Я внезапно вспомнил кинофильм «Земля обетованная», главным героем которого является Балиан д’Ибелин.

Комендант рассказывал, как году в тысяча сто семьдесят седьмом Балиан II взял в жены Марию Комнин[110] – вдову короля Амальрика[111] и племянницу императора Мануила[112]. Я не очень хорошо помнил фильм, но то, что рассказывал комендант, совсем не было похоже на сюжет фильма. После поражения армии Иерусалимского королевства в битве при Хаттине Балиан II избежал гибели или пленения. В начале июля тысяча сто восемьдесят седьмого года он вернулся в Иерусалим и оказался фактическим правителем королевства. Командовал обороной Иерусалима во время штурма города войсками Салах ал-дина осенью тысяча сто восемьдесят седьмого года. Сдал город на относительно почетных условиях, после того, как пригрозил Салах ал-дину разрушить мусульманские святыни. Комендант несколько раз подчеркнул благородство великого эмира Салах ал-дина, однако меня удивила сумма выкупа, который получил эмир, выпуская жителей Иерусалима на свободу. Оказывается, он брал с каждого выпускаемого жителя десять динаров. Немало. А двадцать тысяч жителей, которые не смогли заплатить эту сумму, попали в плен. Правда, из них он отпустил за относительно небольшой выкуп на свободу шесть тысяч стариков – мужчин и женщин. Но остальные были проданы или использовались на строительных работах в Египте и Иерусалиме.


Глава 6
Эмир

1218 – 1219 годы

Большую часть конников и всю пехоту я оставил в Лидде под командованием Мухаммада, а сам с полусотней всадников отправился дальше. Солдаты и лошади отдохнули, и мы через двадцать минут скачки уже были в стенах Рамлы. Нас встречал комендант, молодой мужчина по имени Ахмад, бывший мамлюк султана ал-Адила. На меня он произвел хорошее впечатление. Деловой, не суетливый. Происходил откуда-то с Кавказа. Собственно, он и сам не мог сказать, где его родина, так как был захвачен в плен и продан в Египет пяти лет от роду. Потом долгая муштра в мамлюкской воинской части, походы по всей Сирии, Палестине и Египту. И вот теперь сидение в заштатном гарнизоне.

Положение Рамлы очень удобное: до Яффы – восемнадцать километров, до Иерусалима – тридцать шесть километров, до Наблуса немного больше. Я с печалью смотрел на протяженные стены Рамлы, разрушенные когда-то Салах ал-дином и слабо восстановленные за прошедшие почти тридцать лет. Я понимал, что сделать город неприступным не удастся. Бесполезно тратить деньги. Но гарнизон в нем был нешуточный. Более двухсот пехотинцев и пятьдесят всадников. Мы провели с Ахмадом смотр гарнизона. Солдаты тоже произвели на меня хорошее впечатление: сытые, довольные, амуниция в порядке, лошади отличные.

Вечером, когда я попросил Ахмада рассказать о Рамле, он охотно поделился своими не слишком обширными знаниями. Рамла – молодой город. Один из немногих городов Палестины, не имеющих долгой истории. Он основан был омейядским принцем Сулейманом, будущим халифом Сулейманом[113]. Приехав в Палестину, куда он был назначен отцом, он не захотел жить в разрушенном и обезлюдевшем Иерусалиме. Некоторое время держал ставку в Лидде (тогда носившей имя Лудд), но решил построить совершенно новый город Рамлах. В первом десятилетии восьмого века он перенес в новый город свою резиденцию и жил в нем до восшествия на халифский престол. Рамла была в то время цветущим городом, самым большим городом Палестины. Но позднее многочисленные восстания, междоусобица и, наконец, непрерывные войны с франками привели город в упадок.

У меня сразу же возникла мысль, что лучше бы перевести Ахмада комендантом в Лидду, а заодно направить вместе с ним и половину его солдат для укрепления гарнизона Лидды. Все равно в случае серьезной войны Рамлу невозможно оборонять. Однако при всех моих формальных полномочиях самочинно сменить коменданта в Лидде мне вряд ли удастся. Это вызовет неудовольствие султана. Но всему свое время. Посмотрим, может быть, серьезной войны с франками в ближайший год не будет. Или не будет похода франков в этом направлении.

Я не стал задерживаться в Рамле, осматривать детально его укрепления и достопримечательности. На следующее утро мы двинулись к Явне. От Рамлы до Явне четырнадцать километров. Солдаты и кони хорошо отдохнули за последние два дня, и мы прошли это расстояние до обеда. В отличие от Рамлы, замок Явне был в прекрасном состоянии. Он всегда рассматривался айюбидскими султанами как форпост, противостоящий франкам побережья. Стены укреплены, рвы чистые, подъемный механизм единственного моста работает без сбоев. Не очень большой гарнизон – пятьдесят пехотинцев и чуть больше двадцати конников – весь состоит из солдат с большим стажем службы. Я порадовался, глядя на их уверенный строй. Здесь у меня проблем не будет. Комендант, тоже мамлюк, с детства служащий в армии, рассказал мне, что ближайшие прибрежные города Ашкелон и Ашдод разрушены. Франкских гарнизонов там нет. Основные силы франков собраны в Акре.

В Явне я не стал задерживаться. На следующий день со своим эскортом вернулся в Лидду.

Прошло несколько дней, наступил март. Заместитель коменданта представил мне расчеты по ремонту крепостных сооружений. Я посмотрел их и санкционировал затраты. Ремонтными работами не стал заниматься, все равно в них мало что понимаю. Сказал, что буду проверять результат. В первых числах марта к нам в Лидду явился греческий купец с выкупом за племянника венгерского короля. Я с удовольствием избавился от моего пленника, которого приходилось везде таскать за собой. Мы с ним иногда разговаривали во время еды, если у меня было время, но лучше не иметь такую заботу. К моему удивлению, купец привез и пятьсот динаров, которые мне когда-то пообещали за маркиза Монтебелло. Оказывается, весть о том, что барон Роман Клопофф прибыл в Лидду, дошла и до Акры. Я и не подозревал, что мои три стычки с франками и крестоносцами уже создали вокруг моего имени какую-то легенду. Маркиз рассказал в Акре о нашей стычке и о пленении бароном Романом Клопофф. Кстати, мои подчиненные всегда упоминают обо мне как об эмире Романе. Придется со всем этим мириться.

Пришло известие, что принц приказал разрушить крепость Табор. Было немного жалко. Я вспомнил, как два раза ездил туда, доставляя деньги и подкрепление. И эти удачные поездки сыграли очень важную роль в развитии легенды о бароне Романе Клопофф.

Март запомнился еще тем, что неожиданно из Кейсарии[114] прибыл посланник с приглашением посетить в первых числах апреля Кейсарию, в связи со свадьбой графа Вальтера[115], владельца Кейсарии, и Маргарет, дочери Балиана II Ибелина, которая назначена на второе апреля. Для Маргарет это был уже второй брак, она была не так уж молода. Но граф Вальтер, вероятно, считал, что родство с такой знатной фамилией перевешивает все другие резоны при выборе супруги. Посланец рассказал, что приглашены все многочисленные родственники, а также официальные лица как Иерусалимского, так и Кипрского королевств. Я немного недоумевал, но эмир Шаддад подтвердил, что это обычное дело – приглашать в гости потенциальных врагов, если не идет объявленная война. Приглашающий лично отвечает за то, что с приглашенным ничего плохого не случится. Граф Вальтер очень заинтересован в мирном соседстве с айюбидскими городами. Мне показалось это интересным, и я сказал посланцу, что почту за честь приветствовать соседа.

Когда посланец ушел, эмир снова начал рассказывать о запутанных династийных связях семейства Ибелин. На этот раз я слушал более внимательно. Эмир подсказал, что детали такого визита очень серьезно рассматриваются всеми. Особенно это касается людей, которые попадают на подобные мероприятия в первый раз. Необходимо не уронить честь империи, раз я являюсь ее представителем. Дальше зашла речь о подарке, об одежде и вооружении. Я недолго размышлял о подарке графу. Эмир Шаддад предложил мне купить у него прекрасного трехлетнего жеребца. Посмотрев на жеребца, я понял, что это действительно хороший подарок, и не задумываясь заплатил требуемую сумму.

О подарке для невесты разговаривали с представителем известного дамасского купца. Мне понравилось нагрудное украшение, состоящее из золотого сканого нагрудного ожерелья, в центр которого вмонтировано золотое распятие. Ожерелье украшено ярко-голубыми камешками хорасанской бирюзы[116]. Крест опирается на череп Адама, тоже выполненный из бирюзы, но большего размера. За ожерелье просили двести пятьдесят динаров. Мне это показалось чрезмерным. И я впервые начал торговаться, хотя понимал, что, может быть, в моем положении это и неуместно. Торговец клялся, что это одно из лучших изделий знаменитого ювелира – христианина из Дамаска, который не сделает уже ничего лучше, так как два года назад он скончался. А я парировал, что вес ожерелья всего двести пятьдесят граммов. Торговец хватался за голову, говорил, что хозяин накажет его, но я-то знал, что здесь, да, пожалуй, и во всей империи он не найдет покупателя на украшение с христианской символикой. Все же сто восемьдесят динаров он от меня получил. И, по-моему, был очень доволен.

Я спросил у эмира, нет ли у него рыцарского вооружения. Он с сомнением посмотрел на мою фигуру. Действительно, мой рост всегда вызывал проблемы. Очень редко среди мусульман, да и у франков встречались люди такого роста. Но после некоторых поисков кое-что для меня нашлось. Правда, оружейнику крепости пришлось повозиться, подгоняя доспехи, но в конце концов меня прилично снарядили. Если вы думаете, что это были сплошные металлические доспехи, как обычно показывают в рыцарских фильмах, то вы здорово ошибаетесь. Шлем действительно был сплошной и хорошо защищал голову. Но корпус защищался только кольчугой, к которой были пришиты металлические пластины. Были и отдельные элементы, защищавшие ноги и плечи, но я их сразу отверг, так как они сковывали движения и мешали быстро передвигаться.

У меня еще оставалось время привыкнуть к этим доспехам. Я почувствовал, что могу при необходимости сражаться. А прикрывать от ударов ноги и руки можно мечом, если им владеешь. Почему задумался о возможном поединке, не могу сказать. То ли это подсказал Шаддад, то ли эта мысль зародилась во мне интуитивно? Не помню. Относительно одежды пришлось разговаривать с купцами. Опять были проблемы, связанные с моим ростом, но за три дня все это было решено. Смены одежды на три дня были подготовлены. Я не знал, имею ли я право делать покупки за счет государства, поэтому все эти приготовления обошлись мне в копеечку. Так что полученные за рыцарей выкупы оказались очень кстати.

От Лидды до Кейсарии примерно пятьдесят километров. Важная персона не должна лететь сломя голову, поэтому мы решили, что путь займет два дня. И за два дня до моего выезда в Кейсарию должна отправиться часть свиты, чтобы подготовить достойный шатер для меня и два шатра для сопровождающих.

Ближе к концу марта я отправился с небольшим эскортом в Яффу. По дороге мы с Шаддадом долго разговаривали. Он снова уделил большое внимание соблюдению этикета, пытаясь научить меня хотя бы простейшим вещам. Мне это очень понравилось, так как сам я был в этих вопросах полный профан. Даже подумал, стоит ли отсылать его в почетную ссылку в Рамлу. Я попытался разговаривать с эмиром по душам. Посетовал:

– Впереди тяжелые месяцы боев. Как эмир смотрит, если я попрошу принца прикрепить его ко мне для оказания помощи в дипломатических вопросах?

Эмир сначала с недоумением и недоверием отнесся к моим словам, заподозрив желание отделаться от него. Но я постарался рассеять его подозрения, сказав, что его знание руководителей франков и их обычаев мне будет очень полезно. Заодно поинтересовался:

– Почему у вас такое редкое имя – Шаддад?

– В моем курдском племени когда-то был славный эмир Шаддад бин Куртак[117], потомки которого двести – двести пятьдесят лет назад были эмирами независимых государств Шаддадидов в Джанзе, Бардаа, Ани и других городах в Азербайджане и Армении. Я получил свое имя в честь этого эмира.

– Интересно. Почему из курдских племен выходят такие государи, как Салах ал-дин и Шаддад бин Куртак?

– Наверное, потому, что мы все воины от рождения. И верные сыны ислама.

– Хорошо. Но подумайте над моим предложением. Я не тороплю.

– А кого вы хотите рекомендовать на мое место? Мой заместитель хороший хозяйственник, но в ратном деле он не силен.

– Какого вы мнения о коменданте Рамлы Ахмаде? Я думаю, что Рамле, в отличие от Лидды, ничто пока не угрожает. Да и защищать ее мы не смогли бы. Думаю, целесообразно перевести большую часть гарнизона Рамлы в Лидду. Вместе с гарнизоном можно было бы перевести и Ахмада. Он молодой, но опытный.

– Да, я воевал вместе с ним. Слишком горячий, но с возрастом это проходит. Давайте подождем, как на это посмотрит принц.

Больше мы на эту тему по дороге не говорили, сосредоточившись снова на вопросах этикета.

Яффа производила жалкое впечатление. Шаддад рассказал, что укрепления Яффы были уничтожены ал-Адилом, чтобы у франков не могло возникнуть желания снова поставить здесь гарнизон. Но порт понемногу функционировал. В порту стояло два торговых судна. На берегу к бывшей стене укреплений порта пристроены какие-то бараки, в которых купцы могут хранить товары. От цветущего города сохранилось лишь несколько благоустроенных домов. Остальные или разрушены, или находятся в плачевном состоянии. Я с сожалением оглядел эти следы запустения. Жалко, что из-за непрерывных войн страдают люди, города, торговля. Нужно будет проверить, что происходит с Ашкелоном и Ашдодом.

В порту разговорился с купцами, приехавшими из Греции. Купцы жаловались, что неизвестные люди требуют от них именем султана деньги при разгрузке и погрузке судов. При этом нет никакого порядка. Могут требовать деньги два раза за одно и то же. Я возмутился, вообще непорядок: что за люди, почему действуют от имени султана? Спросил эмира:

– Почему здесь нет нормальной таможенной службы?

– Официально порт не работает. Немного неясно, принадлежит ли он франкам или султану. По существу, это все контрабанда.

– Считайте, что порт признан мной работающим. В течение недели найти помещение и организовать здесь таможню. Направить пару чиновников и десяток солдат для их защиты. Деньги на организацию таможни я выделю. Разобраться с людьми, незаконно обирающими купцов. Запросить диван султана о разрешении на сбор таможенных сборов и размерах ставок. До получения ответа установить временные ставки.

– Хорошо. Будет выполнено.

Купцы повеселели, сказали, что передадут знакомым в портах, что в Палестине, помимо Акры, появился новый действующий порт. Ведь отсюда удобнее и безопаснее перевозить товары в Иерусалим, Аравию, Йемен.

Шаддад поинтересовался:

– Но стены не будем восстанавливать?

– Нет. Дорого, да и нельзя привлекать внимание крестоносцев. Султан не зря уничтожил здесь все укрепления. Нам достаточно держать под контролем сухопутный путь из Сирии в Египет.

Мы еще постояли немного, глядя на тихо плещущиеся волны, и повернули коней домой. В Лидде я сразу же послал коменданту Явне приказ проверить еще раз состояние Ашкелона и Ашдода и прислать мне доклад. Пора готовиться к отъезду в Кейсарию. Пять солдат, двое слуг, что-то похожее на карету (где только ее Шаддад нашел?) с моей парадной одеждой, три повозки с оборудованием для шатров и моей броней уже отправились в путь. Я решил ехать верхом, чтобы не затягивать поездку. Жалко терять время.

На дорогу ушло, как мы и предполагали, два дня, так как мы не торопились. По дороге Шаддад снова рассказал мне многое о семействе Ибелин, их связях с королями Иерусалима и Кипра. Рассказал, что Кейсарию только недавно стали обустраивать, там еще мало полностью восстановленных строений, поэтому свадьба будет проходить в шатровом городке. Главное, что я запомнил, что наиболее важным гостем на свадьбе будет старший брат Маргарет – Джон Ибелин[118], лорд Бейрута. Джону тридцать девять лет. Он с пятнадцати лет, после смерти в тысяча сто девяносто третьем году своего отца Балиана II принял на себя старшинство в семье и стал констеблем (главнокомандующим) Иерусалимского королевства. В тысяча сто девяносто седьмом году стал лордом Бейрута, затем в тысяча двести шестом – тысяча двести десятом годах регентом Иерусалимского королевства. Теперь, после смерти короля Кипра Хуго[119] он, по слухам, должен заменить своего брата Филиппа[120] и стать байли[121], то есть фактически регентом Кипрского королевства при королеве Алисе[122] и малолетнем Генрихе[123]. Среди гостей должен быть также архиепископ Тира Симон – канцлер Иерусалимского королевства, то есть лицо, отвечающее за внешние сношения королевства.

По приезде в Кейсарию мы немного отдохнули в шатре, переоделись и отправились в карете представляться графу.

На большом поле недалеко от Кейсарии уже был построен целый городок из шатров. В гости к графу съехалась почти вся старинная знать Иерусалимского королевства. На самом деле королевство только формально называется Иерусалимским, так как Иерусалим уже много лет принадлежит Айюбидам. Но титулы остались. А некоторые знатные гости даже сохранили свои владения.

Граф Вальтер оказался крепким мужчиной примерно тридцати лет. Эмир Шаддад предварительно договорился о церемониале с представителем графа, и он вышел нам навстречу из своего шатра, приветливо протягивая мне руку. Церемониймейстер представил нас, почти не переврав мою фамилию и долго перечисляя реальные и мифические титулы графа. У каждого из франков, помимо титулов, приобретенных когда-то на родине, имеются титулы Иерусалимского королевства. Как по владениям, настоящим и бывшим, так и по должностям в королевстве. Все эти сенешал[124], констебль[125], байли, маршал[126], чемберлен[127], канцлер… В общем, достаточное количество.

Граф пригласил нас с эмиром Шаддадом в шатер, где представил своего главного министра. Здесь состоялась официальная часть встречи. Министр графа долго говорил об уважении графа и его подданных к правительству султана и лично принцу ал-Муаззаму. Эмир Шаддад витиевато начал свое выступление с почтения, которое эмир Роман Клопофф испытывает к императору Священной Римской империи Фридриху II[128], королеве Кипрской Алисе и ее сыну Генриху, королеве Иерусалимской Иоланте[129]. Потом последовали слова уважения к достославному графу Вальтеру и пожелания дружбы между венценосными властелинами и их уважаемыми вассалами.

После всего этого мы попросили оставить нас одних. Нам подали шербет и фрукты. Я высказался за хорошее соседство, сказав, что нам с графом нечего делить в этой пространной стране. Пожелал будущей чете мирной и спокойной жизни в окружении детей и внуков. Граф ответил, что он польщен вниманием, которое представитель принца ал-Муаззама оказывает его маленькому семейному торжеству. Его истинным желанием является всегда встречаться с бароном Романом Клопофф только за праздничным столом или на рыцарском турнире.

А потом я без обиняков спросил, когда я смогу вручить мои маленькие подарки графу и его прекрасной невесте. Оказывается, на следующий день в девять утра назначена официальная процедура встречи почетных гостей и вручения подарков. Потом венчание в церкви и праздничный стол. На следующий день состоится рыцарский турнир в трех видах соревнований: стрельба из лука, пеший бой на мечах и конный поединок рыцарей. Ни фига себе мероприятие. Как при приличном дворе. И это при ведущемся восстановлении города. Во сколько же это обойдется графу? И сколько лет после этого он будет расплачиваться с банкирами? Наверняка будет очень нуждаться в дотациях. Как это использовать? Хорошо, что я захватил с собой некоторое количество золота.

Мы еще сказали друг другу по несколько любезных фраз и расстались с симпатией. По крайней мере, так показалось мне. На следующий день я надел самый роскошный костюм. На самом деле это была смесь европейского и мусульманского наряда. Никогда и нигде я не притворялся правоверным мусульманином. И это сходило мне с рук. Все принимали меня таким, какой я есть. Я категорически отказывался носить чалму. Вместо этого надевал европейскую вельветовую шапочку или, в непогоду, шапку из плотного материала. Остальная одежда была обычной для мусульманина – шаровары и кафтан, а к ним широкий пояс и сапоги. Естественно, что на этот раз все это было богато украшено золотым шитьем.

К девяти часам, в сопровождении эмира Шаддада и двух кавалеристов, я прибыл к трибуне, установленной у открытой арены. Мы сошли с коней, сопровождающие остались несколько в стороне, а мы с эмиром присоединились к людям на трибуне. После некоторой заминки появились граф с невестой и заняли центральное место на трибуне. Герольд начал вызывать гостей, долго перечисляя титулы и звания. Названный гость подходил, говорил несколько приличествующих событию слов, вручал свои подарки и садился на длинной скамье слева или справа от молодых. Место определялось родством с невестой или женихом.

Первыми были вызваны представители императора Фридриха II и королевы Иерусалимской Иоланты. Третьим неожиданно для меня был вызван барон Роман Клопофф, эмир и наместник султана ал-Адила. На самом деле имя султана сопровождалось длинным списком его почетных титулов, которые я не собираюсь здесь приводить. Шаддад подал знак сопровождающим, и они подвели к графу великолепного коня. Я поблагодарил графа за оказанную мне честь, приглашение на свадьбу, и сказал, что это мой скромный подарок, который, я надеюсь, не подведет графа в бою. Потом повернулся к невесте, протянул ей коробочку из сандалового дерева, открыл ее, показал всем ожерелье с распятием и сказал Маргарет:

– Пусть ваша вера всегда хранит вас и ваш брак.

Маргарет была довольно религиозна, чему способствовал, как я знал, неудачный первый брак, отсутствие детей и отсутствие каких-либо перспектив иметь детей во втором браке. Ведь этот брак был всего лишь династийным предприятием, на котором настоял старший брат Джон Ибелин. Она прекрасно знала, что у графа есть двое детей от женщин из замковой челяди. Растроганная Маргарет протянула мне руку в перчатке, которую я с почтением поцеловал. Вернее, сделал вид, что поцеловал. Я успел заметить, что глаза у графини голубые. Так что бирюза подарка была очень кстати.

Следующим был вызван Филипп Ибелин – представитель королевы Кипра Алисы. А потом пошли ближайшие родственники: Джон – старший брат Маргарет, сестра Хельвис, а за ними многочисленные родственники обширного семейства Ибелин. Я знал, что среди приглашенных значительно больше родственников невесты, которые будут садиться на ее стороне скамьи. Даже представители императора и королевы Иоланты были ее родственниками. Поэтому сразу же сел на место рядом с графом. По-моему, это его порадовало, он получил возможность дать краткие характеристики некоторым гостям. Главное, это создавало какую-то связь между нами.

Представление гостей и вручение подарков заняло почти два часа. А затем наиболее почетные гости пошли следом за молодыми в построенную рядом с ареной временную часовню, где их обвенчал архиепископ Тира Симон. Я не совсем понимал, почему этому не очень-то значительному событию уделили столько внимания такие важные персоны из местной знати. И почему среди гостей отсутствовали практически все титулованные особы прибывшего войска крестоносцев. Мне показалось, что это свидетельствует о разладе между приезжими крестоносцами и местной знатью. Это важно, это нужно будет использовать.

После венчания и повторных поздравлений молодых гости собрались в гигантском шатре, посредине которого были накрыты три длинных стола. Я опять оказался по левую руку от графа. Безусловно, это было предусмотрено его церемониймейстером. По правую руку от него сидела Маргарет. Стол был накрыт весьма прилично. Изобилие мясных и рыбных кушаний. Вина предлагались молчаливыми слугами непрерывно. Граф почти не пил, только приподнимал свой бокал при провозглашении здравиц. Я уже давно не пил вина, так как постоянное общение с правоверными мусульманами не давало для этого повода. Поэтому с самого начала демонстративно взял бокал шербета, и никто этому не удивился.

Граф спросил меня:

– Вы собираетесь участвовать в завтрашнем турнире?

Я с удивлением пожал плечами:

– У меня не было таких мыслей. Кроме того, я никогда не сражался с копьем, предпочитая только саблю или, в крайнем случае, меч.

– Но вы могли бы выступить в поединках на мечах. Я слышал, что вы прекрасно владеете холодным оружием.

– Возможно, вы слышали о моем умении владеть саблей, но с мечом я начал работать совсем недавно.

– Очень жаль. Вероятно, победителем в этом соревновании будет завтра монах ордена госпитальеров[130]. И это для нас всех весьма прискорбно.

– Почему?

– Нам, местным, неприятно, что они только приехали к нам, но пытаются вести себя как хозяева, постоянно напоминают нам о нашем недостаточном благочестии, нежелании идти завоевывать Иерусалим. К сожалению, мы не смогли выставить против него достойного противника. Когда мне сказали, что вы согласились приехать, я подумал, что вы могли бы сбить с него спесь. Я знаю, что правительство султана тоже не радуется их нашествию.

– Да, вы правы. Нас не радует соседство с ними. Более того, мы опасаемся, что они нарушат равновесие, сложившееся между нами и вами, местными владетелями. Что в результате будут кровопролитные сражения, с неясным исходом. Почему-то мне кажется, что мы с вами не враги, а потенциальные союзники. Жаль, если обстоятельства заставят нас обнажить друг против друга оружие. Впрочем, это не тема для разговора за столом. Я с удовольствием продолжил бы беседу завтра, после турнира. Например, совместная верховая прогулка после обеда была бы вполне уместна. Все равно вам ведь нужно опробовать нового коня.

– Да, интересная мысль. Я надеюсь, мы совершим такую прогулку.

– А я подумаю, выступать ли мне. Хотелось бы посмотреть сначала этого монаха в действии.

– Прекрасно. У меня появилась надежда.

На этом наш разговор прекратился, тем более что многие гости заметили наше продолжительное общение и даже стали перешептываться.

Больше во время этого пиршества, затянувшегося до позднего вечера, ничего интересного не произошло. Ведь нельзя интересным считать ссору между двумя перепившими кипрского вина родственниками, которых мирить пришлось на правах старшего Джону Ибелину. Кстати, его еще не называли Джоном Старым, но авторитет у него уже был среди родственников почти непререкаемый. Мне хотелось познакомиться с ним поближе, но во время торжественного пира это было не очень реально. Граф Вальтер только представил нас друг другу.

На следующее утро я очень рано облачился в доспехи, то есть надел кольчугу и шлем, и около часа тренировался с мечом, вспоминая позиции, удары и обманные движения. Шаддад выделил мне как партнера дюжего молодца, который старательно размахивал мечом, стараясь пробиться через мою оборону. Было много моментов, когда я мог поразить его, но это помешало бы тренироваться. Конечно, это слабая тренировка, но хоть такая. Однако Шаддаду тренировка понравилась. Он сказал:

– Главное, вы продержались более двадцати минут, и он не смог прорваться через вашу оборону. За такое время вы найдете слабину в обороне монаха. Я ведь видел, что вы не меньше пяти раз могли поразить партнера.

Я почти твердо решил участвовать в соревновании. Шаддад внес за меня стандартный взнос в призовую сумму.

После завтрака начались соревнования стрелков из лука. Молодежь старалась изо всех сил, но победил старый солдат, прибывший в свите Мелисенды Арсуфской[131], жены Джона Ибелина. Потом начались соревнования рыцарей. На арену выходили по очереди пары рыцарей, с энтузиазмом сражавшихся за право выхода на следующие поединки. Я внимательно посмотрел бой, который провел монах ордена госпитальеров. Ничего особенного. Только ярость и избыток молодой силы. Монах значительно ниже меня, но широкая грудь, мощные руки и ноги позволяли предположить в нем недюжинную силу. Действительно, он десять минут непрерывно махал мечом, не давая даже секундной передышки своему противнику. И тот начал уставать, делать ошибки. Наконец последовал удар, отклонивший меч противника, пролилась кровь, и поединок был остановлен. По правилам турнира поединок длится до первой крови или до знака, что участник признает себя побежденным.

Я подтвердил свое участие в турнире и через одну пару был вызван на арену. Противник был не очень силен, но я затянул поединок. Не хотелось показывать свои возможности, и жалко было молодого парня, явно желавшего покрасоваться перед обществом. Наконец, когда совсем неудобно было не воспользоваться грубой ошибкой парня, я слегка коснулся мечом его правой руки. Кровь, и поединок остановлен. Монах вышиб из соревнования еще двух противников, я разделался с каким-то старым бароном, и наконец остались только мы с монахом вдвоем. Герольд объявил перерыв, чтобы мы могли отдохнуть. Заскучавшие было зрители снова оживились, ведь этого момента ждали давно. Начали заключать пари на исход боя. Потом я узнал, что предпочтение отдавалось монаху. Только граф Вальтер сделал несколько ставок на меня. Возможно, он увидел что-то в моей осторожной тактике боя, но, возможно, он просто жаждал поражения монаха. Я посмотрел на Маргарет. Она перехватила мой взгляд и приветственно взмахнула красивым кружевным платком, предназначавшимся в награду победителю. Пустяк, но такой знак внимания прекрасной дамы весьма приятен. Если бы я был западным рыцарем, возможно, у меня даже забилось бы сердце. Но я барон Роман Клопофф, не очень-то обращающий на дам внимание.

Перерыв окончился, и мы с монахом выходим на арену. Монах начал с яростной атаки. Видно было, что отдых позволил ему восстановить силы. Мы начали кружить по арене. Монах был действительно сильный противник. Я пытался найти ошибочное движение его меча. Но он действовал им так быстро, что у меня почти не оставалось времени на наблюдения или размышление. Я даже начал сомневаться в исходе поединка, так силен был его натиск. Главное, незаметно было, что он хоть немного устает, затрачивая так много усилий на преодоление моей обороны. А я через десять минут такого натиска стану уставать. Это приведет к поражению, поэтому я твердо решил, что бой нужно закончить в течение следующих пяти минут. Я вспомнил слова принца о том, что его меч разрубает любое оружие. Если не сделаю такой удар, мне не поздоровится. Удар, еще удар. Сосредоточившись на поиске момента и точки своего удара, чуть не пропустил косой удар монаха по моему плохо защищенному правому плечу. Но теперь его меч открыт сбоку. Я нанес удар по основанию лезвия, рядом с рукояткой. Принц был прав, меч монаха перерублен. Он ошеломленно смотрит на обломок меча в своей руке, герольд выбрасывает белое знамя. Бой окончен.

У меня от напряжения дрожат руки, ведь я ударил со всей силы. Возможно, вложил в этот удар даже больше сил, чем у меня могло быть. Но теперь подбежавший, несмотря на свой возраст, эмир Шаддад ведет меня к трибуне, где привстала и улыбается мне голубоглазая Маргарет, размахивая платком победителя. Рядом стоит и тоже улыбается граф Вальтер. Еще бы. Он не только утер нос крестоносцам, но и выиграл на моей победе солидную сумму, а деньги ему сейчас позарез нужны.

Маргарет вручает мне свой платок и говорит что-то, я силюсь ответить хотя бы улыбкой. Положено поднести платок к губам. Платок сильно пахнет медовыми духами. Конечно, Маргарет не могла обойти традицию дарить победителю что-то из личных вещей, пропитанных запахами хозяйки[132]. Неужели это ее запах? Я ничего не слышу вокруг. Ни Маргарет, ни Вальтера, ни Шаддада. Но я вижу боковым зрением, что герольд вручает Шаддаду премию победителя – тридцать динаров. Они мне совсем не нужны. Я пересиливаю себя и говорю, что эти деньги отдаю монаху, который, безусловно, является достойным противником. Да, сейчас все на моей стороне. И этот жест тоже воспринят всеми с одобрением. Даже монахом, которого подводят ко мне пожать руку.

Шаддад уводит меня в шатер, а все уже забыли обо мне и ждут с нетерпением самую важную часть турнира – состязание конных рыцарей. У меня нет желания смотреть эту часть турнира. С меня хватит. Я чуть не опозорился перед всей этой титулованной публикой. Нужно отдохнуть, ведь еще предстоит конная прогулка с графом.

После турнира был еще один званый обед, теперь только для знатных гостей. Я, конечно, тоже был приглашен и удостоился беседы с Маргарет. Как ни странно, она вспомнила свои детские годы, когда еще был жив ее легендарный отец. Последний раз она его видела семилетней девочкой. Ему еще не было пятидесяти трех лет, это был мужчина в расцвете лет, по крайней мере, она его запомнила именно таким. Теперь ей тридцать два года, она не скрывала свой возраст. И детство кажется таким прекрасным. Мне было приятно, что такая знатная дама позволяет войти в ее мир воспоминаний. Я думал, чем бы ей ответить, и не мог ничего найти. Не рассказывать же, как мой отец, которого я, кстати, не помнил, или отчим буянили, когда были подшофе. И я начал говорить:

– Любой возраст обладает своими ценностями. Я в молодости не думал, что в тридцать лет буду полон сил и энергии. Когда-то, когда мне было семнадцать, тридцать лет моего наставника казались мне чуть ли не старостью. А вы всегда будете прекрасны для окружающих вас мужчин.

– А кто был вашим наставником?

Этот вопрос ввел меня в смущение. Рассказывать о моем тренере по вольной борьбе? Она не поймет и обидится. И я начал фантазировать:

– В десять лет я был отдан на воспитание монаху. Он мало говорил о бренности бытия, о загробном царстве, о любви к ближнему. Он старался развить мои бойцовские, в широком смысле этого слова, качества. Постоянно заставлял меня плавать, скакать на лошадях, управлять парусной лодкой, сражаться на саблях. И внушал мне преданность и верность тому, кому служишь. Я ему очень благодарен за все, чему он меня научил.

Мои фантазии были понятны Маргарет и, вероятно, соответствовали тому, что она ценила в мужчинах. А может быть, я со своим ростом и победами на полях сражений и на арене просто нравился ей как мужчина. Наш разговор был прерван графом, который сказал, что у него через час после обеда будет время для конной прогулки. Мы извинились перед Маргарет, что не приглашаем ее на эту прогулку, так как испытывать нового коня придется в разных условиях, возможно, даже трудных для дамы. Маргарет понимала, что мужчинам нужно о чем-то поговорить, и не настаивала на своем участии.

После обеда я вернулся к своим людям, подготовил коня и захватил с собой мешочек с пятьюстами динарами. Шаддад хотел было сопровождать меня или хотя бы выделить пару солдат для сопровождения, но я мягко сказал ему, что это будет дружеская прогулка с графом, при которой присутствие других людей нежелательно. Он, конечно, понял все правильно. Как ни странно, граф явился на прогулку с мальчиком восьми лет. Он представил нас:

– Господин барон, это мой сын Жак. Жак, это мой друг барон Роман, запомни эту встречу. А теперь давай скачи вперед. Мы посмотрим, как ты сидишь в седле.

Граф тихо сказал мне:

– К сожалению, у меня нет и, вероятно, не будет законного сына. Это мой старший сын. Сын от горничной моей почившей матери.

– Но он унаследует ваш титул и земли?

– Нет, они достанутся сыну моего двоюродного брата. Нашей семье давно не везет с наследниками. Мой старший брат погиб, не имея детей.

Мы прекратили этот не очень приятный разговор. Потом некоторое время ехали по вечерней степи, вели светский разговор. Но граф остановился и без обиняков сказал мне:

– Мы выехали вместе не для того, чтобы говорить друг другу любезности. Я заинтересован в сохранении нейтралитета. Но боюсь, что горячие головы буквально в ближайшее время ввергнут всех нас в войну. Что вы можете мне сказать?

– Абсолютно уверенно могу сказать, что правительство нашего славного султана не намерено начинать войну, с поводом или без повода. У нас сейчас нет претензий к местным христианским владетелям. Но если крестоносцы нападут на нас, пострадают и ваши города, замки и крестьяне. Мне хотелось бы договориться о том, чтобы наши и ваши солдаты причинили как можно меньше бед простым людям. И это можно сделать, если заблаговременно взаимно извещать друг друга о действиях горячих голов.

– Я думаю, что от меня и вас зависит не слишком многое. Но пытаться что-то сделать необходимо. Особенно это важно для ближайших соседей. Я готов вместе с вами уменьшать ущерб для наших с вами людей.

– Хорошо, будем считать, что мы понимаем друг друга. Но теперь о другом. У вас очень большие расходы на свадьбу. Однако я понимаю, что ради вашей прекрасной невесты вы пошли бы и на большие расходы. Позвольте мне внести маленькую лепту в эти расходы. – Я вытащил из седельной сумки увесистый мешочек с динарами. – Здесь пятьсот динаров. Я сегодня же уезжаю, поэтому передайте привет графине Маргарет. Я навсегда останусь ее и вашим преданным другом.

Граф переменился в лице. Он не знал, как реагировать на мои слова, вернее, на мое подношение. Но потом нашелся что сказать:

– Я передам эти деньги графине со словами вашего уважения.

Мы уже хотели разъехаться в разные стороны, когда он повернул ко мне коня и сказал просто:

– Этот праздник будет в этом году последним. Как только установится погода, крестоносцы отплывают в Египет.

– Вы уверены? Они не пойдут на Дамаск?

– Нет. Они считают, что это опасно. Там придется воевать с объединенными армиями султана и принца ал-Ашрафа. Да еще иметь в тылу армию ал-Муаззама. Поэтому и уехал король Венгрии.

Больше он ничего не сказал, но это было чрезвычайно важное известие. Я поблагодарил графа, и мы распрощались.

В Лидду скакал с одним из солдат и с запасными лошадьми остаток вечера и всю ночь. Прискакав в Лидду, послал в Рамлу за комендантом Ахмадом. Он явился буквально через полтора часа. Я уже спал, но меня разбудили. Я вызвал также Мухаммада и сказал ему и Ахмаду:

– Я срочно уезжаю к принцу и оставляю Ахмада командиром до возвращения Шаддада. Никаких военных действий не предпринимать без указания принца или моего. Подготовьте пять человек и запасных лошадей. Все, я еще посплю часок.

Через полтора часа я выехал из Лидды, сопровождаемый пятью солдатами. Мы торопились и доехали до Наблуса меньше чем за сутки. Через два часа, немного приведя себя в порядок, уже докладывал принцу о своем последнем разговоре с графом Вальтером. Принц заставил меня несколько раз повторить слова графа о том, что крестоносцы отплывают в Египет. Доводы крестоносцев показались ему резонными. Потом он спросил:

– Почему граф выдал тебе такую важную информацию? Нет ли в этом подвоха?

Пришлось рассказать о свадьбе, подарках графу и графине, о настроениях местной знати, которой совсем не улыбается быть втянутыми в кровопролитную борьбу, о пятистах динарах, которые я вручил графу. Принц рассмеялся:

– Теперь более понятен ваш последний разговор. Деньги часто говорят более конструктивно, чем сабли. Да, ведь у тебя были большие траты. Напиши мне список, я подпишу.

Я не собирался требовать эти деньги, но пришлось написать список из трех строк, на котором принц написал: «Оплатить». Потом попросил принца отпустить меня на недельку (плюс дорога) в Дамаск. Принц согласился, но приказал быть готовым ехать на следующий день, так как он хочет переслать со мной письмо султану. Естественно, что в тот же день я явился к казначею, который отсчитал мне по моему списку деньги. Я сдал ему на хранение большую часть их, а также выкуп, врученный за крестоносцев, и получил расписку. А потом отправился наконец отсыпаться после двух суток почти непрерывной скачки. На следующий день получил письмо к султану и инструкции принца. Он сказал, что мне говорить при встрече с султаном, если тот позовет меня, и категорически предупредил не выдавать источник информации, даже если меня будет спрашивать султан. В окружении султана слишком много подозрительных лиц.

Сразу после аудиенции у принца мы выехали с моими немного отдохнувшими солдатами в Дамаск. Если не жалеть себя и лошадей и менять их в каждом городе, то можно доехать из Наблуса до Дамаска за сутки. Но у нас не было такой спешки, мы доехали до ставки султана за два дня. Письмо принца передал министру султана, так как получить у султана аудиенцию не так просто, да я и не жаждал встречаться с ним. На следующий день меня все же вызвали к султану. Я раньше не видел султана даже издали. Но теперь мог рассмотреть его. Султан был уже не молод. Хотя ему еще только исполнилось шестьдесят лет, но это были годы, полные постоянных опасностей, сражений, борьбы как с внешними врагами, так и с собственными многочисленными детьми, которые, вкусив яда и сладости самостоятельного правления гигантскими провинциями, часто не хотели соглашаться с приказами стареющего отца. А тут еще и постоянные инциденты в многонаселенном гареме. Все это подорвало здоровье султана. Кроме того, у него было больное сердце. Я не врач, но даже мне было видно, что его сердце с трудом обеспечивает кровью это заплывшее жиром тело. Нездоровое лицо, отеки под глазами. Ему бы всерьез заняться своим здоровьем, а не решать судьбу империи.

Султан расспросил меня о настроениях в войске, о высказываниях местных христианских вельмож. Полюбопытствовал, как это я сделал такую успешную карьеру в войсках принца. Даже поинтересовался количеством моих жен. На все пришлось давать какие-то ответы. Но я видел, что султан не слушает, витает в мыслях где-то совсем далеко. Значит, он не верит присланному сообщению. Наконец он приветливо улыбнулся в последний раз и отпустил меня. Я еще раз переговорил с министром, который ждал меня в приемной султана, но ничего конкретного он мне не сказал. Главное, ни он, ни султан не поинтересовались источником информации. Я устроил своих солдат в ставке султана и уехал один в Дамаск.

Неделя в Дамаске пролетела слишком быстро. Конечно, меня холили и лелеяли мои дамы. Так приятно несколько дней есть хорошую домашнюю пищу, спать на чистых, благоухающих простынях, обнимать любящую тебя женщину, вдоволь наглядеться на взрослеющего сына, часами ничего не делать. Но все надоедает. Показал Зое и положил в закопанный в саду горшок еще шестьсот динаров. Тысяча динаров – это для нее уже приличные деньги. Наконец неделя кончилась, нужно отправляться в обратный путь.

Я надеялся, что принц сразу же отпустит меня в Лидду. Действительно, он выслушал мой отчет и приказал немедленно возвращаться к войскам. Ни султан, ни старший брат ал-Камил не поверили моему сообщению. Я обратился к принцу с просьбой перевести Ахмада в Лидду, а Шаддада прикомандировать непосредственно ко мне, как советника по отношениям с франками. Но принц не решился лишний раз ссориться с отцом.

В Лидде ничего не изменилось, правда, ремонтные работы в крепости шли полным ходом. Шаддад давно вернулся из Кейсарии, но Ахмад остался в Лидде ждать моих распоряжений. Мы договорились, что общее руководство в крепости остается за Шаддадом, но войска Лидды подчиняются Ахмаду, за исключением городской стражи. Перевел из Рамлы всех опытных солдат, отправив туда несколько ветеранов из Лидды. Вместе с пришедшими со мной войсками, которые разместились в поле в палатках, у меня под началом оказалось более восьмисот солдат. К счастью, солдаты, у которых кончился срок службы, практически все остались еще на полгода, поэтому мне не пришлось озаботиться приемом новобранцев.

Закончился апрель, прошла первая неделя мая, установилась хорошая безветренная погода, а флот крестоносцев все еще стоял в Акре. У меня даже возникли сомнения в верности информации графа Вальтера, и вдруг донесение из Яффы: мимо проплывает на юг гигантский флот крестоносцев. Я сейчас же послал с голубиной почтой сообщение принцу. Он отправил сообщения отцу и братьям. И опять они не поверили. Даже когда крестоносцы высадились в дельте Нила, ал-Камил отказывался верить в возможность такого развития событий, считая это отвлекающей операцией. Но война в дельте началась и продолжалась потом несколько лет. Уже в первую неделю июня я получил приказ принца вернуть свой корпус к основным силам в Наблус.

И султан и принцы считали крепость Дамиетта, около которой крестоносцы поставили свой лагерь, неприступной. Я уже писал, что ее невозможно было даже осадить, пока не будет взята гигантская башня на острове посреди Нила. Поэтому внимание султана и принцев ал-Ашрафа и ал-Муаззама было приковано к нависшей с севера опасности. В первые числа июня сельджукский султан Кейкавус вместе с вассальным айюбидским принцем ал-Афдалом, племянником султана ал-Адила, напал на Джазиру с целью захвата Харрана[133], Эдессы и в дальнейшем Халеба. Ал-Муаззам направил мой корпус и формируемый на севере его младшим братом тюркский корпус на помощь ал-Ашрафу.

Мы прибыли в Халеб в середине июня и сразу же приступили к активным действиям. Борьба сосредоточилась вначале вокруг ряда городов, которые то принимали предложения одной из сторон, то переходили на сторону врагов. Изнурительные долгие переходы, мелкие стычки. Но наконец новый корпус младшего брата ал-Муаззама захватил врасплох сильный отряд сельджуков, входивших в вади Бузаа. Измученные долгим переходом по безводной степи сельджуки не смогли оказать сопротивление и были вырезаны поголовно. После этого началось преследование основного сельджукского войска. Положение сельджуков и ал-Афдала резко ухудшилось, когда султан Кейкавус сильно заболел и уехал в свою столицу. Кстати, там он вскоре умер.

Ал-Афдал успел увести войска к себе в Сумайсату[134], но сельджуков наши объединенные силы разгромили полностью в трех последовательных сражениях, не давая им уйти на свою территорию. К концу первой недели августа с сельджукским войском было покончено. Дальше оставаться на севере не было смысла, и принц прислал нам приказ возвращаться в Палестину. У ал-Ашрафа было достаточно сил, чтобы держать в напряжении франкских правителей в северных землях и удерживать в подчинении вассальные государства.

В Наблус мы вернулись пятнадцатого августа. И сразу же принц отправился вместе с пришедшими с севера корпусами и войсками, сосредоточенными в Наблусе к Лидде. Дело в том, что он получил известие о движении армии крестоносцев, прибывших за последний месяц из Европы, по побережью в южном направлении. Крепость Дамиетту не удавалось не только взять, но даже осадить, и крестоносцы решили попытаться напасть на нее с востока. Их путь лежал из Акры через сеньорию Хайфу и Кейсарию к Лидде, Газе и дальше в Египет. По нашим расчетам, крестоносцы должны были подойти к Лидде в последних числах августа.

Я показал принцу поле, удобное, по моему мнению, для генерального сражения. Вот теперь пригодились схемы, которые я составил в первые же дни пребывания в Лидде. По моему плану мой корпус без пехотинцев должен был, отступая, заманить крестоносцев на поле между двумя притоками Аялона. Для этого нужно было сделать один дополнительный мост через северный приток. Кроме того, вбить в землю недалеко от моста по бокам прохода большое количество кольев, немного выступающих из земли, чтобы часть лошадей сломали себе ноги. Кавалеристы моего корпуса должны были проскочить по проходу. Спрятавшиеся пехотинцы должны имитировать сопротивление, чтобы рыцари развернули строй и попали в приготовленные ловушки. Затем пехотинцы должны попытаться уйти от рыцарей по подготовленному броду и вплавь через притоки Аялона. Мои кавалеристы будут снова дразнить рыцарей, завлекая их все дальше в междуречье и по узкому выходу из него отступать на юго-восток к холмам, удаляя от пехоты. Вот здесь на оторвавшуюся от пехоты легкую конницу и рыцарей должен напасть сзади из-за холмов корпус тюрков, завербованный на севере, а остальные силы принца вместе с моим корпусом преградят им путь вперед и разгромят. Даже если часть отставшей пехоты спасется бегством, мои конники за несколько часов настигнут обозы.

План я рассказал совету, состоящему из принца, его брата и эмиров войска. С некоторыми дополнениями он был принят. И мы начали подготовку. Тридцатого августа разведчики моего корпуса заметили в пяти километрах от намеченного мной поля передовой отряд крестоносцев. Мы сразу же вступили с ним в схватку. Схватка – это десять – пятнадцать минут борьбы с очередными врагами, это радость видеть еще одного убитого, или раненого, или просто сброшенного с коня неприятеля, это адреналин, это сердце, рвущееся из груди. Но через некоторое время подошли основные силы крестоносцев, и мы начали медленно отступать. В течение получаса мы отходили по направлению к подготовленному мосту. Наконец все мои конники перебрались через мост и ускакали по слабо обозначенному проходу. За нами бросились рыцари. Мы рысью ускользнули от них и остановились в полукилометре. Из укрытий выскочили лучники и начали обстреливать всадников. Урон был совсем небольшой, но рыцари развернулись в лаву. И конечно, крайние оказались на утыканном кольями пространстве.

Основная масса рыцарей мчалась за нами, но мои легковооруженные всадники, имея большое преимущество в скорости, держались от рыцарей на одном и том же расстоянии. За два километра преследования строй рыцарей растянулся почти в цепочку. Мы выскочили за пределы узкого пространства между притоками Аялона, и почти сразу сбоку из-за холмов вырвались конники тюркского корпуса. Они разрезали строй рыцарей, и начались отдельные схватки. К сожалению, тюрки не выдержали и включились в борьбу слишком рано, поэтому попали под атаку рыцарей с двух сторон. Но в это время из-за холмов выехали тяжеловооруженные всадники принца и ударили в тыл повернувших было назад рыцарей. Мои всадники тоже повернули коней. Началось избиение. Из двухсот рыцарей, прибывших на поле боя, спаслось не больше пятидесяти. Полсотни рыцарей полегло в бою, а сотню, из которых было много раненых, мы захватили в плен и отослали в Иерусалим. Отставшая пехота крестоносцев почти полностью сумела убежать. Наши пехотинцы и лучники понесли очень большие потери. Обозы мы захватили полностью. И они нас впечатлили.

Это была бы великолепная победа, но в тот же день мы получили известие о том, что крестоносцам удалось захватить неприступную башню на острове около Дамиетты. И это была роковая потеря для мусульман. Принц в тот же день уехал в Наблус, приказав своим войскам и войскам брата отправиться следом за ним. На следующий день я получил с голубиной почтой приказ: взять с собой полсотни всадников, срочно ехать в Карак и ждать там распоряжений. Жалко было расставаться со своими людьми, так как я предположил, что меня направят в Египет. Общее руководство оставил за Шаддадом, а руководство войсками поручил Ахмаду, предложив ему в помощники Мухаммада.

С полусотней солдат отправился в Карак в тот же день. К вечеру достигли Иерусалима, обогнав по дороге колонну повозок, на которых везли пленных и раненых рыцарей. Я даже не стал заезжать в Иерусалим, чтобы не терять время. Когда мы приехали к вечеру третьего дня в Карак, то узнали, что султан ал-Адил скончался от сердечного приступа, узнав о захвате крестоносцами башни у Дамиетты. Так поразило его это известие. На следующий день прибыл гонец из Дамаска с приказом коменданту крепости Карак сдать командование войсками эмиру Роману Клопофф. Мне приказано принять присягу войск эмиру Дамаска, Палестины, Урдуна[135] и прочее. Далее следовало перечисление всех владений ал-Муаззама и его титулов независимого правителя. Кроме того, мне было приказано оказать полное содействие отправляемому в Карак Абу Сахату в его действиях в соответствии с полномочиями, возложенными на него эмиром. Комендант недолго думал. Он признал нового эмира своим повелителем, организовал построение гарнизона, на котором зачитал приказ нового эмира. Мы с ним первыми присягнули новому властелину. Следом присягу приняли все войска. Потом комендант созвал руководителей войск и познакомил их со мной, как с новым командиром.

Два дня я знакомился с войсками, с системой обороны Карака. Вечером вспоминал те уже далекие дни, когда совсем неопытным охранником прибыл с Абу Сахатом в Карак. Прошло ровно четыре года, а я теперь ответственен и за крепость, и за всех людей в ней. Впрочем, я не разрешал себе слишком много времени тратить на воспоминания. Нужно хорошо отдохнуть, вряд ли принц, то есть эмир, оставит меня в Караке на длительное время.

Действительно, на следующий день прибыл Абу Сахат с приказом эмира проверить сокровищницу Айюбидов. Мы с Абу Сахатом, казначеем крепости и прежним комендантом открыли двери сокровищницы. Не знаю, как Абу Сахат, а я был впечатлен открывшимся мне богатством. Еще со времен Салах ал-дина сюда, в хранилища этой неприступной крепости, свозились трофеи. От казны печально известного своими разбоями Рено де Шатийона[136] до выкупов за пленных рыцарей и платежей вассальных княжеств. Иногда из этой сокровищницы брались деньги на очередную войну, но чаще сюда свозилось то, что удавалось захватить в успешных походах. По словам казначея и по представленным им Абу Сахату документам, в сокровищнице было ценностей на два миллиона динаров. В том числе на миллион золотой монетой.

Абу Сахат объяснил мне, что эмир ждет реакцию своих братьев на захват казны отца. Он надеется, что они, занятые своими проблемами, не смогут жестко реагировать на его самочинные действия. Пока он хочет, чтобы мы с Абу Сахатом проследили за сохранностью казны. Мы оставались в Караке еще несколько месяцев. Я ни разу не получил разрешение эмира посетить Дамаск и свою семью.

А из Египта приходили только печальные новости. Время от времени шли сражения, гибли тысячи воинов, но ситуация для ал-Камила не улучшалась. Он непрерывно просил у братьев помощи. Помощи войсками или деньгами. Помощь приходила, но не в тех объемах, в которых он нуждался. В январе тысяча двести девятнадцатого года ситуация ухудшилась настолько, что группа заговорщиков, во главе которой был эмир бин Мастуб[137], решила свергнуть ал-Камила и посадить на престол его совсем молодого брата ал-Фаиза[138]. Струсивший ал-Камил бежал из военного лагеря, поддерживающего осажденную крепость Дамиетту. В результате из лагеря разбежались все солдаты, и крестоносцы смогли наконец полностью осадить крепость. Теперь вопрос стоял не об успехах того или иного брата. Под вопросом могло оказаться существование всей империи.

Эмир ал-Муаззам срочно покинул Дамаск, через Карак проехал в Египет. Меня с моими солдатами он прихватил с собой, вернее, приказал сопровождать небольшой караван с деньгами для египетской армии. Одновременно мой корпус получил приказ двигаться из Лидды в Египет. Туда же был направлен тюркский корпус, следовавший через Наблус и Лидду с отставанием от моего корпуса на несколько дней. Эмир прибыл в Египет семнадцатого февраля. Мой караван отстал от него только на два дня. За одну неделю эмир успел выгнать бин Мастуба в Диарбакир, отправил молодого претендента в Хомс[139] и привел в повиновение мятежных эмиров. Кого угрозами, кого солидным количеством золота, привезенного моим караваном. Привезенные деньги помогли также нанять новую армию. Непосредственная угроза империи была устранена, и эмир в марте уехал в Дамаск, захватив меня с собой. Мой корпус был возвращен в Лидду без меня. Младшего брата с корпусом тюрков он оставил на время в Египте.

Для меня эти несколько недель в военном лагере ал-Камила и ал-Муаззама едва не кончились печально. В одну из первых ночей в мою палатку ворвались трое вооруженных мамлюков. Вряд ли я смог бы отбиться от всех троих, если бы не мое личное оружие. Дело в том, что сразу же после прибытия в лагерь я заметил за собой слежку. И это было неудивительно, учитывая, что я руководил сопровождением и хранением очень большого количества золота из запасов Карака. Мешочки с золотом были сложены в ларе, стоявшем за моей кроватью. Перед моей палаткой постоянно несли стражу три солдата. Мимо меня тоже не просто пройти. Но я все равно опасался чего-то и впервые за четыре года зарядил свой табельный пистолет. И не зря. Проснулся от сдавленных криков моих солдат. Им просто перерезали горло. Не знаю, как мамлюкам удалось их обмануть. Но теперь трое из них стояли в паре шагов от меня, лихорадочно оглядывая в темноте все углы моей палатки в поисках золота. Не задумываясь, выхватил из-под подушки пистолет и сделал три выстрела. Потом выскочил из палатки и увидел еще двух мамлюков, грабящих моих убитых солдат. Еще два выстрела, и все кончено. На непривычный шум выстрелов должны были сбежаться мои солдаты из соседних палаток. Чтобы не было ненужных вопросов, я зарубил дополнительно всех пятерых мамлюков своим мечом. Сбежавшиеся солдаты были потрясены, увидев своего командира с окровавленным мечом и трупы пяти мамлюков. Рождается еще одна легенда о свирепом эмире Романе Клопофф. Кстати, ее рассказали эмиру ал-Муаззаму, который долго не мог поверить в реальность такого события.

Караулы для охраны золота были удвоены, но через пару недель потребность в этом исчезла вместе с остатками золота, переданными казначею ал-Камила.


Глава 7
Дипломат

1219 год

Из Египта мой эмир отправился не в Дамаск, как следовало бы ожидать, а в свой старый лагерь в Наблусе. Все время приходили известия о прибытии новых сотен крестоносцев из Европы. На совете у эмира решили, что завязшие в Египте крестоносцы могут направить свежие силы в Северную Палестину, чтобы, захватив крепости, создать плацдарм для дальнейшего наступления на Сирию с юга. Было принято решение разрушить все крепости между морем и Иорданом. Эмир обосновывал свое решение тем, что нужно сосредоточить все силы, разбросанные по разным крепостям и замкам, в один кулак, чтобы крестоносцы не могли прорваться через Галилею в Сирию, к Дамаску. На мой взгляд, решение абсолютно правильное. Но когда эмир сказал, что защитные сооружения Иерусалима тоже должны быть разрушены, я запротестовал:

– Понятно, что мы сохраняем войска в Наблусе для прикрытия дороги в Заиорданье. Понятно, что мы сохраняем и увеличиваем силы в районе Лидды и близких к ней городов, чтобы прикрыть дорогу на Египет. Но зачем разрушать стены Иерусалима? Мы не собираемся защищать его?

– Да, нам незачем защищать его. И он имеет притягательную силу для крестоносцев. Это символ их похода.

– Иерусалим сейчас не интересует крестоносцев. Они завязли в Египте. Их интересует экономика Египта. Возможность черпать оттуда деньги и продовольствие. В Иерусалиме для них ничего нет. Они не пойдут туда. Тем более если мы планируем иметь у них на флангах две группировки войск: в Наблусе и в Лидде.

– Иерусалим они потребуют по мирному договору. Я не верю ал-Камилу. Братец готов за мой счет договориться с ними, отдав им Иерусалим и полосу земли для сообщения с Яффой. Пусть берут Иерусалим без укреплений. У них не хватит денег на восстановление стен и башен Иерусалима.

Может быть, эмир прав, но я не мог согласиться с тем, чтобы оставить такой город без защиты. Впервые между мной и эмиром возникло недопонимание. Эмир впервые рассердился на меня. Он оставил меня, по существу, без дела, не разрешив вернуться к моему корпусу, но позволил съездить к семье в Дамаск. Я не был в Дамаске уже несколько месяцев и с радостью воспользовался такой возможностью. Возможностью ни о чем не думать, ничего не бояться, ни за что не отвечать. Предаваться тихим семейным радостям. Но отдых продлился всего только десять дней. Абу Сахат сообщил, что наверняка эмир даст мне в ближайшие дни срочное поручение. Дело в том, что коменданты крепостей практически саботировали распоряжение эмира. Нет, конечно, они не отказывались выполнять распоряжения о сносе, но и не делали ничего для этого. Эмир взбешен.

Действительно, я получил распоряжение эмира выехать в Галилею, принять командование всеми крепостями, уничтожить крепостные сооружения в Сафаде, Хунине[140], Тебнине и Кайкав ал-Хаве. Сформировать из гарнизонов этих крепостей корпус и сосредоточить его в Байсане или Табарии для защиты Голанских высот и выхода мимо Тивериадского озера в Трансиорданию и Сирию. Сам эмир выехал в Иерусалим, лично руководить разрушением стен. По дороге в Байсан я задумался, как реально сделать все, что потребовал эмир. Разрушить стены можно. Но дадут ли крестоносцы, или скорее местные владетели, сделать это, не подвергая опасности и солдат и мирное население? Ведь разрушение – длительный процесс, и все это время люди не будут защищены стенами. Я решил, что нужно сначала договориться с местными владетелями.

Сразу же из Байсана послал в Бейрут греческого купца с письмом Джону Ибелину, мы с ним познакомились на свадьбе графа Вальтера и Маргарет. В письме упомянул, что назначен эмиром ал-Муаззамом руководить Галилеей, и предложил встретиться и обсудить приграничные вопросы. Я обращался к нему не как к бальи Кипрского королевства, а как предводителю франкских баронов. Написал, что надеюсь также на встречу с Симоном, архиепископом Тира, Ги де Монфором[141] и Роже II[142], сеньором Хайфы, а также с другими правителями, если он посчитает это нужным.


Пока мой посланец ездил в Бейрут, я объехал ближние крепости. Знакомил с приказом эмира и поручал приготовиться к эвакуации. В Байсане, Кайкав ал-Хаве, Табарии забрал часть солдат во вновь формируемый корпус. Успел доехать до Сафада и Хунина, когда вернулся купец с ответом Джона Ибелина. Оказывается, он находится в Тире и предлагает встретиться у архиепископа Симона через неделю. Он и архиепископ гарантировали мою неприкосновенность. Я не успел заехать в Баниас, но послал к эмиру ал-Азизу[143] посланца с копией приказа эмира и указанием подготовить полсотни солдат для нового корпуса. Сам поехал сразу в Тебнин. Тебнин наиболее далеко выступает из владений эмира. Поэтому я предполагал начать эвакуацию с него. От Тебнина до Тира километров восемнадцать, и, хотя дорога трудная, за полдня кавалерийская кавалькада туда может доехать.

В Тебнине у меня была возможность провести два дня. Обговорили с комендантом детали эвакуации. Мы сформировали первый обоз с семьями солдат и их скарбом, который должен был через Хунин отступить к Баниасу. Для их прикрытия выделили два десятка кавалеристов. К моему отъезду в Тебнин подошли солдаты формируемого корпуса. Пока это были только две полные сотни кавалеристов. Пехотинцев я концентрировал в Табарии.

Встреча в Тире была очень деловая. Нет, конечно, был и обед в резиденции архиепископа, на котором присутствовали только участники переговоров, и ужин с дамами, на котором мы вспоминали свадьбу в Кейсарии. Когда во время обеда я рассказал собравшимся свой план эвакуации крепостей, они мне не поверили. Зачем эмиру уничтожать такие дорогие крепости и замки? По их лицам заключил, что они пытаются понять, в чем состоит хитрость эмира, чем это обернется для них. Пришлось долго объяснять, что не в интересах империи усложнять отношения с местными владетелями. Нам более чем достаточно войны с крестоносцами. Мы хотим исключить возможность пограничных конфликтов. Именно для этого ликвидировали крепость Табор и теперь эвакуируем и разрушаем целый ряд крепостей и замков. Мы хотим создать нейтральную полосу между своими землями и землями местных владетелей. Хотим локального мира минимум на пять лет. Кто может договариваться на более длительные сроки? Но мы надеемся, что войска второй договаривающейся стороны тоже не станут затевать конфликты и не станут мешать эвакуации. В случае нарушения соглашений эмир найдет возможность покарать нарушителя. Я гарантирую, что со всей мощью империи мы ударим по явному нарушителю. Случайные мелкие конфликты, я надеюсь, удастся разрешить полюбовно. Архиепископ уклончиво сказал, что ответ они дадут после ужина.

Большинство участников переговоров почему-то были с женами. Присутствовала на ужине и графиня Маргарет, гостившая у брата в Бейруте, хотя граф Вальтер не мог отлучиться из Кейсарии. Отступившее после поражения у Лидды войско крестоносцев не покинуло территорию южнее горы Кармель и доставляло много хлопот графу. Реально, перед ним все время маячила возможность потерять Кейсарию. Именно поэтому он отправил Маргарет к ее брату, вместе с казной и основными ценностями. Во время ужина деловые разговоры не велись, но когда мы снова собрались после ужина, главный вопрос был простой: а что получат за свое согласие бароны? Они явно намекали на денежные субсидии. Денег на подкуп баронов у меня не было, да и не считал я нужным платить за отступление. Пришлось опять объяснять:

– Если мы отведем свои войска, вы все сможете хорошо сэкономить на солдатах. Отпадет необходимость держать в пограничной полосе военные посты, можно будет уменьшить гарнизоны в крепостях. За пять лет мира это даст серьезную экономию. Для портовых городов это даст возможность расширить объемы торговли.

Я замолчал, ожидая ответ баронов. Все глядели на Джона и архиепископа. Наконец Симон медленно сказал:

– Мы готовы дать честное слово, что не станем мешать эвакуации. Мы готовы объявить мир на один год. Но никакого договора заключать не будем. Нас не поймут наш король и наши друзья крестоносцы. Портить с ними отношения мы тоже не хотим.

Это было меньше, чем мне хотелось бы, но больше, на что я мог рассчитывать, не имея пряника в виде хорошего мешка золота. Я поднялся со своего места, протянул руку и сказал:

– Я, барон Роман Клопофф, эмир и наместник эмира ал-Муаззама в Галилее, даю свое рыцарское слово, что войска эмира не предпримут военных действий против наших друзей, присутствующих сейчас в зале, и друзей, направивших в этот зал своих представителей, во время эвакуации крепостей и в течение года после эвакуации.

Архиепископ тоже поднялся, протянул руку и сказал практически такие же слова. Потом все подняли бокалы (мне налили сок) и выпили за мир и за то, чтобы он был позднее продлен. Договорились также, что ближайшие бароны направят к крепостям своих представителей, чтобы наблюдать эвакуацию и разрушение крепостей.

После этого мы снова присоединились к дамам, которые без нас, по-моему, крепко выпили. Может быть, мне это показалось, но разговоры велись громко, и иногда весьма откровенные. Маргарет улучила момент спросить меня, действительно ли я в Египте расправился в одиночку с дюжиной мамлюков. Я поспешил уверить, что мамлюков было только пятеро, причем они разбились на две группы, так что с ними было легко разделаться. И все равно графиня ахала и широко раскрывала свои прекрасные голубые глаза. Мне показалось, что ей скучно, что она с удовольствием затеяла бы интрижку или хотя бы приняла куртуазное ухаживание с моей стороны. Но мне было не до интрижек. Да и время поджимало. Нужно было собираться в обратную дорогу. И опять не удалось серьезно поговорить с Джоном.

Когда я приехал в Тебнин, многое уже было готово. Крестьян предупредили, что защита снимается, и пообещали земельные наделы в районе Баниаса. Часть нижних камней из стен была вынута или выбита и заменена деревянными вставками, сформированы еще два обоза с замковыми припасами. После моего приезда начали разрушение зданий. Наконец обложили стены дровами и подожгли. Через два часа оставшиеся солдаты гарнизона со слезами глядели на обрушившиеся стены. Все, больше здесь делать нечего. Часть солдат гарнизона ушли с последним обозом к Баниасу. Мои солдаты, усиленные основной частью гарнизона Тебнина, двинулись в сторону Сафада. Одновременно с нами отправились восвояси и наблюдатели.

В Сафаде все повторилось. Только и население, и обозы, и часть гарнизона я отправил в Табарию. Стены и здания разрушали почти две недели. Потом разрушили Хунин, отправив все в Баниас. И наконец я взялся за Кайкав ал-Хаву. Я все надеялся, что получу приказ эмира не разрушать эту прекрасную твердыню, построенную с математической точностью, вершину фортификационного искусства. Но приказа не было, и мы три недели провозились с могучими стенами этого гордого одинокого замка. Ведь разрушать пришлось три ряда крепких стен. Да еще и четыре внешних форта. Но разрушили и этот замок. И перевели часть гарнизона в Байсан. Теперь в моем корпусе было четыре полные сотни и сотня необученных конников, нанятых в горных деревнях. Я расположился лагерем у северного берега Тивериадского озера, на невысоком плато рядом с Иорданом. Отсюда мог быстро передвинуть корпус к любому из оставшихся у меня городов: Баниасу, Табарии или Байсану.

На все это ушло время от апреля до июня. А потом было затишье, омрачаемое только отсутствием хороших новостей из Египта. Мы муштровали новых солдат, направляли разведку в сторону побережья, стараясь не нарушить устный мирный договор. За все это время эмир ни разу не приглашал меня на доклад. Возможно, был еще зол за то, что я осмелился перечить ему на последнем совещании. Но в октябре тысяча двести девятнадцатого года он вызвал меня в Дамаск. Эмир только что приехал туда, занят был формированием новых отрядов в помощь ал-Камилу, непрерывно требующему солдат или денег.

Я отчитался о разрушении крепостей и формировании корпуса. Когда эмир спросил, мешали ли эвакуации бароны, рассказал об устном мирном договоре, заключенном с баронами в Тире. Это его удивило. Он еще раз переспросил о деталях договоренности, возможно, искал что-нибудь, чтобы обрушить на меня свой гнев. Но потом успокоился и спросил, как это я решился на самостоятельные переговоры, не спросив разрешения его правительства. Я ответил, что если эмир назначил меня ответственным за такую сложную территорию, то, следовательно, он дал мне право вступать в сношения с соседями. И напомнил, кстати, о правах, которыми он меня наделил при назначении в область Шфел[144], в города Лидду, Явне и Рамлу.

Вероятно, эмир признал мою правоту или не хотел обострять отношения. Он переменил тему:

– Твоего друга графа Вальтера убили крестоносцы.

– Как? Почему? Я знаю, графиня Маргарет говорила, что у него проблемы с крестоносцами. Но проблемы – это одно, а убивать – совсем другое.

– Убили, он не хотел им подчиняться. У тебя нет желания отомстить им?

– Мой эмир, это приказ? Вы знаете, что ваши приказы я всегда выполняю.

– Нет, это не приказ. Но я ищу, кто может реально возглавить операцию. Я тоже еду, но мне теперь нельзя непосредственно руководить действиями.

Он усмехнулся. Не знаю, чего больше было в этой усмешке: недоумения, иронии или сожаления, что он теперь не может выскочить на коне с саблей в руке перед строем войск. Естественно, я ответил:

– Я готов принять командование своим старым корпусом.

– Нет, ты примешь общее командование. Кроме твоего корпуса я направлю в Лидду корпус пехоты, две сотни лучников и технический отряд. Там придется брать штурмом крепости. Я хочу пройти от Лидды до Кармеля и очистить все это побережье от крестоносцев. Брату скажу, что этот маневр призван отвлечь часть сил крестоносцев от Египта. Я выезжаю на несколько дней к брату в Египет с корпусом, набранным ему в помощь. Но сразу же вернусь.

Я отпросился на пару дней к сыну и обещал через неделю быть в Наблусе. Действительно, через неделю уже принимал в Наблусе солдат пехотного корпуса и остальные части. После знакомства с каждой частью отправлял их в Лидду. На это ушло еще два дня, и я поскакал в Лидду, обгоняя по дороге медленно движущихся солдат. Из Лидды послал по сотне всадников по двум основным дорогам: через Яффу и затем вдоль берега, мимо Арсуфа[145]; и по дороге, идущей в десяти километрах от моря. Они должны были медленно продвигаться, высылая в разные стороны разъезды, чтобы быть уверенными, что в тылу не остаются крестоносцы. Не доходя десяти километров до Кейсарии, они должны остановиться, поджидая остальные части.

С основными силами мы двинулись еще через два дня. Уже были на марше, когда из Египта прибыл эмир со своим двором и конвоем. Пару дней они провели в Лидде, отдыхая от дальней дороги, а затем двинулись догонять войска. Мне непривычен был этот темп наступления, когда пехота и технические части идут со скоростью четыре километра в час и делают днем привалы через каждые три часа. В результате пехота проходила только двенадцать километров в сутки. Но все же она двигалась вперед. За первый день мы продвинулись только до поворота на Яффу. Естественно, к Яффе мы не пошли и двинулись дальше. На пятые сутки соединились с авангардом и выслали его дальше. Остановились в четырех километрах от Кейсарии, разбили лагерь. Через несколько часов к нам прибыли парламентеры крестоносцев с предложением обсудить дела. Я согласился, и на полпути до крепости мои солдаты поставили палатку.

Со стороны крестоносцев на встречу прибыл граф Миклаш из Венгрии, не помню его фамилию, с тремя рыцарями. Я тоже прибыл с тремя нашими воинами. После взаимного представления и официального обмена любезностями я предложил выдать нам убийц графа Вальтера и очистить территорию до Кармеля. В этом случае обещал дать возможность беспрепятственно эвакуировать в Хайфскую сеньорию солдат и всех, кто пожелает уйти с солдатами. Граф Миклаш рассмеялся от такой, как он выразился, наглости. Потом совершенно серьезно заявил:

– Мы сражаемся за святую веру. С нами Господь, и Он даст победу нашему оружию.

Я спросил:

– Вы являетесь руководителем всего гарнизона? Вы решаете все вопросы?

– Да, я командую всеми силами святой церкви в этом районе, южнее Кармеля.

– Я рад вашему желанию сражаться. Не считаете ли вы полезным нам размяться и сразиться прежде, чем начнется общий бой?

Граф немного опешил от такого предложения. Но рыцарская гордость не позволяет отказываться от поединка в присутствии подчиненных. Тем более что он считал себя сильным бойцом и выиграл много поединков, как на турнирах, так и в сражениях. Мы договорились встретиться на следующий день на этом же месте. Ему, как принявшему вызов, предоставлен выбор оружия. И он выбрал меч и щит. Мне предоставлен выбор условий поединка. Я выбрал пеший поединок с окончанием по сигналу секундантов, выбрасывающих белый шарф, или по невозможности дальнейшего продолжения поединка. На этом наша встреча завершилась. А на следующий день в наш лагерь прибыл эмир со всей свитой.

Эмир отрицательно отнесся к идее поединка, даже накричал на меня, что я уже не солдат и не командир отряда, чтобы лично сражаться:

– Ты командующий, от которого зависит исход не только одного сражения, но и всей кампании!

Но отменить поединок уже было нельзя. За вечер и утро солдаты соорудили небольшие трибуны с двух сторон отгороженного для поединка места. Я немного нервничал, так как не видел, каков этот венгр в поединке, как он владеет мечом. К тому же я никогда не пользовался щитом и, откровенно говоря, боялся, что он только помешает мне сражаться. Но выбор оружия – право вызываемого на поединок.

Я встал довольно рано, позавтракал не очень плотно и размялся с одним из моих командиров. Кроме мечей мы взяли небольшие щиты, чтобы понять, будут ли они мешать в поединке. Спросил предварительно партнера, использует ли он обычно щит. Он ответил утвердительно. После нескольких минут обмена ударами я заметил, что правая и левая руки партнера не всегда действуют синхронно. Иногда левая рука, держащая щит, отстает в движениях от правой руки, как будто немного не успевает реагировать. Наверное, и у меня то же самое. Это уже что-то. Если у венгра будет такое же отставание, я смогу это использовать.

Мне удалось еще немного отдохнуть, и мы отправились к месту поединка. Трибуны были уже заполнены, вокруг отгороженного места, чуть в отдалении, собралось очень много людей, как с одной, так и с другой стороны. По земле были прочерчены длинные глубокие борозды, чтобы солдаты вражеских армий не могли смешаться. Мы с венгром вышли в середину очерченного круга, пожали друг другу руки и разошлись. Один из секундантов поднял вверх синий флаг. Мы начали медленно сходиться. Последний, с кем я сражался в поединке более года назад на свадьбе графа Вальтера, был невысокий, очень крепко скроенный монах. Граф Миклаш был ниже меня, худощавый и подвижный. Полная противоположность монаху. Вряд ли он будет так же неутомим, как монах. Действительно, его тактика резко отличалась от тактики монаха. Он умело пользовался щитом, стараясь прикрываться от ударов им, а не мечом. Не всегда ему это удавалось, иногда он чувствовал, что щит не успеет прикрыть его, и отбивался мечом. Но все равно это заставляло меня нервничать, так как после каждой защиты щитом он имел возможность действовать и мечом, а у меня защита щитом требовала больших усилий.

Я понял, что если это продлится, то однажды я пропущу удар. Сосредоточился и после его очередного удара со всего размаха ударил по кромке щита. К удивлению графа, меч прорубил внешний обруч щита и вошел в него довольно далеко. Я с трудом успел выдернуть меч из щита графа и отступил на пару шагов. После этого координация рук у графа нарушилась. Щит работал совсем не так, как было привычно для графа. Он просто стал мешать ему, отвлекая внимание. И я это сразу использовал, начав наступление. Через несколько секунд граф наконец понял, что щит ему действительно мешает. Он отбросил разрубленный щит в сторону и взял меч обеими руками. Явно он хочет окончить поединок одним ударом. Причем ударом смертельным – или хотя бы полностью выводящим из строя. Я тоже отбросил щит, который до этого момента лишь мешал мне. Теперь дело решит только искусство владения мечом. Но для меня это привычный вариант, а для графа, вероятно, экстраординарный. Действительно, через несколько минут он сделал ошибку, и я ею воспользовался, прорубив до тела одну из полос его кольчуги. Он пошатнулся, ожидая заключительного удара, но я остановился, воткнул меч в землю, глядя противнику в глаза. Секундант графа выбросил белый шарф. Поединок окончен.

Командиры сразу начали отгонять своих солдат, чтобы не началась драка или даже битва. Не положено заканчивать поединок общей свалкой. Обе стороны медленно начали расходиться. Эмир позвал меня к себе, попросил всех отойти и негромко сказал:

– Ну и чего ты добился? Добавил еще чуть-чуть к своей славе задиры и дуэлянта? Не забывай, ты не солдат.

– Мой эмир, я не просто так вызвал его на дуэль. Я хотел сбить с него спесь. Теперь на следующих переговорах мне будет легче с ним разговаривать.

– Разве ты у меня дипломат? Ты командующий.

– Каждый командующий должен быть дипломатом, чтобы сберечь людей и деньги. Я учусь у вас.

Не уверен, что эта откровенная лесть была приятна эмиру. Он прекрасно знал, что дипломат из него плохой. Что он взрывается при каждом серьезном препятствии своей воле. Но ему нечего было сказать в ответ. Он еще что-то пробурчал и позвал придворных. Мы все удалились в свой лагерь.

На следующий день началась подготовка к штурму крепости. Солдаты ломали ближние дома, подтаскивали строительные материалы поближе к стенам, чтобы строить позднее из них башни и вал. Мужчин ближнего селения заставили плести корзины и наполнять их землей. Но я ожидал вылазки из крепости. Не могут крестоносцы спокойно ждать, когда мы подготовим материалы и начнем возводить вал. Они должны сделать вылазку, чтобы как минимум уничтожить нашу подготовительную работу. И действительно, на пятый день нашей работы ворота открылись и из них высыпала конница. Это была наемная легкая конница, рыцарей среди них не было. Из заготовленных ночами укрытий поднялись стрелки и засыпали конницу стрелами. Из-за груд строительных материалов выскочила легкая конница и завязала с крестоносцами сабельный бой, отвлекая их от стрелков из лука.

Я спокойно глядел на это сражение с невысокого искусственного холма, гадая, выдвинет граф Миклаш вперед рыцарскую конницу или ограничится небольшой проверкой боем. Нет, не выдвинул. Прозвучал сигнал трубы, и остатки легкой конницы крестоносцев повернули к воротам. И здесь в действие опять вступили стрелки из лука, поражая отстающих. Я не дал команду преследовать конницу, это было бесполезно. Через полчаса из ворот вышел парламентер с просьбой разрешить подобрать убитых и раненых. Не было нужды препятствовать этому. Пусть забирают. Мой стратегический план заключался в том, чтобы создать у противника впечатление безысходности. А для этого он должен проникнуться мыслями, что мы настолько уверены в своих силах, что можем позволить себе милосердие.

На следующий день пехота получила приказ прокопать поперек дороги, ведущей из ворот, не очень глубокий ров шириной три метра. Ров копали на расстоянии от стен, превышающем полет стрелы. В случае выхода новой колонны конницы она должна была бы преодолевать этот ров. Еще через три дня было заготовлено достаточное количество материалов, и мы приступили к строительству вала. Сначала вперед были выдвинуты повозки с высокими деревянными щитами, обтянутыми бычьими шкурами. За щитами в повозках стояли бочки с водой. Со стен тут же начали стрелять стрелами с привязанными горящими факелами. После попадания в стену повозки такой горящей стрелы должен начаться пожар, но достаточное количество воды позволяло сразу же тушить очаг возгорания. Прикрываясь повозками со стенами, придвинули повозки с плетеными корзинами, наполненными песком и землей. Так началось возведение передовых редутов.

Нам достаточно было насыпать небольшой, высотой в два метра полукруглый вал, чтобы начать перестрелку со стрелками крестоносцев. Мы построили три таких укрепления, чтобы вызвать новую вылазку крестоносцев. Все три укрепления были напротив южных ворот. Поэтому я предполагал, что вылазка будет из других ворот. У нас было явное преимущество в численности солдат, но мы должны были их распределять против каждых из ворот, а крестоносцы могли сосредоточить свой наступающий кулак в одном месте, уравнивая этим шансы. Но из трех ворот мы заблокировали южные рвом и укреплениями, а из оставшихся двух ворот северные открывались в противоположную от места нашего строительства сторону. Причем коннице крестоносцев пришлось бы сделать довольно большой крюк из-за отрезка стены, оставшейся еще со времен Римской империи. Поэтому я сосредоточил главные силы конницы и лучников против восточных ворот.

И действительно, крестоносцы вывели свою конницу именно из этих ворот. Началась довольно серьезная стычка. За первым рядом легких конников двигались не менее двух дюжин рыцарей, потом еще несколько рядов легкой конницы. Они двигались под прикрытием стрелков со стен к нашему строительному лагерю. Но им наперерез высыпала лавина нашей легкой конницы, сбившей стройное движение этого отряда. А сбоку ударили по рыцарям лучники. Общая заминка. Крестоносцы поняли, что их маневр опять не удался. Отступление под градом стрел. И снова парламентеры. На этот раз я разрешил забрать только всех убитых и раненых легких кавалеристов. Раненых рыцарей потребовал сдать мне в плен. После некоторого раздумья граф Миклаш согласился с этими условиями. Но в плен попало только четыре рыцаря.

К этому времени технический отряд подготовил две высокие башни на колесах, покрытые свежими шкурами быков. Началось постепенное продвижение их к стене недалеко от восточных ворот. Башни были опять обстреляны горящими стрелами. Шкуры опять поливали водой, а лучники затеяли перестрелку с крестоносцами. Башни удалось продвинуть до самого рва, так что лучники, находящиеся на верхнем этаже башни, не позволяли никому выйти на стену на этом участке. Под защитой башен началось возведение вала прямо за рвом крепости. За этим валом мы могли уже накопить своих пехотинцев. В общем, шла рутинная работа по осаде крепости.

И тут произошло событие, которое подорвало боевой дух защитников. Подошедшую еще одну колонну кавалеристов я направил к замку Атлит[146]. В окрестностях Атлита уже были наши кавалерийские разъезды, которые беспокоили гарнизон замка. Но они были весьма немногочисленные. Вероятно, командир гарнизона решил направить подкрепление защитникам Кейсарии, а заодно очистить окрестности замка от наших разъездов. Из ворот замка вышла группа воинов: человек сорок кавалеристов и пять рыцарей. Они напали на один из разъездов, которые уже знали о подходе нашей новой колонны. Разъезд стал отступать в сторону колонны и вывел крестоносцев прямо на нее. Произошел бой, в котором большая часть легковооруженных всадников противника погибли, только немногие смогли ускакать к замку. Погибли и все пять рыцарей. Тела всех погибших, в том числе и рыцарей, подвезли к крепости и предложили забрать. Это произвело очень сильное впечатление на крестоносцев.

На следующий день из крепости вышел парламентер, сказавший, что граф Миклаш предлагает барону Роману Клопофф встретиться лично, без посторонних, и обсудить ситуацию. Естественно, я согласился. К вечеру мы встретились недалеко от восточных ворот, без сопровождающих. Граф сразу предложил сдать крепость на почетных условиях, которые, как заявил он, я предлагал с самого начала. Я попросил его перечислить условия. Он указал три условия: он сдает ключи от города; все находящиеся в городе получают право беспрепятственного выхода с оружием и перехода в замок Атлит; имущество гарнизона вывозится на тех повозках, которые имеются в крепости.

Я возразил:

– Имеется еще одно прежнее условие: вы выдаете нам убийцу графа Вальтера. Кроме того, обстоятельства изменились, я потерял немало солдат, затрачено много средств. Поэтому я требую дополнительно выдачи всех пленных и захваченных жителей Кейсарии и окрестностей. Вывозиться будет только личное имущество солдат и рыцарей. Выйдут только воины-крестоносцы, члены их семей и слуги, пожелавшие уйти с рыцарями. Все остальные должны быть оставлены. Если хотя бы часть из них будет убита, я не гарантирую неприкосновенность выходящей колонны.

Граф пытался возражать, но я отверг все возражения.

– Я свои условия менять не буду. Или вы принимаете их, или я возобновляю подготовку к штурму. Но тогда пощады не будет никому. Это я могу гарантировать. Ответ вы должны дать сегодня, до наступления вечера.

Граф подтвердил, что ответ будет дан сегодня. Кстати, до захода солнца оставалось не больше двух часов. Но через час из замка снова выехал парламентер, сказал, что гарнизон принимает мои условия. На сборы гарнизон просит время до двенадцати часов следующего дня. Посланный мной офицер подтвердил парламентеру, что я согласен.

На следующий день в девять утра из крепости вывели солдата. Это был простой деревенский парень, не понимающий ни французский, ни английский язык, с ужасом оглядывающий окружившую его толпу. Я спросил его:

– Это ты убил графа Вальтера?

Ему перевели. Он несколько раз кивком головы подтвердил это. Я спросил сопровождавшего его рыцаря, чем он может доказать это. Рыцарь показал на руку солдата и сказал, что тот хвастался кольцом графа. Я потребовал отдать мне кольцо. Это было простое железное кольцо. На нем были герб и девиз. Но я ведь не знал, как выглядит кольцо графа. Я спросил присутствующих, может ли кто-нибудь подтвердить это. Подошел один из слуг замка и подтвердил.

– Граф и графиня были мои друзья. Я не могу оставить в живых убийцу друга.

Взмах меча, и туловище солдата развалилось на две части. Голова и правая рука с плечом отлетели в одну сторону, остальное упало на месте. Кольцо осталось у меня. Я ушел.

С десяти часов утра из крепости потянулась колонна солдат и повозки, на которых сидели женщины и дети, лежал скарб. Мои люди опрашивали каждого гражданского, по своей ли воле он уходит с крестоносцами. Колонна выходила из крепости почти три часа. Следом за слугами в крепость въехал эмир, сопровождаемый моими офицерами и приближенными. Слуги быстро подготовили эмиру резиденцию во внутреннем замке. Хотя графу Вальтеру пришлось почти заново восстанавливать замок, он уже был достаточно оборудован. Потом я ввел в крепость технический отряд и пехотинцев, которых разместили в казармах. Кавалерию отрядил сопровождать крестоносцев. Мне не хотелось раньше времени вводить ее в город, так как я боялся грабежей, насилия, всего того, что бывает, когда кавалерия врывается в город.

А потом началась рутина. Граф сдержал слово, жителей и пленных не тронули в последний день. Я поставил Шаддада разбираться со всеми гражданскими делами, а сам отправился к эмиру. Эмир встретил меня не очень приветливо:

– Почему ты разрешил крестоносцам уйти из города? Даже выкуп не взял?

– Разве они были побеждены? Они могли сопротивляться еще не меньше пары месяцев. Сколько солдат потеряло бы ваше величество? Сколько времени мы простояли бы под стенами? Кроме того, крестоносцы могли бы подвести за это время армию из Акры. А наше преимущество и так не было слишком большим. Мы оказались бы меж двух армий.

– Ты вечно находишь аргументы, чтобы не воевать.

– Мой эмир, вы сами говорили, что я не должен себя вести как командир отряда, желающий только подраться. Вы сами говорили, что я должен заботиться о судьбе армии, о войне, а не только об очередном сражении.

– Да, мне уже рассказали, как ты заботишься обо всем. Мне рассказали, как ты разрубил солдата.

– Он убил человека, который мог быть моим другом. Я не мог это оставить без последствий.

– Ты на все находишь оправдания. Смотри, каким дипломатом ты у меня стал. Я возьму руководство армией в свои руки. А ты поезжай в Египет послом к моему братцу. Посмотри, что там и как. Завтра тебе подготовят грамоты для предъявления ал-Камилу.

– Моя судьба в ваших руках, эмир.

Я попятился к выходу, подчеркнуто низко склонившись. Эмир рассмеялся:

– Обожди. Не переживай, это тоже почетное назначение. Смотри, чтобы братец не вытребовал у тебя слишком много денег. Не будь слишком угодливым там. Конечно, он старший брат и султан, но я независим от него. Не забывай это. Поедешь через Дамаск. Можешь провести там три недели. Не спеши. Ты должен привести свой гардероб в порядок. Деньги на представительство в Египте получишь по дороге в Караке. Выезжаешь послезавтра. Теперь можешь идти.

Следующий день начался с того, что я сдал дела младшему брату эмира, назначенному командующим вместо меня. Потом я прощался с командирами отдельных частей. А затем ко мне неожиданно зашел эмир Шаддад и сказал:

– Тут я нашел среди рабов какую-то женщину. Она уверяет, что ее мальчик сын графа Вальтера. Привести ее к вам?

– Да. Но только с мальчиком. Сколько ему лет?

– Наверное, десять-одиннадцать.

– Хорошо. Но приведи сегодня. Завтра я уже уезжаю.

Через час Шаддад вернулся с каким-то торговцем, женщиной в старой грязной одежде и мальчиком. Мальчик подрос, но я сразу узнал Жака.

Я спросил Шаддада:

– Сколько хочет торговец за этих людей?

– Женщина почти ничего не стоит. Дирхемов пятьдесят – сто. Но за мальчика он хочет триста дирхемов. Клянется, что сам отдал за него такую сумму.

– Женщина меня не интересует, но пятьдесят дирхемов могу за нее дать. А за мальчика, скажи торговцу, дам не больше двухсот дирхемов.

Шаддад объяснял что-то торговцу, но я не понимал. Кажется, разговор шел на армянском языке. Торговец клялся, божился, заламывал руки. Мне это надоело. Я сказал Шаддаду:

– Скажи ему, что, если не продаст эту пару за двести пятьдесят дирхемов, я найду основания посадить его в тюрьму, а всех рабов, в том числе и этих двух, отниму.

Шаддад начал переводить торговцу. Тот ужаснулся, так как прекрасно понимал, что такой большой начальник, как я, действительно может сделать с ним в военное время все что угодно. Да и вид у меня был свирепый, я действительно был рассержен на все и вся. И на эмира, и на себя, что не сдержался при людях и зарубил несчастного солдата, и на этого торговца. И репутация у меня была среди крестоносцев и всех, кто с ними общался, очень плохая. Торговец замахал руками и согласился на все, что будет благородному эмиру угодно. Так перевел мне его слова Шаддад. Я передал Шаддаду, а он торговцу, пятнадцать динаров. Это было больше двухсот пятидесяти дирхемов. Низко кланяясь и пятясь задом, торговец выбрался из комнаты.

Я обратился к мальчику:

– Жак, ты меня помнишь?

– Да, господин барон. Я хорошо запомнил тот день, когда мы с отцом и с вами катались на лошадях.

Женщина бросилась мне в ноги, умоляя спасти сына. Она все время повторяла:

– Спасите мальчика. Он ни в чем не виноват. Он сын графа Вальтера.

– Хорошо, хорошо. Я заберу его с собой. У него есть родственники по отцу?

– Есть, но они не признают его и никогда не согласятся признать. Ведь он для них конкурент.

– А как относилась к нему графиня?

– Графиня Маргарет никогда не упрекала меня. Она не вмешивалась в воспитание Жака, но ни его, ни Франца не обижала.

– Франц – это младший сын? Где он?

– Его убили вместе с графом.

– Ладно, я заберу Жака и напишу Маргарет. Может быть, она захочет воспитать его. У нее нет собственных детей. Жак, ты поедешь со мной?

– А как же мама?

– Маму не захочет, наверное, взять госпожа графиня. Но она получит свободу. Я дам ей немного денег. Она устроится. Я не могу ее взять с собой, уезжаю в Дамаск. Оттуда, может быть, тебя отвезут в Бейрут к графине Маргарет. Если она не захочет тебя взять, ты останешься в моем доме в Дамаске. Решай все сейчас.

Жак посмотрел на мать. Она залилась слезами, но твердо сказала сыну:

– Конечно, поезжай с господином бароном. Граф очень хорошо отзывался о нем. Обо мне не беспокойся. Я останусь здесь или где-нибудь рядом. Вырастешь, приезжай, заберешь меня к себе.

Я попросил Шаддада одеть прилично Жака, передал его матери десять динаров и несколько дирхемов, которые у меня оказались под рукой, и отпустил их всех.

Конец дня прошел в каких-то хлопотах. Шаддад занимался мальчиком, не обременяя меня. Только поздно вечером он пришел ко мне и сказал, что с мальчиком все в порядке. Он накормлен, одет-обут, простился с матерью, которую Шаддад отправляет в услужение своему знакомому в Лидде. Там ей будет спокойно. И Жак сможет написать ей, когда где-то осядет. Хоть эта забота свалилась у меня с плеч.

На следующее утро я попрощался с Шаддадом, Мухаммадом, Ахмадом и другими командирами, с которыми воевал вместе в этих местах. Мне выделили конвой в десять человек, который должен был сопровождать меня до Наблуса.

Дорога до Наблуса заняла два дня. Жак отлично держался в седле, с ним вообще не было хлопот. Пережитые страдания наложили на него отпечаток. Он был молчаливым: не вмешивался в разговор, если его не спрашивали, отвечал на вопросы очень коротко. Я тоже не навязывался ему в друзья. Помню, только раз, в первый же день перехода, когда мы поздно вечером сидели у костра, Жак спросил меня:

– Господин барон, вы действительно разрубили убийцу отца?

– Да, Жак. Я не мог отпустить убийцу графа. Мы с твоим отцом и графиней могли быть хорошими друзьями.

Мальчик придвинулся ко мне. Через одежду я почувствовал его плечо. Потом он задумчиво произнес:

– Отец уважал графиню, но любил только Франца и маму Франца.

– А Маргарет? Маргарет как относилась к вам с Францем?

– Франца она баловала, он маленький. А мы с графиней почти не встречались. Я уже большой, проводил время со слугами отца. Иногда он брал меня с собой, как тогда, когда он познакомил меня с вами. Но это было редко. И ни разу, если приезжали его родственники.

Я не удержался, прижал его к своему плечу и погладил по голове:

– Не переживай, все будет хорошо. Ты вырастешь, станешь воином. Я это чувствую.

Он прижался ко мне и какое-то мгновение всхлипывал. Этого я не ожидал. Я растерянно снова погладил его по голове. У меня не было опыта общения с ребенком. Я не говорю о Максиме. Максим еще слишком маленький. С ним все легко и просто. А здесь быстро взрослеющий мальчик. Через несколько лет это будет уже солдат. Как себя вести с ним? Но Жак быстро успокоился, наверное, ему стало неловко за проявленную слабость. Он отвернулся, отодвинулся от меня и сказал:

– Простите, господин барон. Больше это не повторится.

Я не знал, что ответить, и промолчал. Потом мы улеглись около костра. Солдаты тоже легли спать, почти все, кроме двух дежурных.

На следующий день, к вечеру мы приехали в Наблус. Нас встретил комендант и устроил отдыхать в своем доме. Я отпустил конвой, началась цивилизованная жизнь. Через четыре дня привез Жака к себе домой, представил Зое и Марии. Они захлопотали вокруг него, а я прошел в комнату Максима. Ему уже три года. Он редко видит меня, но ему часто рассказывают о том, что папа на войне, воюет с врагами. Он не знает, к счастью, что такое враги, но гордится папой. Мы с ним сидим, он рассказывает, как он вчера видел черепаху, какая она смешная. Я смотрю на его маленькую комнатку, заставленную дешевыми игрушками, и начинаю смутно понимать, что я что-то недодаю своему сыну. И не только внимание, заботу, общение с мужчиной. Этот домик мал для моей семьи. Нужно купить новый, побольше. Иначе зачем у меня столько денег? Нужно позаботиться, но когда?

Я переговорил с Зоей, но она сказала, что привыкла к нашему домику, что он ее полностью устраивает. Ладно, вернусь из Египта, перестрою полностью нашу жизнь. А пока я дал ей деньги, много денег по нашим прежним понятиям. Ведь теперь я не командир маленького отряда, все время рискующий головой. Теперь я посол великого эмира.


Глава 8
Посол

1219 – 1220 годы

На следующий день я явился к визирю. Визирем был в это время эмир Кутуз, маленький евнух из тюрок. Он был приветлив со мной.

– Мы почти не встречались. Теперь будем чаще видеться или хотя бы переписываться. Мне нужно ввести вас сейчас в курс дел в Египте.

– Да, эмир. Я хотел бы подробнее узнать, как там обстоят дела. Не началась ли подготовка к миру. Ведь война идет слишком долго. Гибнут люди, тратятся деньги.

– Большие деньги, слишком большие. В каждом письме и наш благородный султан, и его визирь постоянно требуют и просят деньги. А наши доходы очень снизились из-за войны. И содержание армии тоже требует много денег. Нам деньги нужны самим.

Чувствовалось, что о деньгах он может говорить бесконечно. Но я прервал его, может быть, несколько бесцеремонно:

– А как идет война?

– Война ведется плохо. Мы только что послали султану хорошее подкрепление: более пятисот всадников. А он сразу послал их штурмовать лагерь крестоносцев, окруживших Дамиетту. Без подготовки, без поддержки. И практически все погибли. Менее десятка всадников добрались до крепости. А мы ведь полностью оплатили всех. Выдали деньги за три месяца.

И опять он о деньгах. Впрочем, наверное, так и должно быть. Кто-то должен думать о деньгах. Но он продолжал:

– И вот Дамиетта пала.

– Как пала? Такая крепость?

– Все просто. Нет продовольствия, болезни, у солдат нет сил сопротивляться. Султан отступил вглубь Египта, основал новый лагерь. По существу, новый город Мансурия[147]. Теперь вам придется ехать в Мансурию.

– С чем я еду? Будут ли со мной войска?

– Нет, только конвой. Но придется снова брать деньги из казны в Караке. Который раз берем там деньги. Султан думает, что у нас бездонная казна?

– Сколько денег я должен получить? На что я имею право их тратить?

– Тридцать тысяч динаров вы можете в два-три приема выдать султану. Пять тысяч – это ваши деньги на представительство. Больше мы в этом году не можем выделить. Конвой, пятьдесят кавалеристов, возьмете частично в ал-Шаубаке[148], частично в Караке. Конвой ни в коем случае не передавайте султану. Он не умеет беречь войска. Сто тысяч дирхемов на содержание конвоя получите тоже в Караке. Этого должно хватить более чем на год. Других денег раньше чем через год вы не получите. Донесения мне посылайте не реже одного раза в месяц. Да, еще. Дом нашего посла находится в Каире. Вы займете его. Вам придется бывать и в Каире и в Мансурии. В Мансурии поставите хороший шатер. Я не знаю, построены ли там уже дома. По-моему, еще нет.

– Понятно.

– Да, я слышал, ваша невольница и сын живут в неподобающем вашему положению доме. Эмир дарит вам в Дамаске дом бывшего посла в Египте. К сожалению, его уже нет с нами. Аллах прибрал его к себе. Бумаги на дом вам выдаст мой секретарь. Он ждет внизу.

– Я благодарен эмиру. Передайте ему мою благодарность. Но я не ожидал этого.

– Вы сами сможете благодарить эмира. Он возвращается на днях. Я думаю, вам стоит дождаться его возвращения.

– Да, конечно.

Я откланялся. На первом этаже меня ждал секретарь с бумагами на дом. Мы поехали смотреть дом. Он мне показался слишком большим. Что там будет делать Зоя с Марией и детьми? Если я уезжаю в Египет, им, а тем более мне, этот дом не нужен. Я решил при встрече с эмиром отказаться от дома. Поэтому попросил секретаря повременить с документами на дом до приезда эмира.

Вечером я написал письмо графине Маргарет:

«Дорогая графиня Маргарет. Я вспоминаю дни Вашей свадьбы, когда я впервые увидел Вас и был покорен Вашей красотой, Вашей мудростью, Вашим благоразумием. Тем более мне было очень тяжело узнать о Вашем несчастье. Мне кажется, что мы с графом Вальтером могли бы быть друзьями, и я имел бы счастье временами видеть Вас. Но рок, увы, иногда наказывает нас, и наказывает незаслуженно. Я скорблю вместе с Вами.

Теперь о делах. Я нашел убийцу Вашего мужа и покарал его. Он не заслуживал жизни. Вина его, в моих глазах, полностью доказана, так как у него было кольцо графа с личной печаткой. Кольцо я верну Вам при встрече, которая, надеюсь, произойдет достаточно скоро. Я узнал, что младший сын графа – Франц убит. Но я нашел старшего сына – Жака, которого собирались продать в рабство. Жак сейчас со мной, в Дамаске. Мне он очень нравится. Вероятно, если бы Вы взялись за его воспитание, из него мог бы вырасти прекрасный рыцарь. Я готов отправить его к Вам или привезти лично, если на то будет Ваша воля. Если Вы не захотите воспитывать его, я оставлю его у себя. Но, боюсь, здесь из него вырастет мусульманин. А я уверен, что граф Вальтер хотел бы, чтобы его сын был правоверным христианином. Я думаю, что Вы тоже хотели бы этого.

Все в Вашей воле. Я сделаю так, как посчитаете нужным Вы.

Остаюсь Ваш преданный слуга барон Роман Клопофф.

P.S. Мать Жака живет в Лидде, ее устроили там служанкой в хорошем доме. Я знаю ее адрес.

Надеюсь, что мое письмо застанет Вас в Бейруте».


Письмо я переправил через Абу Сахата. У него везде знакомые купцы, которые за небольшие деньги с удовольствием выполняют мелкие поручения. Два дня спокойно провел дома. Показал Жаку Дамаск. Он никогда не был в таком огромном городе. Все его удивляло. А знаменитый городской рынок его просто потряс. Туда мы ходили вместе с Зоей. Я говорил ей, что собираюсь отправить Жака к графине Маргарет, поэтому Зоя накупила «нашему мальчику» кучу роскошной европейской одежды. Когда мы пришли домой и Мария переодела Жака в новую одежду, Зоя всплеснула руками:

– Жак, ты просто прелесть. Настоящий принц.

Действительно, это был уже не тот испуганный ребенок, которого привели ко мне когда-то Шаддад и торговец. Спокойный, уверенный взгляд, светлые длинные шелковистые волосы, спадающие на плечи, прелестный костюм. Не хватает только кинжала или небольшого меча. Я спросил Жака:

– Отец занимался с тобой фехтованием?

– Нет, граф считал, что мне еще рано.

– Но я так не считаю. С завтрашнего дня мы начнем тренироваться в саду.

– Хорошо, господин барон. Можно я буду называть вас дядя Роман?

– Конечно, можно. Мне самому «господин барон» не нравится.

Мы дома говорили по-арабски, так как Зоя не знала ни английского, ни французского языка, только арабский и греческий. С Жаком я говорил на французском языке, но арабский он понимал и немного говорил. Дома, в Кейсарии, у него были приятели арабы из детей прислуги. Мария вообще никакого языка, кроме арабского, не знала.

На следующий день мы успели с Жаком пофехтовать саблями совсем немного. Прискакал нарочный из дворца и передал приказ срочно явиться к эмиру. Я быстро переоделся и уже через полчаса стоял перед эмиром. Он был явно взволнован. Естественно, падение Дамиетты – очень неприятное событие, хотя этого давно ждали.

– Роман, отъезд в Египет пока отложим. До новых сведений. Я не могу пока отправлять деньги братцу. Он совсем не умеет управлять своими войсками. Чего стоит хотя бы этот дурацкий приказ кавалерии идти без поддержки через военный лагерь. Любому дураку было бы ясно, что их там перебьют как куропаток. Эмир Кутуз волосы рвет, потратили на корпус двести тысяч дирхемов, и все улетело в дым.

– А какие приказания мне?

– Сразу видна в тебе военная жилка. «Какие приказания». Знаешь, без тебя мы не смогли взять даже замок Атлит. А ведь братец обещал очистить всю территорию до Кармеля.

– Наверное, были причины?

– Да, крестоносцы передвинули новые части не в Египет, а в сеньорию Хайфа. Мы решили отступить от Атлита. Но нужно было действовать более решительно. Тогда они не успели бы что-нибудь предпринять. Ладно, дело прошлое. Меня беспокоит, что прибрежные франки после падения Дамиетты начнут поддерживать крестоносцев не только на словах, но и нападениями на наши территории. Я планирую поехать на север к ал-Ашрафу. Но франки могут воспользоваться этим и напасть на города в Восточной Галилее. Было бы неплохо припугнуть их рейдом в сторону прибрежных городов. Например, на Сайду или Бейрут. Ал-Ашраф этим летом напал на побережье и разрушил один из замков. Может быть, и нам двинуться? Твое мнение.

– Двинуть войска легко. Срок устного мирного договора уже истек. Правда, у нас сейчас нет опорных пунктов на границах с франками. Все разрушили. Для серьезной атаки нужно не меньше двух тысяч солдат. А это крутые денежки. Более полумиллиона дирхемов, даже если мы задействуем войска, которые уже имеем под рукой. Как на это посмотрит Кутуз? Может быть, предпринять дипломатическую атаку, подкрепленную небольшой, но шумной мобилизацией?

– Конкретнее.

– Послать вашего брата за тюрками, у него это хорошо получается. И не поручать ему больше реальных военных действий. Нанять сотни две-три, ведь все равно нужно иметь какой-то запас свежих солдат. Но через купцов раззвонить, что мы намерены нанять пять тысяч тюрок. И под этот шум направить в Тир к архиепископу официального посла с предложением мира еще на год-два. Но посол должен приехать туда с мешком золота. Хоть не очень большим, но мешком. Бароны всегда нуждаются в хорошей смазке.

– Я подумаю, мы обсудим это с Кутузом. Кстати, ты привез сына графа Вальтера из Кейсарии. Зачем?

– Если бы я знал зачем. Просто мне его стало жалко. По франкским понятиям он незаконнорожденный сын. У него убили отца, чуть не продали в рабство. Красивый, смышленый мальчик, что его ожидало? Быть евнухом? Я попытаюсь передать его графине Маргарет на воспитание.

– Думаешь, она возьмет? Ты с ней знаком? Может быть, воспитать его правоверным мусульманином?

– Мой эмир. Я пока не знаю. Я хочу рассмотреть все возможности.

– Ладно, это твои дела. Если мы с Кутузом одобрим твое предложение, в Тир к архиепископу поедешь ты. Да, еще. Моему Дауду[149] тринадцать лет, я хотел бы познакомить его с твоим парнишкой… как его зовут?

– Жак. Но он младше Дауда. Будет ли Дауду интересно с ним возиться?

– Не страшно. Дауд немного стеснительный. Ему легче будет дружить с более младшим. Да и командовать, может быть, научится. Его воспитатель жалуется, что он не хочет учиться сражаться. Совсем большой мальчик, почти мужчина. Ведь ему после меня придется управлять Дамаском.

– Может быть, он захочет поучиться у меня? Вместе с Жаком.

– Попробую уговорить. И хорошо бы съездить с ним на конях куда-нибудь вместе. Тоже не очень любит ездить, предпочитает около мамки в гареме торчать. Стыд и позор. Завтра я тебе сообщу, как мы с ним решим. Не хочется просто приказывать. Да, еще. Почему ты не взял дом, который я тебе подарил? В твоем нынешнем доме ты не сможешь принять приличного гостя. Я не тороплю, но ты должен переехать туда.

Я откланялся.

На следующий день посыльный привез приглашение эмира Абу Мухаммада, воспитателя принца Дауда. Абу Мухаммад и принц Дауд приглашают эмира Романа Клопофф и шевалье Жака из Кейсарии на совместную прогулку. Мы с Жаком оделись соответственно и приехали к дворцу принца в десять утра. Принц Дауд и Абу Мухаммад уже были готовы и присоединились к нам после взаимного представления. Я предварительно объяснил Жаку, что по понятиям мусульманской знати он вполне признается сыном графа Вальтера и имеет определенные права на наследование. Наследование не только имущества, но и титула. Конечно, при условии отсутствия других наследников, имеющих более значимые с точки зрения шариата права. Я просил его держаться соответственно. То есть уважать наследника престола, но и не поступаться своей честью.

Принц Дауд действительно не очень хорошо чувствовал себя в седле. Возможно, сказывалось, что он слишком поздно ушел из-под влияния матери и гарема в целом. Он рос болезненным, и Абу Мухаммад был назначен его воспитателем только два года назад, когда выяснилось, что у эмира ал-Муаззама больше не будет детей. Кто мог знать тогда, что из болезненного застенчивого мальчика вырастет властный боец, который, несмотря на интриги своих могущественных дядьев и племянников, станет героем, прославленным в эпосе как освободитель Иерусалима от франков.

А пока они с Жаком едут рядом, чуть впереди нас, не решаясь оторваться от взрослых. Принц старше на год, но это не очень чувствуется. Он чуть выше Жака, но, когда они сидят в седле, это совсем незаметно. Черты лица Жака, после всех его переживаний за отца и в плену, более жесткие, более взрослые. В Дауде, несмотря на его тринадцать лет, еще чувствуется ребенок. Ребенок, не знавший грязи, лишений, оскорблений. Мы с Абу Мухаммадом любуемся ими. У них все впереди: сила, любовь, ненависть, власть. Мы не торопим их, пусть привыкнут друг к другу. Пусть принц почувствует радость общения со сверстником. В конце концов, хорошо хоть то, что ему нравится сидеть на коне, управлять им. Придет время, он будет радоваться бешеной скачке, приливу адреналина. Ведь он праправнук кочевника, внук великого султана, сын властелина, будущий властелин.

Мы с Абу Мухаммадом договариваемся, что на следующий день он привезет Дауда ко мне и захватит тупые сабли. Мальчики с неохотой возвращаются в Дамаск. Но я им обещаю, что, если эмир не будет возражать, мы с Абу Мухаммадом возьмем их в большое путешествие, подальше от Дамаска, через горы в Баниас.

На следующий день мы первый раз тренировались бою на саблях. Я не хотел начинать с мечей. Сначала мы с Абу Мухаммадом очень медленно показали разные виды стоек. Потом, тоже очень медленно, показали простейшие удары и оборону. Затем на несколько минут устроили почти настоящий бой. Я побаивался за Абу Мухаммада. Все-таки ему уже пятьдесят пять лет. Но он держался прекрасно. Раза два он делал ошибки, и я видел по его лицу, что он их замечает, но в целом это был неплохой бой. Мальчишки смотрели как завороженные. Потом я начал тренировать Жака. Собственно, это было еще трудно называть тренировкой. Просто мы обменивались ударами, и я комментировал каждый удар. Затем пришла очередь Дауда. Я боялся, что он откажется, застесняется. Но он храбро встал передо мной в стойку и старался, как мог, отбиваться и нападать. Я еще раз поменял партнеров. Но не стал ставить Жака и Дауда друг против друга. Еще рано. Они не готовы просто тренироваться. Рано разжигать в них дух соперничества. Я помнил, как меня учили в младших классах школы; никогда не думал, что эти воспоминания мне пригодятся.

Мы еще несколько дней то ездили верхом, то учились драться. Я даже разрешил однажды мальчикам сражаться друг против друга. Один день мы пропустили, так как пришлось все-таки переехать в новый дом. Зоя с ужасом смотрела на все эти покои и говорила мне, что она запутается в комнатах и проходах. Но Мария сразу же почувствовала себя как дома. Кухня и кладовые ей очень понравились. Дом мы получили не пустым. Было очень много вещей посла. Мне приглянулась небольшая коллекция оружия, висевшая на ковре в гостиной. Были и двое слуг, оставшихся содержать и охранять дом, когда посол уехал в Египет. Мария сразу познакомилась с ними и начала командовать. Но Зоя твердо сказала, что если я уеду надолго в Египет, то она вернется на это время в старый дом.

Неожиданно быстро я получил ответ от графини Маргарет:

«Дорогой друг барон Роман Клопофф.

Я рада была получить от Вас известие. Благодарю за все явные и завуалированные комплименты, которые Вы высказали в мой недостойный адрес. Убийца графа Вальтера получил заслуженное наказание. Но все равно я молюсь, чтобы Господь простил его.

О Жаке. Безусловно, я буду рада взять его на воспитание. Мне он всегда нравился. Я тоже надеюсь, что из него вырастет храбрый рыцарь, и приложу к этому все усилия. И, если он будет достойный человек, я его усыновлю, чтобы титул перешел к нему. Граф стеснялся своих сыновей и одновременно гордился ими. В память о нем я постараюсь сделать все, что возможно. Мы с графом были не очень близки, но он был достойный рыцарь, относившийся ко мне с уважением.

Остаюсь Вашей хорошей знакомой, ценящей Ваше внимание ко мне и к моим проблемам. И восхищающейся Вашим мужеством и рыцарской отвагой.

Маргарет.

P.S. До поздней весны я буду жить в Бейруте.

Потом уеду в горный замок».


Все прояснилось. Я показал Жаку письмо Маргарет и сказал, что буду рад, если он полюбит ее или хотя бы отнесется к ней с должным почтением. Жак промолчал, он не знал, что говорить, а я не заставлял его кривить душой.

Вместе с Абу Мухаммадом нас вызвали к эмиру. Он долго расспрашивал, как тренируется Дауд. Поблагодарил нас и спросил, что еще нужно сделать для мальчиков. Он так и сказал «для мальчиков», так как понимал, что успехи Дауда связаны с некоторым соперничеством мальчиков. Я ответил, что хорошо бы отправиться с ними в небольшое путешествие, с ночевкой в степи. Чтобы это воспринималось ими как приключение. Например, съездить через горы в Баниас. Эмир сначала нахмурился, мол, не слишком ли далеко.

– Сколько времени на это уйдет?

– Если не очень спешить, то туда полтора дня, там сутки и назад полтора дня. За четыре дня мы управились бы. Но два раза ночевали бы в степи и в горах. Одни мужчины. У костра. Это же приключение для мальчишек.

– А Дауд согласится?

Абу Мухаммад ответил:

– Да, мы уже об этом говорили. Им понравилась такая идея.

– Хорошо, я соглашусь, но возьмите с собой полсотни солдат. Я не могу рисковать наследником, Роман.

– Можно и с солдатами. Тогда это будет как военный поход. Кстати, совсем неплохо будет показать принца в Баниасе во главе всадников. Я думаю, это быстро дойдет до франков и заставит их тревожиться. А это будет полезно для последующих переговоров.

– Скорее они испугаются, если узнают, что свирепый барон Роман Клопофф появился у них на границе.

Принц рассмеялся.

– Да, и это неплохо. Но важнее, что на границе был принц. Это сразу сообщат всем-всем. Вообще, пора принца показывать иностранным государям. Его уже можно показывать. Пусть привыкают, что ваша ветвь Айюбидов на века.

Мне показалось, что мои последние слова порадовали эмира. Он сказал:

– О твоем посольстве к прибрежным баронам мы пока так и не договорились с Кутузом. Он жалеет деньги. Но я еще раз поговорю с ним на этой неделе. Кстати, я послал брата нанимать тюрок. А Кутуз позаботился раззвонить, что мы набираем солдат для похода на побережье. Когда вы выезжаете с мальчиками?

– Я бы предпочел выехать завтра утром.

– Хорошо. Но конвой возьмите. Абу Мухаммад, позаботься.

– Слушаюсь, мой эмир.

На следующий день мы действительно выехали. Это было великолепное зрелище. Впереди на мощном коне ехал по-походному одетый принц. Рядом с ним Жак. Далее следовали мы с Абу Мухаммадом. А за нами стройными рядами полсотни всадников. Народ сбежался посмотреть на принца, которого до этого никто и не видел. Обыватели радостно приветствовали принца, а он широко раскрытыми глазами смотрел вокруг, впервые оказавшись в центре всеобщего внимания.

Первый короткий привал я сделал через час, когда мы оставили позади Дамаск и его пригороды. Я поинтересовался у мальчиков, все ли у них в порядке, не стерли они ноги? Но они с возмущением ответили, что они не маленькие и не первый раз едут на конях. Прекрасно. Мы еще два раза делали короткие привалы и наконец остановились у ближайшего отрога горы Хермон[150]. И принц и Жак впервые увидели снег на вершине Хермона. Солдаты быстро развели костры, вскипятили воду и заварили чай. Мальчики вместе со всеми нами ели простую солдатскую еду. И она казалась им после многочасовой езды на лошади очень вкусной.

Потом отдохнули полчаса и двинулись в обход Хермона, постепенно поднимаясь на плато. По плато мы тянулись долго. Мы могли бы дойти в тот же день до Баниаса, но я хотел дать мальчикам хоть немного экзотики. И остановился на ночлег километрах в пяти от Баниаса, на берегу чистого ручья. Солдаты поставили для мальчиков палатки, разожгли костры, приготовили ужин и пригласили нас. Мальчики наелись до отвала. Хотел отправить их спать в палатку, но они запротестовали, сказали, что хотят, как все, спать на воздухе. Пытался объяснить, что ночью будет холодно, но они говорили, что солдаты будут спать у костра, и они тоже хотят спать так. Я махнул рукой на все, только постарался укрыть их потеплее и расположился рядом с ними. Абу Мухаммад устроился с другой стороны.

Спал беспокойно, несколько раз просыпался, чтобы подоткнуть мальчикам одеяла, но они спали не просыпаясь. Вряд ли они когда-нибудь спали таким глубоким сном. Целый день в седле – это что-то значит. По-моему, Абу Мухаммад тоже просыпался несколько раз. На следующий день мы попили чая и, не завтракая, поехали к Баниасу. Эмир ал-Азиз знал, что должен приехать племянник, Абу Мухаммад послал к нему нарочного. Поэтому нас встречал не только гарнизон, но и все жители города. Приезд принца – это для города, безусловно, событие. И опять принц гарцевал перед восторженной публикой, направляясь в Субайду[151], к эмиру ал-Азизу.

Я предложил эмиру устроить для принца вне крепости Субайда представление с вольтижирующими конниками. Пусть посмотрит, что может делать хороший всадник. Кроме того, попросил коменданта крепости отправить дозоры к оставленным ранее Тебнину и Хунину. Дозор к Тебнину не должен заходить на земли франков, но нужно пройти так, чтобы франки узнали об этих дозорах. Отправить купца с соответствующим сообщением. Нужно создать видимость нашей активности. Вместе с известием, что в Баниас приезжал принц в сопровождении барона Романа Клопофф и отряда всадников, это должно насторожить баронов побережья. Комендант не понял, для чего нужен такой демарш, но выполнил без лишних расспросов. Вероятно, молва о доверии эмира ал-Муаззама ко мне дошла и сюда.

После званого обеда у эмира ал-Азиза мы все выехали на луг, недалеко от крепости, где для принца действительно устроили представление. Мальчики как завороженные глядели на гарцующих конников, выделывающих на своих лошадях отчаянные финты. Потом наша кавалькада, состоящая из мальчиков, меня с Абу Мухаммадом и офицеров гарнизона, поехала посмотреть развалины римского города, гигантскую пещеру[152] Баниаса, о которой говорят, что она бесконечная, и развалины какого-то древнего храма[153]. Мы напоили лошадей в реке Баниас, чуть ниже мощного десятиметрового водопада. В общем, весь день был насыщен для мальчиков незабываемыми впечатлениями.

А на следующий день отправились с раннего утра в обратный путь. Я снова не хотел проскакать весь путь до Дамаска за один день, поэтому ехали, отдыхая каждые полтора часа. На ночлег Абу Мухаммад предложил остановиться в диком ущелье с маленьким ручейком. Окружающие ущелье каменные стены создавали впечатление крепости с единственным выходом по тропе на лежащую чуть ниже долину. Мы настояли, чтобы мальчики легли спать в палатке, так как собрались тучи, и вполне мог быть ночью дождь. Дождя, правда, не было, но ночью было очень холодно. Зато утром светило солнце, внизу перед нами расстилалось на юг бесконечное плато Голан[154].

Завтрак, двухчасовой переход, и мы возвращаемся в Дамаск. Принца опять встречают толпы ликующих подданных.

На следующий день меня утром вызвали к эмиру. Он, усмехаясь, сказал:

– Не ожидал такого воздействия на Дауда. Весь вечер рассказывал мне свои впечатления. Он не знал, что у нас такая большая и красивая страна. И теперь бредит лошадьми, саблями и мечами. Совсем изменился. Что вы с Абу Мухаммадом сделали с ним?

– Ничего, просто он растет, становится мужчиной. Не нужно только препятствовать этому.

– Вчера мы договорились с Кутузом, что ты отправишься на побережье. Но он больше трех тысяч динаров не дает, так что выкручивайся с этими деньгами. Обговори с ним, что ты можешь обещать баронам.

– Хорошо.

Я откланялся и поехал к Кутузу. Визирь принял меня практически сразу. Он снова плакался насчет денег, пытаясь понять, кого я собираюсь подкупать. Я сказал ему, что, безусловно, деньги придется дать архиепископу. Что нужно давать баронам, это я посмотрю на месте. Но три тысячи динаров это очень мало. Если эмир хочет надолго уехать на север к брату, то нужно заключить мир не менее чем на год. Сейчас, после сдачи Дамиетты, бароны будут более требовательны. На официальный мир они не пойдут, так как в этом случае должны будут получить разрешение короля Иерусалимского. А он, связанный договорами с крестоносцами, такого разрешения не даст. Но на мир «под честное слово» я надеюсь. Нужны только деньги. Нужно пять тысяч динаров.

– Это слишком много. Дешевле нанять солдат и действительно напасть на побережье.

– Хорошо, как скажет эмир. Воевать так воевать.

– Нет, воевать на два фронта нам не нужно. Эмир хочет забрать армию на север.

– Тогда выделяйте деньги.

– Пять не дам. Хватит тебе и четырех тысяч динаров.

– Попробую что-то сделать с четырьмя тысячами. Когда будут готовы деньги?

– Я послал два дня назад требование в Карак. Думаю, что через два-три дня привезут.

– Я думаю, такая сумма в резерве найдется и в Дамаске?

– Думать ты можешь что хочешь, но денег на твое посольство пока нет.


Следовательно, опять сидеть дома. Но у меня в новом доме дела имеются. По-прежнему занимаюсь с мальчиками. Ведь осталось очень мало времени. Я уверен, что прибрежные бароны сами предложат встретиться. И мальчикам придется расстаться. Мы подружились с Абу Мухаммадом. Он так интересно рассказывает мальчикам о прежних битвах, что я тоже с удовольствием слушаю его. Ведь он совсем молодым участвовал в походах Салах ал-дина, видел и его поражения и победы. Обычно он начинал очередной рассказ, когда мальчики уставали тренироваться. Они садились вокруг него и готовы были слушать часами. А его рассказы были бесконечны. Он грозно топорщил усы, рассказывая, как рубились на севере с тюрками, улыбаясь, рассказывал о сказочной красоте цветущих весной полей, о больших и маленьких городах Джазиры, о снежных горах Ирана. Я и не подозревал, что и туда заходили воины Салах ал-дина. И так прошли четыре дня отдыха.

Потом дела навалились как-то сразу все. Привезли деньги из Карака. Пришло послание архиепископа Тира Симона, в котором он предлагал встретиться опять в Тире и попытаться решить миром все спорные вопросы. Пришло еще одно письмо графини Маргарет. Графиня писала, что слышала от брата о возможном новом совещании в Тире. Она тоже поедет с братом в Тир, и, если барон возьмет с собой Жака, она будет рада забрать его с собой в Бейрут.

Я решил, что большой эскорт мне не нужен, достаточно десятка кавалеристов. Мы не будем обременены грузом, так что я планировал доехать за день до Баниаса, там дать лошадям отдохнуть и еще за один день добраться до Тира. Немного беспокоился за Жака, но он сказал, что не устанет.

Мы действительно за один день добрались до Баниаса, останавливаясь только три раза, чтобы перекусить и дать немного передохнуть коням. В Баниасе Жака пришлось снимать с коня, так он устал. Я не смог заставить его хоть немного поесть. Пришлось уложить в постель без ужина. На следующий день мы отдыхали. Я не стал будить Жака, дал ему поваляться в постели почти до обеда. Но после обеда он пришел в себя и даже смеялся, когда я поведал ему, каким он был в конце поездки. Эмира я видел мельком, а комендант рассказал, что за время моего отсутствия не было никаких инцидентов. Но разъезды франков появлялись, вероятно, смотрели, не готовим ли мы наступление. Он взволновался, что мы едем с таким маленьким сопровождением, но я успокоил его, сказав, что еду как посол, имея приглашение архиепископа. Комендант отправил гонца в Тир, чтобы известить, что мы уже в пути.

После целого дня отдыха мы выехали очень рано, быстро проехали развалины Хунина и Тебнина. Через несколько километров от Тебнина нас встретила группа всадников, посланная архиепископом нам навстречу. Вероятно, как почетное сопровождение. К Тиру подъехали уже после захода солнца. Впрочем, оно в это время года заходит очень рано. Представитель архиепископа разместил нас в очень приличном доме, почти дворце. Прислуга успела приготовить к нашему приезду отличный ужин, что было весьма кстати. Жак заявил, что он совсем не устал, и с удовольствием поел. Он спрашивал, где графиня, но я сказал, что графиню Маргарет мы увидим только на следующий день, а сейчас нужно отдыхать.

Следующий день начался с визита каноника, личного секретаря архиепископа. Он сказал, что архиепископ очень признателен за то, что эмир так быстро отозвался на его письмо и прислал для переговоров уважаемого всеми баронами побережья барона Романа Клопофф. Потом от имени своего шефа поинтересовался, как мы добрались, нет ли каких-то проблем. Я тоже вежливо ответил, что эмир ценит добрососедские отношения с подданными Иерусалимского короля и всегда готов к переговорам, позволяющим поддерживать мир и торговые отношения. За все время пути у нас не возникало проблем. Каноник предложил ознакомиться с программой встреч на день и высказать наши замечания. Архиепископ предлагал встретиться за завтраком в узком составе, чтобы предварительно обсудить все вопросы. Потом намечалась встреча со всеми баронами, переходящая в официальный обед без дам. Вечером ужин с дамами, после которого заключительное совещание. У меня было только одно замечание. Я предложил выделить после обеда время для приватных встреч, если кто-то из баронов захочет обсудить конкретные дела, и добавил, что следующий день планирую посвятить личным делам, но, если возникнет потребность в дополнительных встречах, я готов в них участвовать.

Завтрак прошел действительно в узком составе. Кроме нас с епископом был только Джон Ибелин, приехавший незадолго до этого из Фамагусты[155]. Мы обсудили ситуацию в Египте. Причем разошлись во мнениях. Архиепископ утверждал, что падение Дамиетты вызовет панику в Египте и воодушевит войска крестоносцев. Я возражал, что теперь ал-Камил сможет прекратить бесплодные попытки штурмовать лагерь крестоносцев с целью помочь Дамиетте, приводящие только к жертвам в войске мусульман, и сосредоточиться на обороне своего нового укрепленного лагеря в Мансурии. Крестоносцы, не получив никаких запасов в Дамиетте, будут вынуждены на несколько месяцев прекратить активные боевые действия, так как во время зимних штормов не смогут получать помощь из Европы людьми и, главное, продовольствием. Ближайшие окрестности лагеря крестоносцев и Дамиетты полностью разорены. Походы фуражиров вглубь дельты Нила будут пресекаться мусульманами и приведут только к жертвам в лагере крестоносцев. Джон предпочитал отмалчиваться.

Я не уверен, что мне удалось убедить моих собеседников, но они увидели мое спокойствие. Особенно их заинтересовали мои слова о том, что, так как теперь ал-Камил не нуждается в помощи, мой эмир намерен направиться с войсками на север, чтобы лично убедиться в степени опасности, исходящей для всего мусульманского и христианского мира от безбожных язычников – монголов. Но мой эмир откладывает свой отъезд, так как не уверен в позиции прибрежных баронов. Моя задача, как посла светлейшего эмира, заключить мир на два-три года. Иначе эмир вместе с новыми набранными войсками вынужден будет двинуться не на север, а на запад, к морю, чтобы обезопасить Дамаск от угрозы с запада. Я продолжал:

– Эмир считает, что христиане и мусульмане судьбой обречены на сосуществование. Лично он ничего не имеет против христианства. Более того, он поручил мне передать уважаемому им архиепископу посильный дар на обновление собора в Тире.

Я передал архиепископу увесистый мешочек с тысячью динарами. Безусловно, увесистый, так как в нем было больше четырех килограммов новеньких золотых монет с именем султана ал-Адила. Архиепископ давно заметил этот мешочек и бросал временами на него взгляд, пытаясь определить на глаз его вес. После этого мы перешли к более насущным вопросам. Я сказал, что моей целью является подписание договора о мире на два-три года, устанавливающего продление действующего статус-кво. Архиепископ возражал против подписания договора, снова мотивируя, как и в прошлый раз, необходимостью одобрения такого договора со стороны Иерусалимского короля, на что тот, безусловно, не пойдет. Кроме того, заметил архиепископ, среди баронов имеются несколько человек, которые жаждут начала военных действий по причине безденежья и в надежде вернуть свои утраченные когда-то земли. Конечно, у них нет войск, способных на самостоятельные действия, но их голос на совете баронов может сильно затруднить выработку общей позиции. Джон продолжал молчать.

Я отметил, что готов после обеда встретиться с этими баронами и совместно обсудить ситуацию. Проницательному прелату нетрудно было догадаться о цели планируемого обсуждения, и он пообещал предварительно переговорить с этими баронами до официальной встречи, чтобы они не внесли разлад в намеченную дружескую обстановку во время обеда.

Встреча перед обедом проходила как совершенно официальная процедура. Назывались имена и титулы всех участников, которых, к моему удивлению, оказалось почти дюжина. Наверное, всем баронам побережья было интересно посмотреть на посла нового дамасского правителя. Некоторых из них я видел раньше, но человек пять были совершенно незнакомы мне. Например, Ральф из Табарии[156], Шарль[157] – виконт из Наблуса и другие, имена которых я не запомнил. Их титулы и претензии были эфемерными, но голоса учитывались на совете баронов. Меня тоже представили собравшимся. Все говорили красивые слова о веротерпимости и добрососедстве. По лицам выступавших, по интонациям, звучанию голоса я пытался определить их истинные мысли, но бароны, особенно старые, очень опытные политики. Не всегда мне это удавалось. Собственно, меня интересовало в это время только одно: нужно ли платить данному барону, и если нужно, то сколько.

Потом состоялся обед, на котором сначала звучали здравицы в честь действующих правителей: королевы Иерусалимской Иоланты, моего эмира ал-Муаззама, короля Кипрского Генри, императора Фридриха Второго. Потом пили за меня, за архиепископа и всех присутствующих по очереди. Я прислушивался к порядку здравиц, чтобы понять статус всех баронов. Мне, как всегда, подавали соки и шербет. Считается, что я вино не пью, и это мне очень удобно. После обеда, когда я вернулся в отведенный мне дом, началось паломничество баронов. От сеньора Сайды Балиана I де Гранье[158] до Ги де Монфора, упомянутых уже Ральфа из Табарии и Шарля из Наблуса, а также еще нескольких титулованных баронов, давно потерявших свои земли. На всех этих посетителей я потратил в сумме тысячу динаров, но Джон Ибелин ко мне не пришел.

На ужине разговор уже шел не о делах. Многие бароны явились с женами, сестрами и довольно взрослыми детьми. Я тоже взял с собой Жака, представив его как сына графа Вальтера из Кейсарии. Большинство собравшихся были прекрасно осведомлены о реальном статусе Жака, но не захотели нарушать общую благожелательную атмосферу ужина. Кроме того, появившаяся с братом графиня Маргарет и сразу же подошедшая к нам с Жаком явно была расположена к нему. Жак сначала стеснялся Маргарет, скупо отвечая на ее вопросы. Но она старательно избегала тем, которые могли бы ранить его. Ни слова о смерти отца и брата, о судьбе матери. В основном он рассказывал о поездках на лошадях, о сабельных тренировках, о дружбе с Даудом. После того как он несколько раз упомянул о Дауде, Маргарет спросила его:

– А кто этот Дауд?

– Принц Дауд, сын эмира.

Маргарет не поверила и посмотрела на меня. Но я кивком подтвердил слова Жака. И заметил:

– Они хорошо сдружились, даже жалко их разлучать.

Маргарет еще раз посмотрела на меня и снова сменила тему разговора. Она оглядела наряд Жака, не нашла к чему придраться и похвалила вкус какой-то женщины, которая, по ее мнению, с такой любовью одевала его. Вероятно, хотела понять, кто живет рядом со мной. Но я сразу же разочаровал ее:

– Нет, Зоя не очень разбирается в современной мужской одежде. Нам помог один из купцов. Он очень постарался подобрать ему несколько комплектов.

– А кто это Зоя?

– Женщина, которая живет со мной. Мать моего маленького Максима.

Жак вмешался:

– Тетя Зоя тоже участвовала в покупках. Это она нашла грека-торговца, который занялся моей одеждой. Они давно знакомы. Она даже передала один раз через него письмо своему брату в Грецию. А с Максимом мы тоже играем. Я его учу правильно держать саблю. Она у него деревянная, ее сделал Абу Мухаммад.

– Абу Мухаммад? А это кто?

– Дядька Дауда. То есть это не настоящий дядя, но он все время при Дауде. Мы все втроем, а иногда и вчетвером с дядей Романом ездим на конях и сражаемся настоящими саблями.

Не знаю, что еще успел бы рассказать графине Жак, но всех нас позвали к столу. За столом мы с Маргарет сидели в разных углах, но она успела пригласить нас с Жаком завтра в послеобеденное время в дом своего брата Джона. За ужином не произошло ничего интересного. Обычное, почти официальное начало, постепенно, по мере поглощения большого количества вина перешедшее в громкие, весьма фривольные разговоры отдельных групп. Я сослался на усталость после долгого перехода и ушел с Жаком домой.

На следующий день мы с Жаком не торопясь прогулялись по Тиру. В прошлый раз мне не удалось осмотреть его, не было времени. И теперь с интересом рассматривал оживленную жизнь на улицах Тира. Мы вышли к морю. Рассказывал Жаку, какой это был в прошлом важный город, его торговые корабли бороздили все моря тогдашнего цивилизованного мира. Собственно, я только что-то помнил из уроков истории, но расцвечивал это своими фантазиями. Жак тоже вспомнил о Тире из Библии, которую читал ему священник замка. Мы осмотрели перешеек, который построил то ли Навуходоносор[159], то ли какой-то другой восточный царь, чтобы захватить неприступный город на острове. Полюбовались в порту на корабли и, усталые, с удовольствием съели приготовленный дома обед.

После обеда отправились в дом Джона и Маргарет, где мы с Маргарет смогли наконец поговорить более обстоятельно. Я повторил снова, что был бы рад оставить Жака у себя, но ему лучше жить в христианской среде. Маргарет сразу же возразила, что и не подумает оставить мальчика у меня. Он ей дорог в память о муже и вообще очень нравится, но попросила обождать до прихода Джона. Ведь в конечном счете в семье Ибелин все решает старший, то есть Джон. А Джон где-то задержался, но должен вот-вот появиться. Жак вместе с одним из слуг пошел осматривать дом и долго любовался, как он позднее рассказал, оружием на стенах в зале.

А мы с Маргарет смогли немного побеседовать наедине. Она рассказала, что Жак родился от случайной связи Вальтера с одной из служанок в доме отца. Вальтер был тогда еще совсем мальчишкой. Жак родился, когда Вальтеру было всего девятнадцать лет. Поэтому Вальтер много лет не обращал на него внимания, практически забыл о его матери. Начал интересоваться Жаком только тогда, когда тому исполнилось девять лет. В это время у Вальтера уже появился второй сын – Франц. И опять от связи с молоденькой горничной. Брак с Маргарет был чистейшей воды фикцией, семейной сделкой. Маргарет не понимала смысла этого брака и согласилась на него под сильным давлением старшего брата. Вальтер был моложе, уважал ее, никогда не ставил в неудобное положение при посторонних или слугах, но жил с матерью Франциска. Вот и теперь Джон затевает снова какой-то хитрый брак с влиятельным итальянским графом. А жениху уже почти шестьдесят лет.

Я сразу же заволновался:

– Так зачем вы забираете Жака, если вам предстоит ехать в Италию?

– Я уже говорила, это мой долг перед Вальтером. Мы с Вальтером не очень дальние родственники, так что я для Жака тоже родственница. А вы мужчина, все время на войне. Что с ним будет, если с вами что-нибудь случится? У вас есть родственники, которые могли бы позаботиться о нем в этом случае? И я не соглашусь на брак, если мне не позволят забрать Жака с собой.

Я вынужден был признать, что в ее словах много резона, но предложил оставить все до прихода Джона и на усмотрение Жака. Сразу же после прихода Джона Маргарет объяснила брату ситуацию. Джон нахмурился, пытаясь понять, как это скажется на интересах семьи в целом. С одной стороны, это означало ссору с другими родственниками Вальтера, но, с другой стороны, титул мог остаться в семье. Он бы еще долго колебался, но Маргарет набросилась на него с упреками:

– Ты никогда не думаешь о живых людях, ты готов и мной пожертвовать. Но Жака я не отдам.

И Джон в конце концов махнул рукой, сказал:

– Поступай как хочешь. Если он согласится.

Когда Жак, насмотревшись наконец на оружие, появился в комнате, я напомнил ему, зачем мы приехали:

– Графиня Маргарет хочет, чтобы ты воспитывался в ее доме. Мы с тобой уже говорили об этом. Сейчас нужно все решать.

Жак прижался ко мне, не поднимая глаз и не решаясь что-нибудь сказать.

– Я скоро уезжаю на долгое время на север, и ты все равно остался бы в доме без меня. Тетя Маргарет помнит и любит тебя. Она будет учить тебя и воспитает тебя хорошим человеком. А дядя Джон научит всему, что должен знать и уметь рыцарь.

Жак посмотрел на меня, потом на Маргарет, которая улыбалась ему, вздохнул и сделал два шага в ее сторону.

– Не переживай, я через несколько месяцев приеду в Бейрут. Если тебе будет плохо в Бейруте, заберу тебя с собой. Тетя Маргарет отпустит тебя.

Я обнял его.

– Ты остаешься сейчас здесь, так как я выезжаю в Дамаск завтра рано утром. Твои вещи принесут слуги сегодня же. А нам с дядей Джоном еще нужно переговорить.

Я вытащил из ларца, с которым пришел к Ибелинам, мешочек с динарами и передал Маргарет.

– Тут приданое Жака, пятьсот динаров. Это ему на оружие и одежду. Конь у него имеется, вечером его приведут.

Потом мы с Джоном остались вдвоем, и я объяснил ему, что заинтересован не только в сохранении мира, но и в его помощи. Ведь из Бейрута к Дамаску ведет прямая дорога. Эмиру нужно, чтобы случайные авантюристы-крестоносцы не воспользовались этой дорогой и не разрушили наши мирные отношения. Поэтому мой эмир посылает небольшую сумму в качестве компенсации будущих затрат на охрану дороги. Я передал Джону такой же мешочек с пятьюстами динарами. Джон, колеблясь, посмотрел на меня внимательно, но мешочек принял.

Теперь еще одна официальная встреча, и дела будут закончены. Действительно, вечерняя встреча была чистой формальностью. Мы с архиепископом подняли по очереди руки и зачитали текст устного договора о мире на полтора года, заключаемого под честное рыцарское слово. Утром я уехал в Дамаск.

Визирь удивился, когда я вернул ему тысячу динаров, которые у меня остались после поездки. Он рассмеялся и напомнил, что был прав, когда хотел дать мне только три тысячи. Впрочем, тут же сказал, что я могу оставить эту тысячу себе, как жалованье за текущий год. Я не разговаривал раньше ни с эмиром, ни с визирем о своем жалованье. Они уже привыкли, что должны сами напоминать мне об этом. Дело было в том, что расходы у меня хоть и возросли после переезда в большой дом, но оставались по их понятиям незначительными. Я не покупал землю, не устраивал пиршества, не приобретал рабов. А в результате денег, которые периодически давал эмир, мне было более чем достаточно.


Глава 9
Посол
(продолжение)

1220 – 1221 годы

Эмир выехал на север к брату только в конце тысяча двести двадцатого года. Весь год он колебался. Все время ему что-то мешало начать активные действия. Сначала это было отсутствие войска, которое можно было бы взять с собой. Осенью возникло напряжение в Египте. Если всю весну и лето в Египте не велись активные военные действия, то осенью крестоносцы начали было наступление, но оно быстро провалилось. А потом заболел Дауд. Тогда я единственный раз отказался от своего решения не использовать имеющиеся у меня лекарства. Боялся, что если кого-то вылечу, то от меня все время будут ожидать чудесных избавлений от болезней. Но с Даудом все было не так. Я как раз отсутствовал в Дамаске, ездил на очередную встречу с Жаком. Все-таки не мог отказаться от желания видеть его хоть иногда. Потом расскажу об этих встречах.

И вот после моего возвращения домой в начале ноября ко мне поздно вечером приехал Абу аль-Сахат. Он был совершенно подавлен.

– Дауд болеет очень сильно. Боюсь, что мы его потеряем.

– Что с ним? Он последнее время почти не болеет.

– Они ездили с Абу Мухаммадом в Баальбак, на обратном пути заночевали в степи. Был сильный дождь, Дауд промок, а утром, не обращая на это внимания, продолжил поездку. Хотел скорее вернуться домой. Был сильный встречный ветер. И теперь он лежит с высокой температурой. Я ничем не могу ему помочь, мои лекарства не действуют. Мы только даем ему пить и вытираем пот. Это не может продолжаться бесконечно. Я боюсь, что он не выдержит еще сутки. Ты должен помочь.

– Чем помочь, учитель? Что я могу сделать, если даже ты признаешь свое бессилие?

– У тебя есть лекарства твоей страны. Я никогда не просил тебя помочь, но сейчас заклинаю тебя – сделай что-нибудь. Для меня Дауд как племянник, почти как сын. У меня нет своего сына. Я присутствовал при его рождении. Всегда был рядом, когда он болел. Дай твои лекарства!

– Учитель, я боюсь, что они уже не действуют. Прошло слишком много времени. Они могут навредить.

– Ему уже ничто не может навредить. Если мы не сделаем что-нибудь, его организм не выдержит. Завтра к вечеру мы его потеряем. Дай лекарство. Вся ответственность будет на мне.

Я вытащил из ящика сверток с лекарствами. Много лет даже не разворачивал его. Отобрал антибиотики и начал просматривать сроки годности. Все сроки за эти шесть лет прошли. Отобрал одно, срок которого истек год назад, и протянул шесть таблеток Абу Сахату.

– Попробуй это. Нужно раскрошить таблетки и давать вместе с водой. Просто проглотить их он не сможет. Давай по две таблетки три раза за сутки. Но я не уверен.

– Спасибо, Роман. Я тоже не уверен, но мы должны что-то сделать.

– И не говори никому, какие порошки ты даешь.

К моему удивлению, на следующий день уже перед обедом Абу Сахат прислал нарочного сказать, что Дауд открыл глаза, просит пить. Вечером еще один нарочный сообщил, что жар спал, Дауд попросил есть. Я отправил с этим посланцем еще две таблетки и написал, что давать нужно теперь по одной.

На следующий день ко мне приехал Абу Сахат и со слезами благодарности заявил:

– Дауд встал, чувствует себя лучше. Эмир потрясен выздоровлением, сказал, что устроит по этому поводу пир. Но я ничего не сказал о твоих таблетках.

Это осталось нашей тайной.

Вернемся к моим встречам с Жаком и Маргарет. В мае, как и обещал, я поехал с частным визитом к Ибелинам. Я знал, что летнее время, начиная с мая, Маргарет проводит в замке в горах. Джон оставался почти на все лето на Кипре или в Бейруте, обычно не отпускали многочисленные повседневные дела. Но Жак должен был быть с Маргарет. С помощью Абу Сахата мне удалось приобрести прекрасное кольцо с большим пронзительно-голубым тщательно отполированным камнем бирюзы в форме сердечка.

Эмир, узнав, что еду к Жаку, был недоволен моей просьбой об отпуске, но все же отпустил меня на неделю, съязвив, что я слишком близко к сердцу принимаю дела христиан. Дел у меня практически не было: эмир не воевал ни с кем, в Египет меня не отпускал, а к текущим делам с представителями вассальных владений меня привлекали редко. Погода была великолепная, дорога хорошая, и я проехал эти семьдесят километров до замка за полтора дня. Меня сопровождали только пятеро солдат, которых заставил меня взять эмир.

Мы прибыли в замок перед обедом. В замке действительно были Маргарет и Жак с немногочисленной прислугой. Жак радостно бросился ко мне, на вопрос, как ему здесь живется, ответил:

– С графиней мы дружим, а дядя Джон разрешает ездить на лошади сколько я захочу, но только в сопровождении моего слуги Иоанна. Только сражаться не с кем, Иоанн не любит сабли. Говорит, что это баловство.

Видно было, что ему нравится жить у Маргарет. Слава богу. Мог ли я дать ему спокойную жизнь? Я не понимал, почему его судьба, его жизнь меня так волнует. Об этом же спросила меня Маргарет, когда мы гуляли по верхней площадке главной башни замка. Настроение у меня было хорошее, я основательно отдохнул после обеда. Поэтому рассеянно сказал:

– Мы в ответе за тех, кого приручили.

Она не поняла и вопросительно поглядела на меня. Что я мог ей сказать? Что это гениальные слова из детской книги[160], которую напишут через семьсот с чем-то лет? Да и правильно ли я их запомнил? Я не стал развивать свою мысль, а Маргарет не переспросила. Ее мысли были совсем о другом. Она пожаловалась.

– Джон усиленно продвигает сватовство. Он уже согласился на то, что Жак уедет вместе со мной. Он даже согласен, чтобы я его официально усыновила. Ведь у меня нет и не будет детей. А жених прислал свой портрет. На портрете мужчина лет сорока, но я же знаю, что ему скоро шестьдесят.

– Кто он такой?

– Марквард, маркграф Анконы[161]. Когда-то он был знаменит, решал вместе с императором Генрихом VI[162] судьбы Южной Италии. В тысяча сто девяносто седьмом году после смерти Генриха VI был сослан королевой Констанцией[163] в графство Молизе[164]. Но уже в следующем году после смерти Констанции он отвоевал Палермо, освободив, по существу, малолетнего Фридриха II. А потом отставка и прозябание в Молизе, в замке Монфор[165]. Анкону он потерял, там сейчас республика, хотя титул остался за ним. Он не смог удержаться без жесткой поддержки Фридриха II. А Фридрих не захотел ссориться со всеми этими мелкими республиками области Марке.

– А зачем он Джону? Зачем Джон хочет выдать вас за него?

– Спросите лучше у него. По-моему, он надеется выйти через моего жениха на императора Фридриха. Фридриху сейчас двадцать пять лет, он восходящая звезда в Европе. И собирается приехать во главе войска в Палестину.

– Да, я знаю, он уже четыре года обещает Святому престолу возглавить поход на Иерусалим. Но где это графство Молизе?

– Город, в котором он живет, Кампобассо. Это километров пятьдесят от Неаполя, но ближе к Адриатическому морю. Ужасная глушь, говорила мне одна из моих кузин, которая побывала там на предыдущей свадьбе Маркварда.

– А что с его предыдущей женой?

– Умерла полтора года назад. От тоски, вероятно. – Маргарет рассмеялась. – Я думаю, со мной будет то же самое.

– Почему такие печальные мысли? Все меняется. Может быть, ваш жених снова войдет в фавор, и вы будете сиять своей красотой в Палермо или Неаполе. Как эти звезды, которые сейчас над нами.

Маргарет снова рассмеялась:

– Оказывается, ужасный барон Роман Клопофф стал специалистом по комплиментам?

– Перерождаешься, когда рядом такая дама, как вы.

– Это просто комплимент или что-то большее?

– Я не знаю. Я привык все время быть рядом с солдатами: мерзнуть от холода, ехать в вонючей, пропотевшей одежде в жару, скакать навстречу врагам, не зная, что со мной будет через несколько минут, через полчаса.

– Барон, по-моему, вы немного красуетесь перед дамой. Ведь иногда вы отдыхаете дома, рядом с сыном и вашей прелестной гречанкой. Я наслышана о ней.

– Возможно, вы правы. Наверное, нужно прекратить наш разговор, иначе он уведет нас неизвестно куда.

– А разве вам не хочется иногда отправиться неизвестно куда? Туда, куда влечет не разум, а чувство.

– Я чувству доверяю только во время боя, когда уже нет времени для разума, когда обостряются инстинкты, когда глаза и руки сами делают то, что необходимо.

– Мы, женщины, лишены такого «удовольствия». Поэтому доверяем чувству совсем в других ситуациях.

– Графиня, я сдаюсь. Я не силен в таких разговорах.

– Называйте меня просто Маргарет. Мне так обидно, что моим именем меня уже много лет никто не называет. Кроме брата, и то только иногда.

Я никак не мог до этого времени улучить момент для вручения ей кольца. Поэтому остановил ее:

– Мне так хотелось найти достойное вас кольцо. Чтобы оно было цвета ваших глаз. Чтобы вы иногда надевали его и вспоминали вашего поклонника.

Протянул ей колечко с бирюзой в виде сердца.

– И вы еще говорите, что не умеете делать комплименты. А кольцо прекрасное. Оно так подходит к вашему прежнему подарку. Я действительно буду носить его.

Наш разговор прервал Жак, поднявшийся на стену:

– Дядя Роман, посмотрите, как далеко все отсюда видно. И море, и порт, и горы. И солнце. Смотрите, оно тонет в море.

Действительно, мы так увлеклись нашим опасным разговором, что не заметили наступления вечера. Маргарет заторопилась:

– Я посмотрю, что там с ужином.

Мы с Жаком остались вдвоем.

– Тебе здесь действительно хорошо?

– Да, дядя Роман, хотя иногда скучно. Но тетя Маргарет очень хорошо относится ко мне. Она спрашивала, хочу ли я, чтобы она меня усыновила.

– И что ты ответил?

– Я сказал, что посоветуюсь с вами. Моя мама далеко, я с ней не могу посоветоваться. Я боюсь, что, если уеду с тетей Маргарет в Италию, никогда не увижу больше маму.

– Почему? Вырастешь, поедешь к маме и заберешь ее. Но я твердо знаю, что мама сказала бы тебе.

– Что?

– Поезжай, ищи свою судьбу. Мама очень любит тебя и не хочет быть помехой в твоей судьбе.

– Почему помехой?

– Ты помнишь, как относились к тебе в Кейсарии? Тебя любили, но тебя не признавали равным все эти гости отца. И он немного стеснялся тебя. Редко знакомил с гостями. Я не знаю, почему он познакомил нас. Он как будто просил меня защитить тебя. Неизвестно от чего. И он совсем отдалился от твоей матери. Она ему не была нужна. И она это понимала. Она мать, она хочет для тебя лучшей жизни. Поэтому отпустила тебя со мной. И поэтому она отпустила бы тебя с Маргарет.

Жак опустил голову:

– Вы все правы. Вы всегда правы.

– Не переживай. Я уверен, что мы еще увидимся не раз. И потренируемся в фехтовании не только на саблях, но и на мечах. Пойдем ужинать. Наверное, графиня уже ждет нас.

Было непривычно сидеть за столом втроем. Я никогда не сидел напротив Маргарет. После нашего разговора на башне мне было немного неудобно смотреть ей в глаза. А она совсем не смущалась. Казалось, что и не было этого разговора, этих неясных намеков. Наверное, женщины легче воспринимают такой разговор. Или умеют лучше притворяться? Она даже временами поднимала руку и любовалась моим подарком. Хорошо, что за столом Жак и я могу избегнуть многозначительной паузы. А может быть, я зря мучаюсь, переживаю? В конце концов, что я такого сказал? Несколько комплиментов. Возможно, Маргарет потчуют такими комплиментами постоянно.

Я начал расспрашивать Жака, как часто они с Джоном тренируются. Но оказалось, что у Джона редко бывает свободная минута. Он все время занят. С Жаком занимается фехтованием и поездками на лошадях один из слуг. Я спросил Маргарет:

– Может быть, я заберу на неделю Жака в Дамаск? Потом отправлю его назад с парой солдат.

– Жак, а ты хотел бы съездить в Дамаск?

Жак встрепенулся, поглядел сначала на меня, потом на Маргарет:

– Да, конечно, хочу. Я хочу повидать всех: и Зою, и Максима, и Марию, и Дауда.

– Я не против, но спрошу Джона, когда он приедет.

Больше мы на эту тему не говорили, но я видел, как загорелись глаза у Жака. Конечно, дети всегда хотят перемен, хотят увидеть что-то новое или хотя бы просто сменить обстановку. Но ужин почти закончился, мы отправили Жака в его комнату. И сначала за столом на некоторое время повисло тягостное молчание. Но Маргарет прервала его нейтральными словами:

– Как быстро дети растут. Наш Жак за эти месяцы так вытянулся.

«Наш Жак». Это что, намек, или просто оговорка, или признание того, что он и мой хоть немного?

– Да, у меня дома все удивятся. Мария расплачется. Она так плакала, когда я увозил его. Но больше всех обрадуется Максим. Для него Жак непререкаемый авторитет. Когда Жак дома, он бегает за ним как собачонка.

– А кто такая Мария?

– Служанка. Я ее когда-то купил, чтобы было кому убирать дом. Когда у меня еще не было Зои. Мария безумно любит Жака. Он для нее всегда «наш принц».

– А как появилась Зоя?

– Купил ее на рынке, при распродаже рабов. Странная история. Я заплатил за нее слишком много, а сам не знал, зачем купил, что мне с ней делать. Совсем девчонкой была. А теперь хозяйка в доме, меня иногда поругивает.

– Зря ругает. Или есть за что ругать? Я бы вас никогда не ругала.

Маргарет рассмеялась, немного неестественно. Я сделал вид, что не обратил внимания на ее оговорку. Вообще, это сидение за столом начало казаться мне чем-то сюрреалистичным. Чего мы добиваемся, чего ждем? Кажется, и Маргарет поняла некоторое неудобство создавшегося положения. Она поднялась и просто сказала:

– Наверное, не только Жаку, но и вам пора отдыхать.

Взяла подсвечник со стола и пошла впереди меня. Оказывается, хотела проводить меня до моей комнаты. Но в комнату мы вошли вместе. Маргарет поставила подсвечник на пол и обернулась ко мне:

– Барон, можно называть вас просто Роман?

– Да, конечно. Я буду только рад.

– Роман, ваши слова там, на башне, это только комплименты?

– И да и нет. Когда я увидел вас в первый раз там, на свадьбе, и потом, когда вы вручали мне платок, вы были прекрасны, ваши глаза сияли. И я подумал: «Как повезло Вальтеру». Ведь я не знал тогда всю вашу историю.

– А может быть, мои глаза засияли, когда я увидела вас? Вас, в кольчуге, с мечом. Вас, победителя, о котором я уже слышала рассказы.

– Боже мой, что вы говорите!

Я не выдержал, подошел к Маргарет совсем близко, заглянул в ее голубые глаза. Она закрыла их и потянулась ко мне…


Мы лежали в постели, было не по-майски тепло, свечи по-прежнему горели в подсвечнике, распространяя аромат ладана и еще каких-то благовоний. Маргарет что-то непрерывно говорила мне, но я запомнил только одну фразу:

– Я имею право хоть одну ночь в жизни быть любимой и желанной. Хоть одну ночь.

Утром она выскользнула из постели, поцеловала меня, забрала подсвечник и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Она думала, что я сплю. А я лежал с закрытыми глазами и думал. О чем думал? Нет, не о Зое и Максиме. Я не чувствовал какой-то вины перед Зоей. Да, она мать моего сына, и все. Наши отношения очень ровные, никаких взрывов, выяснений отношений. Мы просто живем вместе, воспитываем сына.

Максим. Да, мне приятно разговаривать с ним, приятно, когда он прижимается ко мне, заглядывает в глаза и говорит, говорит что-то свое, во что я обычно не очень вслушиваюсь. Мне действительно приятно быть рядом с ним. Но это бывает так редко. И, когда уезжаю из дома, редко вспоминаю и о Максиме, и о Зое, и о доме вообще. Я думал о несправедливости. Отзывчивая, добрая, может быть, слишком поддающаяся влиянию брата Маргарет. И такая изуродованная судьба. Нет, с точки зрения материальных благ у нее все прекрасно: всегда богатый дом, великолепная одежда, никаких забот о хлебе насущном, об уборке дома. На все всегда имеются слуги. Но никогда не было рядом любящего и любимого мужчины, не было и не будет детей. И теперь ей снова предстоит ехать в неизвестность, привыкать к чужому мужчине, делать вид, что все хорошо, все прекрасно.


Завтракали все вместе. Джон успел приехать до завтрака. Маргарет рассказала ему, что я хочу на неделю забрать Жака в Дамаск. Джон посмотрел на Жака. Тот подтвердил, что действительно хочет снова побывать в Дамаске и вернется сразу же домой. Меня поразило это «домой». Его дом уже здесь. Сколько домов будет еще в его жизни? Джон только пожал плечами и сказал, что он не против. После завтрака мы собрали вещи Жака, попрощались с Маргарет и ее братом и отправились неспешно в Дамаск.

Зоя и Мария не ожидали приезда Жака. Это оказалось приятным сюрпризом. Они затискали Жака, не обращая внимания на его слабые попытки отбиться от слишком тесных объятий. А потом спохватились и отправились на кухню, готовить праздничный ужин. Но больше всех был рад Максим. Сразу же, как только женщины отпустили Жака, он схватил его за руку и потащил в свою комнату. О чем они разговаривали, я не знаю, так как в этот момент отправлял нарочного к Абу Мухаммаду с сообщением, что привез на неделю Жака в Дамаск.

На следующий день Дауд с Абу Мухаммадом приехали к нам, и мы вместе отправились на прогулку, как будто и не прошли эти полгода. Всю неделю я по утрам снова занимался с ними в фехтовальном зале. На этот раз мы все время посвятили поединкам с мечами. Для тринадцатилетнего Жака настоящий меч был тяжеловат, но я настоял драться именно тяжелыми мечами – потом не придется переучиваться. И когда я в следующий раз смогу заниматься с ним? Он уедет с Маргарет, и, возможно, нам уже не удастся встретиться.

К сожалению, неделя быстро пробежала. Хорошо хоть, что эмир не давал мне никаких поручений. А может быть, не хотел прерывать наши занятия. И вот у женщин снова глаза на мокром месте, Максим цепляется за Жака и говорит, что они обязательно еще встретятся и будут играть вместе. А Жак уже мысленно на побережье, с Маргарет и Джоном. Я отправил с Жаком двух надежных солдат, и они доложили мне через четыре дня, что доставили его к Маргарет в целости и сохранности. Следующий раз я увидел его и Маргарет только в Италии, через несколько лет.

Сразу же после отъезда Жака эмир вызвал меня и поручил поехать в Северную Сирию и Джазиру с целью подготовки его приезда. Он намерен добиться от брата ал-Ашрафа выделения войск и участия в совместном походе в Египет на помощь ал-Камилу. Я попросил разрешения взять с собой эмира Шаддада. Он воевал с покойным султаном в Северной Сирии и Джазире, знаком со многими эмирами войск ал-Ашрафа и вассальных правителей. Он окажет мне большую помощь. В Лидде его может полностью заменить Ахмад, который уже командует почти всеми войсками этого района. Эмир не очень любит принимать кадровые решения по предложениям своих подчиненных. Но в этот раз был вынужден согласиться. Я снова съездил в Лидду, привез письмо эмира. Шаддад уже прилепился сердцем к своему городу, не хотел никуда ехать, но приказ эмира для старого служаки – это действительно приказ. К тому же мне удалось убедить его в полезности съездить на север и возобновить знакомства.

Был уже конец июля, когда мы неспешно выехали с Шаддадом из Дамаска, сопровождаемые конвоем в полсотни всадников. Весь август и сентябрь провели в разъездах и посетили не менее десятка крупных городов, беседуя с правителями областей и эмирами войск. К этому времени монголы полностью разгромили державу хорезмшахов. Только в Афганистане продолжал сопротивляться сын Мухаммада – Джалал ал-дин Мангбурны[166]. В центральной и западной части Ирана сохранил часть империи другой сын Мухаммада – Гийас ал-дин Пир-шах[167]. А в Джазире и Северной Сирии местные владетели: Мосула, Ирбиля[168], Амида[169], Синджара[170] – то продолжали попытки освободиться от власти Айюбидов, то старались отхватить друг у друга какой-нибудь город. В этой сумятице изгнанный когда-то из Каира бин Мастуб чувствовал себя как рыба в воде. Непрерывно терпя поражения от ал-Ашрафа или его союзников, он каждый раз заключал все новые союзы. Но к моменту нашего приезда в Северную Сирию он уже попал в плен, был передан ал-Ашрафу и заключен в тюрьму в Харране, где и скончался через пару лет.

Наша цель была подготовить хотя бы видимость согласия двух братьев – ал-Ашрафа и ал-Муаззама, чтобы они смогли вместе двинуть свои войска на помощь старшему брату. Только к концу года удалось достичь предварительных договоренностей, и ал-Муаззам прибыл со своей армией в Химс[171], где устроил основной лагерь. Потом начались длительные переговоры братьев. Ал-Ашраф сидел почти всю зиму в Синджаре, куда мы приезжали к нему три раза. Его мало интересовали события в Египте. Понадобилось сильное давление эмиров войска, чтобы он дал согласие на совместную операцию. И в феврале, когда ал-Муаззам прибыл наконец к нему в Синджар, они договорились отправиться вместе на юг. Началась подготовка к походу.

Именно в это время случилась настоящая размолвка с эмиром. Раньше бывало, что я с чем-то не соглашался, и эмир гневался на меня. Но гнев проходил быстро. На этот раз так не получилось. Мы по-разному оценили последствия договора с владетелем Мардина Артукидом Насир ал-дином Артук Арсланом. Договор «пробивал» визирь Кутуз. Он убедил эмира в полезности иметь союзника на дальней границе ал-Ашрафа. Я утверждал:

– Артук Арслан при любом изменении ситуации откажется от договора в пользу союза с султаном сельджуков Рума, хорезмшахом, монголами, с кем угодно, имеющим силу и деньги. А ал-Ашраф воспримет это как оскорбление.

Эмир возражал:

– Артук Арслан не посмеет оскорбить меня. А на мнение моего младшего брата мне наплевать. У него нет денег на войну со мной.

Я знал, что эмир совершенно не уважает ал-Камила за его слабость, откровенную трусость. Да и связан он борьбой с крестоносцами. Но относиться так же к ал-Ашрафу нельзя. В отличие от армии ал-Муаззама, не имевшей опыта серьезной войны, армия ал-Ашрафа уже в течение долгого времени вела поочередно тяжелые бои со всеми соседями. Ал-Ашраф проявил себя мужественным и дальновидным руководителем, и у него неисчерпаемые возможности нанимать туркменов и курдов. Да, у ал-Муаззама больше денег (в Караке), но сила правителя определяется не только деньгами. Деньги ал-Ашраф найдет у вассалов. Я пытался довести эти резоны до эмира, но только довел его до белого каления. Он заявил:

– Ты у меня посол в Египте. Не вмешивайся в мои дела. Немедленно отправляйся в Египет. Можешь доложить братцу, что мы с ал-Ашрафом прибудем с войсками летом. Пусть продержится это время.

В Египет я добирался не спеша, в течение трех недель. Неделя до Дамаска, неделя в Дамаске, где обговорил снова с визирем Кутузом все вопросы по Египту. Собственно, он практически повторил все то, о чем мы говорили раньше, но уменьшил количество солдат сопровождения (и денег на их содержание) ровно в два раза. Потом я неделю через Карак добирался до ставки ал-Камила в Мансурии. К моему удивлению, Мансурия уже обросла домами. Но мне пришлось пока жить в шатре. В шатрах разместились и сопровождающие меня солдаты. Был уже конец марта, еще не жарко, но уже тепло даже по ночам. Шатер меня полностью устраивал. Тем более что я уже не верил, что в своем качестве посла при ал-Камиле продержусь долгое время. Скоро должен был приехать с войском мой эмир. Я думал, что он быстро найдет мне замену и отправит куда-нибудь подальше от себя.

Почти сразу же после приезда я удостоился аудиенции у султана. Процедура чисто формальная, но он задержал меня и долго расспрашивал о последних событиях в Джазире. Потом поинтересовался моим мнением о ходе боев в дельте Нила. Я признался, что практически не в курсе последних событий здесь, но мне кажется, что крестоносцы упустили шанс добиться перелома боевых действий в свою пользу. Они потеряли впустую уже более полугода. А это для наступающей армии почти катастрофа. Если они простоят на месте до лета, продолжая ожидать подкрепления, их положение еще более усугубится. У них должны возникнуть проблемы с продовольствием и особенно с фуражом. Скоро подойдут войска младших братьев, и тогда объединенная армия сможет не только обороняться, но и предпринять решительное наступление.

Султан внимательно выслушал, одобрительно покачал головой. Но мне показалось, что он не поверил моим словам. Страх перед сокрушительной мощью рыцарской конницы крестоносцев слишком глубоко засел в нем. Он спросил, что я думаю о возможности заключения мира с крестоносцами.

Для меня этот вопрос был совершенно неожиданным. Я не верил, что крестоносцы, одерживающие до сих пор победы, разгромившие два раза армию ал-Камила, согласятся на мир. Даже на очень тяжелых для султана условиях. Слишком крепко засела у них в голове вера в религиозную миссию, возложенную на них. Ясно, что кроме Иерусалима и всех земель бывшего Иерусалимского королевства они потребуют всю дельту Нила, включая Александрию, и многие земли в Палестине, Ливане и Сирии. Даже если султан согласится на это, ал-Муаззам и ал-Ашраф никогда не отдадут свои земли без войны. Осторожно я попытался донести эту точку зрения до султана, но он не слушал меня. Три года войны, непрерывных поражений и лишений; колоссальное напряжение финансовых ресурсов империи; гигантские людские потери – все это отразилось на его психике, на его готовности сопротивляться и побеждать.

Несмотря на то что султан не услышал от меня ничего, что подтверждало бы его тайные мысли, распрощался он со мной очень любезно. Наговорил мне много приятного, вспомнив мои маленькие победы на второстепенном, по моему мнению, фронте. До приезда моего эмира он призывал меня для беседы еще два раза. Первая такая беседа мало отличалась от предыдущей. Но ко времени второй беседы, в начале июля тысяча двести двадцать первого года, султан был воодушевлен крупной победой своего флота над флотом крестоносцев. При этом было захвачено немало кораблей крестоносцев и серьезно нарушено снабжение крестоносцев по Нилу. Во время беседы султан опять поднял вопрос о мире. Но мое мнение практически не изменилось. Нельзя начинать переговоры о мире до крупной победы на суше. Тем более что армии братьев уже находились в Дамаске и готовились к маршу в Египет.

В первых числах августа войска ал-Ашрафа и ал-Муаззама соединились с армией султана, и в войне наступил перелом. Несмотря на то что крестоносцы не потерпели при этом ни одного поражения, положение их стало катастрофическим. Не было продовольствия, фуража. Трудности с больными и ранеными, которых даже не могли отправить в Дамиетту, так как все пути к крепости оказались отрезанными.

Ал-Камил решил, что наступило время начать с крестоносцами переговоры о мире. Это уже были вторые переговоры. Предыдущие, которые велись ровно два года назад, ни к чему не привели. За вывод войск из Египта ал-Камил предлагал крестоносцам всю территорию прежнего Иерусалимского королевства. Практически он отдавал половину территории, принадлежащей ал-Муаззаму. Но крестоносцев это не устраивало. Им не нужен был разоренный Иерусалим и опустевшие города с разрушенными стенами. Им нужен был богатый и многолюдный Египет. Ал-Камил надеялся, что теперь крестоносцы будут более сговорчивы и удовлетворятся прежним предложением: Иерусалим и коридор к морю, состоящий исключительно из земель и городов, принадлежащих ал-Муаззаму. Но теперь он уже не предлагал платить дань за Карак и замок Монреаль и заплатить триста тысяч динаров на восстановление стен Иерусалима.

Ал-Камил включил меня в переговорную группу вместе со своим визирем и представителем ал-Ашрафа. Мой эмир предпочел бы ввести вместо меня своего визиря, но тот был в Дамаске. Со стороны крестоносцев в переговорах участвовали: кардинал Пеласгий[172] – папский легат, Герман фон Зальц[173] – представитель Тевтонского ордена[174], магистр тамплиеров и представители королевы Иерусалимской Иоланты и герцога Баварского[175]. Узкий состав участников переговоров позволял ал-Камилу надеяться на приемлемое для всех решение. В этом составе мы четыре раза собирались для обсуждения деталей возможного мирного договора.

Мой эмир был в бешенстве. Старший брат пытается достичь своих целей за его счет. Передо мной была поставлена задача любыми способами сорвать переговоры. Естественным союзником в этом мог быть только кардинал Пеласгий. Поэтому в приватном разговоре я «оговорился»:

– Несмотря на то что корабли императора Фридриха уже на подходе к Египту, положение ваших войск безвыходное.

У руководителей крестоносцев в это время уже не было связи с Дамиеттой. Они не могли проверить мои слова. Но сообщение кардинала о моей «оговорке» их воодушевило. На следующем заседании они категорически потребовали передачи им заиорданских земель Иерусалимского королевства с крепостью Карак и замком Монреаль, а также выплаты трехсот тысяч динаров на восстановление стен Иерусалима. Естественно, на это султан и эмиры не могли согласиться. Переговоры были сорваны.

Но через неделю переговоры были продолжены. К этому времени крестоносцы поняли безвыходность своего положения. Голод, болезни, отсутствие какой бы то ни было помощи. Однако султан и принцы ужесточили свои требования. За сдачу Дамиетты крестоносцам была только обещана помощь в эвакуации и никаких других компенсаций.

Тринадцатое сентября тысяча двести двадцать первого года. Подписан договор, стороны обменялись заложниками. Ал-Адил II[176] – старший сын султана со стороны египтян, а также два руководителя похода – кардинал Пеласгий и герцог Баварский со стороны крестоносцев. Началась спешная подготовка к эвакуации. Но это уже другая история, происходившая без меня. Кстати, флот императора Фридриха действительно вошел в Нил, но было уже поздно. Фридрих с удовольствием вернул флот в Италию, где у него было много забот с поднявшими голову вассалами.

Несмотря на то что мне удалось выполнить приказание эмира, его отношение ко мне осталось прежним. Я подозревал, что сказывается одна из важных черт его характера: он не любил тех, кто давал хорошие советы. Я уже писал, что иногда он действовал в соответствии с этими советами, но не мог потом побороть в себе чувство неприязни к советчику. И это свойство характера только усугублялось со временем. Для себя я решил, что служба ал-Муаззаму подходит к концу.

Начал было думать, что делать дальше, но Абу Сахат прислал сообщение, что мой маленький Максим заболел скарлатиной и умер. Я отбросил все сомнения, попросил эмира об отставке и сдал его казначею остатки денег, полученных на содержание посольства. Эмир отпустил меня, не скрывая своего удовлетворения. Это полностью соответствовало его планам.

За шесть дней я добрался до Дамаска. Зоя была в отчаянии. Ее единственный сын (а она знала, что у нее больше не будет детей) умер. Жизнь потеряла смысл. Она отпросилась у меня уехать в Грецию, к отцу. Я не мог удерживать ее, только попросил Абу Сахата помочь выбраться из Сирии. Мы откопали отложенные когда-то для нее и Максима деньги. Она собрала некоторые дорогие ей вещи, забрала Марию и уехала в Салоники с группой греческих купцов. Больше я ее никогда не видел.

Теперь я снова мог думать о себе. Что мне делать? Здесь, в Сирии и Палестине, ждать чего-то от эмира уже бесполезно. Я ему не нужен. После совместного с братьями торжественного входа в Дамиетту ал-Муаззам никогда уже не будет встречаться с братьями. А они сделают все, чтобы изолировать его, ослабить и в конце концов захватить его владения. Я сразу же поехал в Карак, предъявил расписки и получил сданные раньше на хранение деньги – три мешочка динаров весом по четыре килограмма и солидный мешочек дирхемов. Вместе с оставшимися у меня деньгами это позволяло вести приличествующий моему положению образ жизни в течение нескольких лет. Впрочем, какое положение? У меня нет никакого положения. Фальшивый титул, на который у меня нет документов, отсутствие владений. Просто не состоящий ни на какой службе авантюрист.

Сердечно распрощался с вытянувшимся за прошедший год четырнадцатилетним Даудом и Абу Мухаммадом, сообщил визирю, что освобождаю подаренный когда-то дом, и попросил Абу Сахата продать мой второй дом. Он мне больше не нужен. Я не хочу его видеть. Деньги при случае передать Зое или мне. Последние дни я жил у бывшего моего учителя. Мы с визирем не были дружны, но он сочувствовал мне, прекрасно понимая, что и с ним наш гневливый эмир тоже может так поступить. Да еще и отобрать его поместье и принадлежащие деревни. Когда я пересказал визирю последние новости из Египта, он попросил Абу Мухаммада выделить мне сопровождение до Тира.

Вместе с сопровождающими пятью солдатами я добрался до Тира за два дня. Меня настороженно принял архиепископ Симон – ему непонятен был мой визит без предупреждения. Тем более что он опасался наступления освободившихся из Египта войск ал-Муаззама. Однако когда я рассказал о своей отставке, он успокоился. Архиепископ прямо сказал, что ему непонятно было, почему христианин, а он считает меня христианином, служит мусульманскому владыке. Он предложил пожить в Тире некоторое время и предоставил в мое распоряжение пустующий дом с двумя служанками. Я понимал, что он хочет сообщить о моем приезде кому-то из царствующих особ, скорее всего королеве Иерусалимской.

Я даже не подозревал, какой обмен посланиями последует за моим приездом. Позднее узнал, что Симон сообщил обо мне не Иоанну де Бриенну[177], регенту при королеве, а императору Фридриху. Кроме того, он написал коротенькую записку Джону Ибелину в Бейрут. Джон приехал через четыре дня. По-прежнему энергичен, шутлив. Джон сразу же сказал:

– Я советую ехать к императору. Императору нужны деятельные помощники.

– Кстати, – заметил он, – вам передает привет графиня Маргарет.

– Как у нее дела? Где она сейчас?

– По-прежнему в графстве Молизе, в Кампобассо. И скучает. Пишет, что умирает от тоски.

Я понял, что надежды Джона на то, что император приблизит к себе Маркварда, оказались несостоятельными. Теперь он ищет другой путь к императору. Впрочем, это может облегчить и мне вхождение в свиту императора. О Маргарет в этот момент я не думал. Какое мне дело до жены графа Маркварда. Поэтому не поддержал дальше разговор о графине.

– Но я не знаю никого в окружении императора. Как я там смогу появиться?

– Думаю, архиепископ Симон снабдит вас рекомендательными письмами к его людям, а может быть, и к императору. Они знакомы со времени коронации императора.

– Это было бы хорошо.

Потом мы пообедали вместе, не продолжая этот разговор. Вспоминали старые встречи. Я рассказывал о последних месяцах войны в Египте. Джон – о том, что мелкие шайки из горных деревень начали нападать на пограничные фермы. О значительном строительстве, начатом год назад Тевтонским орденом севернее Акры для защиты своих вновь приобретенных земель. Там они достроили Королевскую крепость[178] над одной из дорог, ведущих на восток, и несколько замков вокруг: Джудин, южнее крепости, Монфор и Имбер[179] на ручье Кзив[180]. По существу, создали небольшое владение. Я слушал его с преувеличенным вниманием. Все эти замки и крепость в Миилии[181] я видел, когда с приятелями из госпиталя обследовал окрестности Нагарии.

Джон передал мне письма своим знакомым в Сицилии и настойчиво советовал познакомиться с ними поближе. Через день он уехал на Кипр, а я остался еще на пару недель в Тире.

Потом Симон получил письмо от одного из приближенных императора. Тот писал, что император предложил ему пригласить барона Романа Клопофф в Палермо. Император готов встретиться с бароном.

Прошло еще несколько дней, и я отправился через Кипр в Палермо. Закончилась моя семилетняя одиссея в Египте, Палестине и Сирии.


Часть II
У Фридриха II


Глава 1
Кипр

Февраль – апрель 1222 года

На Кипре, точнее, в Фамагусте пришлось довольно долго, почти три месяца, ждать – ждать отплытия кораблей в Пизу[182] и Геную из-за пиратской опасности. Все ждут отправления большого флота из Акры. Обычно торговый флот отправляется два раза в год. Это связано как с погодными условиями, так и с действиями пиратов. Два-три торговых корабля, осмелившиеся отплыть не в составе флота, обязательно будут захвачены и полностью ограблены. Хорошо, если отпустят людей. Обычно торговцев и пассажиров пускают на дно или продают в рабство, а моряков захватывают в свой флот или тоже продают. Около Кипра к флоту присоединяются из Лимасола, Фамагусты и даже Александрии корабли и плывут до Сицилии все вместе. А там уже плывут дальше кто куда, до Пизы или Генуи. Пиза и Генуя во всем конкурируют, кроме пересечения Средиземного моря.

Нельзя сказать, что эти три месяца прошли совсем без пользы. Несколько дней я провел в доме одного из знакомых Джона Ибелина. Свои динары и дирхемы сдал казначею госпитальеров еще в Тире, получив взамен векселя на мое имя в Палермо, Неаполе и Риме. Небольшую сумму взял деньгами, имеющими хождение на Кипре. После красивых полноценных динаров и дирхемов с именами султанов ал-Адила и ал-Камила низкопробные серебряные деньги Кипрского и Иерусалимского королевств, а также многочисленные разновидности денег Пизы, Генуи, Венеции не внушают доверия. Но жители Кипра как-то обходятся ими и не запутываются в их многообразии.

Я не успел заскучать. Приехавший в Фамагусту по своим делам Джон познакомил меня с жителями одного пизанского квартала. Судя по тому, что он много времени смог уделить мне, реальных дел в Фамагусте у него было немного. Среди прочих посетили довольно поздно вечером Виолу делла Герарди – молодую итальянку из Пизы, вдову пожилого купца Франческо делла Герарди. Мы пошли пешком, так как погода была не по-зимнему теплой, а расстояние небольшое. По дороге Джон многое рассказал мне о семействе Герарди. Франческо в молодости, после одной из стычек со сторонниками Висконти[183], вынужден был бежать на Кипр, так как ему было предъявлено обвинение в нанесении тяжелых увечий Паоло Висконти.

В Фамагусте в то время обосновались только несколько пизанских купцов, и он сразу выделился среди них. Дело в том, что Франческо активно занялся левантийской торговлей, не боялся ездить для заключения сделок не только в Александрию и Акру, но и в Дамаск. В Пизе он поручил дела своему кузену Пьетро делла Герарди, и этот тандем добился значительных успехов. После очередной смены власти в Пизе с Франческо официально были сняты все обвинения. Сказалось и заключение мирового соглашения между Франческо и наследниками Паоло. Сорокалетний Франческо получил возможность вернуться в Пизу, но не захотел оставлять Кипр и свои владения на нем. Он регулярно, каждые два года, посещал родной город. А в возрасте пятидесяти пяти лет женился там на красивой девушке – дальней родственнице по материнской линии. Виолу отец даже не спрашивал о согласии на брак. Впрочем, молодой девушке льстило внимание, оказываемое ей почтенным родственником, нравились многочисленные подарки богатого жениха. Да и сам Франческо совсем даже не выглядел старым, по крайней мере, был на пять лет моложе ее отца. И репутация у него была отменная.

Джон был раньше знаком с Франческо и вел с ним иногда финансовые дела и как регент королевы Иерусалимской Марии Монферратской[184] в тысяча двести пятом – тысяча двести десятом годах, и как лорд Бейрута. После гибели Франческо в стычке с пиратами во время плавания из Пизы в Фамагусту Виола не захотела возвращаться на родину и осталась жить в своем небольшом дворце в пизанском квартале Фамагусты. Сначала это было связано с необходимостью завершить многочисленные торговые и финансовые дела мужа, продать фермы, мельницу и склады в Лимасоле и Фамагусте. А потом не захотелось менять образ жизни, возвращаться к родителям в Пизу. Виоле уже не меньше двадцати пяти лет. Как говорил Джон, Виола вышла замуж семнадцати лет, прожила с Франческо лет пять-шесть. И теперь была завидной партией с большим состоянием. Правда, она не торопилась снова замуж, продолжая в течение трех лет оставаться независимой.

Виола встретила нас на пороге своего «жилища», как она с усмешкой называла его. Она показалась мне сначала очень высокой, так как стояла на две ступеньки выше нас с Джоном, но потом я убедился, что это не так. Глаза у нас были на одном уровне, и на мгновение взгляды встретились. Она оценивала меня, я рассматривал ее. Первый не выдержал и отвел глаза я, но успел немного рассмотреть ее. Виола действительно была не маленькая, но не выглядела худой, то ли из-за широкого плаща, то ли по другой причине. Ее лицо, освещенное факелами стоящих сбоку двух слуг, казалось бледноватым, но в больших глазах сверкали огоньки. Впрочем, вероятно, это были отблески все тех же факелов. Волосы были скрыты темно-фиолетовым капюшоном плаща, прикрывавшего и всю одежду.

– Я рада приветствовать вас в моем скромном жилище. Для меня большая честь принимать вас обоих: вас, граф, и вас, барон.

Хозяйка повела нас через внутренние помещения, тускло освещенные лампадами, мимо затемненного зала в гостиную, где был накрыт стол. Оказалось, что приглашены только мы с Джоном. Я этому немного удивился, думал, что у нее соберется хотя бы небольшое общество. Но на столе стояло только три прибора. В отличие от остальных помещений, гостиная была хорошо освещена многочисленными свечами, размещенными на трех высоких мраморных колоннах. Виола сбросила по дороге свой плащ слуге и осталась в скромном, но отнюдь не вдовьем наряде. Жемчужные подвески в ушах и три жемчужные нити, свободно облегающие шею и спадающие на грудь, контрастировали с темными, почти черными волосами, подтянутыми вверх и скрепленными золотым гребнем. При этом осталась открытой практически вся шея, небольшой фигурный воротничок только подчеркивал ее длину.

Мне не нравятся чрезмерно худые женщины. Возможно, первый сексуальный опыт с Валентиной Сергеевной, вдовой моего учителя фехтования, оставил у меня след в сознании. Ведь это была довольно крупная женщина, только чуть ниже меня, с не очень узкой талией и спелым, мягким бюстом, в который я так любил зарываться носом. Все годы совместной жизни с маленькой худенькой Зоей я почти равнодушно относился к своим супружеским обязанностям. Да, исполнил долг, да, снял напряжение. И все. И она чувствовала это и переживала. Но она так и осталась в моих глазах просто девчонкой, хотя и пыталась иногда отчитывать меня за какие-то мелкие провинности. Впрочем, это было так редко. Да и виделись мы в первые годы не больше трех-четырех дней в месяц. Я почти всегда был в разъездах. Нас объединял только Максим. Поэтому после его смерти мы так легко расстались. Не знаю, может быть, это расставание было легким только для меня.

Теперь, при ярком свете многочисленных свечей, мне удалось рассмотреть Виолу лучше. Да, бюст у нее не очень-то впечатляет, но, вероятно, это новая мода туго стягивать бюст, чтобы казаться более воздушной, менее сексуальной. Церковь очень приветствует эту моду, я уже слышал ехидные замечания по этому поводу от одного из баронов во время застолья в Тире. Но бедра никакими ухищрениями не спрячешь, и это радует нас, мужчин. Я не оговорился о скромности ее наряда: никаких украшений, помимо жемчуга, который я упоминал, и золотого гребня в волосах, на ней не было. Довольно скромное длинное платье, застегнутое почти под шею, с расширенными на концах рукавами, мягкие туфли на невысоком каблуке. Кажется, и все.

Пока прислуживавшая женщина ставила на стол закуски, Виола обратилась к Джону:

– Что слышно о приезде к нам императора?[185]

– Он пока в хлопотах в Сицилии. Сарацинские эмиры[186] недовольны своим положением. Возможно, императору придется вести с ними борьбу. А тут еще и в Германии, как всегда, бароны хотят что-нибудь выгадать из ссоры императора с папой, новые вольности. Впрочем, это все старые известия. Из Палермо давно не было вестей. Правда, греческие купцы приезжали, они всегда находят лазейку проскочить мимо пиратов. Но у них еще более старые сведения об империи и Фридрихе.

– А что слышно в Каире и Дамаске, барон? Не собираются султан[187] или эмир[188] воевать с Иерусалимским королевством?

– Когда я уезжал из Дамаска, эмир был еще в Караке. Но настроение у него вряд ли хорошее. Он был очень недоволен готовностью братьев отдать чуть ли не половину его владений крестоносцам. Зная его характер, не верю, что он сможет помириться с ними в ближайшее время. А это значит, что владениям королевы и прибрежным баронам ничто не угрожает. У эмира сейчас нет сильного войска, а у султана нет денег. Ему еще долго придется восстанавливать хозяйство в Египте. У ал-Ашрафа всегда проблемы с владетелями на восточных рубежах. Он заинтересован, чтобы северные прибрежные бароны не отвлекали его и не заставляли держать сильные отряды на западных землях. Да и с деньгами у него все время проблемы.

Я разговорился, и зря. Вопросы Виолы были просто данью любезности, проявлением внимания хозяйки к гостям. Ее нисколько не интересовали политические новости. И это сразу стало ясно по следующим вопросам.

– Барон, вы приехали в Фамагусту один, без жены и ребенка. Они следуют за вами?

– Нет. К сожалению, мой сын умер. А Зою, его мать, я отпустил к родственникам в Грецию.

– Извините. Я не знала, не задала бы такой неуместный вопрос. Просто одна из моих знакомых рассказывала мне много о вас и упоминала о вашем сыне и вашей заботе о сыне графа Вальтера.

– Да, мой мальчик умер совсем недавно. Но давайте не будем об этом.

В это время служанка закончила подавать закуски, и Виола пригласила нас с Джоном за стол. Я был рад, что этот неприятный разговор так сразу оборвался. Стол был заставлен закусками. Кипрские вина отменные, но немного сладковаты, для десерта годятся, а начать лучше бы с чего-нибудь покрепче. Я побаивался после столь долгого воздержания отдать вину должное, но все же попробовал по бокалу из трех разных кувшинов. Виола тоже пробовала вместе со мной, но ей служанка наливала совсем понемногу, почти на донышке. Только Джон отказался от услуг служанки, сразу же выбрал кувшин и не изменял ему, явно собираясь добраться до дна. Я был уже сыт, думал, что скоро можно будет попрощаться и уйти, но на стол подали молочного поросенка, приготовленного в вине и специях. Джон оживился, вооружился большим ножом и выделил нам по солидному куску. Себя он тоже не обидел.

До этого мы обменивались только короткими фразами, нахваливая хозяйку, еду и вино. Но теперь, после поросенка, разговор оживился. Не мешали разговору даже фрукты, принесенные на трех подносах. И стало приятно пить местное вино.

– Дорогой барон, где вы остановились в нашем городе?

– Граф познакомил меня с одним из своих друзей. Но не хочется доставлять ему неудобство, я подыскиваю небольшой домик на несколько месяцев, пока не уеду с флотом в Палермо.

– Но зачем снимать дом? Думаю, что, если вам там сейчас не очень удобно, вас с удовольствием приютит кто-то другой из знати. Не нужно будет возиться с наймом слуг, заботиться о множестве мелочей.

Вмешался Джон:

– Дорогая Виола. Вы позволите мне так называть вас? Не всякий муж захочет иметь в доме такого представительного мужчину, как барон.

– Кажется, понимаю вас, граф. Но я-то не мужчина. Я не побоюсь пригласить барона. Барон, приглашаю вас провести у меня время до отплытия флота. Надеюсь, вы не испугаетесь?

– Простите, синьора, но это неудобно. Что скажут люди?

– Неудобно вам или вы заботитесь о моем добром имени?

– Барон, на мой взгляд, это хороший вариант, – поддержал ее Джон. – Виола совершенно независима, со злыми языками она справится сама, а мужчины вряд ли станут говорить что-то плохое о вас. Ваша репутация здесь не тайна.

– Вот видите, граф тоже считает, что в этом нет ничего предосудительного. Дом большой. У вас будут отдельные покои. Вам никто не будет мешать, даже я. И вы сможете заниматься здесь чем захотите и принимать у себя кого хотите.

– Право, синьора, я даже не знаю, что сказать.

– Ничего не нужно говорить. Прикажите завтра перенести ваши вещи ко мне, располагайтесь и живите.

Я немного опешил от такого предложения, но потом подумал, что, может быть, в этом действительно нет ничего неприличного.

– Синьора, если вы серьезно, то я вам очень благодарен. Вы правы, что это избавило бы меня от необходимости заниматься хозяйственными делами. Тем более что мне никогда не приходилось заниматься домом и домашним хозяйством.

– Отлично, с завтрашнего дня вы у меня. Можете даже остаться и сегодня. Я велю приготовить вам комнату.

– Нет, синьора, я не готов, у меня с собой ничего нет.

– Как вам будет удобно. Мой дом в вашем распоряжении.

Мы еще поболтали немного, Виола рассказала несколько пикантных подробностей о знакомых дамах. Знакомых, вероятно, и Джону, так как он охотно поддерживал разговор. Но для меня эти бесконечные Адели, Алисы, Изабеллы сливались в одно туманное лицо. Возможно, по мне было видно, что я совсем запутался в этих дамах и хочу спать. Джон неожиданно прервал разговор, извинился, что нам пора уходить, еще раз поблагодарил хозяйку, и мы ушли. По дороге Джон снова сказал, что не видит ничего плохого в предложении Виолы. И добавил лукаво:

– Ну а если у вас завяжется роман, то это ваше дело. Виола свободная женщина, никому ничем не обязана.


На следующий день я переселился к Виоле. Она выделила мне две комнаты, оборудовав одну из них как спальню, а вторую обставив как гостиную. Мне предстояло провести здесь около трех месяцев, и я задумался, чем их заполнить. Решил привести в порядок свои записи, которые вел периодически. Но это были разрозненные страницы. То не было времени что-то писать, то не было под рукой письменных принадлежностей. Сначала исписал записную книжку, обнаруженную в обмундировании. Потом Абу Сахат купил для меня небольшую пачечку бумаги, привезенную из Самарканда. Бумагу я разрезал на четвертинки и пользовался ею долго, стараясь писать мелкими буквами. Но после того как мы вылечили Дауда, Абу Сахат торжественно вручил мне большую пачку прекрасной тонкой китайской бумаги. С гордостью сказал, что эта бумага изготовлена из хорошей шелковой ткани. Он помог разрезать листы, и я обеспечен теперь бумагой на годы. Бумага очень дорогая, в Европе почти невозможно достать такую бумагу, и я забрал ее с собой, когда уехал из Дамаска.

После обеда я встал у конторки для письма, пролистал старые записи и продолжил их с момента, когда мы выехали из Карака, сопровождая ал-Муаззама. Прекрасное было время. Я еще совсем молод, никаких забот, кроме необходимости обучения пятерых новобранцев. Почти свыкся со своей новой жизнью, новой ролью. И даже немного рад случившейся со мной метаморфозе. Действительно, что лучше? Каждый день видеть в больнице одни и те же лица стариков, слушать их постоянные жалобы или мчаться на прекрасном коне, ожидать каждый день что-то новое, интересное? Для относительно молодого мужчины, не отягощенного семьей, домом, закладными, ответ очевиден.

Увлекся и исписал уже несколько листов бумаги, когда одетая в костюм для верховой езды Виола постучала в дверь и сказала, что погода не по-зимнему прекрасная. Не желаю ли я проехаться до ее загородного дома? Как отказать даме в такой любезности. Вышел из своей гостиной и подтвердил, что рад буду составить ей компанию. Оказывается, конюх из ее небольшого имения привел лошадей, и они ждут нас у крыльца. Почему не прогуляться? Несколько минут на одевание, и мы с Виолой едем по не слишком оживленной улице.

Дорога к имению идет по берегу ручейка. Слева гряда холмов, справа вид на город, порт и море. Наши кони идут рядом, а Виола непрерывно рассказывает. Не вслушиваюсь в ее не совсем правильную французскую речь, но голос мне приятен, приятно чувство спокойствия, даже умиротворенности. Миром дышит весь этот зимний, спокойный пейзаж. Может быть, и мне где-нибудь остановиться, зажить спокойной жизнью, жизнью без волнений, тревог, ожиданий монарших приказов, монаршего гнева и милостей? Ведь необязательно быть бароном, графом или, не дай бог, маркизом. Можно быть простым человеком, жить своим домом, иметь семью и детей. Я даже с интересом посмотрел на Виолу; могла бы, например, она родить мне детей: двоих, троих? А смог бы я прокормить их? Что я умею, кроме как махать саблей или мечом?

Но Виола мой пристальный взгляд поняла по-своему. Даже прервала на несколько мгновений свой рассказ:

– Да, мы скоро уже приедем на место. Надеюсь, вам там понравится. У меня прекрасный сад. И цветник. Такие красивые цветы. Жалко, что сейчас зима, мало что цветет.

– Цветы – это красиво. Но они несъедобные. Наверное, в садах на острове выращивают и что-то более основательное?

– Виноград, яблоки, сливы, даже лимоны. Имеются рожковые деревья. Честно говоря, кроме виноградника, который занимает больше половины площади, всего остального у меня посажено понемногу.

– Лимоны? А апельсины и мандарины?

– Не знаю, я о них не слышала, какие они?

Вот балда, попал впросак. Наверное, их еще в Европе не знают.

– Не важно, я такие фрукты видел на севере. А виноград только для еды?

– Конечно нет. У меня там один старик готовит сладкие вина. Между прочим, вы вчера их пробовали. Это все из моего погреба в имении.

– Да, отличные вина. Особенно приятно пить такое вино с десертом.


Собственно, разговор иссяк, так как мы подъехали к поместью Виолы. Я не оговорился, мне это показалось поместьем, хотя Виола все время говорила о загородном домике. Двухэтажный каменный дом, рядом многочисленные хозяйственные постройки, а за домом большой сад. Если учесть, что мы в течение некоторого времени ехали мимо раскинувшихся вдоль дороги виноградников, назвать это просто домом – язык не поворачивается. Неплохой у Виолы был муж. Понятно, почему ей не хочется переезжать в Пизу.

В доме нас уже ждали, двое слуг перехватили поводья, помогли Виоле сойти с лошади и отвели лошадей в конюшню. С высокого крыльца спустился седобородый мужчина и о чем-то осведомился у Виолы. Наверное, спросил, благополучно ли доехали. Разговор шел на незнакомом мне языке. Позднее я понял, что слуги говорят на итальянском народном языке. Виола по-французски, чтобы было понятно мне, велела подготовить для меня помещение. Седобородый представился:

– Паоло, синьор, к вашим услугам.

Пошел за ним, понимая, что мне называть себя ни к чему. Показанное мне помещение было даже больше и богаче обставлено, чем в Фамагусте. Для меня это было удивительно. Конечно, мой последний дом в Дамаске ничем не уступал этому дому, но обстановка была совсем другая. Непривычные секретеры, кушетки, мраморные подставки для подсвечников. Мне даже показалось, что в доме есть что-то от римских вилл, как я их представлял когда-то по описанию в одной из книг библиотеки моего учителя фехтования. Впрочем, поместье могло когда-то быть римской или византийской виллой. Кто его знает.

Приятно после поездки расстегнуться, снять с себя пояс с тяжелым мечом в ножнах, сбросить сапоги, прилечь на кушетке. Неплохо было бы даже вздремнуть, но очень скоро меня позвали ужинать. В отличие от дома в Фамагусте, здесь в небольшой гостиной на двух мраморных подставках (почему везде у Виолы так организовано освещение?) стоят только подсвечники цветного стекла с двумя свечами. Даже для не очень большой гостиной это маловато. Но зато создает атмосферу доверия. Нет, скорее это атмосфера интимности, а не доверия. Кажется, что собрались два давно знакомых человека вести неторопливую беседу за скромным ужином.

Только вот скромным этот ужин никак нельзя назвать. Пять перемен, это даже для меня, проголодавшегося на свежем воздухе, многовато. Виола сидит напротив меня, ковыряет неспешно своей двузубой вилочкой в блюде, как будто она не ехала со мной по той же зимней дороге. Отставляет очередное блюдо в сторону и тихо беседует со мной. Но беседа эта напоминает скорее монолог. Она говорит, а я изредка мычу что-то нечленораздельное, делая вид, что поддерживаю беседу. Ну нельзя же одновременно поглощать такую вкуснятину и всерьез вслушиваться в ее повествование. Да и не очень-то я верю дамскому повествованию о скуке жизни в провинции, о мужчинах, которые могут говорить только о ценах на зерно, на сукно, на пряности, о повысившихся из-за военных действий процентах на кредит. Их ничего другое не интересует.

Да, но о чем же еще говорить солидным пизанским негоциантам. У них есть жены, дети, компаньоны, конкуренты. Им ни к чему ратные подвиги. Это самое неприятное, о чем можно говорить. Да, если пираты попытаются захватить их товары, они, как один, преобразятся. «Не тронь мое!» И как львы встанут на защиту своего, кровного. Но говорить об этом, особенно в присутствии дам – некрасиво. Это пусть знатные сеньоры бряцают мечами. Они ничего другого не умеют делать, не умеют заработать деньги. Мысленно прокручиваю это у себя в голове, но не пытаюсь переубедить Виолу. Ясно, что это только прелюдия к какому-то другому разговору.

И действительно, Виола как-то быстро переключилась на другую тему:

– Барон, расскажите, это правда, что сарацины не выдерживают атаку рыцарской конницы? Ведь вы видели такую атаку с другой стороны.

– Да, когда несется лавина рыцарей – двести, пятьсот рыцарей – ее невозможно остановить. Она все сметает на своем пути.

– Так почему же до сих пор приходится с сарацинами воевать?

– Лавина рыцарей – это сила. Но это прямолинейная, грубая сила. Рыцарское войско можно замучить мелкими наскоками легкой кавалерии, завести в безводные места, как перед ужасным разгромом при Хаттине, непрерывно осыпать тучами стрел, не подпуская к ближнему бою. Мне пришлось, к сожалению, два раза сражаться в войске эмира Дамаска с большими рыцарскими отрядами. И оба раза мы выходили победителями. Но приходилось против силы использовать тактику, хитрость.

– Мне рассказывали, что вы всегда побеждали и в сражениях и в поединках.

– Знаете, их было не так уж много – сражений. А поединков помню не больше шести. Многие европейские рыцари выиграли значительно больше поединков.

– Это, наверное, страшно, мчаться навстречу врагу?

– В этот момент, когда перед тобой враг, не ощущаешь страха. Видишь только врага, его оружие, понимаешь, что он сейчас сделает, и стараешься предвосхитить его.

– Ужасно. Почему мужчины так любят сражаться, убивать друг друга?

– Неправда. Не думаю, что мы любим сражаться, тем более убивать. Просто это необходимость. Такая же необходимость, как воспитывать детей, строить дом, сажать деревья. Ты должен это делать, потому что иначе нельзя.

– Барон, правда, что вы рассекли солдата одним ударом?

– К сожалению. И мне до сих пор неприятно вспоминать об этом. Это было… Даже не знаю, что это было. Помутнение сознания? Но я не мог поступить иначе. Этот человек убил графа Вальтера. Возможно, он убил и его младшего сына Франца.

– Извините, что я задела больное место.

– Но вы же не виноваты, вы не знали.

– Мне рассказывали еще, что вы зарубили целую дюжину мамлюков. Разве это могло быть?

– Конечно нет. Не дюжину, а только пять. Да они еще разделились на две группы. Боюсь, что эта история будет преследовать меня всю жизнь. Я не мог иначе, вынужден был убить их всех.

– Страшно убивать?

– Когда сражаешься, об этом не думаешь. Или ты убьешь, или тебя убьют. Третьего обычно не дано. Все сожаления – потом. Потом, когда уже все кончилось и ты понимаешь, что снова жив, что ты дышишь полной грудью. А совсем незнакомый мужчина, оказавшийся не в том месте и не в то время, лежит бездыханный.

Честно говоря, мне этот разговор начал надоедать. Ведь понятно, для чего она меня пригласила в это удаленное поместье. Зачем же ходить вокруг да около. Но это женщина, и по-другому она не может. Она ждет от меня помощи, сигнала. Я тоже не могу сказать, что нам пора в постель. Обидится. Придется выдержать этот разговор. Как бы только увести его в сторону от проклятой темы убийства. Почему женщин так возбуждает подобный разговор?

– Синьора, можно называть вас Виола?

– Да, конечно, барон. Вас я тоже буду звать просто Роман. Вы не возражаете?

– Отнюдь. Но я хотел вас спросить, на каком языке вы разговаривали с Паоло? Похоже на латынь, но это не латынь.

– Да – итальянский, народный итальянский язык.

– Интересно, ни в Дамаске, ни в Каире я не слышал этот язык.

– Но это естественно, итальянцы говорят на нем только между собой.

– Виола, вы не могли бы поучить меня немного итальянскому языку? Ведь я собираюсь в Палермо.

– В Палермо мало кто говорит на итальянском. Чаще вы услышите немецкую, арабскую или французскую речь. Вот в Риме и Тоскане почти все говорят на этом языке. Только пишут на латинском. Но я охотно буду учить вас. Хотите, мы начнем прямо сегодня.

– С удовольствием.

Это был повод закончить с ужином. А потом беседа в будуаре, закончившаяся уроком практического итальянского в ее спальне.


На следующий день после завтрака мы ездили по поместью и окрестностям. Виола показала свой сад. В саду меня заинтересовали только рожковые деревья и лимоны. На рожковые деревья в Палестине я не обращал раньше внимания, а лимоны вообще не видел, ни в Твери, ни в Тверии, ни в Табарии. Извините за каламбур, шучу, конечно: в Твери и в Табарии их действительно нет, а в Тверии (через восемьсот лет) не замечал их. Апельсиновые сады – это да, их невозможно не увидеть в Израиле, но лимонных не видел. А здесь маленькое чудо: на деревьях одновременно висят спелые желтые плоды, много маленьких зеленых лимончиков и тут же цветы и завязи. И все это зимой. Виола предложила мне нарвать лимонов. Не слезая с лошади, легко достать почти до самых верхних веток. Спелые лимоны легко отделялись от ветки, я кидал их Виоле, некоторые она успевала ловить и прятать в седельную сумку, но большинство так и осталось на земле. А аромат в лимонном саду… волшебный.

Виноградник зимой скучный. Мы смотрели с пригорка на эти бесконечные ряды плетей, веревок, кольев. Тишина, обрезанные плети застыли и даже не колышутся под слабым юго-восточным ветром. Я удивляюсь:

– Это все ваше? Куда вы деваете столько винограда?

– Не знаю, этим занимается управляющий. Кажется, вино он продает венецианцам. А они поставляют дальше, на север.

– Не смогу оценить, но, на мой взгляд, доходы должны быть приличные.

– Не жалуюсь. Мне хватает. Управляющий, он тоже пизанец, советует купить землю в Пизе, не в городе, а где-нибудь южнее, у моря. Но я не хочу. Мне здесь легко дышится. А там куча родственников, и всем всегда что-то нужно. Деньги в основном. И меня будут осуждать, что мало помогаю родственникам, и сватать за какого-нибудь беднягу из своих. Зачем мне это нужно?

– Но когда-то нужно построить семейную жизнь, завести детей, в конце концов.

– Хорошо бы. Но где найти надежного мужчину. Снова выходить за купца? Нет, спасибо. А знать все время воюет. Опять оставаться вдовой? Зачем?

Я промолчал. Что можно сказать двадцатипятилетней женщине, наслаждающейся обретенной свободой. Дурацкие доводы, которые ей уже десятки раз приводили родственники и знакомые? Не хочет она пока постоянных хлопот, обязанностей, тревог семейной жизни. А ее вчерашним словам о скуке провинциальной жизни, извините, не верю. Просто кокетничала. Но это ее право, выстраданное пятилетним замужеством со скучным, положительным негоциантом.

Мы поднимались все выше и выше. Наконец на вершине большого холма Виола остановилась и развернулась к побережью. Вдали внизу видна вся Фамагуста, почти слившийся с ней городок Констанца, маленький порт и бескрайнее море. Наши кони встали рядом. Виола сидела в дамском седле спиной ко мне, я обнял правой рукой ее плечо, она склонила на мою руку голову. Потом повернула, насколько смогла, голову ко мне, сказала: «Домой». И мы поскакали к дому. Она бросила поводья подбежавшему слуге, спрыгнула, не дожидаясь моей помощи, с коня, взяла меня за руку и молча повела в свои покои.


Еще два дня мы провели в каком-то угаре: кони, свежий зимний воздух, обильная еда, прекрасное тягучее вино, много любви, никаких забот. Вечером я сказал, что пора возвращаться в Фамагусту.

– Я тебе надоела? Тебе со мной скучно?

– Нет, что ты, с тобой не соскучишься. Но я жду вестей от графа. Он собирался познакомить меня с королем и его матерью. Джон – двоюродный дядя умершего короля Хуго Первого, отца малолетнего Генриха.

– Да, я знаю, он бальи королевства. Вместе с Филиппом, фактическим регентом при племяннице Алисе Шампанской – матери Генриха, они управляют королевством: ведь Алиса только юридически регент. Кстати, Джон и Филипп, через свою мать Марию Комнин, дяди Алисы, дочери Генриха Второго Шампанского и королевы Иерусалимской Изабеллы[189]. Но у него уже много проблем. Многие из кипрских баронов недовольны Джоном. Считают, что они с Филиппом дают слишком много привилегий своим сторонникам.

Утром мы вернулись в Фамагусту. Мои зимние каникулы закончились. Через пару дней Джон прислал посыльного с письмом, в котором просил приехать в Никосию. Он просто написал, что ему нужна моя помощь. Кроме того, приписал, что весь двор и бароны тоже в Никосии. К моему удивлению, Виола сразу же поддержала переезд. Более того, сказала, что в Никосии у нее имеется подруга, которая давно зовет ее в гости. Виола после возвращения в Фамагусту успела написать ей, что может приехать с другом, и получила приглашение приехать вдвоем.

На следующий день она отправила в Никосию повозку со своими и моими вещами, а мы отправились туда верхом еще через день. От Фамагусты до Никосии примерно сорок пять километров. Мы не спешили, останавливались два раза перекусить в живописных местах и приехали в Никосию к вечеру. Приятельница Виолы – Ольга, тоже вдова греческого негоцианта. Особа лет сорока пяти, самоуверенная и состоятельная. Двухэтажный каменный дом почти в центре Никосии – основательное владение. Несмотря на разницу в возрасте, они встретились с Виолой как подруги: с объятиями и поцелуями. Потом она посмотрела на меня, улыбнулась и что-то сказала Виоле такое, что та даже зарделась от смущения. Нас разместили в комнатах, имеющих отдельный вход со двора. Как новобрачных, посмеялась Виола. Наши вещи уже привезли, и это было кстати, так как я намеревался пойти к Джону этим же вечером.


К Джону пошел без Виолы, хотя она хотела тоже идти со мной. Ольга дала провожатого, поэтому мне не пришлось спрашивать дорогу. У входа в небольшой дворец Джона я представился, и слуга, который был предупрежден, сразу же отвел меня в зал, где уже собрались гости. Среди гостей не было ни одной дамы, только сеньоры королевства. Джон сидел во главе стола, но встал, увидев меня, поднял руку, призывая всех к молчанию, и коротко представил меня:

– Мой друг, барон Роман Клопофф. Барон прибыл к нам проездом, направляясь к императору в Палермо.

Шталмейстер посадил меня довольно далеко от Джона. Я бы не сказал, что мое появление произвело сильное впечатление на гостей графа. Впрочем, нельзя сказать, что это гости. Оказывается, бароны в очередной раз обсуждали намечающееся замужество королевы Алисы Шампанской. Мнения собравшихся баронов о кандидатуре Боэмунда Антиохийского[190] были полярны. Одни относились отрицательно, другие ратовали за эту кандидатуру, третьи считали, что выбор супруга – дело самой королевы. Замечания многих выступающих были очень эмоциональные. Я сначала не понял, почему кандидат многим не нравится и какую позицию занимает граф Джон, так как он, по своему обыкновению, не высказывался и не прерывал говорящих. Обратился с вопросом к довольно молодому соседу, который только что бурно высказывал свое несогласие с отрицательными характеристиками Боэмунда. Но тот в резкой форме заявил:

– Это не ваше дело. И вообще, кто вы такой, чтобы вмешиваться в наше обсуждение?

– Я не вмешиваюсь, но мне интересно, почему вы настаиваете на приемлемости кандидатуры Боэмунда.

– Я повторяю, не вмешивайтесь. У вас нет права нагло требовать от меня чего бы то ни было.

– Повторите, вы употребили по отношению ко мне слово «нагло»?

– Да, нагло. И могу повторять это много раз.

– Вы глупый, неучтивый щенок!

– Что? Я вызываю вас на поединок. Как вас зовут?

– Прекрасно. Меня представляли. Я барон Роман Клопофф. Как вызываемый на поединок, я выбираю в качестве оружия меч. Один только меч. Остальные условия предоставлю выбрать вам.

– Хорошо. Мое имя шевалье Карл. Я племянник Амори де Бейсана[191]. Поединок завтра, за городом. Драться до гибели одного из нас. Мой секундант обратится к вашему секунданту для согласования места и времени.

– Я согласен.

Все смешалось в зале. Намечаемый поединок куда более интересен присутствующим, чем набившее оскомину обсуждение кандидатуры избранника королевы. Я подошел к графу Джону и попросил помочь с выбором секунданта. Джон сказал, что, к сожалению, он не может из-за своего статуса быть секундантом, но надеется, что его друг Амори де Барле[192] согласится исполнить эту миссию. Действительно, вопрос о секундантах решился очень быстро. Со стороны Карла секундантом согласился быть Гильом де Риве[193]. Де Барле и де Риве быстро согласовали место и назначили встречу в девять утра. Я не заметил, чтобы Джон был недоволен развитием событий.

Вечером ничего не рассказал о предстоящем поединке Виоле, чтобы не расстраивать ее. Утром следующего дня за мной заехал Амори де Барле, и мы выехали на условленное место. Виола удивилась визиту де Барле, но ничего не заподозрила, так как я ушел в обычной одежде, прихватив с собой только меч. К моему удивлению, на месте поединка уже собралось много зрителей. Практически вся местная знать. В отдалении под деревом, рядом со своей лошадью стоял шевалье Карл в полном вооружении. На нем была не только кольчуга с нашитыми металлическими полосами и шлем. Он надел также наколенники и наплечники. Честно говоря, Карл выглядел великолепно, не хватало только щита с гербом. Ведь по моему условию сражаться мы должны без щита и кинжала. Я сбросил плащ и остался в свободной, не стесняющей меня одежде. Кроме меча, у меня ничего другого не было. Думаю, это неприятно поразило моего противника.

Поединок почему-то не начинался. Сначала к графу Джону подошел Амори де Бейсан. Я слышал о нем, но на совете баронов он не присутствовал. Они о чем-то тихо и дружелюбно, как мне показалось, разговаривали. Потом Амори де Бейсан переговорил с Гильомом де Риве. Следом состоялся разговор секундантов. Не очень продолжительный.

О чем тут можно разговаривать столько времени?

Зрители всё прибывали. Заметил среди других и Виолу с Ольгой. Откуда они узнали о поединке? На лице Виолы была плотная вуаль, но я сразу узнал ее по фигуре, одежде и стоящей рядом Ольге. Но меня отвлек мой секундант – Амори де Барле, сказавший, что сейчас с заявлением хочет выступить Амори де Бейсан. Я удивился – о чем он может говорить, и зачем вся эта говорильня? Но мой секундант только усмехнулся.

– От своего имени и от имени моего племянника шевалье Карла я приношу извинения барону Роману Клопофф за неприличествующее поведение моего племянника на вчерашнем совете у нашего байли, графа Джона. Надеюсь, что уважаемый барон Роман Клопофф примет наши извинения.

Я взглянул на графа Джона. Он утвердительно качнул головой.

Ну что ж, не хотят драться – это их дело. Мне лишний поединок и лишние враги тоже ни к чему.

– Я, безусловно, уважаю барона Амори де Бейсана и принимаю извинения, принесенные им от имени шевалье Карла. Тем более я не имею никаких претензий к господину барону.

Секунданты подвели нас с шевалье к бальи, и мы с ним пожали перед бальи друг другу руки в знак примирения. Комедия окончена, но я не сказал бы, что для шевалье это была комедия. Ему этот несостоявшийся поединок общество запомнит надолго.

Черт побери, место за столом мне было выбрано не случайно.

После того как мой противник вернулся к дяде, граф обратился ко мне:

– Приходите с подругой, – он кивком указал на стоявшую в отдалении Виолу, – ко мне вечером. Будет только моя жена Мелисенда. Вы ее видели, но, кажется, вы не представлены друг другу.

– Конечно, я буду рад, а для Виолы это будет маленьким праздником.

– Да, она всегда рада немного отвлечься от своего одиночества. Заодно расскажу вам все, что говорил мне Амори де Бейсан. Королю Генриху и Алисе я представлю вас завтра, но одного. Думаю, мне не помешают другие обязанности.

Мы распрощались с Джоном, я подошел к Виоле с Ольгой и предложил им вернуться домой. Виола приподняла наконец вуаль и растерянно спросила:

– Почему вы должны были драться, и почему все так закончилось? Когда вы успели рассориться? Ведь вы были незнакомы. Почему ты ушел из дома без брони? Ольга дала бы кольчугу мужа. Но, возможно, она была бы тебе мала. И почему мужчины так любят пускать друг другу кровь по каждому поводу?

Казалось, ее вопросам не будет конца, поэтому я ее мягко прервал:

– Вот видишь, ничего страшного. Ну повздорили немного. Но все кончилось мирно.

– А если бы тебя убили?

– Не волнуйся, Виола, меня не так просто убить.

Ольга и Виола приехали в экипаже, а я сопровождал их до дома верхом. Утром я не успел позавтракать, и теперь дамы наперебой старались накормить меня.

Вечером мы собрались посетить графа. Мне-то собираться просто. Но Виола провела около зеркала уйму времени. Они с Ольгой обсуждали каждую деталь наряда, несколько раз переменили платья. Непосредственным свидетелем всего этого я не был, но видел, как бегали туда-сюда служанки то с одной вещью, то с другой. Не подозревал, что Виола столько всего набрала с собой в это коротенькое путешествие. Но все же через час был призван посмотреть на Виолу, признал ее самой красивой и самой нарядной женщиной королевства, и мы наконец смогли сесть в экипаж, предоставленный Ольгой.

Дворец Джона только чуть больше Ольгиного дома. Джон встретил нас у входа, проводил в небольшую гостиную, где устроил за маленьким столиком. Буквально через несколько минут в гостиную вышла Мелисенда. Я упоминал о ней только один раз. Она была на свадьбе графа Вальтера, но там мы с ней не разговаривали. Джон женился на Мелисенде Арсуфской в тысяча двести седьмом году после смерти Хельвис из Нефина, от которой у него не было детей. Брак с Мелисендой был скорее династический, чем по любви. Она была на пару лет старше Джона. Для нее это тоже был повторный брак. В первом, несчастливом браке у нее родились семь дочерей, которые умерли в младенчестве. Но новый брак оказался более успешным. Мелисенда родила Джону шесть здоровых сыновей и одну дочь. Да и Арсуф, владение которым перешло к Джону, тоже был не лишним. Арсуф расположен между Яффой и Кейсарией. Джон вложил в его восстановление много средств. И Арсуфу повезло: во время войны тысяча двести восемнадцатого – тысяча двести двадцать первого годов войска эмира ал-Муаззама не тронули его. Не скрою, к этому и я приложил руку, когда, планируя поход на Кейсарию после смерти графа Вальтера, сделал все, чтобы не затронуть земли Арсуфа. Возможно, Джон так заботливо относился к Арсуфу и потому, что он как бы являлся мостиком к наследственным владениям Ибелинов: городам Яффа, Рамла, Явне, Лидда. В тысяча двести двадцать девятом году Рамла и Лидда попали наконец под управление Ибелинов, формально являясь королевским доменом. Но при жизни Джона семья так и не восстановила полное владение этими землями.

Мелисенда выглядела для своих сорока четырех лет прекрасно, не подумаешь, что ей четырнадцать раз пришлось рожать. Прямая спина, гордый взгляд, каштановые волосы и большие зеленоватые глаза. Она учтиво приветствовала Виолу, которая явно была взволнована знакомством со столь высокопоставленной дамой. Странно, Виола нисколько не смущалась в разговорах с Джоном, а тут вдруг ощутила себя как школьница перед монахиней-учительницей. Это она потом пересказала мне свои ощущения. Дамы уединились на стоящей в углу софе и завели разговор о чем-то своем. А Джон посвятил меня в запутанные отношения с баронами. Я слушал, но запомнил только то, что он говорил о прелюдии к поединку.

– Амори де Бейсан приехал ко мне вчера вечером очень взволнованный. Он не был на совете баронов и узнал о неприятной истории дома. У Амори нет прямого наследника – сын погиб в одном из сражений, дочь ушла в монастырь. Титул и земли могли перейти в руки другой ветви семейства. Единственной надеждой Амори был тот самый племянник. И вот – поединок. В отличие от племянника, Амори слышал о бароне Клопофф и вполне представлял, чем может закончиться поединок, условием которого по неосторожному вызову Карла была смерть одного из сражающихся. Амори не сомневался, кто останется в результате в живых. Только поэтому он решился поехать ко мне, хотя у нас уже давно непростые отношения. Он просил воздействовать на вас, чтобы Карл остался в живых. Но я ответил, что избежать поединка и смерти Карла можно, только если Карл принесет извинения в достаточно серьезной форме.

– И что он ответил?

– Сказал, что Карл не сможет этого сделать. А я ответил, что тогда я тоже не смогу ничего сделать.

– Так почему он извинялся сам? Не думаю, что это было ему легко.

– Да, конечно. В результате он потеряет поддержку многих баронов. Никому из нас не нравится такое отношение к чести. Но вы теперь в опасности. Карл и его друзья захотят отомстить за бесчестье. Будут думать, что ваша смерть частично смоет с него вину.

– Пускай попробуют.

– Да, я знаю ваши возможности, но вы пришли ко мне без меча. Не советую делать так, пока вы на острове.

Потом дамы присоединились к нам, мы перешли в соседнюю комнату и приступили к ужину. Когда мы отправились домой к Ольге, Джон дал нам двоих сопровождающих.

На следующий день я оделся наряднее, но взял с собой свой боевой меч. Вместе с заехавшим за мной Джоном мы поехали в загородный королевский дворец. Путь пролегал по живописной долине с бесконечными садами, занимающими все земли около дороги. Дворец оказался довольно скромным, ненамного лучше городского дворца Джона. При входе мы отдали мечи, негоже к королю приходить вооруженными. В комнатах нас встретил Филипп, младший брат Джона, и провел в зал, в котором на ковре играл пятилетний Генрих, король Кипра. Собственно, коронация еще не была проведена. Филипп и Джон устроят коронацию только через три года, когда Генриху исполнится восемь лет. Джон объяснил мне, что они с братом разделили заботы. Филипп занимается двором, Генрихом и отношениями с Алисой. Джон контролирует дворянство.

Меня представили Генриху, он с важностью заявил, что будет считать меня верным подданным, и вернулся к своим игрушкам. Представление Алисе тоже не заняло много времени. Она вежливо спросила:

– Барон, вы оставили службу у этого сарацина ал-Муаззама? Я слышала, что вы свои способности применяли не на пользу католического мира.

– Да, ваше величество, моя служба у эмира Дамаска завершилась. Я еду к его величеству императору Фридриху. Надеюсь, что мои скромные способности найдут применение на службе этому великому государю.

– Не скромничайте, барон. Мои дамы рассказывали мне о ваших подвигах в Палестине и Сирии. Да и здесь вы уже произвели кое на кого впечатление вчерашним несостоявшимся поединком. Вы всегда выходите на поединок без доспехов, с одним мечом?

– Нет, ваше величество. Просто вчерашний мой противник не заслуживал серьезного внимания. Обычный задиристый мальчишка. Я гадал только, как провести бой, не покалечив его. Жалко, ведь он из уважаемой семьи. Хорошо, что его дядя предотвратил поединок извинениями.

– Но эти извинения произвели не очень хорошее впечатление на наше дворянство. Впрочем, хватит об этом. Вы оставили семью в Дамаске или она следует за вами?

– К сожалению, ваше величество, у меня нет семьи. Был сын, но его прибрал к себе Господь.

– Я скорблю вместе с вами. Но при дворе Фридриха много красивых и богобоязненных дам из хороших семей. Надеюсь, что вы обретете там семейное счастье.

– Даже не знаю, что сказать. Пока я безутешен, но в жизни все может случиться. Я счастлив, что ваше величество проявляет такой интерес к моей судьбе.

– Я тоже рада знакомству с вами, барон. Мы надеемся, что император приедет наконец к нам, чтобы сбить спесь с неверных агарян. И мы сможем продолжить наше знакомство.

Мне осталось только поблагодарить королеву и откланяться.

Мы с Джоном и Филиппом прошли в другое помещение и немного посидели за столом. Джон рассказал брату более подробно о несостоявшемся поединке. Они обсудили, насколько это поможет сплочению их партии. Потом они говорили еще о каких-то делах, совсем неизвестных мне. Филипп крепко пожал мне руку, сказал, что надеется еще увидеться со мной, и мы распрощались.

Дома дамы долго расспрашивали меня, как была одета Алиса, какое она произвела на меня впечатление. Я отшучивался, что на ее платье и драгоценности не обратил внимания, и это была правда. А о внешнем виде сказал, что ей очень далеко до Виолы. Это тоже была почти правда, но не совсем. Впечатление действительно немного портили карие глаза навыкате, но в остальном она была вполне привлекательна: густые золотистые волосы, длинная тонкая шея, задумчивый взгляд. Впрочем, какое мне дело до ее внешнего вида. Она не моя королева и не моя приятельница.


Ольга познакомила нас с несколькими семьями негоциантов. Виоле все было интересно, но я заскучал. Надоело ездить к незнакомым людям, говорить дамам комплименты, любезно отвечать на совершенно идиотские, раздражающие меня вопросы. Я с радостью вернулся в Фамагусту. Опять потекли спокойные дни, появилась возможность продолжать записывать свои воспоминания о Палестине, Сирии, Египте, всех местах, где мне пришлось побывать и повоевать эти семь лет. Мы почти каждую субботу отправлялись в загородное имение Виолы и проводили там два дня. Почему-то именно там Виола любила заниматься любовью. Наверное, это было связано с какими-то воспоминаниями, но мне не хотелось расспрашивать, вторгаться в ее прошлую личную жизнь. Один раз мы ездили и в Лимасол, но в памяти об этой поездке ничего не осталось, кроме нудной дороги.

Я продолжал всегда в дорогу брать меч, как настоятельно советовал Джон. Но брал не боевой меч – подарок эмира, а обычный. Пару раз я сомневался, брать ли его с собой, но один инцидент убедил меня в справедливости слов многоопытного Джона. Мы спокойно ехали однажды в загородное имение, разговаривая о чем-то. Вернее, говорила Виола, а я периодически поддакивал ей или многозначительно произносил: «Гм». И вдруг за поворотом дороги перед нами оказались двое вооруженных всадников. Я сказал Виоле, чтобы она отстала, и поехал навстречу всадникам. Меня насторожило, что они остановились на обеих сторонах дороги, фактически заграждая мне путь, и выжидательно смотрели на меня. Я подъехал к ним на расстояние трех крупов лошади и спросил:

– Не будете ли вы так любезны пропустить нас?

– Вы барон Клопофф?

– Да, у вас есть дело ко мне?

Инстинктивно заставил лошадь сделать пару шагов назад. Всадники, вероятно, восприняли мое движение как испуг, выхватили сабли и набросились на меня. Они недооценили, что мой меч значительно длиннее их сабель, да и руки у меня совсем даже не короткие. Успел отбить оба удара сабель и пошел сам в атаку на них. Мне показалось, что всадник справа более уверенный в себе, и я решил сначала избавиться от него. Два удара по его сабле, один удар по сабле второго всадника. Они даже не успевали ответить, только защищались. Возможно, были ошеломлены быстротой движений моих рук. Еще один удар, и я задел левое плечо правого всадника. Он скривился от боли, но продолжал отмахиваться от моего меча. Я развернулся ко второму и резким ударом выбил саблю из его рук. Он прильнул к холке своего коня и поскакал вдоль дороги. Я снова повернулся к правому всаднику, хотел добить его, но он тоже бросился наутек. Не было смысла преследовать их. Эта пара больше никогда не осмелится напасть. Для меня осталось загадкой, чей приказ выполняли эти неудачливые бандиты.

Виола подъехала ко мне, ничего не могла сказать, только лицо от испуга было у нее серое. Зато потом, в имении, она на полную катушку вознаградила себя за эти несколько минут страха.

Стоит добавить, что Виола все эти три месяца старательно обучала меня народному итальянскому языку. Она прекрасно его знала и была настойчивой учительницей. Даже заставила меня прочитать несколько книжек на итальянском языке. Оказывается, такие уже имелись. Еще лучше она владела некоторыми другими знаниями, к которым вполне успешно старалась приобщить меня.

Пролетели три месяца, корабли, стоявшие в бухте Фамагусты, готовы отправиться в Лимасол, чтобы присоединиться там к сводному флоту. Пришлось распрощаться с Виолой. Она несколько раз повторила:

– Поклянись мне, что вернешься, если будет такая возможность.

Но глаза ее были сухими. Я, конечно, клялся.

Прощай, Виола, прощай, Фамагуста, прощай, Левант.


Глава 2
Палермо

Май – июнь 1222 года

Из Фамагусты вышли ранним утром. Пока огибали полтора часа гигантский мыс, отделяющий северо-восточную часть острова от южной, я успел познакомиться с нашим кормчим. Наш небольшой флот – десять торговых и два боевых корабля – шел далеко от берега: ветер был восточный, и кормчий головного корабля не хотел слишком близко подходить к скалам. Перед обеденным временем прошли мимо Ларнаки, где к нам присоединились еще пятнадцать судов разного типа. Ветер попутный, но наш караван идет со скоростью самых тихоходных судов. Мы могли бы делать даже пятнадцать километров в час, а делаем всего десять-одиннадцать.

Еще четыре с половиной часа, и мы на траверзе мыса Акротики[194]. Здесь нас ждет объединенный флот Александрии, Пафоса и Лимасола. Теперь нас более шестидесяти судов. Кажется, что море заполнено разнообразными кораблями. На самом деле их не больше пяти типов. Но так разукрашены, что кажутся все разными. Кормчий говорит, что флот Акры на подходе. Вчера быстроходное судно из Акры прошло по гаваням острова и предупредило о времени выхода флота. На самом деле в Акре собирается флот изо всех гаваней Палестины и Ливана. Ветер благоприятный, и флот должен прибыть не позже чем через час. Мы уже почти подружились с кормчим. Ему лестно, что такой знатный сеньор подолгу разговаривает с ним, расспрашивает о деталях управления судном. А мне интересно: ведь здесь управление сильно отличается от того, что я умел делать на парусных яхтах на Волге.

И после полуторачасового ожидания на горизонте появляются многочисленные точки, быстро растущие и превращающиеся в такой же по размерам флот, как наш. Согласно предварительной договоренности командует объединенным флотом генуэзский адмирал из Акры. Еще через час флот сближается с нашим, и начинается перестроение. Это непростая процедура. С одной стороны, все знают общий порядок: быстроходные боевые суда впереди, с обоих боков и сзади, неповоротливые торговые – в середине. Но каждый из флотов многочисленных портов хочет быть если не вместе, то хотя бы рядом. Поэтому перестроение, сопровождаемое руганью и пререканиями, растягивается на целый час.

Наконец все успокоились, заняли свои места в строю, и можно двигаться. Нужно пользоваться попутным ветром, пока он не стих. Конечно, на большинстве судов имеются и весла, можно идти и в безветренную погоду, но хочется воспользоваться этой неделей, благоприятной, по мнению опытных капитанов, для пересечения Средиземного моря. Мы шесть часов тащимся мимо берегов Кипра. Тащимся – не очень хорошее слово, ведь берега очень живописны, я с удовольствием разглядываю рощи, виллы, рыбацкие деревушки. Но кормчим не до этого. Из-за попутного ветра мы идем довольно близко к берегу, и это их не радует.

К заходу солнца флот уходит далеко от берега. Постепенно Кипр исчезает, покрывается дымкой. Команда зажигает огни, суда рассредоточиваются. Плавание ночью такой армады опасно. Достаточно одному кормчему или его помощнику уснуть, потерять бдительность, и можно налететь на другое судно. И тогда конец: поломанное судно или два судна караван не будет ждать. А пираты появятся сразу. Больное животное, отставшее от стада, всегда становится добычей хищников.

Я долго смотрел на это море огней, колышущихся над гладью моря. Это так красиво. Но когда-то нужно спать, завтра будет другой день, другие земли, другие виды. Утренняя заря застала нас посреди моря. Это не море, это целый океан. Нигде ни клочка земли, только застывшее море, ни ветерка. Мы не движемся, ждем утреннего ветра. Команды готовят завтрак, я присоединяюсь к группе купцов, сопровождающих свои товары, и мы вместе едим нехитрую еду. Наконец поднимается ветер, все тот же попутный восточный ветер. Паруса оживают, мы движемся, движемся с неплохой скоростью. Наверное, не меньше тринадцати километров в час. Прекрасно. Но кормчий говорит угрюмо:

– К вечеру будем на траверзе острова Касос[195].

Пролив Касос – очень неприятное место. Там вполне можно ожидать нападения пиратов. Нашему флоту – более ста двадцати кораблей – нападение небольшой пиратской шайки не страшно. Да и не посмеют напасть. Но если объединятся африканские, критские и малоазийские пираты – жди беды. И тогда не ясно, кому поможет Всевышний.

Действительно, почти все время на горизонте мелькают какие-то суда. Кормчий говорит, что это пиратские. Ждут, не отстанет ли какое-нибудь судно. А может быть, поднимется сильный ветер и раскидает суденышки далеко друг от друга. Мы пока без потерь, но впереди еще несколько дней пути и несколько опасных мест.

Постепенно становится жарко, не спасает даже свежий восточный ветер. Ушел в тень на корме от возвышающейся боевой палубы – наше судно торговое, но береженого Бог бережет. Все готово на случай опасности. Медленно тянется день, потом вечер. И перед заходом солнца справа – скалы острова Касос. Мы идем по проливу Касос совсем близко к острову – не более чем в трех километрах. Кормчий объясняет, что это немного опасно, зато легче будет пройти первые мысы Крита. Экономия времени, да и пираты чаще выходят из многочисленных бухт Крита. Через час остров начинает уходить за горизонт, но слева изрезанное бухтами побережье большого мыса. И многочисленные скалы, далеко уходящие в море. Понятно, почему адмирал пошел подальше от этого неуютного побережья. Да, на горизонте все больше парусов пиратских судов, но наш кормчий спокоен. Их количество не критическое, на флот они не нападут. Он объясняет:

– Если бы был более сильный ветер, отряд пиратов не побоялся бы приблизиться к флоту: либо прижал поближе к побережью Крита, либо выманил бы часть боевых судов на преследование. А в это время другие суда пиратов на большой скорости ворвались бы в строй торговых судов. Ничего серьезного они не могут сделать, но строй может сломаться, при сильном ветре были бы столкновения судов, либо они пошли бы ближе к берегу, а там скалы. Выброшенное на скалы судно – законная добыча местного феодала, но пираты успевают снять самый ценный груз с судна до появления солдат феодала, а иногда не боятся и вступить с ними в сражение.

Пока у нас все спокойно, но наступающая ночь очень напряженная. На судах двойные дозоры. Все спят с оружием. Мы отошли на десяток километров от берега, от самых далеко выступающих мысов. Очень ранним утром, когда еще солнце только встает, пришли на траверз Гераклиона[196]. Здесь нас ждет еще десяток судов, пристраивающихся в хвост, перед отрядом замыкающих боевых галер. Теперь весь день идем в виду удаленных берегов Крита и только поздно вечером выходим в широкий двадцатикилометровый пролив Антикиферон между последним полуостровом Крита и островом Антикифера[197]. Все, впереди бескрайнее море. Погода очень устойчивая, и адмирал решается идти не вдоль греческих берегов, а напрямик. И мы двое суток идем, не видя вдали берегов. Я время от времени проверяю направление по своему компасу в старых, еще советских часах. Как адмирал выдерживает направление? Но не зря же он плавает здесь уже несколько десятков лет. Дневная жара и ночной холодный ветер, паршивая еда, вода еще не протухла, но уже несвежая. Скорей бы высадиться на берег.

Снова какое-то напряжение. Головной корабль тормозит, чтобы чуть отставшие суда встали на свое место в строю. Кормчий говорит, что через час увидим Сицилию. И вот она встает перед нами. Мы уже поворачиваем к северу, и слева возвышается над горизонтом Этна. Уже давно весна, но часть вершины еще сияет снегом. Это сияние провожает нас несколько часов. Втягиваемся в узкий (не шире трех километров), опасный Мессинский пролив. Опасный, потому что суда теряют свое место в походном строю, скучиваются. Опасный, потому что именно здесь нас могут ждать калабрийские и иные пираты. Впереди показались корабли: десять, двадцать боевых галер. Все бросились к оружию, напряженное ожидание. Но на адмиральском судне, на мачте взвился сигнал – «свои». Это навстречу нам вышел отряд боевых кораблей императора. Не доходя до нас, они разворачиваются и «прокладывают» нам дорогу. У них скорость больше нашей не менее чем на пять-семь километров в час, и после пролива они быстро уходят от нас вперед. Начинается ночь, но нам теперь не страшно. Эти воды под охраной флота императора. К полудню подтягиваемся к Палермо, корабли встают на якорь.


У меня было среди прочих рекомендательное письмо архиепископа Симона к Альберто Тедичи[198], сыну графа Сегалари Тедичи из семьи делла Герардески[199]. Когда я упомянул об этом Виоле, она не преминула сказать, что это дальний родственник мужа. Он внук Кастаньето Тедичи, первым из Герардески занявшего в тысяча сто девяностом году пост подеста[200] Пизы. Она знакома с ним и тоже написала мне рекомендательное письмо.

Адрес Альберто мне сразу указали в порту, но я пошел сначала к казначею госпитальеров с письмом из Тира и показал ему векселя казначея в Тире. Он подтвердил мне готовность в любой момент заплатить по этим векселям деньги и посоветовал остановиться на несколько дней в странноприимном доме ордена. Деньги я пока не стал забирать, так как привез достаточное количество из Тира, но советом воспользовался. На следующий день явился в дом Альберто и был принят очень радушно. Альберто сразу же предложил мне остановиться у него, пока я не сниму или не куплю себе постоянное жилье. Он поинтересовался трудностями дороги, здоровьем архиепископа и пошутил относительно Виолы, что она, кажется, так и не нашла себе кандидата в мужья – вечно молодая и требовательная. Шутку я не стал поддерживать, так как видно было, что Альберто интересуется нашими с Виолой отношениями. А об архиепископе подробно рассказал, что он как никогда полон энергии.

Архиепископ Симон говорил мне, что Альберто является по существу связующим звеном между императором и его могущественными союзниками в Пизе, поэтому я поинтересовался:

– Император сейчас в Палермо?

– Он в Калабрии[201], но через несколько дней должен прибыть в столицу. Я представлю вас, барон, императору сразу же, как только он приедет. А пока отдыхайте от долгой поездки. Я познакомлю вас с интересными людьми. Император любит окружать себя поэтами, философами, музыкантами.

– Нужно признаться, что я не очень знаком с поэзией, тем более с философией, больше приходилось иметь дело с солдатами, но буду рад познакомиться с интересными людьми.

Мы обменялись еще несколькими учтивыми фразами, и Альберто посоветовал мне обратиться к известному портному, разнообразить гардероб в соответствии с последней модой. Адрес портного, а также местного нотариуса, занимающегося оформлением сделок с недвижимостью, он дал мне сразу. Потом проводил в подготовленную для меня комнату и предложил немного отдохнуть перед обедом. Отдыхать мне совсем не хотелось, я разобрал и разложил вещи. Потом уведомил Альберто, что хочу прогуляться по городу, и вышел на улицу.

Палермо – большой город, но сравнивать его с Дамаском или Каиром смешно. Не тот масштаб. Я огляделся, совсем недалеко возвышалось могучее здание, как объяснил мне прохожий, старый королевский дворец. Здесь все недалеко, от дома Альберто до порта всего метров шестьсот, до королевского дворца – примерно триста метров, кафедральный собор совсем рядом – через квартал. Прогулялся до королевского дворца, потом вернулся и прошел мимо собора и дома Альберто к порту. Пизанские и генуэзские суда уже ушли, но в порту все равно было шумно и многолюдно. Зашел в лавку, где была выставлена мужская одежда, но не решился что-то купить – подожду до встречи с портным. Прогулка на свежем воздухе – прекрасная прелюдия к обеду. Обедали мы с Альбертом только вдвоем.

– Дорогой граф, почему я не вижу в вашем доме хозяйки? Вы не женаты?

– Нет, барон, я женат, но супруга и двое детей живут в Пизе. Я навещаю их изредка. Жена не хочет переезжать в Палермо, да я и в Палермо не всегда бываю. Часто уезжаю с императором в Тоскану, в Рим, Германию. Он любит, чтобы все его друзья были рядом.

– Вы давно знакомы с императором?

– Да, мы с ним одногодки. Отец представил меня Фридриху в тысяча двести четвертом году, когда мне было десять лет, и оставил при его дворе. С тех пор мы часто бываем вместе или хотя бы рядом. К сожалению, я не могу участвовать в сражениях, но пытаюсь помогать ему советами, особенно по делам Тосканы.

Альберто указал на свою изуродованную правую руку. Видно было, что это его нисколько не смущает.

– Вот и сейчас он уехал в Калабрию, усмирять местных баронов, а там ему мои советы не нужны. Нужны хорошие солдаты.

– А я, наоборот, плохой советчик, мое дело – солдаты.

– Не скромничайте. Архиепископ советовал императору использовать не только ваш военный опыт, но и знание сарацинских обычаев для умиротворения его мусульманских подданных. Так сказал мне император. Думаю, он при встрече будет говорить с вами и об этом.

– Я рад честно служить его величеству.


После обеда хотел отправиться к портному, но Альберто решил сам проводить меня к нему. Дом портного тоже совсем недалеко, в двух кварталах от улицы, по которой я ходил к порту. Приличный дом, во внутреннем дворике которого мы застали всю семью: крупного, но невысокого мужчину со странным именем Наум, его жену, почти сразу же скрывшуюся в комнатах, и стайку детей – не меньше пяти озорных лиц, ничуть не смущаясь разглядывавших нас. Я с удивлением услышал, как один из них обозвал меня «длинное бревно». С удивлением, так как сказал он это… на иврите. Альберто представил меня, объяснил, что мне нужно пошить модную одежду, и оставил нас одних. Хозяин прогнал ребятишек несколькими словами тоже… на иврите. Я спросил его на иврите, не еврей ли он? Хозяин искренне удивился:

– Такой знатный господин и знаете иврит?

– Да, немного. Я жил долго в Иерусалимском королевстве.

– Но там ведь почти не осталось евреев. Кто там говорит на иврите?

– Мало, но говорят. Мне приходилось иметь дело с людьми, которые сохранили веру и язык.

– Странно, я думал, что почти все евреи переселились в Испанию или Италию. Впрочем, я мало что знаю.

Дальше мы говорили на французском языке, так как иврит я уже начал забывать. Да и хозяин, вероятно, не так уж был силен в нем. Объяснил Науму – кстати, на самом деле его звали Нахум, – что мне нужно не менее трех комплектов модной одежды: для приема у государя, для визитов в общество и для верховой езды. Это самое спешное. Остальное можно будет шить позднее. Нахум оглядел меня и сказал, что я очень большой, одежда будет дорого стоить. В ответ я заверил, что это меня не волнует, готов сделать солидный аванс, но мне нужна одежда как можно скорее.

Нахум показал мне несколько образцов. Меня они немного смущали, особенно необходимость надевать длинные штаны-чулки – шоссы[202], крепящиеся к глухой нижней тунике – камизе[203]. Как это не похоже на удобную одежду, к которой я привык в Дамаске. Впрочем, потом и к этой одежде постепенно привык, и она перестала меня стеснять. После того как мы обсудили всю мою нижнюю и верхнюю одежду, Наум сказал, что закажет для меня у приятеля-сапожника несколько пар обуви. Он снял все мерки, включая мерки ноги, и назвал сумму аванса за одежду. Окончательную сумму называть не стал, мотивируя тем, что пока не знает, сколько пойдет на одежду материала. Аванс не показался мне завышенным, и я сразу же заплатил деньги. Еще раз подчеркнул:

– Мне одежда нужна как можно скорее.

– Хорошо, тогда приходите завтра вечером на первую примерку. Но об обуви пока ничего не могу сказать.

На следующий день с утра я пошел к нотариусу, занимающемуся оформлением купли и съема домов. Он отправил со мной слугу, и мы с ним осмотрели несколько домов. Я выбрал дом, расположенный недалеко от кафедрального собора. Дом невелик, но во дворе имеются сараи и конюшня, и это меня очень устраивало. Заплатил за полгода вперед и обнаружил, что у меня остается мало денег. Пришлось идти к казначею госпитальеров и разменять один из векселей на несколько небольших векселей и новый мешочек с деньгами. Я знал, что эта возня с оформлением и учетом векселей отнимает у меня много денег, но иметь при себе кучу этих мелких монет совсем не хотелось. Тем более что учет векселей внутри системы контор госпитальеров стоит значительно меньше, чем если бы я обратился к сторонним банкирам. Так прошло все утро. А после обеда я пошел к портному. Примерять пришлось пока только одежду для визитов. Нахум извинился:

– Я еще не нашел материалы к костюму для приема у императора.

– Но для визита к императору мне не нужен роскошный костюм. Я солдат, а не придворный, не собираюсь удивлять его шикарным придворным костюмом.

– Тогда это проще. Для такого костюма у меня все имеется.

Нахум показал мне также, что у него имеется к костюму для верховой езды. Это меня полностью удовлетворило, но я сказал, что коня собираюсь приобретать только через пару дней, так что это не очень спешно. Нахум подтвердил, что три пары сапог он уже заказал у сапожника, и первая пара будет готова через день. Мы договорились, что я через день зайду за первым костюмом и сапогами. Возвращался к Альберто довольный. Потихоньку все движется.

Следующий день занимался домом. Оказывается, вместе с домом ко мне перешла и служанка, живущая в маленькой пристройке. Более того, ее услуги тоже вошли в стоимость аренды дома. Я на это не обратил внимания, когда подписывал документы, а теперь был очень рад, что еще одна забота – поиски служанки, у меня свалилась с плеч. Служанка была в возрасте и очень ворчливая, но меня это не смущало. Я был уверен: приедет император, и мне не придется засиживаться дома. Мебель в доме была, но она мне не понравилась. Спросил у служанки, имеется ли поблизости торговец мебелью или столяр. Оказалось, что имеется. Она сходила к нему, и через полчаса ко мне пришел столяр с подмастерьем. Объяснил столяру, что бы я хотел у себя иметь. Они вынесли в сарай вещи, которые мне не нравились, и принесли почти все, что мне было нужно. Остальное обещали сделать через пару дней. Пришлось еще купить всякое постельное белье. Посуда на первое время в доме имелась. А после того, как в принесенной столяром бочке я смог через день купаться, понял, что быт обеспечен, и жизнь показалась мне вполне устроенной.

На следующий день до обеда отдыхал. Только сходил утром к собору посмотреть на местных жителей, вернее, на дам. Все-таки сказывалось, что я уже больше недели лишен общества Виолы. Дамы, входящие в собор, выглядели немного худосочными и бледноватыми. Удивительно, вроде южное солнце, обильная пища – почему так? А может быть, мне это только кажется после полной энергии Виолы? В собор я не пошел. В Дамаске не ходил в мечеть, с чего это пойду теперь в католический собор?

После обеда, который, к моему удивлению, оказался вполне приличным, я отправился к Нахуму. Он показал мне, как надевать мой новый модный костюм, и помог одеться. Ужасно неудобно. Везде тянет, давит, но что поделаешь, нужно быть современным. Смешно это выражение звучит применительно к моей ситуации… Теперь сапоги. Ну хоть эти удобны. С радостью снял костюм и еще помучился, примеряя два других. Эти показались мне попроще и удобнее. Расплатился за сапоги и готовый костюм. Нахум сказал, что два других, а также остальные две пары сапог будут готовы завтра после обеда.

В новом наряде и сапогах я заявился к Альберто и пожаловался, что чувствую себя в таком виде не в своей тарелке. Но он уверенно заявил, что вид у меня вполне современный и меня можно показывать дамам. Тут же предложил пойти вместе к одной из его приятельниц, где собираются сливки палермского общества: молодые дамы, поэты, литераторы. Я взмолился, что хорошо бы отложить визит на один день, чтобы немного привыкнуть к новой одежде, но Альберто был неумолим:

– Все равно нужно когда-то выходить в общество. Почему не сегодня? Как вы иначе познакомитесь с дамами. Ведь вы приехали без жены, без любовницы. Ну хотя бы привезли с собой из Сирии домашнюю рабыню.

Пришлось подчиниться. Первый выход в свет – очень важен. По нему будут о тебе судить долгое время, и изменить потом мнение общества трудно. Поэтому я молчал, предпочитая разглядывать собравшуюся компанию, и пытался составить свое мнение о собравшихся. А посмотреть и, главное, послушать было что. В небольшом зале собралась «творческая интеллигенция» города и дамы. В уголке сидела хозяйка – спокойная зрелая матрона в скромной одежде. Около нее пристроились три относительно молодые женщины, непрерывно обмахивающиеся веерами, правда, не веерами, как мы их понимали в далеком двадцать первом веке, а опахалами. Обмахиваться стоило: в зале тепло и душно. И аромат был очень крепкий. Я сразу вспомнил атмосферу сарая, в котором сидел рабом с еще девятью мужчинами. Но здесь на запах пота и даже, сказал бы, мочи наслаивался стойкий запах крепких духов. Вернее, это были восточные ароматные масла, бальзамы, ароматические воды, привезенные из Египта и Сирии. Ведь в Европе, как я узнал несколько позже, ни «венгерская вода», ни eau de Cologne[204] еще не производились. Даже в Италии секреты их производства не были известны.

Как они могут терпеть такое? Почему окна закрыты? Как кавалеры выносят этот аромат своих дам? В Дамаске мы, ну не я, а Зоя и Жак с Максимом достаточно часто мылись в бочке с водой. Да и меня, когда я приезжал из своих долгих поездок, прежде всего заставляли капитально окунуться в ту самую бочку с теплой водой. Но в чужой монастырь со своим уставом незачем лезть. Придется терпеть. И терпел, и даже привык через некоторое время.

Впрочем, я отвлекся. В зале было не меньше двадцати человек. Молодежь обоих полов прогуливалась по залу, останавливалась группками около рассказчиков, дамы из-под опахал обменивались сплетнями и замечаниями относительно присутствующих. Нормальное, немного скучающее общество. И вдруг все преобразилось. Молодой человек в очень модной одежде начал тихо, а потом все громче и громче читать стихи, время от времени склоняя голову в сторону матроны и сидящих рядом с ней дам. Все замолчали, внимая – или делая вид, что внимают, – стихам. Кому он посвятил свое произведение, я быстро понял, так как одна из дам смущенно прикрыла лицо своим опахалом. Только ее глаза время от времени выглядывали из-за него, быстро обегали зал, наблюдая, все ли слушают поэта. Потом был оживленный обмен мнениями. Но аплодисментов не было, совсем не было. Я было приподнял руки, хотел тихо хлопнуть в ладоши, но постеснялся, неудобно хлопать одному. Мне потом объяснили, что церковь не приветствует этот языческий обычай. Ну, не приветствует, и ладно, не будем хлопать.

Тогда я не знал, что перед нами выступал знаменитый, уже и тогда знаменитый Пьетро делла Винья[205]. Он впервые читал свое стихотворение «Мы не видим Любовь, ведь она бестелесна». Неплохое, кстати, стихотворение. Я тогда совсем не разбирался в поэзии, да и сейчас в ней не силен. Но мой друг Джакомо Лентини[206] очень высоко отзывался позднее об этом стихотворении. А так как он был в каком-то смысле конкурентом Пьетро, я его суждению верю. Выступали и другие поэты, но я не запомнил больше ничего. Пьетро читал на народном итальянском, который благодаря Виоле был мне немного знаком; другие предпочитали читать на латыни, которую я знал лучше. Но не было у них той страсти, той энергии, которая так понравилась мне в стихотворении Пьетро.

Однако Альберто привел меня на это собрание не для того, чтобы слушать поэтов, даже очень хороших. Хотелось бы познакомиться с дамой, желательно не очень старой. И Альберто начал усиленно знакомить меня с дамами. Не знаю, что он рассказывал обо мне, вероятно, что-то о моем военном прошлом, но дамы заинтересовались. Минут через двадцать я был прижат к стенке особой, которая увлеченно рассказывала мне о своем знакомстве с папой Иннокентием III[207]. Какой он был добрый и образованный. Ни фига себе, сколько же ей лет, если она была с ним знакома. Ведь он умер шесть лет назад, и вряд ли почти восьмидесятилетний старик вел такие беседы с молодой женщиной. Скорее это было, когда он еще был графом Сеньи, или графом Лаваньи, лет двадцать тому назад. Лучше бы она была знакома с Гонорием III[208]. Все-таки этот стал папой только шесть лет назад, возможно, он был помоложе Иннокентия? (Только позднее я узнал, что не моложе, а старше). К тому же пахло от нее ужасно. Вообще-то запах дамского пота действует на мужчин возбуждающе, но не в такой же концентрации. Нет, этот вариант мне не подходит. С трудом освободился от нее.

После нескольких попыток Альберто познакомил меня с дамой, которая не вызывала у меня отторжения своим видом. Даму звали Лаура. Может быть, именно знаменитое имя привлекло меня? Даже я – малообразованный спортсмен – слышал о какой-то Лауре[209], которую воспевал в сонетах Петрарка. И она не очень сильно пахла той дикой смесью пота и ароматических масел, к которой я еще не привык. Лаура – вдова. Слишком много женщин здесь рано остается вдовами. Мужчины поздно женятся на молоденьких девушках, да еще и погибают в беспрерывных войнах. А после тридцати найти мужа по любви совершенно невозможно. Остаются только браки по расчету. То есть если у тебя много денег или влиятельные родственники, то еще можно на что-то надеяться. У Лауры, к сожалению, не было ни того ни другого. Нет, у нее имеется свой дом и некоторый доход, оставленный погибшим во время похода императора в Ломбардию мужем, но это не то, что привлекает мужчин в возрасте сорока – пятидесяти лет. Но я же не собираюсь жениться. Впрочем, она это великолепно понимает.

Домой мы уходили вместе. Я вызвался проводить, и она с благодарностью приняла мое предложение. Еще бы: ни портшеза, ни сопровождающего слуги у нее не было, а идти хоть и недалеко, но поздно вечером одной – неприятно. Мы любезно распрощались у порога ее небольшого дома, и она пригласила меня на следующий день пообедать вместе. На следующий день мы не только обедали вместе, но и ужинали, а потом как-то само собой получилось, что я остался у нее ночевать. И стал бывать у Лауры частенько. Иногда мы посещали вместе тот самый салон, где встретились впервые. Кстати, именно уходя от нее однажды домой, я познакомился с человеком, который надолго стал моим приятелем, а может быть, и другом. Я говорю о Джакомо Лентини. Но знакомство с ним произошло при странных обстоятельствах.

Дом Лауры находится в самом конце короткого переулка. Выходя из переулка на улицу, наткнулся на какого-то человека, обнажившего меч и яростно обзывавшего меня за неизвестное мне нарушение дружбы. За ним виднелись еще две фигуры. Я автоматически сбросил плащ, укрывавший меня с головой, и тоже вытащил меч из ножен. Было еще не очень темно, да и рост у меня не такой, чтобы меня с кем-то спутать. Нападавший мгновенно понял, что обознался, и рассыпался в извинениях. Я промолчал, но, приглядевшись к нападавшему, узнал в нем Джакомо, на которого мне указала однажды Лаура, признавшись, что обожает его поэзию. Так как я сразу же вложил меч в ножны, Джакомо завершил свои извинения и предложил угостить меня в знак признания своей вины. Почему не выпить рыцарю, если его приглашает в таверну знаменитый поэт? Хотя обычно бывает наоборот. Все вчетвером мы отправились в известную Джакомо таверну.

Впервые попал в такое заведение. На Кипре не было подходящего случая, Виола не очень-то отпускала меня от себя. В Дамаске вообще все по-другому. И не нужно мне было там ходить по кофейням. Когда возвращался домой, ел всегда дома или в гостях. А спиртное, естественно, в кофейнях не предлагалось.

Небольшое помещение, три простых дубовых стола у трех стен. Два заняты группками молодежи с женщинами. Все уже поддатые, кувшины с вином полупустые, да наверняка и не первые. Разговоры громкие, но понять, о чем они говорят, не могу. Мы вчетвером усаживаемся за третий стол. Сразу же подбегает мальчишка и, не спрашивая нас, ставит на стол два кувшина с вином, прибегает снова и расставляет оловянные кружки. Только после этого выходит хозяин, низко кланяется и спрашивает, что почтенные господа будут заказывать. Почтенные господа попробовали вино и решили, что неплохо было бы отведать к нему жареного мясца.

– Что у тебя имеется?

– Могу предложить жаренную на шампурах свинину с овощами и специями, жаренного на вертеле поросенка или спинку барана, вымоченную в вине и поджаренную на углях.

– Давай и то, и другое, и третье.

Я немного удивился потребностям Джакомо, но вмешиваться не стал. Мне уже было известно, что Джакомо не только поэт, но и уважаемый нотариус в императорской канцелярии, и советник императора. Поэтому, естественно, он не хочет ударить в грязь лицом перед человеком, которого чуть не оскорбил.

Мы не успели представиться на улице, так как все происходило очень быстро. Поэтому Джакомо назвал свое имя за столом. Я тоже представился. Джакомо отреагировал импульсивно:

– Я слышал о вас. Альберто Тедичи рассказывал, что у него два дня жил барон Роман Клопофф. Боже, в какую переделку я чуть было не попал. Лежать бы теперь мне на земле, если бы не остановился вовремя.

– Нет, я не стал бы убивать незнакомого мне человека. Не с этого следует начинать жизнь на новом месте. Кстати, мне о вас тоже много рассказывали. Моя знакомая – Лаура, является вашей поклонницей. Сам-то я не силен в поэзии, но она говорит, что вы произвели в ней революцию.

– Я знаком с Лаурой. Она немного преувеличивает. Впрочем, все дамы воспринимают нашу поэзию как-то уж слишком всерьез. Или притворяются. Да, я могу какой-нибудь перезревшей даме сказать в стихах, что «с ней ни в какое сравнение не идут алмазы, рубины и изумруды». Но это не означает, что ее милости я предпочел бы хорошей кучке драгоценных камней.

Потом он прочитал свое «Мадонна, я хочу вам поведать…» и рассмеялся:

– Вы же не поверите, что мой язык не в состоянии «облечь словами то, что я чувствую». Но даме это нравится, и это прямой путь если не к ее сердцу, то, по крайней мере, к телу. Впрочем, что это мы о поэзии, оставим ее для общения с дамами. Им это действительно нравится. Лучше выпьем за дружбу, за успехи в делах и в любви, за благоволение императора.

Мы порядочно нагрузились вином и прекрасно поели. Мяса было вдоволь, и оно было отлично приготовлено. С этого вечера и началось наше знакомство с Джакомо, переросшее позднее в дружбу.

Но вернемся к моим хозяйственным делам. Я получил у Нахума все, что заказал, и сделал еще пару заказов. Но нужно было решить вопрос о коне. Альберто предложил съездить к знакомому фермеру, занимающемуся выращиванием конского молодняка и выучкой коней. И мы поехали с ним на эту ферму, расположенную в горах на юг от города. Фермер провел перед нами не меньше двадцати лошадей, но мне они не понравились. После моего боевого коня, которого я оставил в Тире, трудно подобрать что-то равноценное, но обескураженный моей прихотливостью хозяин вывел наконец красавца, который сразу покорил мое сердце. Я посмотрел его зубы, проверил копыта, проехал на нем несколько кругов по двору. Конь великолепен. Хозяин с неудовольствием смотрел на мои проверки, видно было, что ему не хочется расставаться с жеребцом. Он безнадежно заявил, что конь из Испании, очень дорогой, стоит не меньше семидесяти пяти безантов[210]. Может быть, он и назвал чрезмерную цену, но экономить на боевом коне – безумие. Я сказал, что согласен и привезу деньги безантами или местной монетой завтра. Хозяин подчеркнул, что предпочитает золотую монету, так как ведет торговлю с другими странами. Более того, он добавил, что хочет ежегодно получать жеребца в свое распоряжение на три дня для улучшения породы. Я согласился предоставлять его на три дня, но только если буду в это время на острове. На самом деле мне нужно, как рыцарю, иметь четырех коней, но кто будет заниматься ими? Обойдусь пока одним.

Альберто конь не мог не понравиться, но он заметил, что уж слишком высокая цена. На следующий день я опять появился у госпитальеров, получил сотню безантов и некоторое количество местных денье. Очень быстро расходуются деньги, но жалеть их нельзя. Я рыцарь, а не торгаш. Коня поставил в своей конюшне и имел теперь возможность прогуливаться на нем ежедневно по окрестностям города. Император после Калабрии задерживался теперь в Апулии[211], поэтому моя спокойная жизнь продолжалась. Один-два раза в неделю я заходил к Лауре, мы сидели у нее дома или выходили к кому-то из знакомых. Между делом я заметил ей однажды, что, если она будет купаться в бочке хотя бы раз в неделю, мне это будет приятно. Она с изумлением посмотрела на меня, потом процитировала своего священника, что смывать причастие грех, но я мягко и настойчиво заметил, что купаться или не купаться священнику – это его дело, но прошу ее пойти мне в этом деле навстречу.

Мне было неудобно, что ничего не подарил ей за все это время. Виоле было бесполезно делать подарки – у нее все имелось. Она только однажды сказала, что любит живые цветы, и я несколько раз в неделю приносил ей букет. Но Лаура стеснена в средствах. Я сходил к Нахуму и спросил, знает ли он хорошего дамского портного. Конечно, таковой нашелся среди его родственников, и мы с Лаурой пошли к нему. Судя по тому, с каким интересом разглядывала Лаура материалы, ленты, кружева и прочее, понял, что портной действительно подходящий. Заказал у него три наряда по выбору Лауры, подтвердив портному, что цена меня заранее устраивает. Главное, чтобы это были самые модные и самые красивые наряды. Дальше я не участвовал в разговорах, примерках, улучшениях. Наряды были действительно впечатляющие, особенно один, усыпанный мелким жемчугом. Правда, и цена – весьма кусачая. Но Лаура была чрезвычайно довольна. Тем более что на очередной встрече у меценатки поэтов, на нее с завистью смотрели почти все дамы. А бочку она действительно поставила и стала регулярно купаться.

В подобных хлопотах и днях отдыха прошло две недели. И наконец флот возвращается из Апулии. А вместе с ним и император. Буквально на следующий день Альберто Тедичи сказал мне быть постоянно готовым.

– Император примет вас завтра либо послезавтра.

– Я уже давно готов. А где будет прием? Много ли будет народу?

– Он принимает эти дни в старом дворце. На приеме у него будет мало времени, это будет просто формальное знакомство, но он назначит дату для более серьезной встречи.

– И как нужно одеваться?

– Думаю, вам не стоит надевать парадный костюм. Вы должны выглядеть как воин.

– Я тоже так думаю.

На следующее утро Альберто прислал нарочного сказать, что прием назначен на одиннадцать часов. За полчаса до этого я должен быть у главного входа в старый дворец, моя фамилия в списке приглашенных. Пришлось быстро одеваться, садиться на коня и ехать. Можно не ехать, дворец он вот, совсем рядом. Но я не могу появиться во дворце пешим. Не положено.

Уже через семь минут был около дворца, сдал коня подоспевшему слуге и подошел к двери. Меня провели в зал, где дожидались еще несколько человек. Потянулись томительные минуты. У эмира я не привык дожидаться, у него был четкий порядок. Все делалось своевременно, так как он не терпел разгильдяйства и проволочек. Взрывался, если указания выполнялись не вовремя или неаккуратно. А здесь… Уже прошло назначенное мне время, а из дверей зала, где проводил аудиенции император, все не выходили какие-то люди. Собственно, они и зашли туда в мое присутствие. По виду это были послы небольшой республики.

Наконец они вышли, на ходу переговариваясь с сопровождавшим их Альберто. Церемониймейстер назвал мое имя, и я вошел с ним в императорский зал. Император сидел не на троне, а в удобном кресле. Ему представили меня:

– Барон Роман Клопофф.

– Рад приветствовать вас, барон. Я много о вас слышал. Как ваше путешествие? Вы уже устроились у нас?

– Рад предоставить себя в ваше распоряжение, государь. Путешествие прошло успешно, погода была прекрасная, а пираты не посмели напасть на флот, в котором были императорские корабли. Я отлично устроился в Палермо.

– Я тоже рад, что у вас все благополучно. Жалко, что не смогу уделить вам сейчас много времени. Эти послы республик Марке[212], которые были до вас, очень многочисленны и надоедливы со своими просьбами. Но приглашаю вас послезавтра с утра во дворец Куба[213]. Я направляюсь в собор Монреале[214]. Мы можем прогуляться с вами на конях до собора. По дороге прекрасные виды на горы и море. И никто не помешает нам поговорить наедине.

– Спасибо, ваше величество. Для меня большая честь такая прогулка.

Отступил на пару шагов назад и развернулся. Не собираюсь я пятиться задом даже перед императором.


Глава 3
Сарацины

Июнь – октябрь 1222 года

Альберто предупредил меня, что император выезжает из дворца Куба в девять утра. В восемь я оседлал коня и направился к дворцу. До него всего метров семьсот от моего дома, но прибыть нужно заранее. Около дворца уже был выстроен эскорт, были и придворные.

Какой может быть разговор наедине при таком количестве народа?

Ровно в девять император выехал верхом. Я удивился, думал, что он поедет в экипаже. Процессия была длинная. Впереди часть эскорта, потом император с двумя незнакомыми мне вельможами. Потом мы, все остальные – гурьбой, и снова часть эскорта. В таком порядке проехали несколько кварталов, сопровождаемые приветствиями жителей. Наконец выехали на дорогу, ведущую к Монреале.

Подумал было, что император забыл о своем намерении переговорить со мной, но внезапно оба вельможи начали отставать от императора, а он повернулся назад, как бы разглядывая нас остальных. Ко мне сразу же обратился один из его приближенных и шепнул, что нужно подъехать к императору.

Император был очень любезен. Он всмотрелся в моего коня, похвалил его стати и назвал ферму, на которой он куплен. Я удивился его осведомленности. Но он сказал, что ему тоже иногда приобретают лошадей на этой ферме. Потом император долго расспрашивал о Сирии и Египте. Оказывается, один из его секретарей уже давно ведет тайные переговоры с представителем султана. Переговорам мешала война в Египте, но теперь она закончилась. Императора очень интересовало, действительно ли противоречия между султаном и его братом эмиром Дамаска ал-Муаззамом такие серьезные. Он не мог поверить, что султан готов отдать Иерусалим и значительную часть территории бывшего Иерусалимского королевства за помощь в борьбе с ал-Муаззамом.

Я подтвердил, что они действительно ненавидят друг друга, к тому же их влиятельные матери всегда конфликтовали между собой. Но, по моему мнению, до открытой войны дело не дойдет еще долго. Ал-Муаззаму нужно больше опасаться войны со вторым братом – ал-Ашфаром. Султану много лет придется восстанавливать хозяйство и армию Египта, а войска ал-Ашфара вполне готовы к войне. Впрочем, у ал-Ашфара всегда имеется угроза с востока. Раньше это был хорезмшах Мухаммад, а теперь монголы и восстанавливающие свои силы сыновья хорезмшаха Мухаммада. Да и сельджуки Рума не оставляют его в покое и все время угрожают с севера. Спасает ал-Муаззама и то, что, в отличие от братьев, у него достаточно золота, чтобы быстро нанять большое количество тюрков.

Впрочем, от известий из Египта и Сирии мы перешли наконец к текущим делам.

– Барон, я хотел побеседовать не только о делах султана. Нам надоели бесконечные стычки с местными сарацинами, нужно эту проблему решить кардинально. К сожалению, все это началось после того, как папа потребовал ограничить права мусульман на острове. А теперь некоторые местные феодалы не прочь на фоне выступлений сарацинских эмиров выдвинуть свои претензия. Я хотел бы использовать ваш опыт для переговоров с эмирами, а если переговоры не дадут хорошего результата, для принятия жестких мер по отношению к ним.

– Ваше величество, что вы считаете хорошим результатом переговоров?

– Мы на совете пока это не решили. Подписывать с ними какие-то договоры бесполезно: они не задумываясь нарушат их при удобном случае. Добиться их возвращения в Африку или в Сирию вряд ли удастся. Они уже сотни лет живут здесь. Ваша задача на первом этапе – понять, что можно предложить им, чтобы они согласились уйти с наших земель. Военное решение мы пока не рассматриваем.

– Почему?

– Слишком большую армию пришлось бы держать здесь многие месяцы. Я не могу заставить моих вассалов воевать здесь бесплатно несколько месяцев. А на оплату пребывания большой армии нужны огромные деньги. Кроме того, я не могу оставить без охраны земли Ломбардии и Тосканы.

– Правильно ли я понял, ваше величество, что мне пока предстоит только познакомиться с местными эмирами и понять их настроение?

– Настроение и ожидания. Какие действия империи они ожидают. И выяснить, готовы ли они к длительным военным действиям.

– С кем я должен согласовывать свои действия?

– Если дело дойдет до военных действий, вы будете советником моего племянника Людвига Тюрингенского[215]. Я назначу его командующим армией. Он молод, но пора ему принимать ответственные решения. И конечно, хороший совет ему не помешает. Тем более что он не сталкивался с сарацинами. Но пока договоритесь обо всем с графом Альберто Тедичи. Он всегда в курсе моих намерений. Да, и он согласует с казначейством ваше жалованье и решит все вопросы финансирования ваших действий в качестве моего посланника к эмирам. Надеюсь, вы согласны, барон, перейти ко мне на службу?

– Я рад служить вам, государь.

– С этого дня вы у меня на службе, барон.

После этого император милостиво отпустил меня, и мое место около его коня занял незнакомый придворный.

В Монреале я не пошел в новый собор. Предупредил графа Альберто, что использую время службы в соборе для прогулки в горы. Проехал около трех километров вдоль речки Орето[216]. Собственно, здесь это не речка, а полноводный ручей. Но других нет. Нашел тропу и поднялся еще выше, на перевал. За ним маленькая долина и вдали – море. На мое появление сразу же отреагировали. Из небольшого селения выехали несколько всадников и поскакали ко мне. По внешнему виду и по посадке – мусульмане. Я не стал возвращаться и потихоньку ехал им навстречу. Возможно, мое спокойствие сыграло роль, всадники тоже умерили прыть своих коней. Уже минут через пять мы приветствовали друг друга.

Подъехавшие всадники были несколько удивлены моему спокойствию и несоответствию европейского вида и правильной арабской речи. Молодой парень, представившийся внуком местного шейха[217], предложил мне проехать в качестве гостя к деду. Оказывается, дед послал его с несколькими всадниками выяснить, что за чужак появился на территории общины. Я не счел нужным отказываться и минут через десять уже сидел в тени большого дерева, рядом со старым шейхом. Мы с шейхом представились и обменялись любезностями: приличия не позволяют сразу расспрашивать гостя о цели визита. А я еще не знал, что хочу узнать в этом маленьком селении, но считал, что, если судьба занесла меня сюда, значит, так надо. Нам троим: мне, Юсуфу, так звали шейха, и мужчине средних лет, молчавшему все время, – почти сразу подали кофе в маленьких фарфоровых чашечках и два сосуда очень холодной воды. Пить кофе – ритуал, его нельзя нарушать. Только после второй чашечки хозяин расспросил меня о здоровье, пожелал мне благополучия и представил мужчину как своего старшего сына Ибрагима. Я тоже пожелал ему здоровья и жизни еще на многие годы на благо семьи. А семья у него большая, то тут, то там в щелях забора и в маленьких окошках жилища виднелись любопытные глаза.

К этому времени я уже решился представиться одним из советников императора. Рассказал, что только недавно приехал из Сирии, не знаком с местными делами и решил самостоятельно поговорить с уважаемыми местными жителями.

– И вы не побоялись в одиночку прийти в незнакомое селение?

– Именно в одиночку, не с отрядом же всадников мне приходить для разговора. В одиночку я – гость. Чего бояться гостю?

– Гостю мы всегда рады. Гостей мы уважаем. Но в последнее время слишком часто приходят отряды вооруженных людей, и совсем даже не в гости.

– Да, я уже слышал разные рассказы. И как в мусульманские селения приходят с оружием христиане, и как в христианские селения врываются мусульманские воины. Ведь раньше все жили рядом, не мешали друг другу. Что-то случилось?

– Все после недавних указов нашего императора. Может быть, они и не так стеснительны, но обидны. Например, не разрешено строить новые мечети. Христианские церкви можно строить, а мечети нельзя? Разве мы не такие же подданные его величества? И главное, на местах они странно толкуются. Епископ Керкента, или, как вы называете, Джирдженти[218], не только запрещает новое строительство, он разрушил несколько старых мечетей, убил двух уважаемых проповедников. А его отряды разграбили три селения в горах. Естественно, люди эмира взялись за оружие и разграбили христианские селения.

– И что теперь – война? Разве здесь сохранились независимые эмиры? Если император придет сюда со всей армией, будет большая беда. Вы же представляете, что будет, если император направит десять – двадцать тысяч солдат в горы?

– Да, вполне представляю. Но что делать? Мы мирные люди, но, если все эмиры объединятся, мы тоже выставим не меньше двадцати тысяч воинов. Не все эмиры этого хотят, но такие, как епископ Керкента, заставят нас всех взяться за оружие. Кроме того, здесь действуют и люди халифа Абу Якуба ал-Мустансира[219]. А за ним сила.

Мы еще поговорили о неприятных событиях, отдали дань прощальным церемониям и распрощались. Юсуф отправил со мной своего внука с пятью всадниками, проводить по ближней дороге. Через полчаса я был уже в Монреале, служба кончилась, но император еще не отбыл в Палермо. Я нашел графа Альберто и рассказал ему о беседе с императором, в той части, которая касалась моей будущей службы. Граф уже был в курсе решения императора, договорились пойти в казначейство завтра утром.

На следующий день в казначействе выяснилось, что мне вместо феода императором назначено содержание, равнозначное девятистам динарам в год. Кроме того, выделены деньги, реально выделены, на первичные приобретения и переданы в подчинение сержант и два легковооруженных всадника. Пришлось еще раз ехать на конскую ферму, покупать трех коней, для себя, не для солдат. Хорошо, что у меня просторные конюшни и не слишком маленький дом. Разместились все. Вечером меня известили, что на следующее утро назначено совещание у Людвига Тюрингенского.

Ландграфу Тюрингии и пфальцграфу[220] Саксонии Людвигу исполнилось двадцать лет, только недавно он женился на Елизавете[221], дочери короля Венгрии Андраша. Говорят, по молодости и пылкости характера он не оставляет без внимания придворных дам, и не только их. И пользуется успехом. Людвиг – верный вассал и друг императора, и Фридрих постарался придать ему на время кампании против восставших эмиров надежных советников.

На совете кроме ландграфа Людвига присутствовали только пять человек: барон Мюльштейн – командующий наемным немецким войском императора, адмирал Франческо Аппиано – пизанец, командующий флотом, граф Альберто Тедичи, как докладчик и доверенное лицо императора, Джакомо Лентини – в качестве секретаря и ваш покорный слуга – барон Роман Клопофф.

Граф Альберто расстелил на столе карту Сицилии.

– Если совет примет решение начать военную кампанию и император утвердит это решение, у нас имеется несколько возможностей. В связи с тем, что мятежные эмиры не объединили свои войска, мы можем выбрать любое направление действий. Наиболее простое решение – ударить по отрядам эмира Трапани[222]. Извините, я использую его титул. Никакого реального отношения к Трапани он не имеет, разве что только то, что его отряды базируются в селениях в горах восточнее Трапани. Через Алькамо[223] наша пехота может дойти до основных его селений за два-три дня. Не думаю, что разгром его отрядов потребует еще более трех-четырех дней. Рыцарская конница практически не потребуется, достаточно будет легкой кавалерии и немецкой пехоты, мы сможем не призывать наших вассалов. Но даст ли нам разгром этого одного эмира что-то стратегически? Не уверен. Эмиры Катаньи[224] и Мессины[225] даже не обратят на это внимания, сосредоточив свои усилия на грабеже наших прибрежных городов. Можно одновременно послать флот к восточным берегам острова, чтобы отбить у них охоту подходить слишком близко к Катанье и Мессине.

Я позволил себе вмешаться:

– Не думаю, что эмир Трапани примет прямой бой. Он прекрасно понимает, что у империи больше сил, чем у него. Скорее всего, он начнет тревожить наши войска отрядами легкой конницы, замедляя наше движение, заставляя разворачивать пехоту. И сразу же после нападения будет уходить в горы. Не станет защищать свои селения, забирая из них всех боеспособных мужчин. И отступать он будет, разумеется, не к Трапани, а к горным поселениям севернее Джирдженти, или Керкента, как они его называют. А там объединится с силами эмира Джирдженти. Общая беда заставит их забыть старые распри. И на его преследование мы потратим не менее двух недель. А это солидные деньги. Потратить в сумме три недели содержания войск и ничего за это время не добиться – не лучший вариант.

Граф Альберто помолчал и спокойно продолжил:

– Два других варианта, вероятно, потребуют привлечения войск из Италии. Минимум отозвать войска из Калабрии и Апулии. Перебросить, кроме того, наши войска морем на восточное побережье и начать наступление из Катаньи в горы, отрезая войска эмира Мессины. Впрочем, у эмира Мессины не так уж много всадников. Операция займет не менее полутора месяцев.

Все помолчали, представляя, какое количество денег потребуется на операцию. Первым нарушил молчание ландграф Людвиг:

– Так что вы предлагаете? Отменить операцию, дать мятежникам возможность беспрепятственно грабить наши городки, разрушать церкви? Император приказал нам решить проблему, а не указывать на невозможность действовать.

– Господин ландграф, я не говорил, что нам нужно сидеть сложа руки. У нас имеется еще одна возможность. Мы можем двинуть войска против эмира Джирдженти. Двинуться не спеша через Корлеоне[226] к его горным селениям. Захват эмиром Джирдженти нашего Корлеоне, укрепленного когда-то императором Фридрихом I[227], – это не нападение шайки на селение. Это открытый вызов существующему порядку. Мы не можем не реагировать. А к Джирдженти выдвинуть флот с десантом. Он должен понять, что будет зажат в клещи.

– Но эмир Трапани сможет ударить нам в тыл и полностью перекрыть наши дороги снабжения, – возразил барон Мюльштейн.


– Я думаю, если мы пошлем к эмиру нашего дорогого барона Клопофф, он сможет убедить эмира не вмешиваться в эту локальную операцию.

– А с чем я поеду к эмиру? Что я ему могу предложить?

– Вы о золоте?

– Нет, предлагать сейчас деньги – расписываться в нашей слабости. Деньги возьмет, усилит на эти деньги свои отряды и нависнет угрозой на нашем фланге. У него наверняка собственные проблемы. Если муллы и шейхи возмущены уничтожением мечетей, даже если мечети уничтожены не в их поселениях, унять их непростая задача. У эмиров сейчас авторитет не тот, что раньше, когда они были настоящими владыками. Эмир должен будет представить им что-то существенное.

– Что именно, господин барон? – осведомился ландграф Людвиг.

– Мы должны показать, что император не одобряет действия епископа Джирдженти. Именно они стали тем поступком, после которого эмирам стало трудно удержать своих подданных от грабежей и разрушений.

– И в чем это должно выражаться, барон?

– Минимум: разрешить восстановление мечетей и официально осудить это зло. Максимум: арестовать епископа.

Сразу раздались голоса:

– Но это очередная ссора с его святейшеством папой Гонорием.

– Опять интердикт?[228]

Но Джакомо Лентини медленно произнес:

– Если арестованного епископа почтительно проводят к его святейшеству с описанием нарушений указания папы и приказа императора, с просьбой принять по нему решение и, по возможности, назначить другого епископа, я не думаю, что у его святейшества будет большое желание ссориться дополнительно с императором. Он слишком заинтересован в отбытии императора на Восток. Такое описание прегрешений епископа и просьбу от имени императора наша канцелярия подготовит. И нужно предложить мусульманам переселение в Италию.

Мне только осталось добавить:

– Но флот должен обязательно предварительно показаться в Алькамо и в Трапани. Тогда я мог бы сказать эмиру, что вмешательство альмохадского халифа Абу Якуба ал-Мустансира исключено. Он не может и не захочет направлять весь флот к берегам Сицилии. У него своих забот хватает и в Африке и в Испании. А малыми силами он ничего не сможет сделать против нашего флота. Да и не захочет халиф отвлекаться от развлечений – слишком молод.

Ландграф Людвиг поднял руку, привлекая наше внимание:

– Мое решение. Адмирал, подготовьте предложения, в каком составе и в какие сроки вы можете выдвинуть флот к Трапани и Джирдженти. Это должна быть солидная эскадра. Барон Мюльштейн, сколько солдат реально мы можем в течение недели-двух выдвинуть в сторону Корлеоне? Сколько еще нужно нанять всадников, и сколько это будет стоить? Я проверю, сколько рыцарей мы сможем привлечь к кампании. Граф, подготовьте предложения императору по проведению кампании. Господин нотарий, будьте добры подготовить проект письма его святейшеству и депеши королю Германии. Подготовьте верительную грамоту для господина барона. Барон Клопофф, я надеюсь, наши предложения будут одобрены императором. Готовьтесь к отъезду сразу же после выхода в море эскадры. Договоритесь о приличествующем эскорте. Господа, я хотел бы иметь все ваши предложения послезавтра вечером, не позже.

Мы разошлись, думая каждый о своем. По крайней мере, я думал совсем не о предстоящей поездке, а о том, что нужно наладить отношения с переданными мне солдатами. Ведь от спутников многое зависит в дальних поездках. А в эту поездку я не собирался брать с собой большую свиту. Два всадника были простыми вояками-профессионалами из Северной Германии. Чувствовалось, что им безразлично, с кем и за что воевать. Лишь бы платили нормально. Но сержант оказался для меня очень полезным. Незаконнорожденный сын мелкого дворянина из окрестностей Перуджи[229], он твердо знал, что никогда не дослужится до посвящения в рыцари. Винченцо Карпаччи, так звали моего сержанта, служил в той же должности у рыцаря, погибшего совсем недавно в Апулии. Не только я присматривался к нему, он тоже присматривался ко мне. Пришлось провести с ним тренировочный бой на мечах, после которого я почувствовал, что сильно вырос в его глазах. Теперь решился попросить его потренировать меня работе с турнирным копьем.

У меня впереди было несколько свободных дней, так как адмирал Аппиано обещал подготовить флот к выходу только через десять дней. К этому же сроку был приурочен выход армии. И целую неделю я мог упражняться с копьем. Винченцо приготовил несколько вариантов тренировок. Сначала я должен был попадать копьем по неподвижной мишени. Для этого использовали свисающую с толстого сука веревку с жестким кольцом на конце. После того как я через три дня стал регулярно попадать в кольцо, которое мы делали все более узким, Винченцо усложнил задачу. Теперь кольцо раскачивалось взад-вперед и немного изменяло свою высоту. Винченцо объяснил, что это больше похоже на движущегося всадника.

Не думайте, что это была легкая работа. Настоящее турнирное копье очень тяжелое. Винченцо предлагал сначала использовать легкое копье, но я настоял, что условия должны быть максимально приближенными к реальности. Мы должны были уже перейти к работе с настоящим ломающимся копьем и твердой мишенью, но граф Альберто предупредил, что император утвердил наши предложения и флот уже выходит в море. Я поинтересовался, действительно ли предполагается после усмирения восставших начать переселение. И куда хотят переселить арабов.

– Император предполагает переселить арабов с запада Сицилии в Лучера[230]. Это на северо-востоке от Неаполя, километрах в восьмидесяти. А берберов в Джирифалко[231], это недалеко от Катандзаро[232].

– И там не будет конфликтов с местным населением?

– Нет, эти места не очень заселены, а земли там прекрасные. Есть и еще одно не очень заселенное сейчас место – Асеренца. Можно будет и там расселить желающих.

– Я имею право начать обговаривать это расселение?

– Да, я думаю, это будет уместно.

На следующий день после выхода флота я с сопровождающими меня тремя всадниками отправился утром знакомой уже дорогой к селению Юсуфа. Со мной были небольшие подарки Юсуфу и его семье, в основном женщинам. Юсуфу вез кинжал джанбия[233], изготовленный в Дамаске. Рукоятка кинжала с двух сторон украшена четырьмя вставленными в гнезда динарами с именем султана Салах ал-дина, широкое кривое лезвие укреплено мощным средним ребром. Кинжал утоплен в красивый кожаный чехол, украшенный вставленными в гнезда полированными камнями хорасанской бирюзы. Его я специально для этого случая купил в лавке торговца дорогим оружием. Дамам мы везли отрезы шелковой и льняной ткани, притирания, украшения. В общем, всякую ерунду, которую так любят женщины.

До селения Юсуфа добрались за полтора часа. Нас опять встретила группа всадников, напряженно всматривавшихся в моих спутников. Меня они сразу узнали. Я приветствовал внука Юсуфа и попросил разрешения быть представленным Юсуфу вместе со своими спутниками. Юсуф тоже настороженно оглядел моих спутников, но успокоился после моего пожелания мира его дому и всех благ, даримых нам Аллахом.

Старший сын Юсуфа Ибрагим занялся моими спутниками, а мы с Юсуфом сели, как и в прошлый раз, в тени и насладились маленькими порциями очень крепкого кофе с ледяной водой. Выждав некоторое время и завершив церемонный обмен вопросами о здоровье, я перешел к своему делу. Рассказал, что являюсь посланником императора к эмиру Трапани и хотел бы, чтобы Юсуф или Ибрагим провели наш маленький отряд к эмиру. На осторожные вопросы Юсуфа поделился заготовленными сведениями, что император, встревоженный захватом людьми эмира Джирдженти города Корлеоне, намерен примерно наказать его. Но император не хотел бы, чтобы его верный вассал эмир Трапани вмешался в действия императорской армии. Император предлагает ряд мер, которые, по мнению советников императора, должны содействовать укреплению доверия и любви христиан и мусульман Сицилии.

Потом попросил Винченцо принести подарки. Преподнес кинжал Юсуфу и указал на остальные подарки:

– Это женщинам твоего дома.

Юсуф позвал внука, передал ему подарки и приказал унести к бабушке.

Видно было, что джанбия произвела впечатление на Юсуфа. Он несколько раз вынимал кинжал из ножен, рассматривал лезвие, провел по нему ногтем. Украшения на кинжале и на ножнах тоже были внимательно рассмотрены. Потом он передал джанбию Ибрагиму, и тот в свою очередь внимательно рассмотрел ее, уважительно прочитал имя Салах ал-дина и сдержанно похвалил. После этого джанбия оказалась за поясом Юсуфа.

Юсуф встал и сказал, что он лично поведет наш отряд к эмиру. Через полчаса мы в сопровождении Юсуфа и шести всадников его селения отправились по горной тропе. Собственно, по тропе мы шли только полчаса и вышли на вполне приличную дорогу, вьющуюся по горному лесу, изобилуя спусками и подъемами. Еще час, и мы вышли на плато, с которого прекрасно было видно лежащее в пяти-шести километрах от нас море. Прошли мимо небольшого христианского селения Партинико и опять углубились в лес. Немного спустились вниз, к протекающему полноводному ручью. Юсуф показал слева довольно большое озеро.

– Озеро Помо[234]. Хорошие земли, раньше они принадлежали нам, а теперь всем владеют христиане.

– Но, наверное, это произошло не при императоре Фридрихе? Он не допустил бы произвола по отношению к своим подданным.

– Да, землю отобрали еще норманны, после победы над предком нашего эмира. Но мой дед рассказывал, что раньше мы не разводили баранов и коз, у нас были сады, поля, виноградники.

– Император полагает, что такие земли он мог бы дать в Италии. Впрочем, об этом будет разговор с эмиром.

На берегу этого ручья мы остановились перекусить хлебом с сушеным мясом и овощами. После получасового отдыха отправились дальше и еще через полтора часа достигли поселения Фико[235], где в это время был двор эмира Трапани.

Когда-то дворец эмиров был в Трапани, потом, после завоеваний норманнов, эмиры перебрались в Алькамо, и вот теперь им приходится довольствоваться небольшим замком в Фико. Но несмотря на отсутствие армии, потерю богатств и земель, эмир Трапани, так же как и остальные эмиры Сицилии, пользуется авторитетом у своего народа. В районе между горами около Трапани, прибрежным Мазаро[236], горным районом южнее Монреале и вплоть до окрестностей Корлеоне и области северо-восточнее его, живут арабы, признающие за эмирами Трапани авторитет, зиждущийся на вековой традиции.

Эмир Джирдженти тоже пользуется авторитетом, но только у берберского населения южного побережья Сицилии. На самом деле он ничем не владеет в Джирдженти. Там хозяином является местный епископ, опирающийся на несколько монастырей и отряды наемников. Эмир живет со своим окружением в горном селении Кастельтермини, километрах в сорока севернее Джирдженти. Про остальных эмиров сведения у меня были скудные, знал, что их земли и селения ближе к юго-восточному и северо-восточному побережью Сицилии. Но пока тревогу императора вызывали только отряды берберов Джирдженти с примкнувшими к ним потомками обращенных в древности в мусульманство жителей южного побережья.

У замка эмира нас остановил стражник, которому Юсуф рассказал о посланнике императора. Потом нас провели к «министру» эмира, попытавшемуся выведать у меня цель приезда. Показал ему грамоту императора, но сказал, что о цели приезда буду говорить только с эмиром. «Министр», или скорее доверенный слуга, представившись как Вакиль бин Абдаллах, исчез на несколько минут, но потом, низко кланяясь, провел нас с Юсуфом в светлое помещение, где на невысоком сундуке восседал молодой, почти безбородый эмир. Он носил слишком звучное имя Мухаммад бин Ахмад амир ал-мусламин – что означает «повелитель мусульман», – более приличествующее независимому владыке империи. Позднее я узнал, что он сменил своего деда только два года тому назад.

Министр представил меня, только немного переврав мою фамилию. Я сказал, что от имени императора рад приветствовать высокочтимого эмира в его замке. Эмир предложил мне сесть на соседний сундук. С непривычки было неудобно на нем сидеть, тем более что крышка была немного изогнута. Потом мы с эмиром обменялись кучей любезных слов, и наконец я приступил к изложению целей своей миссии.

– Его величество император, – тут я не полностью перечислил его титулы, – недоволен действиями некоторых людей эмира Джирдженти. Он отправил войска и флот, дабы наказать их. Разрушение церквей, грабеж селений и, какая наглость, захват города Корлеоне не могут остаться безнаказанными. Министрам его величества известно, что небольшое количество ваших людей тоже присоединилось к мятежникам. Министры надеются, что вы предпримете меры, дабы мятеж не распространился на ваши земли. Мы знаем, что вы всегда были верным вассалом императора. Император ценит это.

Я увидел, что при этих словах министр эмира встрепенулся, надеясь, что за этим последует материальное воплощение, то есть золото. Но он ошибся. Эмир остался невозмутим, но вынужден был ответить на мои слова:

– Мой народ – верные подданные его величества. Но последние действия епископа Джирдженти вызывают возмущение у всех мусульман Сицилии. Мало того что он по указу императора запрещает строительство новых мечетей. Он разрушил две мечети, не разрешил ремонтировать еще одну мечеть. Он пытается заставить мусульман слушать проповеди своих монахов. Более того, его люди разграбили два селения, два ни в чем не повинных селения.

– Его величество знает о неподобающем поведении епископа. Его святейшество папа Гонорий тоже не давал таких указаний. После наказания мятежников епископ будет удален из этих мест. Императору не нужны возмутители спокойствия. Император жаждет, чтобы во всех его землях, от далекой Германии до Италии и Сицилии царствовали мир и спокойствие.

– Но нам нужен не только мир. Нас оттеснили в горы, где почти нет места ни для чего, кроме выпаса овец и коз. Население увеличивается, а хорошей земли нет.

– Император думает, что можно сделать, чтобы улучшить положение вашего народа. Министры предлагают выделить земли в Италии. После недавних волнений и войн там имеются почти не заселенные земли. И это прекрасные земли, земли садов, виноградников и пашен. Они могли бы быть безвозмездно переданы вам и вашему народу на условиях лена[237]. Но вы должны были бы по призыву императора выставлять определенное количество воинов.

– Мы от рождения воины. Но так ли хороши эти земли? Вы понимаете, что поднимать людей с насиженных мест, отрывать от дедовских могил – очень тяжело.

– Вы могли бы послать своих людей осмотреть эти земли. Кроме того, император готов выделить лично вам средства на обустройство на новом месте. Ведь вы покинете в этом случае свой замок. Думаю, что на новых землях вы смогли бы построить новый или привести в порядок какой-то брошенный замок, более приличествующий вашему сану. И там имеется много брошенных жилищ, которые могли бы занять на первое время ваши люди.

– А как реально вы представляете переселение такого большого количества людей? Ведь это имущество, скот, боевые кони, – вмешался Вакиль бин Абдаллах.

– Пиза предоставит большие транспортные суда для перевозки имущества и скота. Император выделит флот для охраны. А в Италии придется совместно обеспечивать охрану переселения. Император тоже выделит для этого некоторое количество солдат.

– Имеются ли альтернативы?

– Да, имеются. Можно продолжать жить так, как и жили. Но это будут все учащающиеся стычки между мусульманами и христианами. Император часто отлучается в свои владения в Италии и Германии, а теперь планирует поход на Святую землю. Он не может все время уделять внимание только Сицилии. А среди мусульман и христиан много горячих голов, жаждущих новизны, жаждущих нарушить порядок. Кроме того, возможен и уход в Северную Африку. Альмохадский халиф ал-Мустансир с радостью примет ваш народ. Ведь это тысячи отличных воинов. И они нужны ему для войны в Испании.

– Нет, нравы альмохадов нам не подходят. Воевать в Испании – тоже не вариант. Я готов послать несколько человек для осмотра земель в Италии, но мне нужно посоветоваться с главами родов. Такие решения не принимаются без учета мнения народа.

– Безусловно. Но прошу вас одновременно донести до глав родов, что недопустимо выделять молодежь на помощь восставшим.

Мы обменялись положенными в этих случаях любезностями, договорились, что Юсуф известит меня о результатах совещания глав родов. Я хотел тут же отправиться назад, но эмир уговорил остаться на ужин и переночевать в его замке. Ужин был простой, но сытный. Возможно, моим солдатам не хватало доброй порции вина, но что поделаешь, вино здесь не пьют. И эмир и его министр тоже сидели с нами за столом, атмосфера была доброжелательной, потом мы пошли спать, а утром отправились в обратный путь.

Уже вечером я рассказывал о своем походе графу Альберто. Он только поморщился, когда услышал о моем обещании выделения средств эмиру, но я уверил его, что императору выгоднее иметь дело с одним вассалом, чем назначать чиновников для разбора дел с многочисленными главами родов. На следующий день нас с графом выслушал ландграф Людвиг. Он без замечаний одобрил результаты моей экспедиции и предложил нам сопровождать его завтра с утра в поездке к армии, уже подходящей к Корлеоне.

Расстояние по прямой – примерно тридцать километров. Но ведет туда горная дорога, совсем даже не хорошая, армия двигалась медленно, обозы с продовольствием замедляли темп движения. Хорошо хоть, что отряды восставших еще не дошли до этих мест. Впрочем, не доходя десятка полтора километров до Корлеоне, сразу же после селения Фикуцца[238], авангарду пришлось сбивать с дороги небольшой отряд всадников, все время пытавшийся замедлить движение армии.

Мы догнали армию в километре от Корлеоне, там, где две дороги, ведущие от побережья, почти сходятся. Как раз между ними и был раскинут лагерь, и в нем просторная палатка для ландграфа Людвига. Я смотрел на расположившийся чуть ниже, на пологих склонах городок. Ничего похожего на то, что я видел в фильме «Крестный отец». Впрочем, я и фильм-то плохо помню. Слишком много чего произошло с тех пор, как я студентом, в Твери, вместе с друзьями смотрел эти кадры. Корлеоне там показывали два раза в первой серии. То был типичный пронизанный солнцем городок с беленькими старинными домами. Старинными? Вероятно, двух-трехсотлетними. Когда-то они еще будут построены.

Граф Альберто объяснил мне, что, по мнению многих, название городка происходит от словосочетания «куоре ди леоне» – «львиное сердце». Впрочем, городок возник значительно раньше, еще в византийский период, так что происхождение его названия от греческого или от арабского тоже возможно.

Осадой города руководил барон Мюльштейн. Постепенно войска перекрыли все дороги, ведущие к городу, начали строительство укреплений. Восставшие пока не мешали. Мы не знали, в чем причина, но наши лазутчики предполагали, что осажденные ожидают серьезной помощи из города Энтелла[239]. По имеющимся сведениям, там сосредоточилась вокруг женщины-проповедницы наиболее агрессивная часть восставших. Мне это показалось странным. Женщина во главе? Необычно для Востока. Одна дорога, вернее, тропа, идущая на запад почти по вершинам горных хребтов, тоже была перекрыта, но две дороги, подходящие к городу с юга, оставались вне досягаемости наших войск.

Барон медленно передвигал отряды, обходя город с запада. Легче было бы обойти город с востока, но нам важно было обезопасить именно юго-западные и южные подходы. Правда, здесь мешал глубокий овраг, по которому протекал ручей. Пришлось инженерному отряду возводить временный мост, чтобы войска не тратили слишком много времени на передвижение. За три дня работы были закончены, и мы охватили город большой подковой. Оставались не перекрыты только выходы на северо-восток, но оттуда мы не ждали никаких неприятностей. На северо-востоке леса и горы. Если мятежники попробуют уйти в этом направлении, оставив нам город, у них будут большие трудности. Они не смогут уйти с повозками, значит, не смогут увести женщин и детей, забрать с собой много продовольствия. Несколько тысяч людей в горах без продовольствия – легкая добыча для голода, болезней.

Инженерные отряды уже стали строить укрепления около ворот городка, когда мы получили известие о выходе основного отряда мятежников из Энтелла. Стало ясно, что после Кампофиорито[240] они пошли по основной дороге. От Кампофиорито до Корлеоне, даже с учетом не слишком хорошей дороги, всего лишь три часа ходу, но мятежники не торопились. Возможно, ждали подкрепления со стороны Прицци[241] от селений берберов южного берега. Мы не стали терять время. Барон Мюльштейн перебросил свою немецкую пехоту еще на два километра на юго-восток, заняв позиции на левом берегу ручья, как раз у перекрестка дорог, идущих к Корлеоне из Кампофиорито и Прицци.

Мне не очень понравилось, что мы можем оказаться в случае неудачи прижатыми к ручью, с его не слишком твердыми берегами, заросшими непроходимыми зарослями кустарников. Но, видимо, барон твердо надеялся на стойкость своей пехоты. В это время подошла рыцарская конница северного и северо-западного побережья Сицилии, собранная по приказу императора на две недели. Командование конницей принял на себя ландграф Людвиг. Мюльштейн разместил ее в роще, позади своих пехотинцев, начавших активно перекрывать обе дороги небольшими рвами.

И наконец, на обеих дорогах появились одновременно отряды мятежников. И это не плохо вооруженные оборванцы. Это нормальные отряды, вооруженные почти так же, как и наши войска, подчиняющиеся дисциплине. Хорошо хоть, что они, как мы сразу увидели, не объединены общим командованием. Первыми через прорытый ров полезли отряды, пришедшие из Прицци. Кстати, я смутно помню, что был такой фильм «Честь семейства Прицци» или что-то в этом роде.

Неужели наименование каждого древнего городишки Сицилии связано с какой-то семьей мафиози, вышедшей из этого городишки?

Но бой разворачивался. Первые ряды мятежников были сметены лучниками барона, дно рва усеяно трупами и ранеными солдатами. Впереди была пехота, слабо защищенная кожаными доспехами. Луки легко пробивали их. Следующие ряды мятежников по-прежнему лезли через наш неглубокий ров. Но одновременно справа по равнине, в обход нашего рва, появилась конница. Не меньше тысячи всадников устремились вперед, угрожая смять и растоптать нашу пехоту.

И в это время, не дожидаясь указаний барона, ландграф Людвиг повел за собой рыцарскую конницу. Рыцарей, несущихся почти клином, имеющим впереди только шесть всадников, было не больше восьмидесяти, но за ними следовали оруженосцы, простые солдаты и прочие всадники, сопровождающие своих господ в бою. Рыцарский клин на тяжелых лошадях невозможно остановить. Он прошел сквозь толпу всадников мятежников, рассекая их и уничтожая все на своем пути. Резко развернувшись, рыцари снова, на этот раз развернутым строем прошли через отряд всадников. И те не выдержали, повернули назад. Ландграф удержал своих всадников от преследования, понимая, что разрозненные рыцари, пытающиеся догнать своих более быстрых противников, могут стать добычей лучников мятежников, пока никак не проявивших себя.

Можно считать, что первый раунд сражения мы выиграли. До конца дня больше ничего не произошло. Вечером солдаты спустились в ров за добычей. Некоторые раненые успели уйти или уползти, но убитых полностью ограбили. Никто этому не мешал. Тяжелораненых просто добивали из жалости на месте. Лечить их некому.

На следующий день ситуация немного изменилась. Отряды, пришедшие из Прицци, переместились по полям и через лесок к расположению мятежников, пришедших из Кампофиорито. Теперь это единая грозная толпа. Мятежники расположились на большом открытом поле, справа от дороги из Кампофиорито. Неясно, почему они не разместились чуть левее, на пятьсот метров ближе к Корлеоне. Там тоже прекрасное ровное поле. Наверное, их притягивал перекресток дорог. Может быть, ждали дополнительных подкреплений? Между лагерем мятежников и нашими передовыми позициями, куда мы отступили после вчерашнего боя, тоже достаточно открытое пространство, но и слева и справа густые заросли.

Ландграф и барон не решились нападать на их лагерь, немного защищенный повозками. Ведь часть наших войск растянута около городских ворот. Да и в основном лагере пришлось оставить немало солдат. Хорошо хоть, что осажденные пока не предпринимают никаких действий, ожидая результатов наших боев с наступающими мятежниками.

Утро началось несколько необычно. Между лагерем мятежников и нашими позициями у дороги появилась группа пехотинцев. Они подошли на двести метров к нашим позициям, не проявляя открытой враждебности. Потом от них отделился парламентер. А в это время за ними из лагеря высыпала толпа солдат, не приближающаяся к нам. Барон Мюльштейн тоже выслал своего офицера навстречу парламентеру. Они переговорили между собой, и оба вернулись к своим. Оказывается, мятежники предлагают начать бой с единоборства. Вперед вышел мужчина, вооруженный мечом. Я пригляделся к нему. Он показался очень большим рядом с остальными мятежниками. И он был черный. Не такой, как весьма смуглые берберы, а абсолютно черный, как негры Западной Африки.

Негр подошел поближе к нашим рядам. Теперь и наши солдаты сгрудились посмотреть на приближающееся представление. Однако среди солдат и офицеров императора что-то не видно было желающих сразиться с этим негром. Подошли и барон Мюльштейн с графом Альберто, и вдруг я понял, что они оба смотрят на меня. Граф любезно спросил, не хочу ли я размяться с этим мятежником. Коварный вопрос, я такого не ожидал от него.

Или он слишком уж уверен в моих способностях? Я предпочел бы в данный момент быть скромным.

Но репутацию нужно поддерживать. Пришлось нахмуриться и произнести:

– Если это нужно для дела императора – я готов.

После этого от меня уже ничего не зависело. Снова появились перед нами по человеку с каждой стороны, обговаривающие условия поединка. В приличных условиях этому поединку невозможно было бы состояться. У нас разное социальное положение. Но здесь, на поле сражения – все равны. И барон, и, возможно, бывший раб. Впрочем, я ведь тоже бывший раб. Может быть, никакого неравного социального положения и нет? Но об этом некогда раздумывать. Нам объявили условия: сражаться мечами, без щитов, до момента, пока один из нас упадет на землю и не сможет или не захочет встать. Добивать противника, лежащего на земле, не разрешается. Все понятно.

На негре нет металлических доспехов, даже кольчуги. Только одежда из толстой кожи, густо покрытая металлическими бляшками. Голова совершенно открытая и полностью бритая. Видно, что он надеется на свою силу и ловкость. Вблизи он не показался мне таким уж высоким, каким выглядел рядом с низкорослыми солдатами. Только чуть выше меня. Пока он шел ко мне навстречу, я пригляделся к его рукам. Не очень длинные, но мощные. В целом впечатление, что он килограммов на двадцать пять тяжелее меня. Если бы мы дрались или боролись, лишний вес мог дать ему преимущество, но здесь, пожалуй, это недостаток. Впрочем, у него в основном мышцы, а не жир. А на мне моя кольчуга с надежными двойными кольцами. На голове шлем, всяческие наколенники и налокотники я никогда не надеваю. Что ж, поединок покажет, кто есть кто.

Не доходя до меня пяти шагов, негр остановился, выставив чуть впереди себя меч. Я тоже не торопился вступать в бой. Внезапно он бросился вперед, пытаясь смять меня первым же натиском. Но его меч наткнулся на мой меч. Я почувствовал силу удара. Видно, что он очень мощный боец. Не зря он так уверен в своих силах. Еще и еще нападения, но безрезультатно. И я не вижу, чтобы такие яростные наскоки как-то влияли на него. Дыхание ровное, сила ударов не ослабевает. Но и я успокоился. Появилась возможность присмотреться к его тактике. Чрезвычайно простая и, можно сказать, примитивная. Два сильных удара справа, более слабый удар слева и мощный удар справа. И снова повторение. Теперь этим нужно воспользоваться. Хорошо бы сбить у него дыхание.

Я заметил, что между слабым ударом слева и ударом справа имеется мгновение, в котором, поднимая руку с мечом для удара, он оставляет левый бок практически незащищенным. И почти сразу воспользовался этим, нанеся быстрый режущий удар по его левому боку и сразу же отскочив назад. Гигант остановился на мгновение, глядя на свою располосованную кожаную рубаху, но тут же бросился вперед, чтобы завершить мощный удар справа. Но меня уже не было непосредственно перед ним, и удар пришелся впустую. Не встретив сопротивления моего меча, негр пошатнулся и чуть не потерял равновесие. Я тут же воспользовался этим, нанеся резкий удар по правому плечу, разрубивший одну или две бляшки на его рубахе и полностью прорезав ее до тела. Вероятно, бляшки ослабили удар и негр получил не очень глубокий порез, но кровь выступила, и в дальнейшем небольшое кровотечение не останавливалось. Однако он не выпустил меча из правой руки. Но видно было, что дальнейшие удары уже не такие мощные. Вероятно, боль, когда он размахивал мечом, была сильной, так как он плотно сжал губы и временами на лице появлялись жуткие гримасы.

Теперь остальное было только вопросом времени. Видно было, что он теряет силы, движения замедляются. И я воспользовался очередным моментом незащищенности левого бока и просто ткнул его острием меча в этот бок. Удар не пришелся на важные органы, даже не задел ребра, просто через рубаху я глубоко прорезал его кожу, но появилось сильное кровотечение. Я понял, что еще пять-десять минут, и он ослабнет. Мой противник тоже понял это. Из последних сил он бросился на меня, чтобы одним ударом сверху решить бой в свою пользу. Но скорость была уже не та. Я сильно ударил его мечом в незащищенную грудь и отскочил на три шага назад. Он остановился, видно было, что задет один из важных органов, потому что меч проник довольно глубоко. Негр постоял несколько секунд и рухнул на землю. Бой окончен.

Я не знаю, что было с ним дальше, так как его утащили товарищи, а я пошел в наши ряды, не обратив внимания на его меч, оставшийся на месте схватки. По условиям поединка я должен был получить оружие врага, но зачем мне нужен этот меч. Мне не до него. У меня после этого напряжения слабость во всем теле, очень болят руки, которым пришлось выдержать страшные удары гиганта в начале поединка. И вообще, как всегда, когда мне приходилось убивать врагов, настроение сразу же испортилось. Меня окружили офицеры, поздравляя со счастливым окончанием поединка. Поздравил и барон Мюльштейн, произнесший по случаю витиеватую высокопарную речь о преимуществах верных сынов христианства над неверными.

Знал бы он, какой я веры. Впрочем, какой же на самом деле я веры? Кто его знает, по крайней мере, не я.

Но ко мн