Вадим Олегович Зверев - Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.)

Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.) 3M, 410 с.   (скачать) - Вадим Олегович Зверев

Вадим Зверев
Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.): монография

Университет Дмитрия Пожарского



Подготовлено к печати и издано по решению Ученого совета Университета Дмитрия Пожарского


Рецензенты:

А. А. Зданович – доктор исторических наук (Научно-исследовательский институт военной истории Военной академии Генерального Штаба Вооруженных Сил РФ)

Б. А. Старков – Заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор исторических наук, профессор (Санкт-Петербургский государственный университет экономики)


Введение

Актуальность темы настоящего исследования не вызывает сомнений. Оно посвящено одному из сложных и не до конца изученных временных отрезков истории России начала XX в. – межвоенному периоду, когда одна война уже закончилась, а другая еще не началась. За те непродолжительные восемь с половиной лет мирного существования (с 1906 г. по конец июля 1914 г.), российское государство сумело извлечь некоторые уроки из недавнего поражения от Японии, чтобы не повторить допущенные ошибки вновь.

Начались мероприятия по реализации масштабных и финансово затратных реформ в вооруженных силах: создание конкурентоспособного военно-морского флота, реорганизация артиллерийского парка, оптимизация научно-технической базы морского/военного министерств и пр. Восстановление и наращивание военной мощи страны было невозможно без активизации ее оборонной индустрии. Судостроительные, пушечные, патронные, пороховые и иные профильные заводы государственного и частного секторов экономики были сосредоточены на выполнении крупных военных заказов.

Однако для достижения военного успеха на театрах будущей войны боеспособных морских и сухопутных сил было недостаточно. Минувшие сражения, как показал опыт Русско-японской кампании (и частично Франко-прусской войны 1870–1871 гг.), начинались и выигрывались задолго до первого артиллерийского залпа или штыковой атаки. Участниками довоенного «невидимого фронта» становились разведывательные органы главных штабов Японии и Пруссии. Благодаря заслугам их заграничной агентуры и дипломатических служб (морского/военного атташата) наносился упреждающий удар по обороноспособности потенциального противника – девальвировалось его военно-техническое преимущество или превосходство на море и суше.

Учитывая наследие прошлого, мы обратились к осмыслению неизвестных или малознакомых алгоритмов, технологий и практик военно-шпионского проникновения в интересы России в межвоенный период. Однако не только шпионаж стал предметом настоящего изыскания. Своего научного разрешения потребовали и другие не менее сложные вопросы, а именно: каким образом и как быстро царская власть организовала борьбу с этим военно-криминальным явлением? Возымел ли принятый комплекс контрмер должный эффект? Была ли создана система внешней безопасности (т. е. совокупность всесторонних и эффективных контрмер на военно-шпионское вмешательство извне) в предвоенном государстве?

Теоретическим фундаментом предпринятых нами усилий стали более 85 монографий и 80 научных статей, а также целый ряд диссертационных исследований, воспоминаний очевидцев и непосредственных участников рассматриваемых событий, опубликованные документы, иностранные и некоторые другие источники. Ограничимся экспресс-анализом наиболее ценных работ, сыгравших заметную роль в написании данной книги.

Начнем со следующего утверждения: проблема иностранного военного шпионажа в России эпохи царствования Николая II (в отмеченных нами хронологических рамках) и постановки борьбы с ним получила свое всестороннее изучение в русской, советской и российской историографии. Предваряя раскрытие этого тезиса, традиционно упомянем родоначальников истории шпионажа, чей вклад не всегда носил научный характер, а был, скорее, плодом умозрительных заключений. К этой избранной литературной общности отнесем главным образом В.Н. Клембовского и А.С. Резанова[1]. Претендуя на несколько нестандартный подход к личностному восприятию известных авторов и их творческого наследия, мы ни в коей мере не стремились недооценить литературный талант, профессиональный опыт или заслуги каждого из них перед Отечеством. И уж тем более в нашу задачу не входила попытка ревизии подготовленных ими трудов.

История великих открытий и достижений не раз свидетельствовала о том, что у их истоков стояли люди, имевшие к научной квалификации и деятельности лишь опосредованное отношение. Подтверждением тому могут стать французы врач Гюстав Ле Бон и юрист Жан Габриэль Тард, не считавшие себя профессиональными психологами. Однако это обстоятельство не помешало им детализировать на бумаге стремительно менявшееся на их глазах поведение масс входе Великой Французской революции 1789 г. Тем самым был заложен фундамент самостоятельного научного раздела в социальной психологии – психология масс[2].

Приведенный пример и его сравнительное преломление на предмет нашего рассуждения дают право считать генерала В.Н. Клембовского и полковника А.С. Резанова основоположниками российской науки о шпионах начала XX века. И руководитель тайной разведки, и помощник окружного прокурора описывали в своих книгах события, очевидцами или участниками которых они являлись, ссылаясь на редкий (немногочисленный) фактический материал.

Следует признать то, что научный аппарат их работ был невелик и порой сомнителен с точки зрения достоверности задействованных источников. Так, наряду с материалами судебных процессов над выявленными и обезвреженными иностранными шпионами (с объективностью и неповторимостью их как первоисточника трудно поспорить), первый из них ссылался на мемуары французских контрразведчиков, второй – на несовсем надежный (в смысле правдивости изложения текущих и недавних внутриполитических событий) орган столичной печати – газету «Новое время». Кстати, опубликованные в ней статьи о шпионаже, в том числе и за подписью самого А.С. Резанова, ввиду стремительно набиравшей обороты кампании по борьбе с «немецким засильем», не могли не отличаться шовинистическими акцентами и спекулятивно-идеологическим популизмом. И тем не менее результаты персональных литературных исканий указанных авторов, с поправкой на текущие перемены внутри государства и за его пределами, составили теоретический базис российской «шпионологии» периода самодержавия.

Отдав дань памяти видным теоретикам, приступим к обзору литературы своих предшественников. Итак, указанная монография В.Н. Клембовского носит характер первого в Российской империи систематического исследования военного шпионажа (в мирное и военное время), в связи с чем предложенные в ней суждения отличаются оригинальностью и представляют особый интерес. Так, по мнению писателя, национальность шпиона отражается на его работе. Наряду с «экспансивными и дерзкими» французами, «назойливыми и пронырливыми» евреями, он характеризовал немецких шпионов как «работающих методично, упорно и хладнокровно; они менее изворотливы и более настойчивы»[3].

Вместе с попыткой описать профессиональный портрет скрытого врага, не имевшей аналогов в отечественной научной публицистике, внимание читателя не могло не привлечь успешно реализованное намерение В.Н. Клембовского отразить структуру крупнейшей спецслужбы Европы – германской разведки. Приоткрыв занавес тайны, автор заявил о том, что впоследствии не раз подтверждалось мемуаристами и историками: «При пограничных корпусных районах существуют местные разведочные отделы, служащие связующим органом между центральным Берлинским бюро и теми агентами, которые посылаются за границу или проживают там»[4].

В другом тезисе, который также нашел свое обоснование, но уже в архивных документах, впервые были изложены задачи военно-промышленного содержания, поставленные перед немцами за рубежом. «Они обязаны завязывать прочные знакомства в важных военных центрах, в управлениях и мастерских, имеющих большее или меньшее соприкосновение с армией, и таким путем узнавать о малейшем факте, могущем служить драгоценным указанием относительно ускорения и задержки производства на оружейных заводах…»[5].

В отличие от В.Н. Клембовского, которого сложно упрекнуть в антипатиях к российским немцам и всему немецкому (его труд увидел свет задолго до появления в массовом поведении русского общества признаков истерии по поводу «вездесущей» немецкой угрозы), работа А.С. Резанова была опубликована в разгар Великого отступления русской армии (1915 г.).

В те нелегкие для Отчизны месяцы, когда некоторые военачальники, а вместе с ними и журналисты, связывали потери Перемышля и Львова, падение боевого духа русских воинов и их повсеместную сдачу в плен с изменой в тылу, новая книга о немецких шпионах могла содержать сведения, частично не соответствовавшие реальности. В частности, данные А.С. Резанова о военно-шпионской опасности, исходившей от многочисленных пангерманских обществ «Flotten Verein» в России (к примеру, в сибирских городах), не нашли своего подтверждения в процессе инициированного царским Минюстом расследования[6]. Столь же неубедительными выглядят и обвинения в адрес немецких колонистов. Называя немцев-колонистов, расселившихся в Польше, Литве и на Волыни, «массой шпионов», автор не приводит ни единого документального заверения своей версии. При этом нельзя не отметить, что в довоенных произведениях А.С. Резанова проблема шпионажа под прикрытием немецких общественных организаций и уж тем более под маской переселенцев из Германии и Австро-Венгрии, не рассматривалась[7].

Автор, судя по его же выражению, прозвучавшему в адрес русских людей, с вступлением России в войну против Германии прозрел: «война раскрыла глаза даже слепцам (речь идет о "господствовавшей во внутренней жизни страны неметчине". -B.3.)»s.

Предполагаем, что известный борец со шпионажем, как офицер и патриот, готовый разделить все тяготы и лишения, выпавшие на долю армии и народа, осознанно, без колебаний и критического обдумывания принял официальную позицию обороняющегося государства о «засилье немцев» и немецких шпионов. Как писатель он местами пренебрегает принципами объективности и беспристрастности, делая ставку на возбуждение в массовом воображении соотечественников ненависти ко всему германскому, сочетающейся с поиском мнимых шпионов. Вот как один из безымянных мемуаристов вспоминал события в Петрограде весной-летом 1916 г. и причастность к ним А.С. Резанова: «…обвиняли в шпионаже и мародерстве Григоровича, Сувориных, Путилова, почти всех начальников заводов, работающих на оборону, всех генералов с немецкими фамилиями и пр. Фантазия обывателей работала невероятно: о радиотелеграфах, подготовке взрывов и пожаров сообщали ежедневно, что по проверке ни разу не подтверждалось. Но кроме "невинных" доносов, вызванных чтением статей Резанова (курсив наш. – В.З.), бывали доносы злостные…»[8] [9].

Ко второй группе трудов можно отнести произведения французских исследователей[10]. На примере событий упомянутой выше франко-прусской войны они наглядно продемонстрировали практику успешной реализации заблаговременного и системного подхода германского Генерального штаба к организации агентурных позиций на территории потенциального противника.

Выделим незнакомую большинству читателей статью Р.Ж. Рюдеваля (переводчик-составитель данной публикации А. Бенкендорф)[11]. На страницах своего объемного произведения (69 стр.) капитан французской разведывательной службы предлагает строевым офицерам рекомендации, в основу которых был положен опыт недавних войн. Франко-прусский военный конфликт, с его слов, дал повод рассмотреть истинное обличие тех немцев, которые скрывались под «личиной» добропорядочных и законопослушных сограждан. Как выяснилось, они были шпионами, заранее поселившимися в Париже, Бурбоне, Луаре и других городах Франции для организации подрывной деятельности. Этот тезис подвигает к мысли о возможности использования апробированной немцами шпионской схемы и в других странах (в преддверии военных столкновений с ними).

Ценность советов, почерпнутых «закулисами» Манчжурской войны, не менее очевидна. Р.Ж. Рюдеваль одним из первых придал огласке те сведения о японском шпионаже, которые до недавних пор были доступны лишь ограниченному числу штабных офицеров. Это, прежде всего, описание сетевого характера сбора разведданных и специфики заимствования японской разведкой европейских достижений в сфере шпионажа. В заключение он делает вывод-предостережение, обращаясь не только к современникам, но и потомкам, пытающимся ныне (в начале XXI в.) минимизировать масштабы и степень реальной опасности иностранного шпионажа в царской России: «Шпионаж и его средства, военные хитрости, представляют собой силы, пренебрегать которыми было бы преступлением. Мы, равно и наши союзники, жестко поплатились за такое пренебрежение»[12].

На смену русскому периоду в историографии пришел советский (более чем 70-летний) этап изучения истории законспирированного проникновения иностранцев и их агентов в жизненно важные интересы Российской империи. Это время отличалось ограниченным количеством опубликованных трудов и ангажированным характером написания некоторых из них[13].

Особенностью первого десятилетия стала публикация творческого наследия генерал-майора П.Ф. Рябикова. Будучи в недавнем прошлом начальником разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта (1915–1916 гг.), помощником 2-го обер-квартирмейстера (руководитель разведывательной части) отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (февраль-декабрь 1917 г.), исполняющим должность 2-го генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (1917–1918 гг.), он, дополняя произведения упомянутых нами специалистов, конкретизировал понятие «экономическая разведка». По мнению автора, «экономическая разведка во время войны приобретает особенно важное значение, так как точный учет всех экономических средств дает возможность делать выводы о том напряжении, которое может вынести данная страна»[14].

С претензией на своеобразие был и другой вывод П.Ф. Рябикова, в котором он, давая высокую оценку германской и японской разведкам, говорил, что их успех в большей мере зависел от отношения нации к делу разведывания и от участия в непосредственной агентурной работе вполне доверенных, надежных и интеллигентных лиц, идущих на тяжелое и ответственное дело тайной разведки исключительно из высоких побуждений[15].

Второе десятилетие советского этапа в историографии рассматриваемой темы также ознаменовалось появлением лишь одной крупной работы – монографии «Агентурная разведка» К.К. Звонарева. Несмотря на профессиональную принадлежность исследователя к разведывательному сообществу Советской России[16], к предложенной им интерпретации истории немецкого шпионажа в царское время следует относиться с известной степенью осторожности.

Безусловного доверия заслуживают выборочные заключения об организации германской агентурной разведки и специфике вербовки агентов в России, становлении и развитии института военных атташе, личном участии Вильгельма II в деле осведомления, занятости колонистов в шпионаже против российского государства. Нельзя не согласиться и с критичностью суждений автора по поводу безответственного отношения военного министра В.А. Сухомлинова к хранению военных секретов или возможной «утечки» военно значимых подробностей переписки Николая II с его супругой за рубеж. Изложение этих и некоторых других обстоятельств и фактов стало возможным ввиду знакомства К.К. Звонарева с архивными документами и привлечения им дополнительного круга научных источников. Кроме того, многие его теоретические положения нашли свое подтверждение в изысканиях следующих поколений отечественных историков.

Вместе с тем важно подчеркнуть, что отдельные сенсационные заявления, сделанные в «Агентурной разведке», носят голословный и неубедительный характер. Ярким тому примером является обвинение в сотрудничестве с немецкой спецслужбой Г. Распутина и ряда придворных дам[17]. Не подкрепленной достаточным перечнем обстоятельных доводов представляется аналогичная риторика в адрес В.А. Сухомлинова и «темных личностей», входивших в его близкое окружение[18]. Не внушающей доверия выглядит и версия К.К. Звонарева о повсеместной причастности прогерманских торгово-промышленных фирм и банковского сектора российской экономики к сбору разведывательных данных в пользу вероятных противников Российской империи. Косвенные улики – концентрация прогерманских предприятий в крупных военных и экономических центрах страны, или наличие в правлениях коммерческих обществ военнослужащих (числившихся в запасе) германской армии, или избыточное членство в торговых и промышленных компаниях управляющих с немецкими фамилиями, или наличие германского капитала в русских банках и пр. – говорят не столько о шпионаже немцев, сколько о «немецком засилье» в экономической и финансовой сферах деятельности довоенного общества и государства.

По сравнению с трудом К.К. Звонарева, возымевшим определенную значимость во время написания настоящей книги, указанные выше работы Д. Сейдаметова, Н. Шляпникова и И. Никитинского, П. Софинова лишены всякой научной привлекательности. В основу их концептуального замысла легла «теория заговора». Беспочвенными и бездоказательными выглядят нападки в адрес генерала В.А. Сухомлинова и жандарма С.Н. Мясоедова, призванные не столько пролить свет на загадочный эпизод истории, сколько дискредитировать самодержавную власть. Не менее голословными кажутся заявления, согласно которым посольство Германии в Санкт-Петербурге было центром шпионажа («центром, куда тянулись нити шпионажа»). Единственным и одновременно сомнительным аргументом в пользу этого тезиса была неподтвержденная фактами разведывательная деятельность Г. фон Люциуса, который «долгие годы плел сложную шпионскую сеть».

Как и К.К. Звонарев, указанные группы авторов отождествляют работу прогерманских торговых и промышленных компаний (к примеру, «Зингер», «Кунст и Альберс», «Гуго Стиннес», «Гергард и Гей» и др.), функционировавших на российском рынке, исключительно со сбором шпионских сведений в пользу Германии. Причем ни в одной из упомянутых книг не приводятся документальные свидетельства, способные закрепить эту гипотезу.

Наконец, обмолвимся еще об одном вымысле – массовом характере шпионажа немцев-колонистов в России. И. Никитинский и Д. Софинов намеренно искажают истинное предназначение поселенцев, делая их главными действующими лицами в разведывательных планах военного командования Германии в предвоенном российском приграничье[19].

Объяснением данной фальсификации является тот факт, что труд указанных историков был написан во время ожесточенных столкновений между немецким и советским народами. Являясь носителями не столько исторических, сколько политико-пропагандистских идей (в части, касавшейся уклада жизни и мировоззрения колонистов), они создали образ внешнего врага, внушив советскому населению миф о массовом проникновении немецких шпионов в преддверии и во время войны между Германией и СССР на его территории. Такой «литературный демарш», явно не соответствовавший реальности, видимо, сыграл в условиях военной конфронтации особую роль. Он усилил наблюдательность, сформировал ненависть и беспощадность к явным и тайным врагам, укрепил и объединил соотечественников в борьбе с агрессором.

Не прибегая в своих однотипных работах к широкой аргументации со ссылками на конкретные документальные источники (дела, справки, циркуляры, письма и пр.), И. Никитинский и Д. Софинов удовлетворились краткой ремаркой о том, что их книги написаны «по документальным материалам Центральных Государственных архивов НКВД СССР»[20].

Особняком в числе названных печатных работ стоит ранее отмеченная монография А. Вотинова. Увидевшая свет в преддверии Пакта о нейтралитете между СССР и Японией (13 апреля 1941 г.), она избежала политико-идеологических предубеждений и пропагандистских штампов. Ее автор с предельной точностью и объективностью отразил особенности деятельности японских шпионов против царских войск в ходе Русско-японской войны. Не узрев проблемы шпиономании и, как ее следствия, массового психоза на фронте и в тылу (как это сделали его предшественники применительно к Первой мировой войне), он впервые показал возможности прессы (в том числе военных газет) как источника «утечки» военных сведений за линию фронта. Им также были описаны «исключительные образцы преступной небрежности и ротозейства» со стороны военачальников в отношении хранения военной тайны и механизм функционирования агентурной разведки противника в расположении русских частей.

После окончания Великой отечественной войны и в последующие десятилетия советской государственности в поле зрения исследователей попадают уже традиционные проблемы иностранного шпионажа и отдельные стороны становления русской контрразведки.

В 1967 г. в историографии появляется первый аналитический труд, в котором детализируются обстоятельства возможной государственной измены жандармского полковника С.Н. Мясоедова[21]. Это был ответ на огульные и безапелляционные обвинения в адрес главного фигуранта «шпионского дела», над которым устроили «судилище» на страницах ранее упомянутых нами книг. Попытка внести хоть какую-то ясность увенчалась неожиданным результатом. К.Ф. Шацилло, рассуждая о политизированной подоплеке «дела Мясоедова», произнес ключевую фразу: «Немецким агентом объявляли не его, и не его знакомого, и даже не знакомого его знакомого…»[22].

Своими умозаключениями, не претендовавшими удовлетворить все ожидания читателей, К.Ф. Шацилло не только расставил научные акценты, но и задал документально-доказательный тон изучению скандального эпизода прошлого (вернув его в исследовательское русло). Он, по сути, пригласил последующие поколения ученых к дискуссионной трибуне.

В 1973 г. был напечатан труд доцента кафедры государственно-правовых дисциплин Омской высшей школы милиции МВД СССР Д.И. Шинджикашвили. Он одним из первых среди советских историков поднял вопрос о существовании в Российской империи службы контрразведки (в начале XX в.). Им были кратко изложены предпосылки учреждения разведочного отделения Главного штаба и контрразведывательных отделений штабов военных округов, процесс их формирования. Однако данная работа (точнее, глава «Связь политической полиции с контрразведкой») не была лишена недостатков. Наиболее существенный и, пожалуй, единственный из них видится в попытке автора повторить ошибки своих предшественников (К.К. Звонарева, Д. Сейдаметова, Н. Шляпникова, И. Никитинского, П. Софинова) и вновь бездоказательно выдвинуть версию о существовании при царском дворе «сильной прогерманской группы, которая сама вела активную шпионскую деятельность против России…»[23].

С 1991 г. и по настоящее время, ввиду неуклонной демократизации общества и государства, а также по причине все возрастающей озабоченности деструктивной (подрывной) деятельностью иностранных спецслужб против Российской Федерации[24], наблюдается закономерное и поступательное приращение отечественной «шпионологии» начала XX в. все новыми историческими знаниями. К числу изысканий, возымевших неподдельную привлекательность в читательской аудитории, прежде всего, отнесем публикации историков российских органов госбезопасности[25]. Введя в научный оборот рассекреченные дела отдельных федеральных архивов, они заложили теоретический базис последующих научных поисков и решений в вопросе межведомственных совещаний по поводу организации контрразведывательных отделений эпохи самодержавия.

Особого внимания заслуживают некоторые монографические работы, авторы которых оставили заметный след в изучении рассматриваемой нами темы. Вместе с дополнительными суждениями, расширившими область непознанного в деле организации контрразведки, М. Алексеев[26] наметил контуры ранее незнакомых специалистам аспектов изучения истории борьбы со шпионами. К ее «белым пятнам» он отнес пересмотр устаревшего законодательства о государственной измене путем шпионажа, взаимодействие военных с учреждениями МВД, национальное своеобразие контрразведывательной политики в пограничных с Россией европейских державах.

По сравнению с монографией известных авторов «Лубянка, 2: из истории отечественной контрразведки»[27], конкретизировавшей ход межведомственных совещаний под руководством директоров Департамента полиции МВД М.И. Трусевича и П.Г. Курлова, во втором их исследовании были отражены основные вехи становления и функционирования русской контрразведки[28].

Нельзя не отметить, что с начала 2000-х годов лидирующее место среди первых и крупных теоретических изысканий на шпионскую тематику (рассматриваемого временного отрезка), безусловно, занимает концептуальная работа доктора исторических наук, профессора Н.В. Грекова[29]. Он обогатил новыми смыслами уже имевшееся первоначальное представление об особенностях строительства русской контрразведки в годы правления последнего императора. Его усилиями был проведен системный анализ выявленных к тому времени военно-разведывательных угроз в границах азиатских регионов Российской империи. Ему же удалось показать специфику и некоторые результаты деятельности военно-окружных контрразведок против иностранной агентуры, привести убедительные тому доказательства (статистические данные), а также представить собственные умозаключения, в том числе те из них, которые по своей сути противоречили достижениям его предшественников.

Наряду с Н.В. Грековым и его произведением, ставшим настольной книгой для историков спецслужб, в отдельных комментариях нуждаются и другие резонансные издания. Заметным событием в научных кругах стала серия публикаций А.А. Здановича (в том числе в соавторстве и в качестве составителя)[30]и Б.А. Старкова[31].

Первый из них, являясь одним из ведущих специалистов по истории отечественных спецслужб, воспользовался уникальными архивными сведениями и раскрыл ранее засекреченные биографические подробности из жизни начальника III-Б отдела германского Генерального штаба Вальтера Николаи. Его мужество и стойкость, проявленные на допросах в советском плену, расширили представление читателей о психологическом и интеллектуальном профиле человека, который долгие годы был в авангарде германской военной мощи.

К заслугам автора также следует отнести инициативные и небезуспешные попытки по восстановлению доброго имени русских офицеров, верой и правдой служивших царю и Отечеству (Н.С. Батюшин, В.Г. Орлов и др.). О том, что это не искусственная «героизация» (как, например, считает О.Р. Айрапетов[32]) а, скорее, дефальсификация, говорят не только обнародованные архивные документы-отчеты о контрразведывательных успехах разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа (первый из названных военнослужащих был длительное время его бессменным руководителем)[33], но и тот факт, что позицию А.А. Здановича разделяют другие крупные ученые. Б.А. Старков, в частности, отзывается о Н.С. Батюшине как о юристе, сыгравшем одну из главных ролей в усовершенствовании уголовного законодательства в части государственной измены путем шпионажа, а В.Г. Орлова он именует «одним из самых опытнейших российских контрразведчиков»[34].

От себя добавим: в межвоенный период В.Г. Орлов был одним из признанных знатоков и востребованных специалистов в области предварительного расследования в Варшавском судебном округе. Занимая должность следователя по особо важным делам Варшавского окружного суда, он лично или в составе следственных групп успешно расследовал уголовные дела в отношении более чем 30-ти фигурантов, обвинявшихся в немецком и австрийском шпионаже (см. Приложение 1). Девять из них предстали перед судом (см. Приложение 2).

Что же касается двухтомника доктора исторических наук, профессора Б.А. Старкова «Охотники на шпионов…», то он, несомненно, занял достойное место в ряду тех книг, которые олицетворяют историю изучения иностранного шпионажа в России начала XX в. и практики борьбы с ним. В ходе многолетнего исследования темы автор сумел обобщить и проанализировать длительный и неоднозначный путь становления и функционирования органов отечественной контрразведки в условиях мирного сосуществования и военного противостояния России с сильнейшими государствами Азии и Европы.

Как дополнительную теоретическую опору можно рассматривать научные статьи, вышедшие «из-под пера» российских ученых[35]. Все они использованы в настоящей книге в качестве убедительных обоснований высказанных автором положений и концептов. Мы обратились к выводам В.М. Гиленсена (который дал очередной импульс изучению образа В. Николаи и III-Б отдела германского Генерального штаба), Ю.С. Пестушко, И.А. Решетнева и В.В. Синиченко (которые расширили представление о специфике и масштабах японского шпионажа на Дальнем Востоке), О.Р. Айрапетова (который предложил оригинальное видение «дела Мясоедова» сквозь призму многочисленных внутриполитических перипетий и межличностных хитросплетений), А.А. Здановича (который заставил усомниться в бесперспективности дальнейшего исследования «дела Мясоедова»). Мы не смогли не прислушаться и к мнению Н.В. Грекова, который допускает, что германская разведка в годы Первой мировой войны привлекала к сотрудничеству отдельных служащих иностранных торгово-промышленных компаний, и отвергает причастность к этим связям их русского персонала.

Помимо упомянутых литературных произведений, научная ценность многих из которых не вызывает сомнений, нам встретились работы, чьи авторы запомнились невнимательностью и неаккуратностью в обращении с историческим знанием, а также пренебрежительным отношением к нормам профессиональной этики и авторского права.

В диссертации Д.В. Максимова, например, неточно указаны фамилии В.Н. Клембовского и А.С. Резанова, а также названия их трудов. На одной из станиц находим: «Для ознакомления, прежде всего офицерского корпуса с опытом организации и ведения разведывательной работы против России были изданы книги В.Н. Клебанского "Тайные разведки" и А.С. Розанова "Немецкое шпионство"»[36].

В.Н. Рябчук в своей монографии допустил грубейшую фактическую ошибку, заявив о том, что названный нами неоднократно С.Н. Мясоедов был расстрелян в 1916 г.[37] Между тем широко известным и документально засвидетельствованным является то обстоятельство, что жандармский полковник был не расстрелян, а повешен по приговору военного суда 18 марта 1915 г. в Варшавской цитадели. И.А. Решетнев и В.В. Синиченко, в свою очередь, утверждают, что председательствующим на втором межведомственном совещании по вопросам организации контрразведки в 1910 г. был генерал-лейтенант П.Г. Круглов[38]. Надеемся, что это досадное недоразумение – опечатка, и авторы соответствующей фразы не станут оспаривать то, что этим генералом был все же Павел Григорьевич Курлов.

Наконец, Е.Б. Кондратов поспешно отмечает, что «начальник российского Генштаба Ф.Ф. Палицын систематически получал докладные от руководства военной контрразведки…»[39]. Между тем история отечественных спецслужб начала XX в. гласит обратное. Генерал Ф.Ф. Палицын не мог получать докладные из военной контрразведки, так как в период его пребывания на посту начальника Главного управления Генерального штаба (с 1905 по 1908 гг.) такой службы в стране еще не существовало.

Если указанные неумышленные искажения фактов и можно объяснить, то заслуживают ли понимания и великодушия в научных кругах те авторы, которые в своих исследованиях «не брезгуют» плагиатом. Не задаваясь целью провести комплексный мониторинг по этому поводу и выявить серию вопиющих нарушений, обратимся лишь к одному из них (к которому мы имеем некоторое отношение).

Старший преподаватель кафедры специальных дисциплин Новороссийского филиала Краснодарского университета МВД России А.Г. Егизаров в 2010 г. при подготовке своих кандидатской диссертации и автореферата[40] заимствовал из диссертации В.О. Зверева без ссылки на первоисточник подраздел «Актуальность темы исследования» (точнее, его идею и отдельные положения)[41]. Речь, в частности, идет о копировании следующих двух абзацев. Первый из них (здесь и далее зачеркнуты те слова, которые были удалены в текстах А.Г. Егизарова или перефразированы им): «Исторически занимая уникальное геополитическое и важнейшее геостратегическое положение в самом центре Евразии, являясь ключевым регионом земного шара с точки зрения природно-ресурсного потенциала, территориального и интеллектуального резервов, Россия всегда являлась объектом повышенного интереса ведущих мировых держав. Усиление разведывательного интереса в отношении России, как вероятного стратегического противника и второй по величине ядерной державы, обусловлено не только концептуальными установками партнеров по военно-политическому союзу НАТО, но и кардинальными переменами, происходящими внутри ее и, в первую очередь, в деле подготовки и реализации комплексной военной реформы. Ее основные элементы заключаются в принципиальном изменении военной доктрины государства, – создании профессиональной армии на контрактной основе, совершенствовании системы ее оснащения новейшими образцами военной техники и вооружения, разработке новой политики в области мобилизационной подготовки национальной экономики и т. д. Ожидаемым итогом преобразований должно стать повышение обороноспособности страны, а именно ее Вооруженных Сил как главного гаранта суверенитета и территориальной целостности в условиях изменяющегося мирового порядка»[42]. Второй абзац: «В этой связи обеспечение национальной безопасности (прежде всего военной и экономической) составляет одну из ключевых задач органов контрразведки (КР) ФСС РФ, призванных…»[43].

Как видно, вопреки редакционным правкам, смысл оригинального замысла (принадлежащего В.О. Звереву) в работах его «нового автора» не претерпел существенных изменений.

После небольшой, но очень важной ремарки (с точки зрения отстаивания прав интеллектуальной собственности), подведем промежуточный итог вышесказанному и выделим главную мысль. Как видно, многие поколения отечественных (и частично зарубежных) историков, подвергнув последовательному, обстоятельному и системному осмыслению теоретический вклад своих предшественников, сказали об иностранном шпионаже и борьбе с ним практически все. Однако повременим со столь поспешным заключением.

В собственной многолетней поисково-исследовательской работе нам удалось открыть богатейшие по своим информативным возможностям источники. Первый из них – это опубликованные более века тому назад и не введенные в последующем в научный оборот документы столичной разведки, а также ряд дел четырех федеральных и одного регионального архивохранилищ Российской Федерации. Второй – газеты и журналы начала XX в. (межвоенный период). Они стали дополнительным подтверждением известных примеров шпионажа и помогли пролить свет на факты малоизвестные и вовсе незнакомые специалистам. Обосновывая сказанное, перейдем к краткому источниковедческому обзору выборочных актуальных проблем, поднятых в нашей книге.

Первая глава «Иностранный шпионаж против Российской империи (организация и источники осведомления)».

К числу известных проблем отечественной историографии можно отнести проблему шпионажа немецких колонистов в европейских губерниях Российской империи. Группа русских, советских и российских исследователей отстаивает не соответствующий действительности тезис о наличии широкой шпионской практики с участием немцев-колонистов[44]. Вступить в заочную дискуссию с некоторыми из них нам позволили обнаруженные документы разведывательного отделения штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа (рассекреченные в 1991 г. и хранящиеся в Российской национальной библиотеке[45]), а также дела об иностранном шпионаже, собранные в фонде 1278 Российского государственного исторического архива (далее – РГИА). Они дали возможность обобщить и сопоставить официальные мнения, сложившиеся в Генеральном штабе, МВД и Государственной Думе. Не будучи солидарными и категоричными в определении массового характера участия колонистов в планах германского главнокомандования, представители этих государственных структур были едины в другом: немецкие переселенцы с наступлением XX в. представляли потенциальную скрытую угрозу внешней безопасности Российской империи[46].

Желая расширить ограниченный ресурс накопленных знаний по истории австрийской разведывательной службы в предвоенной России, мы построили свое изложение с опорой на критический анализ некоторых неубедительных положений, отраженных в воспоминаниях начальника австрийской разведки/ контрразведки Максимилиана Ронге[47]. Несекрет, что его мемуары на сегодняшний день являются единичным в своем роде путеводителем по дореволюционному российскому прошлому австрийского шпионажа.

Эмпирической основой высказанных нами контрдоводов стали сосредоточенные в архивохранилищах страны малознакомые читательской аудитории дела. Ими оказались выборочные материалы Морского Генерального штаба (ф. 418), Главного управления Генерального штаба (ф. 2000), Петроградского военно-окружного суда Петроградского военного округа (ф. 1351), Государственной Думы (ф. 1278) и Омского городского полицейского управления (ф. 14)[48]. Наш научный аппарат был пополнен и неопубликованными ранее источниками. Они включили в себя секретную переписку по австрийскому (и немецкому) шпионажу, сведенную в фонды 215 (Канцелярия Варшавского генерал-губернатора), 217 (Варшавское губернское жандармское управление), 222 (Канцелярия прокурора Варшавской судебной палаты), 287 (Варшавский окружной суд) и 288 (Канцелярия прокурора Варшавского окружного суда) Государственного архива Российской Федерации (далее – ГАРФ).

Представленные в архивных делах аргументы и факты (главным образом аналитика и статистика) помогли автору опровергнуть утверждения М. Ронге о мизерном количестве австрийской агентуры и невысоком финансировании ее деятельности в России. В результате чего была подвергнута ревизии не только позиция мемуариста, но и оказалась несостоятельной единственная трактовка истории австрийского шпионажа в России, доминирующая в отечественной исторической науке.

Отдельной строкой были отмечены особенности и некоторые итоги разведывательного вмешательства Британии, а также Швеции, Румынии и Турции в приграничные интересы российского государства. Оперируя неопубликованными документами ГАРФ (ф. 102, оп. 316 (дела об иностранном шпионаже в Российской империи. 1908–1913 гг.)), удалось расширить существующий в литературе перечень шпионских преступлений и выяснить дополнительные агентурные возможности соседних стран.

Разбираясь в особенностях деятельности азиатских разведок (японской и китайской), мы предпочли минимизировать собственное обращение к общепринятой концепции изучения истории иностранного шпионажа и отечественных органов госбезопасности, основывающейся на учете лишь документов русской контрразведки/разведки, разыскных органов Департамента полиции МВД и прочих заинтересованных ведомств.

Приоритет был отдан журналам и газетам тех лет. Наше внимание было сконцентрировано на обработке множества периодических изданий[49]. Выбранные более 30 сообщений/статей об актуальных вопросах международного шпионажа и его недавнем прошлом в России позволили посмотреть на это военно-криминальное явление непрофессиональным (невоенным и неполицейским) взглядом, а глазами журналистов, редакторов и издателей. Их независимые суждения, как выяснилось, являлись одним из немногих источников осведомления высших (законодательных) органов власти о шпионаже и его специфике. Подтверждая этот тезис и констатируя важность газетно-урнальной информации, депутат III Государственной Думы Ф.Н. Чиликин заявлял с трибуны: «Говорить вам, в каких оно (шпионство. – В.3.) формах проявляется, к каким приемам прибегают японские шпионы, я не буду. Все это не раз излагалось на страницах «Нового Времени», других газет и на станицах Дальневосточной прессы…» (см. Приложение 7).

Взятый за основу исследовательский подход создал дополнительные условия для расширения представления исторической науки о функционировании ведущей спецслужбы Восточной Азии – японской разведки – в отдаленных регионах России (на Дальнем Востоке и в Сибири). В результате стали известными новые приемы шпионажа японцев. Например: разведка неприятельских войск в обмен на удерживаемых заложников, военное обследование тихоокеанских берегов России под прикрытием рыбных промыслов, топографическая разведка Камчатки при поддержке кораблей японского флота, «инженерно-технический туризм», «военный туризм». Также были получены дополнительные данные о конкретных событиях военно-шпионских преступлений.

Редкие новости о китайском разведывательном проникновении в военную (прежде всего, в пограничную) сферу своего северного соседа явились не только находкой, но и поводом для рассуждений о возникновении в Китае государственной разведывательной структуры и ее первых самостоятельных шагах.

Наконец, пролить свет на межвоенную историю средневосточной (афганской) разведки в Российской империи помогли хранящиеся в ГАРФ дела (опись 316 фонд 102). Они дали возможность придти к неожиданному и обоснованному выводу о наличии у афганцев локальной шпионской сети в пограничных русских населенных пунктах.

Подытоживая сказанное об авторском вкладе в изучение иностранного шпионажа в самодержавной России, сделаем немаловажное добавление. Помимо первоисточников и уже отмеченной издательской продукции в поле нашего зрения попали 14 журналов и газет общероссийского и регионального значения или 4 346 конкретных номеров. В них обнаружены 96 заметок о фактах шпионажа в пользу Германии, Австро-Венгрии, Англии, Швеции, Японии, Китая и неустановленных нами государств (см. Приложение З[50]). Полученная статистика помогла подтвердить и обновить уже имеющиеся в научной литературе данные о количестве лиц, арестованных и осужденных за сотрудничество с разведывательными органами перечисленных стран. Кроме того, с ее помощью было сформировано представление о национальной, социальной и профессиональной принадлежности выявленных шпионов. Наконец, интенсивность и тождественность появлявшихся газетных новостей о шпионаже дала основание убедиться в наличии максимального уровня шпионской угрозы/опасности, который отмечался, в первую очередь, в приграничных военных округах Российской империи перед Первой мировой войной[51].

В основу анализа проблемы «утечки» важных сведений за рубеж путем их публикации в средствах периодической печати России были положены результаты прочтения десятков газетных и журнальных сообщений, освещавших ее военную и морскую сферу до, во время и после войны с японцами. Удалось придти к пониманию того, что военные сводки оперативного значения, а позже проблемы милитаризма и маринизма были одними из самых востребованных в читательских кругах (в том числе среди иностранцев). Безусловный интерес для зарубежных разведок представляли статьи и заметки, вбиравшие в себя информацию, которая поступала из военного и морского министерств, а также произведения военных теоретиков[52]. Они рассказывали о распоряжениях по войскам и флотам; результатах военных маневров и смотров; корабельном составе, состоянии, ремонте и модернизации флота; командирском корпусе; политической благонадежности военнослужащих и их моральных качествах; реорганизации полевой артиллерии; строительстве воздухоплавательных аппаратов; особенностях функционирования заводов-подрядчиков, выполнявших военные и морские заказы.

Русская периодическая печать, без разбора знакомившая с подобными данными, вплоть до середины 1912 г. воспринималась военными ведомствами европейских и азиатских держав как уникальный и не имеющий аналогов источник разглашения (в некоторых случаях и рассекречивания) военных и морских сведений об оборонной мощи России.

Переходя ко второй главе «Укрепление внешней безопасности Российской империи в центре и на местах», важно отметить, что проблематика межведомственных консультаций по вопросам постановки борьбы со шпионами на местах, как, собственно, и процесс выявления таковых в рамках определенной нами хронологии, получили свое всестороннее и подробное освещение в опубликованных работах. Между тем ни в одной из них не затрагивались ключевые аспекты организации этой борьбы (создание и финансирование органов военной контрразведки, процесс принятия закона о шпионаже и др.) на уровне высших и центральных исполнительных, а также законодательных учреждений в качестве самостоятельного предмета научного изыскания. Не был также рассмотрен и региональный уровень организации противодействия иностранным разведкам.

На наш взгляд, настало время восполнить образовавшийся пробел в научных знаниях и перевернуть очередную страницу истории царских спецслужб. Для чего пришлось задаться вопросом о роли центральных и местных органов власти в ходе инициирования мер оперативного реагирования на военно-шпионскую угрозу/опасность извне. Потребовалось узнать процедуру прохождения законопроектов по противодействию иностранному шпионажу в масштабах всего государства и в отдельных его регионах в правительстве, Государственной Думе и в меньшей степени в Государственном Совете. Наконец, возникла необходимость дать оценку работе военно-политического руководства России по укреплению внешней безопасности западного (наиболее шпионоопасного) участка ее обороны.

Видное место в ряду этих задач было отведено раскрытию персональной роли министров, глав ведомств и местных органов управления на поприще всеобщего отпора шпионам. Мы обратились к изучению личного вклада тех из них, чьи заслуги были недооценены или незаслуженно приуменьшены в российской историографии.

Эмпирическим фундаментом предпринятых усилий стали неопубликованные документы РГИА (ф. 1276). Первый из них, записка № 116784 «О мерах по выработке общего плана по обороне Государства» от 22 июня 1908 г., дал веское основание вывести его автора, директора Департамента полиции МВД М.И. Трусевича, из «тени» П.А. Столыпина. Именно М.И. Трусевич, а не министр внутренних дел, как утверждают некоторые видные специалисты по рассматриваемой проблематике[53], предложил проведение первого межведомственного совещания по вопросу создания отечественной контрразведки. В этом смысле он опередил своего непосредственного начальника почти на месяц, и может быть по праву признан инициатором организации борьбы со шпионами в самодержавной России.

Вторым документом, заслуживавшим внимания, было представление № 1317 «Об ассигновании денежных средств для организации и ведения борьбы с военным шпионством (по УГЕНКВАР ГУГШ)», которое военный министр направил членам правительства для ознакомления. Это официальное обращение дало повод взглянуть на политический профиль В.А. Сухомлинова как одного из его составителей, не в традиционном для отечественной исторической науки свете. Отдельные историки, как известно, апеллируя к архивным документам, воспоминаниям крупных политиков и военачальников, дают однобокую негативную характеристику министру. Однако стоит признать, что при всей крайности суждений в адрес В.А. Сухомлинова[54], кстати, в большинстве своем, видимо, оправданных, он внес немалую лепту в постановку дела борьбы со шпионажем на государственный уровень.

Третьим документом, давшим импульс расширению практики предупреждения иностранного, точнее японского, шпионажа в регионах было неизвестное широкой общественности письмо № 10765 генерал-губернатора Приамурья П.Ф. Унтербергера на имя П.А. Столыпина от 17 декабря 1908 г.[55] Его отправитель был главным и единственным уполномоченным проводником царской власти, уведомлявшим монарха и подчиненных ему министров о милитаристских устремлениях Японии и системной работе ее разведки в Приамурском крае.

Реакция на посылаемые в Санкт-Петербург многочисленные и тревожные сообщения была предсказуемой. Судя по воспоминаниям В.Н. Коковцова, депеши, поступавшие в 1908 – середине 1909 гг., становились предметом резких высказываний отдельных высокопоставленных персон. «На ближайшем заседании Совета министров Извольский обозвал телеграммы П.Ф. Унтербергера только бесцельно распространяющими панику, способными осложнить наши прекрасно налаживающиеся отношения с Японией. Он добавил, что от наших послов в Китае и Японии он постоянно получает одни успокоительные сведения…»[56].

Эту критику разделяли морской министр С.А. Воеводский, сам В.Н. Коковцов и П.А. Столыпин, также считавшие П.Ф. Унтербергера «паникером» (исключение, пожалуй, составлял военный министр В.А. Сухомлинов, оценивавший положение русской обороны на Тихом океане как «крайне опасное и даже безнадежное»). Царь, в свою очередь, учитывал не только голос большинства в Совете министров, но и свою переписку с начальником Приамурья. В.Н. Коковцов так характеризовал сформировавшееся отношение Николая II к П.Ф. Унтербергеру и лицам, передававшим ему секретные донесения: «почтенный генерал (ему было 66 лет. – В.3.) находится в состоянии паники и не разбирается в тех сведениях, которые приносят ему всякие случайные информаторы…»[57].

Единообразные выводы, сделанные столичной властью о личностных качествах генерал-губернатора, представляются поспешными и неоправданными. Возглавляя Приамурский край уже 3 года (ранее, в течение 9-ти лет – Приморскую область), он не мог иметь неточное, неполное, ошибочное и основанное на эмоциях, представление о его военном положении и военных приготовлениях японцев. П.Ф. Унтербергер отдавал себе отчет в несостоятельности и бесперспективности военно-стратегического потенциала дальневосточных владений: малочисленности русского (военнообязанного) населения и вооруженных сил Приамурского военного округа, отсутствии надежных путей железнодорожного и водного сообщения с европейской Россией и т. п. Он отмечал процесс наращивания разведывательных усилий и наступательных мощностей, укрепления боевого духа японцев[58]. Низкий уровень защищенности приамурского пограничного района и активизация в его пределах японской агентуры, прогнозирование возможного нападения японской армии, не только давали ему повод, но и обязывали напоминать верховному правителю и военно-политическому руководству страны о внутренних проблемах края и внешних угрозах его безопасности.

Наряду с персональным вкладом в организацию дела борьбы с иностранным шпионажем в России не меньшей привлекательностью обладает работа коллегиальных органов ее высшей, центральной исполнительной и частично законодательной власти. Однако в науке эта проблема так и не стала предметом самостоятельного исследования. Тем временем, благодаря политической воле и патриотическим настроениям, преобладавшим в правительстве и парламенте (в условиях мирного существования), были приняты судьбоносные решения. В процессе учреждения контрразведки был урегулирован главный вопрос, связанный с финансированием ее работы; был предложен комплекс мер оперативного контрреагирования на шпионскую угрозу со стороны Запада; свет увидело принципиально новое и обновленное «контршпионское» законодательство во всероссийском и региональном масштабе и т. д.

Мы сумели не только выделить эти направления государственной деятельности, но и проследить этапы и процедуру их реализации благодаря изучению отмеченных выше фондов РГИА, а также стенографических отчетов о прохождении закрытых заседаний Совета министров, Государственного Совета и Государственной Думы[59].

В третьей главе книги «Совершенствование уголовного законодательства по борьбе с государственной изменой путем шпионажа», в силу ее специфичности, возникла необходимость обратиться не только к историческим, но и к некоторым историко-правовым проблемам темы.

Соглашаясь со своими предшественниками, неоднократно говорившими о законе от 5 июля 1912 г. «О шпионаже» как важнейшем историческом событии и юридическом акте, который стал серьезным препятствием на пути военных преступников, мы пошли чуть дальше. После обращения к истокам возникновения законопроекта о борьбе со шпионами (т. е. к стадии законотворчества) нам удалось сузить круг военных и юристов, имевших непосредственное отношение к его подготовке. Задействованные в поисково-познавательном процессе документальные свидетельства прошлого помогли разглядеть за заголовком «Проект Министров Военного и Юстиции об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства» конкретных военачальников, «продвигавших» идею борьбы со шпионами в Совет министров и Государственную Думу.

Переписка военного министерства с правительством по поводу рассмотрения общих вопросов будущего закона (единица хранения 54 опись 7 (1911) фонд 1276 РГИА), обратила внимание на трех генералов: товарища военного министра А.А. Поливанова, начальника Генерального штаба Я. Жилинского и заместителя генерал-квартирмейстера управления генерал-квартирмейстерской части Главного управления Генерального штаба Н.А. Монкевица. Именно их перу принадлежали письма на имя председателя Совета министров П.А. Столыпина, управляющего делами Совета министров Н.В. Плеве и в адрес правительственной канцелярии.

Авторы в разной форме говорили об одном и том же: «…чрезвычайный рост иностранного военного шпионства в России, обязывает государственную власть выступить на решительную борьбу с этим, угрожающим безопасности Империи, злом. Практика последнего времени наглядно доказала, что одним из серьезнейших тормозов в такой борьбе является крайнее несовершенство действующих в Империи законоположений о государственной измене путем шпионства».

Помимо заметного участия перечисленных высокопоставленных военных (не отмеченных историками отечественных органов госбезопасности), ведущую роль, но уже на стадии разработки рассматриваемого законопроекта, сыграл помощник прокурора Варшавского окружного суда подполковник А.С. Резанов.

Этот юрист был давним и последовательным сторонником идеи противодействия шпионажу усилиями всего государства[60]. Опираясь на собственный профессиональный опыт, а также имеющиеся материалы судебной практики, законодательные акты передовых стран о шпионаже (см. Приложение 9), А.С. Резанов внес существенный вклад как в сам проект российского закона о шпионаже, так и в объяснительную записку к нему (обоснование ужесточения государственных мер преследования военных преступников).

Подчеркнув значение субъективного фактора в истории противостояния иностранным разведкам, обратимся еще к одному нововведению. Не ограничиваясь описанием юридической силы закона от 5 июля 1912 г. «О шпионаже», мы предложили свой вариант сравнительно-правового анализа его принципиальных положений со статьями Уголовного уложения 1903 г. (в редакции 1909 г.). Такой путь следования не только обосновал существенное превосходство первого нормативного правового акта над вторым, но и позволил придти к убежденности в бессмысленности дальнейших усилий иностранных военных разведок по отдельным направлениям сбора военных данных о России. Данный тезис подтвердили результаты изучения русской прессы периода середины 1912 г. – середины 1914 г. Они показали, что газетно-журнальная продукция утратила свою привлекательность как самостоятельный источник «утечки» ценных сведений (в том числе за рубеж). Причиной снижения публикационной активности авторов стало суровое наказание за умышленное или непреднамеренное оглашение в средствах периодической печати сведений, попадавших под запретные санкции закона о шпионаже и его подзаконных актов.

При исследовании перечней военных и морских сведений (публикация которых не допускалась), которые также не стали предметом конкретно-исторического внимания ученых, нам удалось установить их точное количество в преддверии Первой мировой войны. Уникальные архивные материалы[61], литература и газеты (региональная пресса) того времени высветили трудности, возникшие на стадии подготовки этих документов и перед их одобрением в Совете министров. Помимо отсутствия единодушия в заинтересованных органах власти, определенный исторический интерес представляет и общественное мнение, формировавшееся благодаря журналистской среде. Репортеры, а вместе с ними читающая публика, были не готовы к введению ограничительных мер на обсуждение различных сторон жизни русской армии и флота.

В завершение источниковедческого обзора отметим, что Источниковой базой данной монографии стали 34 фонда или 234 дела (немалое количество из которых вводится в научный оборот впервые) четырех федеральных и одного регионального архивохранилищ Российской Федерации.

Особенной частью монографии явились ее приложения. Первые два всецело основаны на незнакомых историкам спецслужб документах. Одно из приложений представляет собой поименную выборку обвиняемых по уголовным делам и материалам дознания об иностранном (как правило, германском и австрийском) шпионаже на территории Варшавского генерал-губернаторства. В другом приложении отражена точная статистика по лицам, осужденным за шпионаж гражданскими и военными судебными инстанциями, располагавшимися также в Варшавском генерал-губернаторстве (Варшавском военном округе). Причем «фактура» для получения этих данных была почерпнута не из переписки варшавской разведки с Главным управлением Генерального штаба (по этому пути пошли некоторые из упомянутых нами историков). Она была взятая из делопроизводства тех органов, которые готовили обвинительные акты и выносили судебные приговоры (речь, в частности, идет о делах с типовыми названиями «Производство прокурора Варшавской Судебной палаты по наблюдению за делом об_____, обвиняемом по ст. _____ Уголовного уложения[62]).

Предложенные в приложениях 1 и 2 исчерпывающие сведения по обвиняемым и подсудимым в наиболее уязвимом (с точки зрения проникновения иностранных шпионов) районе западного приграничья призваны сыграть важную роль. Они способны не только приумножить имеющиеся знания о масштабах проникновения германского/австрийского шпионажа, интенсивности и успешности противодействия ему со стороны жандармских, военных органов и учреждений юстиции Варшавского судебного округа. Эти сведения должны подвергнуть сомнению объективность соответствующих итоговых цифр по «контршпионажу» в Варшавском военном округе, которыми сегодня оперируют многие историки спецслужб.

Наряду с архивными документами, заметно повысившими научный уровень подготовленных приложений, немаловажную роль в последнем разделе книги сыграли результаты изучения периодической печати начала XX в. (приложения 3–5). Обнаруженные нами газетные заметки об арестах шпионов и тех из них, кто предстал перед судом, выступили дополнительным и альтернативным фактическим материалом для правдивой реконструкции событий более чем столетней давности. Как выяснилось, их авторы являлись в большинстве своем стороной независимой и порой показывали реальную картину шпионажа и борьбы с ним на местах. Понимая это, крупные жандармские чины в Департаменте полиции МВД относились к таким сообщениям с не меньшей серьезностью, чем к официальным цифрам отчетности по «контршпионажу»[63]. Тем более, что последние (и об этом можно было догадываться), в силу тех или иных конъюнктурных соображений, могли варьироваться в сторону убывания или возрастания.

Содержание приложений 6-11, в свою очередь, впервые представлено для всеобщего обозрения широкой читательской аудитории. Оно помогло логично и аргументированно связать авторскую трактовку малоизученных и неизвестных эпизодов истории иностранного шпионажа в России и организации мер реагирования на его проявления с событиями, фактами и именами давно минувших лет.


Глава 1
Иностранный шпионаж против российской империи (организация и источники осведомления)

Военный шпионаж, рассматривавшийся как ремесло, а позже и как искусство, берет свое начало в глубокой древности. Ни одно крупное государство, стремившееся занять исключительное место на мировой авансцене и укреплять собственный престиж, не отказывалось от услуг шпионов.

По этому пути пошли могущественные и менее влиятельные страны. В поле зрения автора, прежде всего, попали те из них, которые имели к началу XX в. многолетнюю и эффективную шпионскую (военно-разведывательную) инфраструктуру в национальных границах и за их пределами, ориентированную на Россию. Это угрожавшие ее территориальной целостности и геополитическим/геоэкономическим интересам в отдельных регионах и мире Германия, Австро-Венгрия и Британия на Западе, а также Япония на Востоке. Кроме того, предметом исследовательского интереса стали разведки набиравшего военный и политический вес Китая, а также некоторых других соседних с Россией стран, удовлетворявшихся тактическим уровнем сбора военных сведений о ее северных, северо-западных, западных, юго-западных и южных приграничных территориях и их стратегических военных объектах[64].


1.1. Структура и специфика деятельности европейских разведок


Германская разведка

В начале XX в. служба германской разведки, нацеленная на Российскую империю, имела сложную структуру, подразделявшуюся на четыре звена. К первому можно отнести Отдел иностранных армий и III-Б отдел с его подразделениями (центральный аппарат разведки Большого Генерального штаба Германии). Ко второму звену – бюро военно-морской разведки «Ν». К третьему – окружные военно-разведывательные бюро и агентурные организации в нейтральных странах. И к четвертому – агентуру (в том числе под прикрытием немцев-колонистов из Германии), действовавшую в приграничных европейских военных округах России; германское посольство в Санкт-Петербурге (и консульства в некоторых крупных городах); территориальную агентуру под прикрытием торгово-промышленных фирм, справочных и страховых контор Санкт-Петербурга и его окрестностей.


Отдел иностранных армий и III-Б отдел с его подразделениями

В отличие от Отдела иностранных армий, являвшегося руководящим разведывательным органом, занимавшимся обработкой полученных сведений и планированием новых заданий и операций, III-Б отдел ведал их выполнением, т. е. добыванием секретных данных в зарубежных странах (он также вел контрразведку внутри Германии)[65]. Как следует из агентурных данных, полученных русскими военными атташе, накануне Первой мировой войны его возглавляли офицеры Генштаба: подполковник Брозе и его заместитель майор Вейднер (до 1910 г.), майор В. Хейе (до 1912 г.) и подполковник В. Николаи (до 1914 г.)[66]. По мнению В.М. Гиленсена, с назначением Вальтера Николаи (Walter Nicolai) в Большом Генеральном штабе появился энергичный, способный руководитель, преступивший к преобразованию III-Б отдела в мощный центр военной и политической разведки[67].

Центральный аппарат германской разведки имел четыре структурных отделения. Их усилия были направлены на следующие группы стран: первое – на Францию и Англию, второе – Австро-Венгрию и Италию, третье – Россию, Швецию, Турцию и четвертое – Данию, Грецию, Швейцарию, Бельгию, Голландию, Испанию, Португалию, США, Китай и Японию[68].


Бюро военно-морской разведки «Ν»

Первым руководителем военно-морской разведки, возникшей в 1901–1902 гг. как самостоятельное подразделение в штате Главного морского штаба Германии, стал капитан военно-морского флота Артур Тэпкен (Arthur Tapken). С марта 1914 г. его место занял фрегат-капитан Вальтер Исендэхл (Walther Isendahl). Согласно изысканиям Томаса Борхардта, в первое время своей деятельности бюро было нацелено на изучение военных флотов потенциальных противников, в первую очередь, Великобритании и Франции. Бюджет разведывательных мероприятий равнялся сумме в 150 000 марок[69]. По мере приближения к мировой войне в сферу интересов военно-морской разведки немцев вошла и Россия[70].


Окружные военно-разведывательные бюро и агентурные организации в нейтральных странах

Передовыми подразделениями III-Б отдела, осуществлявшими разведку сопредельных с Германией территорий и связь между берлинским руководством и агентами, работавшими за границей, были разведывательные отделения при пограничных корпусах[71]. Из агентурных донесений, полученных штабом войск Гвардии и Петербургского военного округа ясно, что, к примеру, разведку на северо-западе России (Прибалтийский край, Санкт-Петербург, Финляндия) осуществляли военно-разведывательные бюро штабов I Гвардейского корпуса (г. Штеттин) и II корпуса (г. Кенигсберг), руководимые генералом фон Цетлиц-Лаферном и майором Б. фон Шмеллингом[72]. Причем кенигсбергское бюро находилось в тесном контакте с 4-м отделением местной полиции, обеспечивавшим немецких разведчиков фиктивными документами для пересечения границы с Россией и проживания в ней[73].

Свидетельством заинтересованности немцев северо-западными областями России являются цифры статистики, имевшиеся у русских властей. По данным петербургской военно-окружной контрразведки только в 1912 г. на ее регистрационном учете состоял 91 человек, подозревавшийся в немецком шпионаже[74].

По образцу окружных военно-разведывательных бюро, III-Б отдел имел свои опорные пункты и в крупных городах некоторых нейтральных стран – Брюсселе, Антверпене, Берне – агентура которых была в том числе сосредоточена и на России. Однако географически наиболее удобное месторасположение к ее границе, в частности, северо-западной (Финляндское княжество), имела разведывательная сеть немцев, организованная в Швеции. Стокгольмское военно-разведывательное бюро включало в себя семь отделов, а именно: разведывательный, контрразведывательный, военный, морской, экономический, политический для России и политический для нейтральных стран[75].

Для работы первого из них на сопредельной финской стороне были созданы благоприятные политические условия. Несекрет, что Финляндия, как и некоторые другие национальные окраины Российской империи, стремилась к самоидентификации и выходу из ее состава. Сепаратистско-националистические настроения местных органов власти, политических партий/союзов (финская социал-демократическая рабочая партия, «Войма», «Красная гвардия») и значительной части населения выражались в негативном отношении ко всему русскому на территории княжества: военным гарнизонам, законам, культуре, языку и пр. Как во время правления русского генерал-губернатора Н.И. Бобрикова, так и после его убийства, радикалы были готовы «в случае надобности прибегнуть к вооруженному мятежу, террору против Русского правительства…»[76].

Сложившаяся враждебность финнов и шведов («младо-финнов») не могла не сказаться на поддержке, пусть даже и косвенной, разведывательных устремлений немцев, оперировавших в приграничных со Швецией районах Финляндии. В результате чего, во-первых, при задержании военного шпиона петербургской контрразведкой, все следственные мероприятия проводились финляндской полицией, которая «по ее чисто архаическим обрядам и инструкциям, чуть ли не предупреждала его об этом (т. е. об аресте. -В.3.)»[77]. Во-вторых, русская полиция и жандармские чины в финляндских губерниях были полностью бесправными[78]. И, в-третьих, на финляндские губернии не распространялась юридическая сила закона о шпионаже от 5 июля 1912 г.[79]

В создавшейся оперативной обстановке русским военным оставалось лишь констатировать действия немецких разведчиков в Финляндии. Судя по материалам отчетности петербургской военно-окружной контрразведки, например, за 1912 г., негласное наблюдение было установлено за подполковником германского Генерального штаба Вейднером, немецким лейтенантом Г. Венке, а также немецкими подданными Леонарди, Блешем, Штоквассером и др., ввиду их настойчивого интереса к крепости Свеаборг, столице княжества Гельсингфорсу и расквартированным в ней русским войскам[80].


Вывод:

На закате столетней истории своего сосуществования в составе Российской империи, Финляндское княжество добилось условного статуса быть «государством в государстве». Это позволило ему не только увеличить состав национальных кадров в органах местного управления, правоохранения и юстиции, но и стимулировать их сепаратистские настроения. В условиях многолетнего и повсеместного саботажа решений верховной (и высшей) российской власти надеяться на эффективное сотрудничество финляндских властей в вопросах профилактики, розыска, расследования и судопроизводства по делам об иностранном (немецком) шпионаже было бессмысленно. Руководствуясь сложившейся политической конъюнктурой и удобной территориально-географической конфигурацией Финляндии, германский Генеральный штаб использовал ее губернии в качестве надежного и многолетнего «плацдарма» для быстрого и безопасного передвижения своих офицеров и сбора разведывательных сведений о расквартированных там русских сухопутных силах (и сосредоточенных оборонных сооружениях).


Агентура (в том числе под прикрытием немцев-колонистов из Германии), действовавшая в приграничных европейских военных округах России

Как выяснилось в ходе исследования, режим минимальной опасности и практически беспрепятственные условия для подвижности немецких шпионов в приграничных территориях Европейской России (от Балтики до Черноморья) были обусловлены имевшейся у них возможностью скрыться в огромной массе соотечественников-колонистов.

В конце XIX – начале XX в. наблюдалось активное перемещение немцев (из Германии и Австро-Венгрии) на территории Российской империи, прилегающие к северо-западному, западному и юго-западному участкам ее государственной границы (районы ведения Петербургского, Варшавского, Виленского, Киевского и Одесского военных округов).

В окрестностях Санкт-Петербурга с населением 2 740 000 человек к 1910 г. проживало 93 000 немецких поселенцев мужского и женского пола, компактно осевших в девяти колониях (Шуваловская, Гражданка, Ново-Саратовская, Среднерогатская, Колпинская, Эдюп, Петергофская, Стрельнинская и Кипень)[81].

В Эстляндской и Лифляндской губерниях из 3 000 иностранцев мужского пола (немцы, австрийцы, шведы, французы и англичане) в возрасте от 19 до 60 лет на долю немцев (иностранного и русского подданства) приходилось, по сведениям на 15 февраля 1905 г., 1 821 человек[82].

Более значительная концентрация пришлого населения с преобладанием немцев и австрийцев была зафиксирована на юго-западе России. По данным переписи населения, например, в Волынской и Бессарабской губерниях с 1882 по 1897 гг. их количество возросло до 200 000 и 213 500 душ обоего пола, соответственно[83].

Нельзя не согласиться с мнением ряда исследователей о том, что большинство немцев связывали свое будущее с экономической деятельностью, в том числе в аграрном секторе, т. е. с освоением необработанных земель, передачей новых знаний и умений сельским обывателям, а также с созданием конкурентного пространства. В итоге благоприятная экономическая конъюнктура помогла немецким фермерам северо-запада и юга России в короткий срок занять лидирующее положение, допустим, на региональном картофельном и зерновом рынке[84].

Другие историки, обращавшиеся не только к социально-экономическим, но и политическим аспектам немецкой колонизации, кратко останавливались на причастности переселенцев к иностранному шпионажу. В частности, И.К. Агасиев писал о том, что офицеры русской армии (в том числе офицеры немецкого происхождения), «обычно положительно отзывавшиеся о немецких колонистах, как о полезном, трудолюбивом элементе, видели в них шпионов Германии и Австро-Венгрии»[85].

Сразу уточним, к 1 августа 1914 г. в рядах русской армии, насчитывавшей около 1 400 000 солдат, служило 300 000 немцев (часть из них была представлена офицерством)[86], т. е. приблизительно каждый пятый военнослужащий в гарнизонах имел «германские корни». Поэтому вряд ли будет корректно говорить о единодушии множества людей в мундирах по отношению к проблеме шпионажа в немецких колониях или ассоциировать со столь внушительной армейской средой, возможно, частное мнение командиров, позицию отдельных воинских коллективов и даже целых военных округов.

Наконец, немало тех авторов (А.С. Резанов, И. Никитинский, П. Софинов, С. Кудряшов, Н.С. Кирмель[87]), которые утверждают, что российские немцы-колонисты были не столько трудолюбивыми землепашцами, предприимчивыми землевладельцами и промышленниками, сколько иностранными шпионами. Главный тезис, объединяющий их научные изыскания (в контексте предмета нашего интереса), сводится к тому, что немецкий шпионаж в России имел массовый характер.

Возражая против этого вывода, позволим себе выделить четыре недостаточно убедительных аргумента в позиции своих оппонентов[88] и изложить собственный взгляд на проблему военно-политической угрозы, исходившей со стороны немецких колонистов на прилегающих к Германии, Австро-Венгрии и Румынии восточных пространствах.

Во-первых, заселение русских земель происходило не по указаниям германского Генерального штаба, как считают И. Никитинский и П. Софинов[89], а по приглашению российской стороны. Широко известен тот факт, что переезд в Россию немецких помещиков и крестьян проходил по инициативе или с согласия русских императоров. Правительство, особенно во второй половине XVIII – начале XIX в., было заинтересованно в укреплении с помощью переселенцев приграничных районов государства (Причерноморья, Новороссии, Бессарабии) и освоении природных богатств. Туда прибывали преимущественно немцы из Пруссии, что объяснялось ее тяжелым экономическим положением: Семилетняя война разорила Германию, по всей стране «бродили нищие солдаты, безработные, ремесленники, безземельные крестьяне»[90].

Русское правительство приветствовало экономическое «окультуривание» русского крестьянства и привнесение на отечественную почву передового европейского сельскохозяйственного опыта.

Следствием многолетней протекционистской миграционной политики российского государства стало появление в его аграрной сфере нового социокультурного и этноконфессионального слоя – «колонист». Разделяя мнение П.П. Вибе, под колонистами мы, прежде всего, понимаем немецких крестьян или, как точно заметил английский ученый Теодор Шанин, «мелких сельскохозяйственных производителей, которые, используя простой инвентарь и труд членов своей семьи, работали – прямо или косвенно – на удовлетворение своих собственных потребительских нужд и выполнение обязательств по отношению к обладателям политической и экономической власти»[91]. Одно из таковых «обязательств» для переселенцев из Германии заключалось в принятии русского подданства. Еще в Манифесте Екатерины II от 22 июля 1763 г. «О дозволении всем иностранцам, в Россию въезжающим, поселяться в которых Губерниях они пожелают и о дарованных им правах» было сказано, что желающие создавать колонии на свободных и выгодных землях должны присягнуть на верность новому Отечеству[92].

Во-вторых, И. Никитинский и П. Софинов голословно утверждают, что германская разведка «проверяла лиц, намечавшихся к переселению, с точки зрения их политической благонадежности и преданности идеям германизма…»[93].

Напомним, что в структуре III-Б отдела (центральный аппарат военной разведки) Большого Генерального штаба Германии были лишь подразделения, занимавшиеся добыванием разведывательных сведений и их обработкой. Об этом свидетельствуют крупные специалисты по истории германской разведывательной службы[94] и мемуары ее руководителей[95]. Поэтому версия о причастности военной разведки к решению несвойственных ее профилю жандармско-полицейских задач представляется несостоятельной.

Противоречащей суждению о гипертрофированном характере шпионажа, которое послужило поводом для дискуссии, является вторая часть озвученного тезиса И. Никитинского и П. Софинова: «…Только после того, как германская разведка убеждалась в том, что "колонист" готов к выполнению ее заданий, ему предоставлялась возможность выехать из Германии…»[96].

Попробуем разобраться с тем, насколько возможно сопоставить идею массовой заброски колонистов-шпионов в Россию с практикой их профессионально-персонального отбора в Германии.

На наш взгляд, привлекая соотечественников (потенциальных агентов из числа колонистов) к массовому сбору разведывательных сведений в чужой стране, офицеры немецкого Генштаба были бы не в состоянии уделять особое внимание их персональным параметрам: гендерным и возрастным отличиям, профессиональной принадлежности, роду занятий и пр. Отсутствие избирательности в вербовке, в свою очередь, не позволило б учитывать социальную разницу и интеллектуальные способности, мотивационно-волевую сферу, профессионально-психологическую пригодность и совместимость, морально-нравственные качества переселенцев. Да и можно ли было вести речь об «убежденности» хоть в ком-то из них, если советские историки говорили не об индивидуальной выборке кандидатов, а о проверке тысяч, десятков тысяч немцев (при условии реальности этой процедуры) на предмет полезности каждого из них делу разведки. Наконец, памятуя о версии про целенаправленное, но все же массовое внедрение немецких шпионов в приграничные районы России (если это на самом деле было так), следует констатировать, что данный процесс был бесперспективен. Неоднородная масса колонистов не смогла бы сохранить в тайне от социального окружения, русских административно-полицейских и военных властей ход своего сотрудничества с генеральным штабом иностранного государства.

В-третьих, указанные авторы допустили ошибку и неточность в определении ареала проживания немцев-колонистов и их численности в России к началу Первой мировой войны. В отличие от преобладания лиц этой категории в Прибалтийских, Привислинских губерниях и пределах Юго-Западного края (что в науке уже признано безусловным фактом), убежденность И. Никитинского и П. Софинова в массовом переезде немцев на Средний и Нижний Амур основана на неверных рассуждениях или литературном вымысле. Придерживаясь этого мнения, приведем лишь некоторые данные статистики по Приморской и Амурской областям. В 1911 г. в Приморье из 4 083 иностранцев (без учета китайцев и корейцев) немецких подданных было всего 239, а вот японцев 3 247 человек – в 13 раз больше, чем немцев[97]. К началу 1913 г. на 69 558 жителей Благовещенска приходилось лишь 154 европейца[98].

Неоднозначное толкование вызывает и тезис о том, что вследствие «интенсивного насаждения немецких колонистов России» в преддверии Первой мировой войны их число составило 2 000 000 человек. Уверенность в этом множестве безусловна, если речь идет не только о переселенцах, а обо всех прибывших в Россию подданных кайзера Вильгельма II. В соответствии с выводами И.К. Агасиева и А. Приба, общее количество немцев в России конца XIX – начала XX в. действительно достигло 2 000 000 – 2 500 000 человек[99].

Если же мы учитываем лишь колонистов, то обсуждаемый показатель чрезмерно преувеличен. Как видно из периодической печати, на Дальнем Востоке состав немецких переселенцев был невелик, тем более они не доминировали в регионе. Кроме того, по данным на 1897 г., в Тобольской губернии немцев-колонистов было не больше 1 000 человек[100]. Значительно меньше немцев, чем это принято считать, было зарегистрировано в крупных военно-административных центрах, приграничной полосе и близ стратегических объектов Юго-Западной Сибири. По документам полиции, в Омске и его окрестностях в 1910 г. проживал 71 германский подданный[101]. В Акмолинской (Кокчетавский и Петропавловский уезды) и Семипалатинской областях и местностях, прилегающих к Транссибирской железной дороге, немцев оставалось немного: к концу первого десятилетия XX в. русские власти стали препятствовать немецкому расселению (немцев признавали «вредоносным элементом»)[102].

Большая часть немцев-колонистов не стремилась за Урал, а компактно расселялась в Европейской, Юго-Западной и Центральной России. Да и общее число немецких переселенцев в стране было не столь велико.

Если же вслед за И. Никитинским и П. Софиновым придерживаться мнения, что немцы-колонисты составляли многочисленную этноконфессиональную общность и каждый колонист был прямо или косвенно задействован в сборе военных сведений в пользу Германии, то эта гипотеза представляется не только необоснованной, но и просто нереалистичной.

Анализ показателей деятельности разведывательных и контрразведывательных отделений военного министерства России, а также органов правосудия убеждает в том, что иностранные (в частности, немецкие) шпионы разоблачались, арестовывались и привлекались к судебной ответственности, но в несоразмерных указанному двухмиллионному индексу пропорциях. К примеру, в Варшавском военном округе, как видно из материалов отчетности штабной разведки, с 1900 по 1910 гг. по подозрению в шпионаже были задержаны 110 германских агентов[103].

С 1911 по 1913 гг. русская военная контрразведка арестовала в Варшавском военном округе 61, в Виленском – 27, в Киевском – 26, в Одесском – 14 и в Петербургском военном округах – 9 иностранных разведчиков[104]. Кто из них работал на Германию, установить так и не удалось.

Эти цифры свидетельствуют, что русская разведка, контрразведка и жандармская полиция противостояли десяткам, возможно, сотням немецких шпионов, но отнюдь не их многотысячной или миллионной армии.

Кроме того, результаты исследования периодической печати, полученные автором монографии, помогли не только дополнить регистрационные учеты по линии борьбы с немецким шпионажем, но и понять социальный и профессиональный статус вражеских агентов, их подданство и национальность.

Судя по встретившимся газетным заметкам с 1907 по 1913 гг., в десяти военных округах России и одном из ее западных пограничных районов были задержаны 96 человек (за шпионаж в пользу Германии – 39 человек). Из них: в Варшавском округе – 38 (за шпионаж в пользу Германии: 17 человек), Виленском округе – 23 (за шпионаж в пользу Германии: 15 человек), Петербургском округе – 7 (за шпионаж в пользу Германии: 3 человека), Московском округе – 3 (за шпионаж в пользу Германии: 3 человека) и в пограничном районе, подконтрольном Отдельному корпусу пограничной стражи – 3 (за шпионаж в пользу Германии: 1 человек) (см. Приложения 3, 4).

Из 39-ти немецких шпионов, находившихся под стражей в указанных военных округах и Хотинской бригаде Отдельного корпуса пограничной стражи, двадцать три были русскими подданными (мещане, солдаты, нижние чины), пятеро – немецкими офицерами и одиннадцать человек принадлежали к категории «германские подданные»/«прусские подданные». Причем только четверо из них были замечены в добывании разведданных о Двинской, Новогеоргиевской и других крепостях и с большей долей вероятности являлись колонистами[105].

О возможном шпионаже выходцев из Германии против России говорит и содержание некоторых документов контрразведки штаба войск Варшавского военного округа. Например, в январе 1913 г. ее начальник ротмистр С.В. Муев писал: «по полученным достоверным сведениям, бывшему прусскому жандарму Францу Янке, проживающему в Торне (Германия. – В.З.), поручено Прусским правительством насаждать своих людей в немецких колониях, расположенных в России. Для получения сведений о военной разведке, Янке периодически выезжает в Волынскую губернию, г. Херсон, Новый Двор и крепость Новогеоргиевск, где у него уже будто бы имеются агенты из немцев-колонистов (курсив наш. – В.З.)»[106].

Следовательно, если немцы-колонисты и принимали участие в шпионаже в пользу своей прародины, то их занятость в деле разведки носила недолговременный и неповсеместный характер. В подтверждение нашей версии о единичных случаях участия немцев-колонистов в национальном шпионаже сошлемся на три авторитетных мнения. Первое: В.Н. Клембовский допускал скрытное военное предназначение иностранных колонистов в сопредельных с Германией странах (Россия, как известно, имела с Пруссией протяженную сухопутную границу). В своем труде он утверждает, что «часть» из колонистов принадлежала к «второразрядной категории» шпионов, и в их обязанность входило «давать ответы на определенные вопросные пункты, составленные в окружных разведотделениях»[107]. Второе мнение: П.Ф. Рябиков, в свою очередь, повествуя об организации довоенной германо-австрийской сети в России (в том числе и среди колонистов), считал, что «резидентам были даны положения и профессии, вполне оправдывавшие лояльность их пребывания в известных пунктах и облегчавшие им выполнение задач»[108]. И третье мнение: К.К. Звонарев, солидаризируясь со своими предшественниками, опираясь на отечественный, английский и французский опыт, подчеркивал: «Если не все эти колонисты, то часть их так или иначе являлась информаторами германской разведки»[109].

Заручившись прямой и косвенной поддержкой в лице видных теоретиков и практиков иностранного шпионажа, принимавших личное участие в организации борьбы с ним, добавим: немецких шпионов в Российской империи не только выявляли, но и привлекали к уголовной ответственности. Властям удалось доказать сам факт сотрудничества иностранных и российских подданных (а так же лиц с двойным подданством) с германской разведкой на стадии досудебной проверки (переписка в порядке ст. 21 Положения о государственной охране/дознание/предварительное следствие). Согласно архивным свидетельствам, только в Варшавском генерал-губернаторстве с 1907 г. по 1 августа 1914 г. в процессе формального дознания и/или предварительного следствия обвинительные заключения были предъявлены 59-ти подозреваемым (см. Приложение /)[110].

По другим сведениям (см. Приложение 5), не претендующим на окончательную полноту, лишь за шесть неполных предвоенных лет (с 1909 по начало 1914 гг.) судебные учреждения министерства юстиции России вынесли обвинительные вердикты 22-м (военным) преступникам. Среди них оказались шестнадцать русскоподданных (девять русских и семь евреев[111]), один немецкий офицер и пять прусских/германских подданных[112].

Однако в ходе производства предварительной переписки и следственных действий получила распространение и противоположная практика. По нашим подсчетам с 1907 г. по 1 августа 1914 г. только в Варшавском генерал-губернаторстве (Варшавском судебном округе) жандармские начальники и прокуроры прекратили досудебную проверку в отношение 19-ти подозреваемых/ обвиняемых по делам о шпионаже в пользу иностранных держав (в том числе в пользу Германии)[113]. Основание для снятия обвинений было одно – «переписку (или уголовное дело) прекратить за недостаточностью улик»[114].

Тем же подозреваемым/обвиняемым, которые все же получили статус подсудимых, во время судебного следствия предъявлялись неопровержимые доказательства их преступной деятельности. Это «сбор секретных документов, касающихся мобилизации войск Варшавского военного округа (похищены из канцелярии Низовского пехотного полка)…; хищение секретных циркуляров и документов, касающихся мобилизации и боевой готовности российских войск…; вступление в сношение с мелкими пограничными служащими, чтобы получать от них сведения военного характера…; сбор и передача в Германию приказов по воинским частям пехоты, кавалерии и артиллерии…; похищение из Военного министерства секретных документов (перепечатанные выдержки из стратегической записки ГУГШ (Главное управление Генерального штаба. – В.3.) «О силах, средствах и вероятных планах на западной границе»)…; передача за границу секретного приказа по крепости, в котором были отмечены результаты маневренной стрельбы из новых орудий, были указаны все недостатки их и новых снарядов…» (см. сноску на список источников, указанный в Приложении 3).

После подтверждения вины подсудимых, вне зависимости от национальной принадлежности и подданства, все они понесли реальное наказание: были сосланы на каторгу или заключены в тюрьму, арестантские отделения на разные сроки лишения свободы. При этом важно подчеркнуть, что с вступлением в силу усовершенствованного закона о шпионаже (закона от 5 июля 1912 г.), суды стали выносить более суровые приговоры изменникам Родины и иностранцам. Вместо прежнего диапазона у русских подданных в 2–6 лет каторжных работ судьи все чаще приговаривали подсудимых этой категории к срокам в 4, 6, 8, 10 лет каторги. Немцы (подданные Германии), в свою очередь, за совершение военно-шпионских преступлений в России взамен «утешительных» 2-3-х лет и возможности претендовать на помилование наказывались на сроки в 3, 4, 5, 6 лет заключения (см. Приложения 2, 5).

Подлинность собранных нами извлечений из архивных дел и материалов периодики (а так же названных выше цифровых показателей) частично удостоверяют данные Главного военно-судного управления военного министерства России за 1912 г. Согласно отчетным разделам «Движение военно-судных дел» и «Статистическая ведомость о подсудимых, выбывших из-под суда» за государственную измену путем шпионажа перед судом предстали 13 человек: трое нижних чинов и десять гражданских лиц. Из них все военнослужащие и восемь гражданских представителей были приговорены к каторжным работам и еще два гражданских лица – к исправительным арестантским отделениям[115].

Вся выше приведенная статистика и обнаруженные редкие упоминания о выявленных германских шпионах из немцев-колонистов, с одной стороны, опровергают сформировавшееся в советской (а ранее и в дореволюционной) историографии положение о сетевом характере шпионажа немецких колонистов на северо-западе, западе и юго-западе России в начале XX в. С другой стороны, утверждают наше собственное мнение о том, что иностранные переселенцы из Германии (с учетом «натурализовавшейся» их части) действительно участвовали в сборе военных сведений о русской армии, ее фортификационных сооружениях и иных стратегических объектах обороны (в период между Русско-японской и Первой мировой войнами). Однако их привлечение к шпионажу было не только неопределяющим по сравнению с количеством использованных в его целях российских подданных (прежде всего, русских, евреев и поляков), оно было микроскопическим.

В-четвертых, И. Никитинский и П. Софинов бездоказательно заявляют, что большинство немецких граждан (подданных) в России, состоявших членами добровольных обществ содействия германскому флоту, занимались осведомительной работой в интересах Берлина. Особенную активность, с их слов, «на поприще шпионажа» проявило общество «Флот-Ферейн»[116].

Обвиняя тысячи российских немцев, в том числе немцев-колонистов, компактно проживавших на побережье Финского и Рижского заливов (районы Эстляндской и Лифляндской губерний), соавторы руководствуются ограниченным и малоубедительным перечнем обоснований. При этом ни одно из них не подкреплено документально. Остается только догадываться, что скрывается, например, за фразой «в 1910 г. департамент полиции подозревал членов общества флота в шпионаже в пользу Германии», и из какого первоисточника она заимствована. Говоря о нескольких обысках у членов названного общества, И. Никитинский и П. Софинов не уточняют, в каком году они состоялись, кто их инициировал (военные или полиция), последовали ли за обысками аресты (или они предваряли обыски) и судебные разбирательства. На какой документ опирались авторы (будь то материалы делопроизводства контрразведки, или полицмейстера (обер-полицмейстера), или судебной инстанции) также неясно.

Не намного убедительнее выглядит позиция помощника прокурора Варшавского окружного суда А.С. Резанова, изложенная в книге «Немецкое шпионство…». Придерживаясь мнения, что «Флот-Ферейн» был лишь органом пангерманизма, он заявлял, что «ближайшие цели, преследуемые флотферей-ном, указывают на тесные узы, связывающие его с официальной Германией, в лице службы разведки»[117]. Приводится следующее доказательство: печатный орган «Флот-Ферейн» газета «Ди Флотте» писала: «Мы вас просим, читатели (видимо, речь шла о членах общества. – В.З.), сообщать нам, как вы живете. Присылайте нам снимки с выдающихся сооружений, с портовых построек, с железнодорожных путей»[118].

Однако и этого факта, лишь косвенно указывающего на причастность к разведывательной деятельности членов правления «Флот-Ферейн», недостаточно для обвинения немецкого народа (или его немалой части за пределами национальных границ), имевшего многовековую историю своего пребывания на территории России, в военном шпионаже.

И. Никитинского, П. Софинова и в меньшей степени А.С. Резанова объединяет отсутствие в указанных произведениях широкой доказательной базы. Констатируя практику шпионажа посредством различных неправительственных организаций, авторы не апеллируют к информативным возможностям таких источников начала XX в., как газеты и журналы (в том числе зарубежные) или материалы судебных процессов (постановления, стенографические записи речей присяжных поверенных и прокуроров, обвинительные акты, приговоры). А если некоторые из них и представлены в их трудах (как у А.С. Резанова), то лишь в редких случаях и датируются уже периодом Первой мировой войны.

Огульные обвинения иностранцев в шпионаже в условиях мира, отмеченные в названной литературе, во многом были надуманными. Тем временем озабоченность военного и политического руководства страны по поводу возможной государственной измены со стороны немцев в случае войны на западном фронте имела под собой определенные основания. Находящаяся в нашем распоряжении подборка рассекреченных документов и архивных дел свидетельствует о военной опасности, которая исходила от немцев-колони-стов в приграничных губерниях Российской империи. К наиболее очевидным факторам восприятия этой опасности можно отнести следующие.

Первый фактор военной опасности, исходившей от колонистов: специфика расселения немецких подданных. Изначально первопоселенцы и новоселы не стремились в дальние края (Поволжье и Сибирь). Путь туда был не только длительным, трудным и затратным, но и сопряженным с различными угрозами, главным образом болезнями (эпидемиями) и преступными посягательствами в отношении чужестранцев. Поэтому многие из колонистов предпочитали останавливаться в пределах приграничных военных округов России, где были сосредоточены портовые города, военные крепости и другие объекты, имевшие стратегическое военно-политическое и военно-экономическое предназначение.

Однако если опустить соображения финансового характера и личной безопасности, то выбор места жительства приезжих, на взгляд военных, был неслучайным и оправданным, так как способствовал скрытному и тесному ознакомлению с военной инфраструктурой русского приграничья. Обеспокоенность управления генерал-квартирмейстера штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа (центральный аппарат военно-окружной разведки) вызывало «недружелюбно настроенное иностранное население», проживающее в Петербургской, Архангельской, Лифляндской, Эстляндской, Новгородской, Олонецкой и Псковской губерниях (от общего числа жителей семи губерний: финнов 25, 85 %, литовцев 6, 35 %, немцев 1, 35 %[119]).

Исходя из перечня наиболее значимых оборонных объектов и естественных препятствий, отмеченных в ежегодных обзорах «Обозрение Петербургского военного округа» (под грифом «Секретно»)[120], по нашему мнению, внимание некоторых немцев (как подданных Германии – вероятного противника России) могло быть нацелено на военно-промышленную индустрию Петербургской губернии (Сестрорецкий оружейный завод, Петербургский патронный и еще пять оборонных заводов), а также прибрежье Балтийского моря (фарватеры, рифы, острова, рельеф местности, места удобные для наблюдения за берегом и морем). Поэтому те из жителей колоний (не только мужчины, но и женщины), которые проявляли чрезмерную любознательность к оружейным, патронным и судостроительным предприятиям военного и морского министерств, а также к ландшафту морского побережья и возможным направлениям высадки вражеского десанта, воспринимались военно-окружной разведкой как источник потенциальной угрозы военной и морской безопасности столичного округа и государства.

Примером чрезмерной концентрации немецкого населения в районе, имеющем оперативно-тактическое назначение (с точки зрения военного планирования армии вторжения) являлась Волынская губерния. По данным на февраль 1911 г. из 12-ти уездов Волыни, западная часть которой граничила с Царством

Польским и австро-венгерской Галицией, восемь уездов (или 613 деревень) были полностью заселены немцами (Владимиро-Волынский, Дубенский, Житомирский, Изяславский, Луцкий, Овручский, Островский, Ровенский)[121]. Следовательно, в случае начала военных действий со странами Тройственного союза, их передовые силы на пути продвижения через Волынскую губернию могли не только встретить прогермански настроенных соотечественников, но и получить от них всемерную помощь (постой, продовольствие, фураж, лошади, рабочая сила, новобранцы, военно значимая информация и др.).

Помимо удобной географической конфигурации Волыни и возможности использования ее территории в качестве демилитаризованного плацдарма для австро-германских войск, она представляла и военно-стратегический интерес. В пределах Волынской губернии находились Юго-Западная, Полесская и Привислинская железные дороги – общей протяженностью свыше 650 верст[122]. Знания колонистов о численности и техническом состоянии паровозно-вагонного парка, настроении железнодорожного персонала, пропускной способности железных дорог и пр. могли сыграть важную роль. «При объявлении войны – по мнению офицеров Генштаба военного ведомства России – эти „информаторы“ без сомнения окажут немалые услуги своим, следя за перевозками русских войск и донося о местах и сроках их сосредоточения»[123].

История военных конфликтов показывала, что успех нередко был на стороне той армии, командование которой имело четкое представление о железнодорожном потенциале предполагаемого театра военных действий: о работоспособности паровозов, возможностях использования рабочих и служащих для организации саботажа и диверсий, количестве и сроках перебрасываемых войск и военной техники. Это понимали не только военные, но и представители центральных исполнительных и законодательных органов власти, не соглашавшиеся с расширением подозрительного контингента. «Увеличение числа немецких поселений, притом расположенных в районах стратегических путей, – как следовало из письма МВД в Государственную Думу от 14 декабря 1912 г., – могло представить серьезную опасность в случае политических осложнений»[124]. Аналогичные отзывы были слышны и из уст народных избранников. Депутат В.А. Бобровский из Тульской губернии сетовал «на чрезвычайно серьезную опасность, родившуюся по причине неосмотрительного разрешения русских властей селиться выходцам из Германии около западных стратегических пунктов»[125].

Однако были и те колонисты, которые не столько являлись источниками предполагаемой угрозы пограничной безопасности российского государства, сколько ее неминуемыми жертвами. Как справедливо отмечает И.К. Агасиев, осознавая неизбежность приближающейся войны между Германией и Россией, а также трагическую участь Волыни как театра военных действий, тысячи немцев переезжали в Прибалтику, Сибирь, Казахстан[126].

Второй фактор опасности, исходившей от колонистов: национальная идентичность немецких колонистов и изолированность их от русского общества и государства. Немцы проживали в многочисленных и значительных по своей площади поселках, образованных еще в XVIII–XIX вв. Многовековой уклад жизни их предшественников предполагал «обзаведение» большим хозяйством и обширными постройками; содержание домов в образцовом порядке; обучение детей в лютеранских и католических школах; отправление религиозных обрядов в собственных молитвенных домах; сохранение национально-религиозной самобытности при заключении брачно-семейных отношений и т. д.

Накануне Русско-японской войны царская разведка давала следующую характеристику немецким поселенцам: «большинство колонистов сохраняли не только национальные особенности, они пренебрегали общегосударственным русским языком, поддерживали постоянные сношения с Германией, которую и считали своим настоящим отечеством…, чувствовали плохо скрываемую апатию к русской армии»[127].

В дополнение к позиции военных, аналогичные отзывы, но уже спустя 8 лет, можно найти в представлении депутатам Государственной Думы «О мерах к ограждению русского землевладения в губерниях Юго-Западного края и Бессарабии». Его авторы, чиновники МВД, констатировали: «…к русскому народу иностранцы (немцы и австрийцы. – В.З.) относятся свысока и почти враждебно. По политическим убеждениям, языку, обычаям и религии, они тяготеют к своим зарубежным сородичам и к центрам иноземных цивилизаций»[128].

В 1917 г. находим тождественное описание, но уже данное не разведчиками или правоблюстителями, а публицистом. И.И. Сергеев пишет: «Всякий, кто бывал в немецких колониях и встречался с немцами-колонистами, знает, как подозрительно относятся немцы-колонисты ко всему русскому; при этом они не умеют или не желают говорить по-русски. Их интересы и симпатии, без всяких сомнений, относятся к Германии; Россия для них чуждая страна»[129].

Разновременные и разноисточниковые сообщения едины в главном: проживавшие в русских губерниях немецкие колонисты не только демонстрировали обособленный и самодостаточный образ жизнедеятельности, но и выражали неприязненное отношение к атрибутике и символике того государства, которое их приютило, дало землю, привилегии и перспективы. Непатриотичный (прогерманский) подход к восприятию и осмыслению традиционных русских ценностей не мог не расцениваться военным ведомством и высшими органами власти как признак недоброжелательности или враждебности к России.

Третий фактор военной опасности, исходившей от колонистов: наличие скрытой военно-политической организации в немецких поселениях. Все жители мужского пола были военнообязанными или же запасными вооруженных сил Германии. Причем воинская повинность касалась не только германских подданных, но и «обрусевших» немцев (как правило, принявших русское подданство и не утративших юридическую и идейно-патриотическую связь с этнической родиной). К началу 1905 г. в одной только Петербургской губернии из 1 821 немца обоего пола 459 юношей и мужчин имели соответствующий военный статус[130]. К 1909 г. в Волынской губернии (в ближайших к западной государственной границе уездах) насчитывалось 256 запасных чинов германской и австрийской армии[131].

Те из колонистов, кто не служил в национальных вооруженных силах, должны были пройти военную/морскую подготовку в Германии. В соответствии со ст. 57 Конституции Германской империи (от 16 апреля 1871 г.), все немцы мужского пола, которые дорожили своей принадлежностью к союзному государству (невзирая на место своего проживания в другой стране), были обязаны отбывать воинскую повинность[132]. Статья 59 основного закона гласила: «Каждый германец, способный носить оружие, по общему правилу, в течение 7 лет от исполнившихся двадцати… принадлежит к действующей армии…»[133].

О соблюдении немцами-колонистами своего национального законодательства было известно разведчикам штаба войск Петербургского военного округа, которые утверждали, что «дети и родственники таких иностранцев ездят за границу отбывать воинскую повинность»[134]. При этом, вопреки имевшейся легальной возможности сохранить свой привычный уклад жизни, профессиональную занятость и не стать жертвой военных столкновений (т. е. избежать службы в вооруженных силах любого государства)[135], немецкие колонисты предпочитали неукоснительно исполнять свой воинский долг перед Германией.

Кстати, приведенные архивные материалы и данные, заимствованные в опубликованных нормах права, находят свое дополнительное подтверждение у современных авторов. В частности, С.Н. Галвазин не только подчеркивает то обстоятельство, что часть иностранных колонистов проходила службу в германской армии (до Первой мировой войны), но и одним из первых в литературе высказывается в пользу того, что немецкие поселенцы, особенно на юго-западе России, «могли стать готовой оперативной базой» немецкого и австрийского шпионажа[136].

Создав полноценный военизированный резерв в чужом государстве, германские власти обязали каждого из его физически годных членов (в возрасте от 20 до 60 лет) по первому требованию – в предмобилизационный период, с объявлением всеобщей мобилизации или началом войны – вернуться в Германию. Это положение закреплялось в законе «О приобретении и утрате права принадлежности к союзу (союзного подданства) и государству (гражданства)» от 1 июля 1870 г. и законе «О принадлежности к империи и к государству» от 22 июля 1913 г. Согласно их общему смыслу германцы, пребывающие за границей, могут быть объявлены лишенными гражданства, если в случае войны или военной опасности не подчинятся изданному приказу о возвращении[137].

Сосредоточение многотысячной организации военнообязанных и резервистов германской армии и флота на всей протяженности европейской границы России – от Балтики до Черного моря – у одних представителей власти (Генеральный штаб) вызывало определенную подозрительность, у других (МВД) – беспечность. Ввиду отсутствия в штатах военного министерства вплоть до второй половины 1911 г. контрразведывательных подразделений, способных путем агентурного внедрения определить достоверность и уровень вероятной угрозы со стороны немецких колонистов, разведчики и жандармы удовлетворялись лишь собственной интуицией. Первые из них еще в 1904 г. докладывали: «Не имея положительных данных, можно только предполагать, что в нашей прибрежной полосе, как и в Привислинских губерниях, существуют "информаторы", интересующиеся нашим военным делом и доносящие своевременно в штаб своей родины обо всех достойных внимания происшествиях, передвижениях, маневрах, пробной мобилизации и т. п.»[138]. Вторые, не торопясь соглашаться с коллегами по существу вопроса, в 1911 г. заключали: «Все эти живущие у приграничной полосы запасные солдаты австрийской и германской армии в настоящее время не выражают ничем своего участия в военном шпионстве…»[139].

Если в период Русско-японской войны и после ее окончания массовая причастность немцев-колонистов к военному шпионажу так и не была установлена, то по мере приближения к Первой мировой войне наращивание их пребывания («враждебного лагеря») в приграничных районах уже не могло не тревожить МВД, отвечавшее за политическую стабильность внутри страны. В справке к законопроекту «Об изменении временных правил водворения в Волынской губернии лиц нерусского происхождения и о распространении действия этих правил на Киевскую и Польскую губернии» товарищ министра внутренних дел С.Е. Крыжановский заметил, что «в случае наступления военного времени, присутствие подобных лиц (запасных чинов германских войск. – В.3.) в губернии отзовется на наших военных интересах в высшей степени тяжко»[140].

В реализации военно-экспансионистских замыслов Германии в России немецким колонистам на ее приграничных рубежах могла быть отведена одна из важных ролей – информирование наступающих германских войск. Их командование сумело бы получить ценные сведения о специфике военной жизни русского государства в конкретных губерниях. Предвидя подобное развитие событий, С.Е. Крыжановский добавил, что в случае вступления германской армии в пределы Волынской губернии, бывшие немецкие колонисты могут явиться лучшими знатоками театра военных действий[141].

Худшие опасения товарища министра внутренних дел подтвердились. Посмотрим на межведомственную и внутриведомственную переписку, отражающую реальную оперативную обстановку первых месяцев Первой мировой войны (например, в пределах Варшавского генерал-губернаторства). Согласно совершенно секретным сведениям, поступившим в штаб Новогеоргиевской крепости в июле 1914 г. (число в документе не указанно) от начальника военно-политического отделения Млавского уезда по приказанию генерала П.П. Любомирова был арестован помещик имения Любовидз гмины Розвозин Млавского уезда германский подданный Конрад Кинцель. Судя по сообщениям разведывательных органов 15-й кавалерийской дивизии, он был замечен в шпионаже в пользу Германии. Из личного признания Кинцеля следует, что он «указал прусским офицерам дорогу на Журомин и дал сведения о русских силах и их расположении (курсив наш. – В.З.)»[142].

Данная информация была частично нами подтверждена через посредство других источников. Как выяснилось, отмеченное армейское подразделение во главе с генерал-лейтенантом Павлом Петровичем Любомировым действительно входило в состав 2-й армии генерала А.В. Самсонова, которая дислоцировалась в интересующее нас время в районе западной границы Российской империи [143].

Продолжая разговор об обстановке по линии борьбы со шпионами противника и переходя к внутриведомственному документообороту, обратимся к письму начальника варшавского губернского жандармского управления начальнику жандармского управления Влоцлавского, Нешавского и Гостынского уездов № 1541 от 19 августа 1914 г. Из его содержания (со ссылкой на сведения агентуры) видно, что помещик имения Ходеч Влоцлавского уезда Вернер «всегда принимал и угощал германские войска, которым давал самые подробные сведения о русских войсках (курсив наш. – В.З.[144]. Кроме того, у Вернера имелось много оружия, «часть которого он раздал колонистам-нем-цам». Судя по тем же сведениям, в посаде Ходеч проживают немцы Келлер и Майзнер, которые шпионят в пользу германских войск. «На днях Келлер и Майзнер получили от германских военных властей деньги и из деревни Ходеч выезжали в Варшаву с целью добыть сведения о количестве и движении русских войск (курсив наш. – В.З.). Вместе с тем, Келлер и Майзнер подговорили польское население, чтобы последнее старалось перейти на сторону Германии и сочувствовать германским войскам»[145].

Как явствует из приведенных документальных данных, С.Е. Крыжановский за два года до наступления вооруженного конфликта сумел точно предугадать факты возможной госизмены со стороны некоторых немецких колонистов. Тем самым он подтвердил то, что довоенные опасения офицеров-разведчиков Генерального штаба по отношению к множественному и компактному расселению немецких подданных вдоль западных рубежей России имели под собой реальные основания.

Последующий ход военных событий на Восточном фронте и в тылу действующей армии так же свидетельствовал о правильности прогноза, сделанного высокопоставленным чиновником. «В Аккерманском уезде Бессарабской губернии, – пишет И.И. Сергеев, – немцы-колонисты радушно приняли турецкий десант и помогли ему пробраться вглубь уезда»[146]. Этот же автор, обращая внимание на причастность немецких колонистов к шпионажу против России, ссылается на депутата Государственной Думы IV созыва В.М. Пуришкевича. Публицист цитирует фрагмент его речи, озвученной в 1915 г.: «Многие тысячи наших солдат были бы спасены, если бы в Привислинском крае, по непонятному заблуждению органов правительственной власти, не находился бы до сих пор ряд немецких колоний и ряд немецких поселений»[147].

В отличие от консерватора, монархиста и черносотенца В.М. Пуришкевича, огульно-обвинительный уклон высказываний которого далек от объективной действительности, в современной исторической литературе встречаем более сдержанные и реалистичные суждения.

Во время Великого отступления русской армии риск встретить потенциального предателя среди этнических немцев в прифронтовой полосе, как полагает А.Н. Шубина, был наиболее высок[148]. Документально обосновывая свою версию, автор обращается к сообщению газеты «Новое время» от 2 февраля 1915 г., из которого следует, что «во время боевых действий в Полоцкой губернии разведывательные разъезды немцев действовали чрезвычайно эффективно, благодаря удачной шпионской службе колонистов, которые… указывали немцам безопасные дороги. С выселением же колонистов, удачи немецких разъездов сразу прекратились»[149].


Выводы:

1) Шпионаж с участием немцев-колонистов действительно был. Но имело ли данное уголовно-правовое явление столь грандиозные географические и количественные размеры, как это отмечено в редких трудах русских, советских и российских авторов? Судя по сообщениям разведки царского Генштаба, статданным об арестах иностранных шпионов в губерниях близ Санкт-Петербурга, Варшавы, Вильны, Киева и Одессы, а также руководствуясь результатами обследования периодической печати (полученными автором), можно утверждать, что (военных) преступников привлекали конкретные приграничные военные округа России (прежде всего, Варшавский военный округ). Настойчивый интерес противника к сравнительно узкой «прифронтовой полосе» объяснялся его планами непродолжительной наступательной и победоносной войны против восточного соседа. Претворение этого замысла было бы затруднительно без наличия развернутой оперативной агентуры на предполагаемом театре военных действий. Между тем, численность немецких колонистов, занятых в тактической разведке, была мизерной. Агенты не были объединены в преступные группы (шпионские сети) и их индивидуальные и эпизодичные разведывательные усилия не возымели большой пользы для Германии и не принесли ощутимого вреда военным (приграничным) интересам России.

Те из колонистов, которые были задержаны военными и административно-полицейскими властями за шпионаж, так и не сели на скамью подсудимых. Доказательств их преступной деятельности было недостаточно для вынесения обвинительных заключений и передачи собранных материалов в гражданские/военные суды. Надзор прокуратуры за соблюдением законности в работе следователей (и контроль со стороны руководителей жандармских управлений за своими подчиненными) был неуклонным. Из 122-х досудебных дел об иностранном шпионаже (в том числе немецком шпионаже), возбужденных в Варшавском генерал-губернаторстве с 1907 г. по 1 августа 1914 г. в среднем каждое шестое дело было прекращено за отсутствием веских оснований.

2) В отличие от установленных единичных фактов причастности к шпионажу со стороны немцев-колонистов, высказанное нами мнение об использовании их личной занятости и профессиональной активности в целях скрытного наблюдения за военно-производственными объектами, естественными преградами и железнодорожными магистралями стратегических участков обороны Российской империи носит гипотетический характер. Не более чем предположением является и возможность своевременного учета полученных сведений в тактике будущего реагирования германских и австрийских войск. Все это, как и редкие примеры сотрудничества колонистов-шпионов с авангардом немецкой армии, лишь косвенно подтверждает версию русской разведки (а вместе с ней и авторское мнение) о военно-политической опасности со стороны ряда немецких колонистов и указывает на направление дальнейшего научного поиска.


Германское посольство в Санкт-Петербурге (и консульства в некоторых других городах)

Согласно заключению петербургских отделений контрразведки, германское посольство являлось центром немецкого шпионажа в России перед началом Первой мировой войны. Этот вывод был созвучен заключениям первой и второй межведомственных комиссий по организации контрразведывательных отделений в Российской империи. По мнению Б.А. Старкова, подробно изучившего специфику деятельности комиссий М.И. Трусевича и П.Г. Курлова, специалисты Департамента полиции МВД, ГУГШ и Моргенштаба единодушно считали, что иностранные военные атташе в Санкт-Петербурге и других городах России (в том числе сотрудники немецкого посольства и консульств) ведут разведку[150].

В состав посольства Германии входили девять официальных лиц, а именно: руководитель граф Ф. фон Пурталес, советник граф Г. фон Люциус, секретари граф Берхем, граф фон Притвиц, граф Гоффрон, «стоящий при посольстве» граф фон Бюлов, «стоящий при Е. В. Государе императоре Германии и короле Прусском» генерал-лейтенант граф фон Донна-Шлобитен, а также морской и военный агенты капитан I ранга Фишер-Лоссайнен и майор В. фон Эггелинг[151].

Само же посольство располагалось в центре Санкт-Петербурга (Казанская часть, ул. Большая Морская, 41). Выбор этого места объяснялся непосредственной близостью к главным учреждениям государственной власти России: Сенату, военному и морскому министерствам, министерствам финансов и иностранных дел, наконец, царской резиденции. Помимо штаб-квартиры, немецкие дипломаты (консулы) разместились и в других стратегически важных местностях Петербургского военного округа, к примеру в крепостях Кронштадт (Э. Радау), Або (В. Гедеке), а также Гельсингфорсе (Л.А. Гольдбек)[152].

Руководство военным шпионажем в Санкт-Петербурге и самостоятельный сбор секретных сведений посредством конфиденциальных контактов с агентами возлагались, прежде всего, на Гельмута фон Люциуса. Его деловые встречи из соображений безопасности происходили в непосредственной близости от германского посольства – в ресторане гостиницы «Астория» (угол ул. Морской и Вознесенского проспекта). «Пользуясь покровительством высокопоставленных иностранцев, гостиница и ресторан «Астория», – по наблюдениям контрразведчиков, – занимали исключительное среди предприятий подобного рода положение, едва ли не граничащее с правом экстерриториальности»[153]. Формально управление гостиницей осуществлялось через подставное лицо гражданина Франции Л.О. Терье. Фактически же, построенная на немецкие капиталы, она принадлежала германскому подданному О. Мейеру, проживавшему за границей.

В «Астории» Г. фон Люциус часто встречался с немецкими «корреспон-дентами-шпионами», аккредитованными в Санкт-Петербурге, Ульрихом, 3. Геем и Ю.А. Полли-Полячеком[154]. Последний, к примеру, сотрудничал с газетами «Гамбургские известия» и «Politische Correspondenz» (Вена). Из сообщений агентуры ясно, что он вел знакомство с арестованным в 1910 г. за шпионаж в пользу Германии и Австро-Венгрии бароном Э.П. Унгерн фон Штернбергом[155]. Причем германское посольство было скомпрометировано не только косвенной криминальной связью журналиста с Э.П. Унгерн фон Штернбергом (через посредничество немецкого посла Фридриха фон Пурталеса[156]). Немецкие дипломаты участвовали в покупке у него русских военных секретов[157].

В 1913 г., будучи во главе группы германо-австрийских дипломатов (Г.М. фон Лерхенфельд, Миллер, О. Чернин), Г. фон Люциус проводил «весьма обстоятельную анкету. Содержание ее осталось неизвестным, хотя имеются очень веские доказательства того, что сведения собирались о новых установках на заводах и фабриках, о состоянии железных дорог и т. д.»[158].

Наконец, Г. фон Люциус контактировал с директором Особенной канцелярии по кредитной части министерства финансов, членом Совета Государственного банка Л.Ф. Давыдовым[159]. Судя по перлюстрированному письму Г. фон Люциуса графу Ф. фон Пурталесу от 31 октября 1913 г. (из российской столицы в Германию), Л.Ф. Давыдов (назван будущим министром финансов России) представлен к награждению орденом Короны I класса в знак благодарности за передачу германскому посольству «ценных сведений»[160]. О том насколько важными для будущего противника были эти и другие сведения, говорит следующее донесение агентуры: «Давыдов передал Люциусу… книгу „К вопросу о русском золотом запасе за границей. Особая Канцелярия по кредитной части. Типография Штаба Корпуса пограничной стражи. 1914“»[161] [162].

Вместе с советником посольства к шпионажу в столице были причастны и некоторые другие его члены. По данным судебных органов, в течение 19ΙΟΙ 911 гг. военный агент Германии майор Позадовский-Вернер контактировал с капитаном артиллерии А.А. Постниковым. Последний, как сказано в обвинительном заключении, сообщил ему «правительственные сведения об упразднении крепостей, о предполагаемом изменении крепостных гарнизонов, о развитии укреплений в Николаевской крепости на Амуре, о предполагаемом увеличении пулеметных команд…»".

Морской атташе Г. фон Кайзерлинг, в свою очередь, 14 февраля 1911 г. добился разрешения у морского министра И.К. Григоровича на посещение Балтийского и Адмиралтейского судостроительного, Обуховского сталелитейного и Путиловского заводов[163]. В 1913 г. в поле зрения столичной контрразведки попал капитан I ранга К. Фишер-Лоссайнен, проявлявший интерес к производству сверхдредноутов «Кинбурн» и «Наварин», а также эскадренному миноносцу «Новик»[164].

Наряду с посольскими чинами сбором сведений о морской обороне русских занимались и диппредставительства немцев в Финляндии и Николаеве. Секретные сотрудники столичной контрразведки в январе 1912 г. докладывали: «германское консульство в Гельсингфорсе очень часто посещает бывший морской офицер русской службы в Свеаборском порту в отделении карточерчения…»[165]. В том же году при посредничестве немецкого вице-консула Франца Фришена германскому подданному Рудольфу Гиттерману, «который занимался шпионажем, удалось посетить николаевские судостроительные заводы и осмотреть строящиеся там военные корабли»[166].

Поступавшие в германские представительства секретные сведения анализировались, и наиболее ценные из них переправлялись за рубеж по конспиративным каналам связи. Один из таких каналов предусматривал морской путь через штеттинское военно-разведывательное бюро в Берлин. Как следует из сообщения начальника столичного губернского жандармского управления на имя начальника городской контрразведки подполковника Отдельного корпуса жандармов В.А. Ерандакова, между Санкт-Петербургом и Штеттином курсировал немецкий пароход «Oberbiirgermeister», капитаном которого являлся запасной офицер германской службы П. Кольбе. В числе лиц, посещавших пароход в столичном порту, нередко бывали и представители германского посольства, с которыми у него существовали «непрерывные отношения»[167]. Другой канал, более безопасный и быстрый, предусматривал обмен сообщениями через прессу. Г. фон Люциус лично надиктовывал статьи Ю.А. Полли-Полячеку для их последующей публикации в столичных газетах. Немецкие агенты, – утверждал А.С. Резанов, – «получая условный шифр, имели возможность, под видом статьи невинного содержания, осведомлять своих „шефов“ о самых секретных мероприятиях государства, в пределах которого они обосновались»[168].


Выводы:

1) В межвоенный период первые лица, военные/морские атташе германского посольства и его представительств, безусловно, вели шпионаж против Российской империи. К столь категоричному заключению нас подвигли не только единичные документы, изобличающие некоторых дипломатов в причастности к военным преступлениям на территории иностранного государства. Главным аргументом против немецких дипломатов, свидетельствующим об их участии в сборе сведений о военной, морской, военно-промышленной и финансовой сфере российского государства являлись, как ни странно, подозрения самих контрразведчиков. В их основу была положена «модель аналогии», образным воплощением которой стало отражение разведывательной стороны деятельности русских военных и морских атташе за границей (в том числе и в Берлине). Вследствие мыслительного сопоставления типичной и тождественной по своей сути работы дипломатических разведок России и Германии руководители военной контрразведки могли придти к выводу о том, что немецкие дипломаты, как и их русские коллеги в других странах, помимо официального рода занятий были обязаны заниматься военным шпионажем.

Косвенным и частичным подтверждением нашей гипотезы является то, что, осуществляя наблюдение за предполагаемыми немецкими шпионами, военные пользовались «Инструкцией начальникам контрразведывательных отделений» (1911 г.). Она, как известно, вобрала в себя не только те знания, умения и навыки по борьбе с иностранным шпионажем, которые были накоплены военной разведкой. В ней был учтен разведывательный/контрразведы-вательный опыт отечественной дипломатии за рубежом. Возможно, поэтому положения инструкции обязывали молодую службу контрразведки систематически выяснять «лиц и учреждения», непосредственно ведущие разведку в России. «В интересах такого выяснения, – гласил этот документ, – представляется необходимым обслуживать постоянной внутренней (консульской…) агентурой: 1) находящиеся на территории России иностранные консульства, имея в виду, что в числе их могут оказаться центры военного шпионства… (курсив наш. – В.3.)»[169].

2) Неуловимый характер разведывательной работы немецких дипломатов в столице Российской империи объяснялся неэффективностью и недостаточностью наружного наблюдения за ними. Для осуществления всестороннего контрразведывательного сопровождения представительств Германии в Санкт-Петербурге и его пригородах, призванного дополнить/перепроверить результаты слежки филеров, необходимы были секретные сотрудники («консульская агентура»). Однако экстерриториальность дипломатических зданий и обслуживание их трудом одних лишь немцев стали труднопреодолимым препятствием на пути создания надежных и долговременных агентурных позиций в официальных учреждениях Германии в России перед Первой мировой войной[170].

Территориальная агентура под прикрытием торгово-промышленных фирм, справочных и страховых контор Санкт-Петербурга и его окрестностей

Территориальной агентурой германской разведки в Санкт-Петербурге и Петербургском военном округе были отдельные управляющие (среднего и высшего уровня) прогерманских торгово-промышленных, справочных, кредитных и страховых предприятий, функционировавших в России. Шпионаж под прикрытием или посредством коммерческой деятельности имел свою предысторию.

Первые организационные мероприятия в Берлине, направленные на оптимизацию военной разведки за рубежом, состоялись в конце XIX в. В 1898 г. в Большом Генштабе прошло секретное совещание с участием высших военных и морских офицеров, представителей промышленности и торговли, имевших деловые интересы как в Германии, так и за ее границами. С целью окончательного превращения «эмигрантской» (т. е. немецкой) промышленности и торговли в органы военной и морской разведки были выработаны основополагающие направления их деятельности, которые конкретизировались следующими задачами:

а) захват «туземной» (т. е. российской) промышленности и торговли;

б) захват государственных заказов, особенно военных;

в) выработка мероприятий, ведущих к уничтожению «туземной» промышленности в случае войны;

г) проникновение во все правительственные учреждения;

д) установление системы осведомления в военном и морском министерствах[171].

Практическое воплощение теоретических замыслов вскоре было реализовано в столице Российской империи.

Военно-промышленное и военно-политическое значение Санкт-Петербурга, включавшего в себя базу Балтийского флота, воинский гарнизон, военные и судостроительные заводы (с их научно-исследовательским потенциалом), а также резиденцию Николая II и центральные органы власти, позволяет предположить, что многие из прогерманских предприятий, располагавшихся в нем, имели четко определенную сферу разведывательных интересов. В нее входили: численность кораблей флота и их тактико-технические спецификации; типы и виды заказываемой и выпускаемой артиллерийской продукции (новейшие военно-технические разработки); сведения о железнодорожных магистралях; сообщения о мобилизации; данные об офицерах главных управлений военного ведомства и т. и.

Особое внимание русской контрразведки в этой связи было привлечено к акционерным обществам (далее – АО) «Русское акционерное общество Шуккерт», «Общество Путиловских заводов», «Путиловская верфь», «Зингер и Кº», «Институт Шиммельпфенга», «Жизнь», «Русский Ллойд».

Будучи крупнейшим мировым монополистом в области беспроволочной телеграфии, «Русское акционерное общество Шуккерт» (с началом войны его переименовали в «Русское акционерное общество Сименс и Шуккерт») участвовало в реализации ряда военно-морских программ России (1909–1914 гг.), направленных, главным образом, на повышение боеспособности Балтийского флота. Задача общества заключалась в поставке электрооборудования морскому ведомству с последующей его установкой на военных судах. Только в июле 1914 г. «Русское акционерное общество Сименс и Шуккерт» получило заказы на сумму около 170 000 руб. от Адмиралтейского судостроительного завода, Главного управления кораблестроения и снабжения морского министерства и крепости Кронштадт на установку телеграфов и телефонов на два линкора типа «Полтава», крейсер «Рюрик», а также ремонт телефонов на других кораблях[172].

Монтирование беспроводных устройств связи предполагало обязательное и вполне легальное изучение технических индексов механизмов, узлов, деталей конкретных кораблей и подводных лодок, а также возможность «утечки» извлеченных данных за рубеж. Это подтверждается текстом докладной записки товарища министра внутренних дел В.Ф. Джунковского военному министру В.А. Сухомлинову от 13 октября 1914 г. Из ее содержания следует, что Департаментом полиции МВД получены агентурные сведения о том, что каждая из установок электроприборов для беспроволочного телеграфа и прожекторов обязательно сопровождалась предъявлением заводу военных и морских приборов «Сименс-Шуккерт» подробного чертежа корабля. А так как главное управление завода помещалось в Берлине, куда посылались «детальные отчеты обо всех принимаемых заказах, то германские власти располагали возможностью широкой осведомительности обо всех связанных с государственной обороной заказах заводу»[173].

По этой схеме, видимо, к 1913 г. немецкая агентура сумела добыть секретные данные о 12-ти подводных лодках и 14-ти эскадренных миноносцах, строившихся на частных судоверфях в Риге и Либаве[174].

Следующим подозревавшимся в шпионаже было правление «Общества Путиловских заводов» (Л.А. Бишлягер, А.Ф. Бринк, И.П. Манус, К.К. Шпан и А.И. Путилов). В его обязанности входило ознакомление правления немецкого оружейного концерна «Ф. Крупп», официальным представителем которого оно являлось, со всеми условиями военного ведомства по производству различных типов и видов артиллерии[175].

Одним из первых руководителей общества, попавших в поле зрения разыскных органов по подозрению в причастности к военному шпионажу в пользу Германии, был Л.А. Бишлягер. Еще в ноябре 1909 г. секретной агентурой Департамента полиции МВД была зафиксирована попытка этого предпринимателя «достать секретные сведения через одного из служащих Главного артиллерийского управления Военного министерства»[176].

Другой совладелец общества, генерал-лейтенант в отставке А.Ф. Бринк (в прошлом начальник Главного управления кораблестроения и снабжения морского ведомства и главный инспектор морской артиллерии), был уличен петербургской контрразведкой в передаче секретных сведений вероятному противнику. Незадолго до начала войны он заказал в Австро-Венгрии отдельные части для новейших типов пушек системы Г.Л. Дурлахера, изготовляемых на Путиловском заводе. А в связи с тем, что для выполнения заказа потребовались чертежи этих частей, за границу была отправлена копия всего проекта упомянутой пушки[177].

Инцидент с А.Ф. Бринком вряд ли привлек бы наше внимание и его действия были бы названы неумышленными, если бы не одно «но». А.Ф. Бринк (в силу своего управленческого статуса) не мог не знать о том, что в межвоенный период уже имелись «случаи пересылки некоторыми частными заводами (России. – В.3.) за границу полной спецификации заказанного им Морским Министерством боевого судна…»[178]. 22 августа 1912 г. исполняющий должность начальника Главного управления кораблестроения и снабжения Морского министерства контр-адмирал Муравьев предостерегал правление «Общества Путиловских заводов» от возможных необдуманных действий. Вот что он писал: «…посылка на заграничные заводы полных спецификаций или чертежей судов, строящихся для флота, с показанием вооружения и боевого снабжения, является вообще недопустимой»[179]. Вскоре эти слова были переадресованы дирекции Путиловского завода (т. е. в том числе и А.Ф. Бринку): «…посылка на заграничные заводы полных спецификаций или чертежей каких бы то ни было предметов государственной обороны, является вообще недопустимой»[180].

Приведенных опосредованных фактов было недостаточно для обвинения А.Ф. Бринка в связях с иностранной разведкой. Но они являются неопровержимой уликой против него и управляющих других акционерных обществ-подрядчиков морского министерства, которые в нелегкие годы возрождения русского флота «разбрасывались» (а может быть и торговали) его секретами.

В отличие от «нечистоплотного» отставного генерала, запомнившегося преступной безответственностью и халатностью, член правления «Общества Путиловских заводов» И.П. Манус по некоторым оценкам мог быть причастен к сбору разведданных в пользу немцев. Французская разведка, имевшая союзнические контакты с коллегами из России, считала его одним из «крупнейших шпионов германского Генерального штаба»[181].

К.К. Шиан, в свою очередь, перед началом мировой войны являлся совладельцем 55 частных военно-промышленных предприятий России и имел широкий круг знакомств[182]. Усилиями секретных сотрудников столичной контрразведки удалось установить наличие частых встреч К.К. Шпана с высокопоставленными чинами Главного артиллерийского управления военного министерства (генералами Е.К. Смысловским, П.О. Гельфрейхом, Якимовичем, полковником Глушановским), выступавшими хорошо оплачиваемыми деловыми партнерами при распределении военных заказов[183]. О размерах стяжательства в военном ведомстве К.Ф. Шацилло писал: «Из гонки вооружений извлекали пользу… многие государственные чиновники, связанные с доходным делом выдачи и распределения военных заказов»[184].

Коррупционные связи с влиятельными министерскими фигурами позволяли претендовать на скорейшее получение финансово емких подрядов от военного ведомства и надеяться на конфиденциальные беседы о состоянии и модернизации орудийного парка русской армии. И эти надежды были небеспочвенными. «Подкупленные военные чиновники за солидное вознаграждение вели разведывательную работу в пользу монополий… Подобное "обслуживание" монополий Нейдгардт прямо квалифицировал как экономический шпионаж. Тайная агентура среди военных чиновников передавала монополиям даже военные секреты»[185]. По сведениям филеров контрразведки, при очередной встрече К.К. Шпана с Глушановским «последний предоставил ему какие-то чертежи»[186]. Получаемые К.К. Шианом сведения коммерческого и военного содержания могли стать достоянием германской разведки, так как сам К.К. Шиан находился в тесной связи с официальными представителями Германии в Санкт-Петербурге – Ф. фон Пурталесом и Г. фон Люциусом[187].

Как видно, некоторые члены правления «Общества Путиловских заводов» действительно в той или иной степени контактировали, а возможно, и сотрудничали с будущим врагом. Возникает закономерный вопрос: имел ли причастность к деятельности кайзеровской разведки в России председатель этого общества – А.И. Путилов?

Судя по сведениям агентуры, полученным столичной контрразведкой в середине 1915 г., А.И. Путилов вместе с К.К. Шпаном и московским банкиром Д.Л. Рубинштейном считался «неуловимым» шпионом, работавшим в пользу Германии «уже много лет»[188]. Между тем, например, К.К. Шиан, как нам удалось выяснить, 18 мая того же года под конвоем омских жандармов (филеров) был этапирован в Восточную Сибирь. Из «Удостоверения», выданного унтер-офицерам омского жандармского управления В. Фартушину и И. Михайленко, явствует, что 15 мая поездом № 4 от Омска им было поручено сопровождать К.К. Шпана до станции Красноярск Томской железной дороги[189]. Значит, К.К. Шпан не мог числиться в розыске, так как контрразведывательные отделения четко отслеживали все категории лиц, «прикосновенных к шпионажу», и тем более тех из них кто был выслан в административном порядке. Следовательно, агентурные данные, полученные в 1915 г. о К.К. Шпане, Д.Л. Рубинштейне и А.И. Путилове исходили, как минимум, из недостоверного источника, либо были попросту сфабрикованы. Отсюда вывод: имевшихся у военных компрометирующих материалов на председателя правления «Общества Путиловских заводов» было явно недостаточно даже для постановки за ним наружного наблюдения, не говоря уже об обвинении его в государственной измене путем шпионажа.

Не меньшее значение в осуществлении планов германской разведки была призвана сыграть «Путиловская верфь» (дочернее отделение «Общества Путиловских заводов»), созданная для постройки двух легких крейсеров и нескольких эсминцев в рамках реализации «Программы усиленного судостроения 1912–1916 гг.».

12 февраля 1912 г. гамбургская кораблестроительная фирма «Блом и Фосс» подписала с представителем «Общества Путиловских заводов» Л.А. Бишлягером договор об оказании технического содействия при строительстве Путиловской судоверфи. Однако, начиная с момента ее проектирования и заканчивая сдачей в эксплуатацию, немцами были допущены серьезные технические ошибки. К.Ф. Шацилло, опираясь на материалы Верховной морской следственной комиссии, указывал: «В связи с тем, что большой эллинг был построен с малым наклоном спусковых фундаментов…, спустить с него строящиеся корабли было невозможно»[190]. По мнению ученого, фирма «Блом и Фосс» возводила «Путиловскую верфь» настолько небрежно, что даже «возбудила» у некоторых русских инженеров подозрение в сознательном вредительстве[191].

Открывшаяся вдруг профессиональная несостоятельность гамбургского подрядчика (являвшегося одним из признанных лидеров на рынке немецкого и мирового судостроения) и недвусмысленные умозаключения русских специалистов дают нам основание считать, что немецкие партнеры действовали в точном соответствии с программой содействия германской разведке 1898 г. Она, как следует из ранее предложенного перечня задач, предусматривала в том числе и «выработку мероприятий, ведущих к уничтожению туземной промышленности».

После завершения строительства все должности руководителей «Путиловской верфи» (директор К. А. Орбановский – бывший офицер немецкой армии), а также чертежников и рабочих были замещены германскими подданными[192]. А.С. Резанов не без сожаления заключал: «Принимая энергичные меры к усилению своей военной мощи, мы озабочивались сохранением этих мер в тайне внутри государства, чтобы они не стали достоянием правительств Австрии и Германии а, с другой стороны, осуществление военных мероприятий отдавалось в руки офицеров германской армии»[193].

По агентурным данным, полученным петербургской контрразведкой, все служащие фирмы «Путиловская верфь» «составляли организацию, в руках коей сосредотачивались сведения о судостроении, изготовлении орудий и снарядов», а их передача за границу осуществлялась через «комитет добровольного флота»[194]. При таком уровне и масштабе организации разведки, – восклицал все тот же А.С. Резанов, – нечему было удивляться, что один из немецких журналов напечатал секретный законопроект «Малой судостроительной программы» за два дня до рассмотрения его в закрытом заседании Государственной Думы»[195].

Другим предприятием России, подозревавшимся в военном шпионаже под прикрытием и посредством своей коммерческой деятельности, было американское АО по распространению швейных машин «Зингер» (или «Зингер и Кº»). В действительности же к Соединенным Штатам Америки оно имело лишь опосредованное отношение, так как главные его учредители проживали в Гамбурге и были германскими подданными.

До 1914 г. аналитическим центром, руководившим предпринимательской деятельностью «Зингер и Кº» в России, было правление общества в Москве (Старая площадь, 8 «Боярский двор»). Его глава – директор-распорядитель (офицер запаса германской армии А. Флор[196]) – имел четырех помощников (вице-директоров), каждый из которых заведовал определенным сектором (районом) страны. С 1913 г. эти должности занимали Д. Александр, В. Диксон, Ф.А. Парк и Г.Г. Бертлинг, по мнению М.Н. Барышникова, входившие в состав правления «Зингер и Кº»[197].

Уточним, вплоть до 1912 г. главное управление всеми русскими отделениями «Зингер и Кº» было сосредоточено в Санкт-Петербурге (Невский проспект, 28 «Собственный двор») и лишь после осложнения политических отношений между Россией и Германией переехало в Москву[198].

Секторы (районы), обслуживаемые фирмой «Зингер и Кº», в свою очередь, дробились на «центральные отделения фирмы», в подчинении которых имелось несколько «депо» и сеть коммерческих агентов. Так, незадолго до начала Первой мировой войны в Петербургском военном округе их число превышало десяток человек в каждой местности. Например, в Кронштадте действовало 22 агента, Петербургском уезде – 29, Шлиссельбургском и Новоладожском уездах – 35, Царскосельском и Петергофском уездах – 77[199].

Всем сотрудникам «Зингер и Кº», как полагали в петербургской военноокружной контрразведке, вменялось в обязанность «изучение обследуемой ими территории и предоставление несколько раз в течение года отчетов о расположении войск, складов, ж. д. узлов, числе жителей, количестве рабочих на фабриках и заводах и т. д.»[200]. Это мнение частично подтверждается перепиской между московским правлением компании и ее владивостокским отделением. Из писем от 29 ноября 1913 г. и 17 мая 1914 г. следует, что при открытии новых центральных отделений им передавались «списки количества жителей (в том числе должников. – В.З.), с точным указанием цифр по уездам, волостям и отдельным местностям»[201].

Сбор, уточнение и систематизация сведений о численности населения говорит о том, что коммерческих агентов фирмы (русских подданных), в большинстве своем не имевших элементарного представления о природе иностранного шпионажа, использовали без их согласия. Узнавая информацию о «расположении войск, складов, ж. д. узлов, числе жителей… (курсив наш. – В.З.)» они, как нам представляется, неосознанно и неумышленно выходили за рамки уголовного закона, соприкасаясь с вопросами частичной и общей мобилизации, т. е. переводом вооруженных сил России и ее экономики в полную боевую готовность в случае угрозы начала военных действий.

Дополним материалы контрразведки штаба войск Гвардии и Петербургского военного округа малоизвестными подробностями уникального документа[202], хранящегося в Историческом архиве Омской области (фонд 190 «Прокурор Омской судебной палаты»). Это секретный рапорт № 2076 действительного статского советника товарища прокурора Варшавской судебной палаты В.Д. Жижина от 3 октября 1915 г. на имя министра юстиции И.Г. Щегловитова[203].

На 10-ти страницах машинописного текста автор разместил доказательства преступной деятельности руководителей «Зингер и Кº», которые были собраны им и его помощником, следователем по особо важным делам при Варшавском окружном суде коллежским советником П.Н. Матвеевым в ходе предварительного следствия по делу этой фирмы в масштабах всей России.

Предваряя дальнейшее изложение, обмолвимся о том, что в современной научной литературе еще не дана обстоятельная оценка уровню профессионализма следственных групп, специализировавшихся по делам о шпионаже в царское время[204]. Группа Жижина-Матвеева, судя по всему, не стала исключением. Видимо, по этой причине представляет особый интерес, встретившийся нам единичный отзыв А.А. Здановича. Согласно его мнению, В.Д. Жижин «неизменно пользовался авторитетом не только среди правоведов, но и офицеров русской армии, а затем и белой армии»[205]. Обосновывая свое утверждение, историк отмечает, что в 1930 г. именно В.Д. Жижину руководство

Русского общевоинского союза поручило разобраться с похищением генерала A. П. Кутепова советскими спецслужбами. От себя добавим, вряд ли этот выбор был бы сделан в пользу следователя, непрофессионально относившегося к своим обязанностям в ходе работы по прежним резонансным делам или имевшего неблаговидную репутацию. Не менее лестная характеристика дается П.Н. Матвееву, который ранее успешно раскрывал многие преступления и пользовался уважением среди коллег[206].

Создав первичное представление о чиновниках Минюста, привлеченных к расследованию «дела компании "Зингер"», зададимся главным вопросом, беспокоившим не одно поколение историков: действительно ли накануне Первой мировой войны наряду с коммерческой деятельностью или под ее прикрытием управляющие «Зингер и Кº» занимались сбором разведывательных сведений в пользу немцев?

В поисках единственно верного ответа перечислим наиболее убедительные, с нашей точки зрения, документальные свидетельства, полученные B. Д. Жижиным из различных источников, а также кратко проанализируем каждое из них.

– Из разведывательного отделения Главного управления Генерального штаба военного министерства России:

1) В начале июня 1914 г. служащим компании «Зингер и Кº» был разослан циркуляр от некоего Джона Гарварда из бременского бюро «Поставщик международных известий». В нем предлагалось доставлять за плату в это бюро «последние новости военного мира России». Здесь же было сказано «…наше бюро весьма интересуется рапортами, разборами относительно перемещения генеральных штабов, маневров, обучения войск, всего касающегося мобилизации и увеличения армии, дивизий и полков, а также передвижения войск. Мы особенно хорошо вознаграждаем за снятие копий с подобных документов»[207].

Подобные циркуляры из-за рубежа, скорее всего, поступали лишь некоторым управляющим правлений «Зингер и Кº» на местах. А те, в свою очередь, централизованно переадресовывали их (в оригинальном виде, т. е. без фирменных печатей и своих подписей) непосредственным исполнителям. Наметившаяся логическая цепочка обращает внимание на то, что между первыми двумя звеньями – конторой «Поставщик международных известий» и управляющими «Зингер и Кº» – были если и не долговременные негласные отношения, то неоднократные преступные контакты. В случае соответствия нашего предположения историческим реалиям, последние (будучи лишь техническими распорядителями указаний из Бремена) не могли не задаваться вопросом о том, какая может быть связь между коммерческим профилем фирмы и несвойственными ему поручениями? Но даже если внутренние размышления и происходили, распространив соответствующий циркуляр для выполнения служащим фирмы (не известив при этом военных или полицию), каждый из таких управляющих немедленно становился соучастником уголовного преступления против внешних устоев самодержавного государства. Если же эти лица отдавали отчет своим действиям (т. е. понимали их уголовно наказуемый характер), они тем более квалифицировались как измена Родине путем шпионажа.

Что же касается служащих компании «Зингер и Кº» (третьего звена в цепочке), то из перехваченного разведкой циркуляра не следует их причастность к немецкому шпионажу, т. е. сбору вышеупомянутых сведений о русской армии.

– Из тульского сыскного отделения:

2) По сведениям начальника тульского сыскного отделения на имя тульского полицмейстера (фамилии чиновников не указаны. – В.З.) от 21 мая 1915 г. бывший до войны управляющим местным отделением «Зингер и Кº» германский подданный Билль «при объездах своего района наносил на карту реки, железнодорожные станции и расстояния от городов…»[208].

Собираемая этим управляющим информация, как нам думается, не имела коммерческо-прикладного предназначения (допустим, чтобы проложить более короткие пути следования к потенциальным приобретателям швейных машин или прогнозировать предстоящие транспортные расходы фирмы), так как филиалы «Зингер и Кº» были представлены во всех уездах и каждый из них располагал достаточным числом коммерческих агентов (это мы отмечали выше на примере северо-западных территорий России), удовлетворявших потребности своих клиентов в пределах шаговой доступности. Таким образом, подчиненные начальника тульского сыскного отделения, занимавшиеся уголовным розыском и имевшие представление о нормах уголовного законодательства, не могли ошибиться, усмотрев в некоммерческих действиях управляющего Билля признаки состава преступления, предусмотренного ст. 108 Уголовного уложения 1903 г. (раздел IV «О государственной измене»).

Сразу оговоримся, наша догадка может быть близка к истине лишь в том случае, если будут обнаружены задокументированные материалы, проливающие свет на передачу собранных Биллем топографических данных представителям разведывательной службы Германии. Однако таких указаний в приведенном нами документальном отрывке нет.

3) Начальник тульского сыскного отделения получил от конторщика «Зингер и Кº» Николая Шевякова изъятый им «из стола заведующего тульским отделением» документ под названием «Железные дороги» (циркуляр из московского правления фирмы от 25 февраля 1914 г., за подписью ее руководителя Альберта Флора с пометкой «Срочно»). В нем отражена просьба предоставить данные о том, «какие новые железнодорожные линии, не отмеченные на карте, приложенной к нашему календарю "Семья" на 1914 г., строятся в настоящее время в районе Вашего Центрального отделения, или будут начаты постройкой в текущем году; каких более значительных областей коснутся эти линии;…какое значение Вы полагаете, эти линии будут иметь для нашего дела в Вашем районе». В ответ на этот циркуляр управляющий тульским отделением Билль 3 марта 1914 г. донес правлению в Москве, что «в его районе новых построек нет и не предвидится». Вместе с тем он сообщил, что «на карте, приложенной к календарю "Семья", не отмечена существующая уже давно узкоколейная железнодорожная линия "Тула-Лихвин" (вероятно, «Тихвин». – В.З.) и в тоже время указана ветка «Тула-Касимов-Елатьма», которая совершенно не существует…»[209].

Прежде подчеркнем, подлинность циркуляра с условным названием «Железные дороги» не вызывает сомнений. Работая с делами фонда 108 («Омское Центральное отделение компании Зингер») в Историческом архиве Омской области, мы нашли документ с аналогичным адресантом, датой отправки и содержанием, который предназначался центральному отделению компании «Зингер» во Владивостоке[210]. Эта находка, в свою очередь, сняла наши опасения по поводу возможной «подтасовки» фактов и вымышленного (сфабрикованного) характера секретного рапорта № 2076 (в части сказанного в циркуляре под названием «Железные дороги»).

Итак, если взять за основу наше предположение о коммерческой нецелесообразности использования руководством «Зингер и Кº» возможностей железнодорожных перевозок для оптимизации или расширения своего дела, то его заинтересованность в получении обстоятельных знаний о фактическом железнодорожном ресурсе России выглядит, по меньшей мере, удивительно или подозрительно.

С приближением к Первой мировой войне перед московским правлением компании могла быть поставлена задача, связанная со сбором и уточнением актуальных «железнодорожных карт» для Генерального штаба Германии. В обратном случае, зачем проводить столь грандиозную поисковую и картографическую работу в масштабах всей страны или ее конкретных участков?

Ведь для переезда из уезда в уезд или из губернии в губернию продавцам швейных машин достаточно было элементарных представлений об окружающей инфраструктуре, чтобы воспользоваться преимуществами ближайшего, допустим, гужевого или речного транспорта.

Обосновывая тезис о военной необходимости изучения железнодорожного потенциала русских, обратимся к интересному архивному делу под названием «Циркуляры и распоряжения Департамента полиции, Штаба Отдельного корпуса жандармов и начальника жандармско-полицейского управления Сибирской железной дороги. 1913–1914 гг.». В одном из его документов – секретной директиве 3-го отделения штаба Отдельного корпуса жандармов начальникам жандармских управлений № 462 от 27 марта 1914 г. – говорится: «В ГУГШ получены сведения о том, что германские разведывательные органы в настоящее время озабочены крайнею желательностью получения некоторых секретных сведений о наших железных дорогах»[211]. Далее, к этой, по сути, сопроводительной записке прилагается полученный оперативным путем «Перечень требуемых от агентов сведений для сообщения в Позненское разведывательное бюро (орган немецкой разведки. – В.З.)». Так вот, его положения доказывают, что военное ведомство кайзеровской Германии предпринимало все усилия для расширения своего представления о железнодорожной системе Европейской России. Немецкая агентура была ориентирована «доставлять печатный материал (официальный): планы станций, мостов, расположения путей, циркуляры, приказы (лучше всего подлинники), графики всех дорог, сведения о пропускной способности всех железных дорог, профили путей»[212].

Следовательно, потребность будущего противника Российской империи в получении конкретной, точной, развернутой и своевременной информации о ее военно-стратегических путях сообщения была бесспорной. А если это так, то поставщиками специализированных военно-секретных сведений (о железных дорогах) могли быть все органы осведомления, занятые на русском направлении – и агентурная разведка, и агенты под прикрытием некоторых торгово-промышленных фирм (в нашем случае, управляющие тульским и владивостокским правлениями компании «Зингер»).

– Из г. Архангельска:

4) В копировальной книге центрального отделения компании «Зингер» в Архангельске обнаружена копия письма на немецком языке от 22 июля 1914 г. в московское правление о том, что «призыв запасных начался»[213].

Предваряя изложение собственной позиции по поводу содержания этого письма, отметим, что накануне войны и вскоре после ее начала подобные ответы в Москву и очередные просьбы, обращенные к территориальным отделениям «Зингер», не были редкостью. По собранным нами данным, к примеру, 4 августа и 26 сентября 1914 г. во владивостокское правление компании были отосланы письма, в которых в настойчивой форме предлагалось предоставить списки мобилизованных служащих. Причем адресанта интересовали фамилии ратников, их род занятий и места службы[214]. Аналогичные требования были отражены в переписке московского правления с центральным отделением в Барнауле[215].

Подобные запросы и скрупулезный учет многотысячного мобилизованного персонала фирмы «Зингер» в масштабах России были бы объяснимы (московское правление обязывалось выплачивать семьям своих бывших сотрудников денежное пособие), если бы не один нюанс. Для материальной поддержки подтверждения лишь факта пребывания солдата или ополченца в действующей армии либо резерве было недостаточно. Компания обязывала конкретных военнослужащих предоставлять, по сути, избыточный перечень доказательств своего нового статуса. Судя по имеющемуся в нашем распоряжении «Удостоверению, данному ратнику ополчения из крестьян Тобольской губернии…», для получения единовременной выплаты его владелец был вынужден совместно со своим непосредственным командиром раскрывать военную тайну. В этом документе с печатью «25 Сиб. Запас, батал. 5-я рота» и подписью ротного прапорщика было написано, что Алексей Васильевич Васильев призван по мобилизации на действительную службу и «состоит в 5 роте 25 Сибирского стрелкового запасного батальона»[216].

Это и аналогичные ему письменные сообщения, полученные из действующей армии, при их умелом обобщении и аналитической обработке могли дать небезынтересную информацию о количестве отдельных войсковых подразделений, численности личного состава и его штатной огневой мощи (сухопутных силах обороняющейся стороны в целом), а также сформировать некоторое представление о дислокации войск. Допустим, из приведенного нами примера противник мог понять, находился ли данный батальон на передовой или пребывал в тылу. Утрата таких сведений влекла существенную угрозу интересам внешней безопасности воюющего государства.

Однако вернемся к вышеупомянутой копии письма на немецком языке. Вытекающий из него смысл мы воспринимаем двояко. С одной стороны, архангельское правление (а позже, владивостокское и барнаульское), заботясь о соблюдении финансовой дисциплины и сохранении собственной репутации, могло сообщить центральному руководству фирмы о мобилизации в армию своих клиентов, например должников (взявших швейные машины в рассрочку и др.) либо тех, кто воспользовался услугой ремонта швейных изделий, вернув их в ближайшие филиалы «Зингер и Кº».

С другой стороны, за считанные дни до начала войны с Германией и ее союзниками указанная копия письма с его, несомненно, секретным содержанием не может не вызывать у нас определенную настороженность по поводу возможной государственной измены ее автора. Если данное опасение ошибочно и в копии письменного обращения на немецком языке была лишь фраза «призыв запасных начался», то это не является основанием для смягчения или полного отказа от обвинительной риторики. Руководствуясь буквой закона, напомним, что на первый взгляд «безобидная» фраза содержала в себе квалифицированные признаки преступления, предусмотренного рядом статей уголовного уложения того времени[217]. В случае возбуждения судебного разбирательства управляющему архангельским отделением фирмы «Зингер и Кº» (как наиболее вероятному автору письма) могли инкриминировать «виновность в способствовании… неприятелю в его военных… против России действиях» (ст. 108), «виновность в побуждении иностранного правительства к военным или враждебным действиям против России» (ст. 110), «виновность в… сообщении или передаче другому лицу, в интересах иностранного государства… документа, касающегося мобилизации и вообще распоряжений на случай войны (курсив наш. – В.З.)» (ст. 1111).

– Из г. Иркутска:

5) «Для ревизии учреждений фирмы приезжали в Иркутск инспектора Правления немцы, а в 1912 г. даже из Гамбурга, совершенно не говорили по-русски. Ревизоры расспрашивали о расположении войск и Иркутском артиллерийском складе, причем Квахашелидзе было поручено выяснить, что хранится в складе. Тому же лицу управляющий Иркутским Центральным Отделением Гюнтер поручил узнать количество орудий в складе и число воинских чинов при нем. Гюнтер раздал служащим карты их районов и приказал проверить их на местах, выяснить местонахождение железнодорожных сооружений и построек… Предлагалось также агентам заводить знакомство с офицерами, продавая им машины в рассрочку, что давало возможность следить за перемещениями офицеров с частями войск»[218].

Указанные документальные данные обратили наше внимание на наличие конспиративных контактов представителей Германии, в лице сотрудников штаб-квартиры «Зингер и Кº» или законспирированных офицеров разведки, с отдельными управляющими компании в иркутской губернии.

И если из документального отрывка так и осталось неясным, на каком языке общались стороны, то факт совместного участия русских управляющих в решении поставленных военно-шпионских задач (способных нанести очевидный вред интересам внешней безопасности России) является бесспорным. Как, собственно, не подлежит сомнению и то, что действия (распоряжение «узнать количество орудий в складе…») Гюнтера подпадали под состав преступления, предусмотренный ст. 118 Уголовного уложения 1909 г. (в ред. закона от 5 июля 1912 г. «О шпионаже»). Диспозитивная часть данной статьи гласила: «Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения государственной измены, наказывается…»[219].

Подытоживая сказанное, отметим: благодаря группе В.Д. Жижина были собраны ценные документы, которые позволили его современникам (прежде всего, высокопоставленным представителям военного министерства и министерства юстиции) и последующим поколениям соотечественников (прежде всего, историкам отечественных спецслужб) усомниться в безупречной репутации отдельных филиалов компании «Зингер». Документы эти оказались в распоряжении следователей совершенно случайно. Их попросту не успели уничтожить заинтересованные лица.

Как нам удалось установить, незадолго до начала боевых действий московское правление отправило управляющим всех своих филиалов письмо с требованием о категорическом запрете передавать получаемые ими из Москвы циркуляры коммерческим агентам. «В руках агентов не должны оставаться никакие письменные сообщения, – с едва скрываемой взволнованностью добавлял автор этих строк, – и мы ставим в обязанность заведующим при следующем посещении агента отобрать у него все находящиеся еще там письма, циркуляры и т. д.»[220].

Возникают закономерные и риторические вопросы: к чему такая конспиративность? Что таким образом пыталось скрыть руководство компании? Чем объяснялся столь срочный характер выполнения указанной директивы?

И, тем не менее, проанализировав рапорт В.Д. Жижина, мы не увидели прямых и неопровержимых доказательств связи московского правления фирмы и ее территориальных отделений с германской агентурной разведкой. Однако единичные из упомянутых в нем документальных свидетельств, безусловно, могли стать веским основанием для возбуждения предварительного следствия (или дознания) по подозрению управляющих конкретных филиалов немецкой компании в сборе разведывательных сведений о России задолго до начала Первой мировой войны.

Каким же образом те данные о военных секретах Российской империи, которые все же добывались и поступали в головное управление «Зингер и Кº», могли переправляться их непосредственному заказчику – германскому Генштабу?

С нашей точки зрения, наиболее быстрым, удобным, дешевым и, самое главное, безопасным способом их передачи в то время была беспроволочная телеграфия. Предпочтительное использование ее возможностей немцами было продиктовано военно-техническим отставанием России в данной области научных знаний, в частности от Германии. Следствием чего становились неосведомленность органов, обеспечивавших защиту внешней безопасности государства, о новых путях и средствах связи немецких шпионов с официальным Берлином, а также некомпетентность и бездействие их в вопросах контрреагирования.

В межвоенный период времени Департамент полиции МВД и столичная контрразведка не владели даже приблизительной информацией об имевшихся, к примеру, в Санкт-Петербурге владельцах телеграфных станций и их коммуникационных возможностях. Активное и квалифицированное выявление стационарных передающих устройств началось лишь с 1913 г.[221] И только спустя два года, руководствуясь агентурными донесениями о наличии в фирме «Зингер и Кº» искрового телеграфа, сотрудники столичного охранного отделения провели проверку одного из домов (Санкт-Петербург, Невский пр. 28/21), принадлежавших ей. Результаты обследования, проведенного на чердаке этого дома (в помещении «глобуса») показали, что раньше, вероятно, он «использовался для беспроволочного телеграфирования»[222].

Наряду с управляющими петербургского, московского, тульского и архангельского филиалов компании «Зингер и Кº» (доставившими немало беспокойства контрразведке и следователям) разведывательную работу в пользу Большого Генерального штаба Германии вело столичное отделение «Института Шиммельпфенга» (Санкт-Петербург, Кирпичный пер., 1/4). С 1908 г. право владения этим предприятием в России перешло от германского подданного В. Шиммельпфенга к двум его сыновьям. При этом в целях сокрытия национальной принадлежности фирмы их доверителями были оформлены русские подданные – И.И. Герум и Б.Л. Гершунин[223].

Официальным родом занятий фирмы являлся сбор справок о кредитоспособности и другой информации о частных и казенных торговых, промышленных предприятиях Санкт-Петербурга. Неофициально же велось добывание сведений о лицах, состоявших на военной службе и занимавших высокое служебное положение в главных управлениях военного ведомства[224].

Аналогичным родом деятельности, как следует из агентурных донесений штаба войск Киевского военного округа в ГУГШ (март 1912 г.), занимались и другие филиалы справочной конторы кредитоспособности «Института Шиммельпфенга»[225]. Получаемые ее сотрудниками несекретные военные сведения переправлялись в политический отдел «Института Шиммельпфенга» в Берлине (Шарлоттенштрассе, 23). Одним из промежуточных звеньев на этом пути служило военно-разведывательное бюро немцев в Кенигсберге[226].

Информация о связях контор «Института Шиммельпфенга» с немецкой разведкой подтверждается агентурными сведениями, имевшимися у помощника Варшавского генерал-губернатора по полицейской части генерал-майора Л.К. Утгофа. Судя по его циркуляру начальникам разыскных органов Привис-линского края от 29 января 1913 г. № 166 кенигсбергская контора «"Институт Шиммельпфенга" командировала в Россию… с разведывательной целью, своего служащего германского подданного Оскара Стынского, имеющего сношения с проживающим в Кенигсберге майором Ганом, принадлежащим к составу тамошнего разведывательного бюро»[227].

Как выяснилось, шпионаж немецкого «Института Шиммельпфенга» был успешно апробирован в предшествующие годы и в других странах. Его аналог можно найти в истории Франции. Как писал Л. Додэ, о шпионской деятельности агентства «Институт Шиммельпфенга» французы узнали лишь в 1910 г.: «Не смотря на заранее убыточность в деятельности агентства, оно продолжало "безобидную" работу по сбору коммерческой информации о деятельности промышленных и торговых фирм Франции с последующей передачей сведений в Берлин»[228].

Помимо торгово-промышленных и кредитных предприятий и организаций военное руководство Германии привлекало к изучению оборонного потенциала Санкт-Петербурга немецкие страховые (перестраховочные) общества. В этой связи крупные государственные деятели России выражали небезосновательные опасения по поводу возможной утраты военных сведений о строящихся кораблях флота. Из секретного письма В.Н. Коковцова морскому министру И.К. Григоровичу следует, что некоторые заводы, работающие в рамках реализации «Малой судостроительной программы», обратились для застрахована строящихся у них судов к иностранным страховым обществам. Дальше он делает следующий акцент: «…позволю себе обратить Ваше внимание на то, что привлечение к настоящему делу иностранцев едва ли может быть признано желательным, так как интересы государственной обороны могли бы в данном случае оказаться недостаточно ограждены»[229].

Главным требованием иностранных, в частности немецких, перестраховочных контор к русским партнерам при заключении контрактов было предоставление им «при полисах самых точных планов, чертежей, спецификаций и описаний земельных имуществ, построек, оборудования фабрик, пароходов и др.»[230]. Данные, попавшие таким образом в перестраховочные общества, по мнению К.К. Звонарева, передавались германской разведке. В результате она знала о России все: «будущие плацдармы, планы городов…, количество запасов продовольствия, степень оборудованности фабрик и заводов, район и характер пароходных грузов и пр.»[231].

С точкой зрения К.К. Звонарева солидарны и современные ученые. К примеру, Ж.В. Таратута и А.А. Зданович полагают, что по так называемым страховым бордеро, которые русские страховые общества «под благовидным предлогом перестраховки» пересылали в Германию, немецкий Генеральный штаб имел полную картину о военной промышленности, военном судостроении и других компонентах обороны России[232].

Крупнейшими страховыми компаниями столицы были общества «Жизнь» и «Русский Ллойд» (свыше 70 % его капиталов принадлежало немецким акционерам), активы которых на 1914 г. составляли, соответственно, 47 000 000 руб. и 5 252 680 руб.[233]

Учредителями и главными акционерами созданного в 1835 г. Российского общества застрахования капиталов и доходов «Жизнь» (Санкт-Петербург, ул. Глинки, 1) являлись обрусевшие немцы – отец и сын Глазовы. Из шести членов его правления пятеро были русскоподданными (отставные генералы Н.Е. Нидермиллер и И.Б. Шпиндлер, тайный советник Э.Э. Керн, действительный статский советник Р.Р. Сан-Галли и отставной коллежский секретарь Ф.Р Вит)[234].

В текущей документации петербургской городской контрразведки руководство страхового общества «Жизнь» называлось «очагом немецкого шпионажа», приступившим к ведению «усиленной» разведки в российской столице с 1914 г.[235] В чем заключалась преступная сторона деятельности этого общества? Наряду с получением информации о модернизации вооруженных сил России в область его разведывательно-подрывных задач входили сбор сведений о внутриполитической обстановке в Санкт-Петербурге и организация мероприятий, направленных на низвержение существующего самодержавного строя. Так, для того, чтобы быть «в курсе рабочего движения», одной из услуг общества «Жизнь» стало так называемое народное страхование для фабрично-заводских рабочих. При обществе была открыта собственная типография, «через которую легче всего можно было иметь связь с рабочими организациями и снабжать их немецкими деньгами для забастовок»[236]. Частичным подтверждением версии контрразведки служат воспоминания французского посла в России М. Палеолога, который, ссылаясь на сведения, предоставленные ему личным осведомителем в июле 1914 г., утверждал: «Забастовки на главнейших заводах… были вызваны немецкими агентами»[237].

Страховое общество «Русский Ллойд» (Санкт-Петербург, Адмиралтейская набережная, 8), возглавляемое членом Санкт-Петербургского для внешней торговли и Русского торгово-промышленного банков С.П. Елисеевым, осуществляло страхование морских, речных и сухопутных транспортных средств, а также физических лиц от несчастных случаев. Наряду со своей профессиональной деятельностью, общество могло быть причастно к шпионажу. На это указывает косвенное подозрение в отношении отдельных членов его правления в сборе военных сведений в пользу немцев. Наряду с известными фигурами делового мира России, в состав «Русского Ллойда» входил немецкий подданный барон Г.В. Шерникау, состоявший с 1912 г. на регистрационном учете в столичном отделении контрразведки как немецкий шпион[238].

В научной литературе существует мнение, что накануне Первой мировой войны в целях расширения своих осведомительных возможностей в России (преимущественно в ее финансовом центре – Санкт-Петербурге) германский Генеральный штаб привлекал к ведению разведки немецкие банки. По утверждению К.К. Звонарева, экономическая деятельность банков действительно дополнялась «поручениями» шпионского характера[239]. Они могли возлагаться на «Дойче-Банк», «Дисконто-Гезельшафт» и «Германский торгово-промышленный банк», объединявшие под своим началом 45 немецких банков в России, с общим объемом капиталов свыше 2 млрд, марок (по итогам 1913 г.)[240]. Данный перечень банков можно было бы дополнить и другими финансово-кредитными учреждениями Германии, функционировавшими на российском рынке перед мировой войной, а именно: «Дрезден Банком» и «Шауфхаузеншер Банк-Ферейном», с активами в 262 000 000 и 179 000 000 марок в каждом, возглавившими еще 11 немецких банковских структур, с общим капиталом 574 000 000 марок[241].

«Банковское дело, – указывал заведующий иностранным отделом столичной газеты "Вечерние новости" А.М. Оссендовский, – пользуется особым покровительством Гогенцоллернов, которые понимают, что банки легко могут держать в своих руках промышленность, торговлю, железные дороги, судоходство и пр., а также легче других агентов сообщать все сведения в Германию»[242]. Одним из способов передачи информации о строящихся кораблях Балтийского флота, их боевых качествах, численности и настроениях флотских экипажей, а также обороноспособности военных крепостей, производственных мощностях и объемах выпускаемой продукции заводов военного и морского министерств в германский Генеральный штаб «были ежедневные сношения между биржами – прямой путь для шпионажа. Цифровые телеграммы, сообщавшие котировку бумаг, превращались в разведывательные донесения»[243].

Гипотетически, можно согласиться с высказываниями К.К. Звонарева и А.М. Оссендовского об имевших место разведывательных усилиях германских агентов в Санкт-Петербурге под прикрытием банковского дела. Тем более что руководители некоторых из российских (столичных) банков (например, Е.Г. Шайкевич, А.И. Вышнеградский, А.А. Давидов) состояли в долевом участии в правлениях прогерманских торгово-промышленных компаний России, находившихся под наблюдением петербургской контрразведки[244].

Деятельность этих предприятий, о чем упоминалось выше, была ориентирована исключительно на прием и выполнение подрядов морского и военного ведомств России. Будучи полноправными совладельцами этих компаний, руководители банков могли иметь доступ к важной информации государственного значения – начиная с момента получения заказа на изготовление того или иного типа (вида) вооружений (стоимость проекта, сроки изготовления, объемы заказанной продукции) и заканчивая тактико-техническими спецификациями готовых боевых изделий.

В тоже время, как нам представляется, возможности государства по противодействию иностранному шпионажу в предвоенные годы были весьма ограничены, и отследить участие банковских структур Германии в хитроумных схемах сбора секретных сведений и переправки их за рубеж, взяв под контроль весь банковский сектор российской экономики, силами одной лишь контрразведки было попросту невозможно. Поэтому с известной долей вероятности можно говорить, что благоприятные объективные и субъективные условия для «банковского шпионажа» в столице России действительно были созданы. Использование финансово-кредитных учреждений в качестве инструмента решения разведывательных задач было бы своеобразной новацией на тот момент, но фактов, прямо указывающих на причастность конкретных банков и их руководителей (служащих) к военно-разведывательной деятельности в пользу Германии или других стран, по-прежнему нет.

Наряду с фактическими и вероятными субъектами немецкого шпионажа в России (как правило, германскими подданными), расширение его агентурных позиций в Санкт-Петербурге происходило и за счет вербовки самих русско-подданных.

Германская разведка искала потенциальных агентов «во всех слоях петербургского общества, начиная с "больших бар", которые посещали салоны, ухаживали, при случае сводничали, ссужали деньги расточителям и пр., до оборванцев и подонков, слонявшихся по кабакам, вокруг казарм и арсеналов»[245]. Приобретение такой категории осведомителей, – «агентов-штучников», – способных поставлять зачастую недостоверные или противоречивые, а потому не представлявшие большой ценности сведения, носило случайный характер. Особое внимание уделялось непосредственным носителям военно-секретных сведений, к которым принадлежали кадровые офицеры и генералы структурных подразделений военного ведомства страны, офицеры Отдельного корпуса жандармов. Поиск и выбор «нужных людей» в этой среде предполагал организационные и финансовые усилия.

Самым распространенным и эффективным приемом приобретения агентуры являлась ее вербовка через газетные объявления. Причем их содержание было примерно одинаковым, направленным на пробуждение низменных качеств человека и, главным образом, его алчности. В одних объявлениях обещались «высокие заработки офицерам, крупным чиновникам, дамам, имевшим солидные знакомства», в других – возможность «заполучения» невест с богатым приданым, сумма которого зачастую поражала воображение «новоявленных женихов». На страницах столичного издания «Новое время» за июнь 1913 г. можно было прочесть следующее: «Молодая, красивая, русская 75 000 р. имущества, желает выйти замуж, муж. тоже такие без ден. кот. сейч. мог жен., благоволите немедля писать: Шлезингеру, Берлин 18»[246].

По данным петербургской окружной контрразведки похожие заметки в центральной прессе были не редкостью. В конце февраля 1913 г. в воинские части выборгского гарнизона стали присылаться газеты с объявлениями из Берлина «с предложением невест с богатым приданым, доходившим до 200 тыс. руб.»[247]. Источником этих сведений было все тоже «Интернациональное посредничество для устройства браков Л. Шлезингера», занимавшееся приобретением агентуры в Петербургском военном округе, способной информировать германскую разведку о текущих военных вопросах (расположении войск, устройстве крепостей (фортов) и т. д.). При этом, как выяснилось, военнослужащий, согласившийся «пойти на известные условия для вступления в брак с рекомендованной ему невестой, вызывался за границу», где проходил испытание на пригодность к службе в разведке.

При вербовке военных чинов в Санкт-Петербурге особое внимание немецкими разведчиками обращалось на их склонность к легкомысленной и «разгульной жизни», материальные затруднения и т. п. Так, перед началом войны, одним из офицеров германской армии Ф.К. Шифлером, выдававшим себя за представителя оружейного завода «Браунинг», был завербован директор Сестрорецкого оружейного завода генерал-майор С.Н. Дмитриев-Байцуров, передававший ему «важные сведения»[248]. В руках немцев могли оказаться, к примеру, сведения о проектировании с 1906 по 1913 гг. на базе Сестрорецкого завода автоматической винтовки (С.Н. Дмитриев-Байцуров был членом «Комиссии по выработке образца автоматической винтовки»)[249].

Согласно агентурным сводкам петербургской городской контрразведки, измена Родине со стороны директора Сестрорецкого оружейного завода стала возможна ввиду того, что ранее он совершил «денежную растрату, на покрытие каковой занял деньги у Ф.К. Шифлера и находился в денежной от него зависимости»[250].

Кроме вербовки высокопоставленного генерала, как видно из отчетов петербургской контрразведки, Ф.К. Шифлер неоднократно приглашал к себе генерал-майора М.Е. Неклюдова (начальник отделения Главного артиллерийского управления военного ведомства)[251]. Однако содержание их бесед так и не было установлено.

Другим осведомителем германской разведки, как считают отдельные авторы (И. Никитинский, П. Софинов, Д. Сейдаметов, Н. Шляпников, С. Кудряшов, Н.С. Кирмель)[252], был С.Н. Мясоедов. В разные годы он занимал должности начальника Вержболовского отделения Санкт-Петербургского жандармского управления железных дорог, офицера по особым поручениям при военном министре, командира батальона рабочего ополчения и переводчика разведывательного отделения штаба X армии. Причем где и каким образом он стал немецким агентом, какие задачи на него возлагались, что противозаконного он совершил, кто и когда его выявил и разоблачил, названные историки не выяснили.

Никто из них не потрудился ответить на вопрос, которым безрезультатно задавался еще К.Ф. Шацилло: почему во время неоднократных допросов подпоручика 22-го Низовского полка Я.П. Колаковского (завербованного немецким разведчиком лейтенантом А. Бауэрмейстером) имя немецкого агента С.Н. Мясоедова впервые было озвучено им лишь спустя неделю[253]? А ведь нахождение истины в этой части способно устранить не только сомнения в компетентности допрашивавших его официальных лиц, но и снять подозрения в фальсифицированном характере уголовного дела (или, напротив, окончательно удостовериться в правильности обвинительного уклона).

В историографии «дела Мясоедова» есть и другие исследователи, которые не только придерживаются уже сформулированного мнения о причастности указанного офицера-жандарма к немецкому шпионажу, а последовательно отстаивают его, не прекращая поиск и оглашение незнакомых научной общественности документов. А.А. Здановичу, в частности, удалось обнаружить в фондах Государственного архива Российской Федерации уникальное в своем роде письменное обращение участника агентурной разработки С.Н. Мясоедова, следователя по особо важным делам В.Г. Орлова. В нем сказано: «Я думаю, что преждевременно раскрывать все свои карты, т. к. дело не закончено, спрятано в Москве, следователь Матвеев тоже в Москве, а главная масса обвиняемых находится на постах у московских коммунистов и они-то и могут при некоторых указаниях в прессе отыскать все дело и уничтожить и дело и документы»[254].

Не сбрасывая со счетов некоторую пространность, неясность и неконкретность, прозвучавшую в реплике В.Г. Орлова (вряд ли об этом стоило упоминать, если б уважаемый нами ученый отразил дату выхода в свет этого письма, и кому оно было адресовано), несомненно, следует согласиться с другим ее смыслом – интрига в «деле Мясоедова» по-прежнему остается. И, несмотря на то, что немногочисленные оппоненты А.А. Здановича, казалось бы, сумели представить достаточные доказательства невиновности жандармского полковника[255], делать окончательные суждения на их основе было бы преждевременно.

Судя по одному из выясненных обстоятельств, имеющих на первый взгляд лишь опосредованное отношение к предмету нашего обсуждения, О.Г. Фрейнат, чьи мемуары легли в основу оправдательного вердикта О.Р. Айрапетова, был государственным служащим с неблаговидной репутацией. А.А. Зданович, ссылаясь на материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, небезосновательно усомнился в его «порядочности и честности» как человека и автора[256]. Однако справедливости ради подчеркнем, что личностные качества мемуаристов или их недостойные поступки редко становились непреодолимым препятствием для знакомства с их творческим наследием. В противном случае, к примеру, воспоминания А.И. Гучкова могли бы попасть в разряд невостребованных. Законопослушного читателя оттолкнули бы как минимум две присущие ему яркие черты, а именно: страсть к дуэлям (т. е. готовность в любое время проигнорировать (нарушить) запретительные нормы права и, выражаясь современным языком, совершить рецидивное преступление) и склонность к интригам (т. е. способность обходить законы морали ради достижения своекорыстных или меркантильно-корпоративных целей и интересов).

Кроме того, О.Г. Фрейнат, на что также указал А. А. Зданович, являлся фигурантом по «делу Мясоедова», и в соответствии с приговором суда был сослан на каторгу Сказанное оставляет право засомневаться в том, что О.Г. Фрейнат, после отбытия 4-х летнего срока лишения свободы как человек, озлобившийся на русское государство и олицетворявшие его органы правоохраны и правосудия, был способен непредвзято отразить правду о «деле Мясоедова».

И в заключение, не причисляя себя к участникам научного спора по упомянутой проблеме, и тем более к узкой когорте специалистов, давно и глубоко исследующих этот беспрецедентный случай в отечественной оперативной и судебной практике, отметим: жирную точку в неоднозначной, запутанной и вялотекущей истории жандармского полковника, будоражащей воображение мемуаристов и ученых более 100 лет, судя по возобновляющейся публичной дискуссии, столь быстро поставить не удастся.


Выводы:

1) Немецкий шпионаж под прикрытием коммерческой деятельности разнопрофильных фирм был распространенным явлением в предвоенной России (Санкт-Петербурге). О таких его формах, как сбор военных сведений, вредительство на судостроительных заводах и дестабилизация внутриполитической обстановки говорят не только многочисленные агентурные донесения филеров и секретных сотрудников столичной контрразведки, но и сообщения Департамента полиции МВД. Причастность немецких фирм к военному шпионажу против русских подтверждают и независимые эксперты – руководители французской (агентурной и дипломатической) службы.

Шпионская деятельность управляющих некоторых немецких фирм была бесспорной. При этом важно понимать, что большинство их криминальных деяний произошло в условиях неочевидности. Меньшая часть, ввиду отсутствия прямых улик противоправной деятельности и упущенного времени, так и не стала предметом дознания, предварительного следствия и судебного разбирательства. Но были и те преступления или алгоритмы их совершения, которые все же стали известны.

Вот одна из обнаруженных в архивохранилище «схем»: получение подрядов военного или морского министерств → приобретение доступа к военно-секретной информации (чертежи, планы и другая инженерная документация) → передача технических параметров военных изделий за рубеж. По этой схеме за год до начала войны с Германией и ее союзниками торгово-промышленная агентура немцев похитила сведения о кораблях подводного и надводного флота России. Выяснилась (частично) и другая схема: повсеместный и систематический сбор сведений военного характера в отдельных секторах («депо») российского государства → сосредоточение этих сведений у директоров филиалов «Зингер и Кº» → передача объективной, своевременной и достоверной информации о российской обороне петербургскому (позже московскому) правлению фирмы → пересылка собранных разведывательных данных в штаб-квартиру «Зингер и Кº» в Гамбурге → контакты с представителями германской разведки. В распоряжении немецкого руководства «Зингер и Кº» в Санкт-Петербурге (через некоторое время и в Москве), а вскоре и в Германии оказались уточненные данные о дислокации войск, наименованиях воинских частей, числе офицеров, нижних чинов и солдат, железнодорожных сообщениях предвоенной России, директивы о всеобщей мобилизации по отдельным ее местностям и т. п.

Данный перечень указывает на наличие в компании не только коммерческого профиля деятельности, но и шпионской составляющей. Однако в связи с тем, что мы и предшествующие исследователи не сумели выяснить последнее звено в цепи – контакты головного гамбургского правления «Зингер и Кº» с представителями германской разведки – изложенное нами предположение не может быть положено в основу безусловного умозаключения, свидетельствующего о сотрудничестве конкретных управляющих русских отделений компании «Зингер» с германским Генеральным штабом.

В отличие от правлений «Зингер и Кº», противозаконная деятельность которых перед Первой мировой войной так и не нашла своего окончательного подтверждения, шпионаж со стороны персонала «Института Шиммельпфенга» был доказан агентурным путем. Контрразведчики сумели выяснить истинное (преступное) предназначение этой конторы, определить канал переправки разведывательных депеш в Германию, и самое главное, установить контакт с эмиссаром германской агентурной разведки.

2) Никто из руководителей торгово-промышленных, страховых и иных компаний, занятых в частном и государственном секторе российской оборонной индустрии, состоявших на учете в контрразведке, так и не был привлечен к уголовной ответственности до войны. Это говорит о том, что в межвоенный период у спецслужб, органов правоохраны и юстиции не было исчерпывающей доказательной базы, изобличающей виновность немецких (и частично российских) предпринимателей. Контрразведчики не смогли сделать главное – выявить их личные криминальные связи с противником. А так как не было неопровержимых оснований, указывавших на то, что немецкие фирмы являлись структурными элементами национального военного ведомства Германии в России, то, следовательно, не могло быть и речи о преступном умысле членов их правлений. Поэтому любое проявление шпионажа, вынесенное на обсуждение в ходе судебного слушания, можно было легко оспорить, сведя его к незнанию, неосторожности, безразличию, халатности, беспечности или легкомыслию обвиняемого (подсудимого). Подобные процессы не могли иметь судебной перспективы.

Отсутствие конкретных фактов, уличающих немецких предпринимателей (в том числе тех из них, кто имел русское подданство) в совершении противоправных деяний, не стало поводом для инсценировок или поиска государственными органами путей искусственного преувеличения масштабов и результатов их разведывательной деятельности и провоцирования тем самым массового психоза (шпионофобии) среди населения. Подозрения в шпионаже не распространились на тысячи рабочих и служащих немецких компаний, в большинстве своем отличавшихся добронравием, трудолюбием и законопослушностью. Не было ни одного сфабрикованного уголовного дела, сфальсифицированного судебного процесса. Престижность и привлекательность немецких промышленников и капиталов в российских (столичных) деловых кругах не пострадала.

3) Фигуральные и наделенные ярко выраженной эмоционально-негативной окраской специальные термины русской контрразведки («шпионские сети», «очаги шпионажа», «шпионские гнезда», «сеть разведочных органов и постов» и пр.), часто встречающиеся в меж– и внутриведомственных диалогах, были заимствованы из двух первоисточников. Прежде всего, из профессионального сленга начальников разыскных учреждений Департамента полиции МВД (см., к примеру, Приложение 6) и из речей журналистов. В начале XX в. некоторые газеты и журналы высказывались о сетевом характере построения немецкого шпионажа в Париже и Лионе перед Франко-прусской войной 1870–1871 гг. и японского шпионажа в дальневосточных городах России незадолго до начала Русско-японской войны 1904–1905 гг.[257]

Предвзятое отношение отдельных российских историков к лексикону отмеченных государственных органов обусловлено, как нам представляется, необоснованной и не всегда осмысленной подменой в их трудах разновременных понятий. Используемый дореволюционный понятийный аппарат (представленный выше) порой наделяется «советским смыслом». В поиске аналогии обратимся к эпохе тоталитаризма.

Советская историография в преддверии и с началом Великой отечественной войны повсеместно фальсифицировала отдельные эпизоды в деятельности немецко-фашистской разведки (умножая ее размах и заслуги в борьбе против СССР). Заимствуя терминологию царских спецслужб, – «шпионские сети», «очаги шпионажа», «шпионские гнезда» и т. и., – писатели намеренно возбуждали в сознании широких масс сограждан шпионофобию. Результатом иррационального неконтролируемого страха перед потенциальным немецким агентом должна была стать ответная защитная реакция человеческого организма – повышенная бдительность (осторожность и осмотрительность), а также нетерпимость к врагу

При современном восприятии и толковании специальной лексики нужно учитывать, что ее использование советской пропагандой диктовалось реалиями бескомпромиссной борьбы на выживание в обстановке безжалостной войны. И технология «вымыслов и преувеличений во имя победы», в конечном счете, была оправдана. Поэтому при изучении межведомственной переписки жандармских, разведывательных, контрразведывательных и иных задействованных в борьбе со шпионажем подразделений вряд ли можно признать допустимым наделение их специальной терминологии «советским смыслом», пронизанным духом искусственной максимизации угрозы (путем обмана) и, больше того, шпионофобии. Тем более что для искажения оперативной обстановки до нереалистичной и эксплуатации социально-психологических феноменов, в предшествовавшие Первой мировой войне годы, не было ни объективных, ни субъективных предпосылок и условий.

И в завершение процитируем К.Ф. Шацилло, который в одном предложении подвел знаменатель под сказанным нами во всем разделе и его концовке: «Не подлежит сомнению, что Германия имела перед войной с Россией действительно довольно разветвленную шпионскую сеть…»[258]. Тем самым он не только отразил свое отношение к волнующей нас проблеме, но и продемонстрировал современным исследователям, что дореволюционной терминологией пользоваться невозбраняется, если ее смысл созвучен историческим реалиям.


Австрийская разведка

Основными инструментами осведомления австрийского Генерального штаба и министерства иностранных дел в России начала XX в. были их военная (агентурная) и дипломатическая разведка (национальное посольство в Санкт-Петербурге). Остановимся кратко на структуре, функционировании и некоторых успехах каждой из служб.


Военная (агентурная) разведка

Организация военной или агентурной разведки в Австро-Венгрии была тождественна военно-разведывательной иерархии союзной Германии. По немецкому образцу, в структуре Генерального штаба австрийцы учредили управленческое звено разведки, так называемое Эвиденц бюро (Evidenz bureau).

Кто руководил австрийской разведкой, каковы были ее органы и штат, ориентированные на Российскую империю? Имелись ли персональные данные на австрийских разведчиков?

С 1903 г. «Эвиденц бюро» возглавлял подполковник Евгений Гордличка (Eugen Hordliczka)[259]. По сведениям старшего адъютанта разведки штаба войск Варшавского военного округа подполковника Н.С. Батюшина, этот человек был польского происхождения, свободно говорил на французском, английском и польском языках[260].

К 26 мая 1908 г. осведомительная служба вооруженных сил Австро-Венгрии включала в себя пять органов внешней разведки и контрразведку. Рассмотрим каждый из них, а также их кадровый состав и характеристики некоторых сотрудников, полученные агентурным путем (агентурой варшавской разведки).


Центральный аппарат (6 чел.):

– помощник начальника подполковник Генерального штаба Альфред Редль («знает испанский язык»);

– помощник начальника капитан Генерального штаба Стефан Шаттелл («отвечает за галицийский и итальянский фронт[261]; не разговорчив, беден, аккуратен, говорит по-польски и немного по-русски»);

– помощник начальника по Генеральному штабу капитан Франц Питз («знает итальянский и чешские языки»);

– ведающий всеми донесениями из России Генерального штаба капитан Ехан Новак («ополяченный русин; хитер, увлекается водкой, женщинами и картами; свободно говорит и пишет по-русски»);

– капитан Генерального штаба Максимилиан Ронге;

– капитан 17-го пехотного полка Максимилиан Хемел.


Группа офицеров, командируемых за границу (6 чел.):

– поручик Клеменс фон Валзел («говорит по-французски и по-итальянски»);

– полковник Николай Вауде де Воло («болтлив; владеет французским, итальянским, немного русским; получал специальные поручения в Италии и России»);

– майор Виктор Джезисски («болезненный; говорит и пишет по-русски»);

– майор Джулиан Джиковски («очень замкнут»);

– капитан Хампред Хауснер («ведет списки заграничных агентов»);

– майор Виктор Фрицзе («личный адъютант начальника Генерального Штаба; наблюдает за поведением австрийских офицеров в обществе и за посольствами»).

Крепостное разведывательное отделение при «Эвиденц бюро».

Оно «ведало сбором сведений о Варшавском укрепленном районе, Бресте, крепостях Италии, укреплениях Сербии и Болгарии» и включало в себя трех человек:

– капитана инженерных войск Джулиуса Риттера Мальчевского фон Тарнаву («владеет русским и польским языками; неоднократно ездил в Варшаву, Киев и Одессу»);

– капитана, инженера-технолога Карла Ехренлерга («из евреев; владеет итальянским языком»);

– капитана инженерных войск Фердинанда Кобера[262].

В 1909 г. Е. Гордличку сменил на занимаемом посту подполковник Август Урбанский фон Остремиц (August Urbanski von Ostrymiecz). Судя по донесениям агентуры варшавского разведывательного отделения, он внес некоторые изменения в личный состав «Эвиденц бюро». Но прежде обратим внимание на развернутую визуальную характеристику, данную одному из заместителей нового начальника австрийской разведки. Источник на австрийской стороне заключал: «Альфред Редль. Среднего роста, седоватый блондин, с седоватыми короткими усами…, с серыми улыбающимися вкрадчивыми глазами, вся наружность слащавая. Речь – сладкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив. Циник. Женолюбив и любитель повеселиться…»[263].

Формируя свое представление о личностных и деловых характеристиках противников на «невидимом фронте», русская разведка учитывала и кадровые перемещения внутри «Эвиденц бюро». К 14 августа 1909 г. в его штат вошли капитаны Драгутин Чобан, Феликс Едлер фон Турнер, Р. Зейдель, штабс-капитан 2-го пехотного полка В. Ковачевич, поручик 17-го пехотного полка Ф. Фрейхер фон Сильватици, поручик 7-го пехотного полка И. фон Хемпель и еще пятнадцать офицеров, прикомандированных к разведывательному отделению[264].

Наряду с констатацией количественных перемен в личном составе австрийской разведки (Балканский кризис вызвал резкий рост ее численности), в поле зрения заграничной агентуры Н.С. Батюшина все чаще стал попадать молодой и перспективный офицер – капитан Генерального штаба Максимилиан Ронге (Maximilian Ronge). Если весной 1908 г. отечественная разведка не имела о нем никакой информации, то уже через три месяца появились первые подробности его участия в организации шпионажа на русском Востоке. Некоторое представление о масштабе этой деятельности в западноевропейских приграничных губерниях России (множественности агентов в крупных военных и военно-административных центрах), а также профессионализме самого М. Ронге, можно составить, прочитав письмо начальника варшавского районного охранного отделения заведующему политическим розыском в губерниях Привислинского края. «По полученным в Штабе военного округа негласным сведениям, – сообщал ротмистр Леонтович, – капитан Максимилиан Ронге, по поручению Австро-Венгерского разведочного бюро, организовал в течение августа и сентября систематически обдуманный набег соглядатаев на полосу от австрийской границы до Риги, Бреста, Киева и Одессы… (курсив наш. – В.З.)»[265].

Судя по встретившемуся нам документу «Состав Разведывательного отделения (Эвиденц бюро) Австро-Венгерского Генерального штаба к 1 января 1912 г.», в дополнение к уже знакомой структуре (центральный аппарат, «командировочная группа» и крепостное разведывательное отделение) в штате австрийской разведки появился офицер, отвечавший за организацию контрразведки. Им был майор Новак, «владевший контр-агентурой и наблюдением за иностранными военными агентами»[266]. Была и другая существенная перемена (с точки зрения дальнейшего изложения нашего отношения к воспоминаниям М. Ронге). На смену капитану М. Ронге – будущему главе австрийской спецслужбы и мемуаристу – пришли майор Фарнер и капитан Ковасечик. Именно они, как сказано в упомянутом секретном списке, были призваны «владеть галицийским фронтом»[267]. Их же предшественник на русском направлении был ориентирован лишь на «балканский фронт»[268].

Как сложилась ближайшая профессиональная судьба М. Ронге в преддверии Первой мировой войны, установить не удалось. Возможно, место организатора шпионажа (или собственно «агентуриста», т. е. вербовщика) в районах ведения русских (приграничных) военных округов заняли другие. Из некоторых приамурских газет (ссылающихся на латышскую и либавскую прессу) следует, что с середины 1912 г. беглому провокатору из России Е. Азефу поручается «вся тайная военная агентура на австрийско-русской границе…»[269]. Маловероятно, что австрийское военное руководство отважилось бы передать столь тонкое и серьезное дело иностранцу и человеку, который не только имел «громкую репутацию», но и разыскивался русской тайной полицией и социалистами-революционерами. Столь безрассудный шаг мог привести к немедленному разоблачению всей австрийской разведывательной сети в приграничной России.

Однако, устранившись от сомнительных источников и журналистских инсинуаций, обратимся к более взвешенной и обстоятельной позиции. Изучая обвинительные акты, предъявленные более чем 40-ка подозреваемым (обвиняемым) в австрийском шпионаже, мы не единожды встречали имя австрийского офицера, руководившего действиями агентов в Варшавском военном округе. Им был капитан Генштаба Австро-Венгрии Рыбак, который лично контактировал с К.Л. Брожозовским (разоблачен русскими властями в феврале 1913 г.) и И. Жаком (разоблачен русскими властями в июне 1914 г.)[270].

Справедливости ради отметим, что в мае 1914 г. имя майора Максимилиана Ронге вновь появляется в циркулярах (начальникам разыскных органов Привислинского края) об офицерах австрийской армии, ведущих разведку против России[271]. В числе 34-х военных чинов его фамилия записана как «Ронже» или «Ронге». Подобные неточные данные говорят о том, что секретные сотрудники варшавской разведки в австрийском Генштабе, потерявшие М. Ронге из виду на два года, могли его попросту позабыть.

И завершая рассмотрение структуры австрийской разведки, добавим, что промежуточным звеном между разведывательным центром Австро-Венгрии («Эвиденц бюро») и соседними странами, предположительно, были штабы военных округов. Сбор военных сведений о Российской империи сосредоточился в компетенции разведывательных пунктов армейских корпусов, дислоцированных в Львове, Кракове и Перемышле[272].

Сложив общее впечатление о руководителях, органах и числе австрийской военно-разведывательной службы в пределах Дунайской монархии, а также приграничном ареале ее занятости (в сопредельной России), коснемся численности австрийских агентов и объемов их ассигнований по линии сбора разведывательных данных о русской оборонной мощи.

Раскрывая первую проблему, заметим, писатель-мемуарист М. Роите дает явно заниженную оценку количеству австрийских шпионов. Это выражается в наличии на страницах его труда однотипных субъективных заключений: «подполковник Гордличка (1903–1909 гг.) счел возможным пренебречь разведкой против России»; «наша разведывательная сеть в России состояла в 1906 г. всего лишь из двух агентов»; к 1910 г. «при все еще элементарном развитии разведывательной службы против России было необходимо сохранить стабильность личного состава»; в 1912 г. «давала себя весьма сильно чувствовать недостаточная агентурная сеть в России. Ни у нас, ни у Германии не было постоянных агентов в ее военных округах»; к началу 1914 г. «слабым местом разведывательной службы продолжала оставаться Россия»[273].

Как видно, с 1903 по 1914 гг., или в преддверии вооруженного столкновения с могущественным восточным соседом, разведслужба австрийского Генерального штаба не позаботилась о приобретении на его территории глубоко законспирированной и эффективной агентуры. Оспаривая этот тезис, обратимся к «языку» фактов.

Во-первых, по имеющейся у нас информации, почерпнутой в Историческом архиве Омской области, во время Русско-японской войны австрийская разведка привлекала для сотрудничества армейских чинов, выезжавших в западные и юго-западные губернии России с «частными визитами» (под прикрытием знакомства с ее историей, культурой, языком). Завербованных офицеров ориентировали на добывание военных сведений о Двинской и Новогеоргиевской крепостях, железнодорожных узлах и шоссейных дорогах, побережье Черного моря. Судя по циркулярам Департамента полиции МВД только с мая по октябрь 1905 г. по маршруту на Варшаву, Киев, Камень-По-дольск, Одессу, Харьков и обратно в Вену или Краков выехали 11 военнослужащих[274].

Помимо открытого визуального обследования близлежащего к Австро-Венгрии российского приграничья австрийский Генеральный штаб проявлял интерес и к другим регионам России. Но если приграничные «разведывательные визиты» воспринимались как привычное явление (о них знали русские консулы в Вене, пограничники, жандармы, военные разведчики и предпринимали немедленные и посильные контрмеры), то стратегическая разведка противника порой выпадала из поля зрения властей. Согласно переписке омского полицмейстера и подчиненных ему приставов, с 1904 г. Департамент полиции

МВД разыскивал около 30-ти офицеров австрийской армии, въехавших в империю и не зарегистрировавшихся по предполагаемому месту жительства[275].

Во-вторых, можно ли усомниться в факте скрытного военного присутствия австрийцев в российском приграничье или недооценить опасность этого военно-криминального явления для жизненно важных интересов государства, если австрийский шпионаж носил многолетний, системный и массовый характер? По данным разведывательного отделения штаба войск Варшавского военного округа, за первое десятилетие XX в. по подозрению в шпионаже в пределах его ответственности было задержано 48 австрийских агентов[276].

Стоит отметить, что во время балканского кризиса 1908–1909 гг., когда в Европе мог начаться глобальный военный конфликт, между Австро-Венгрией и Россией наблюдалось не только обоюдное охлаждение дипломатических отношений, но и усиление разведывательной активности (с австрийской стороны). Согласно утверждению В.С. Христофорова, Я.Ф. Погония, В.К. Виноградова, А.А. Здановича и других авторов коллективного труда «Лубянка: Из истории отечественной контрразведки», «австро-венгерская разведка приступила к непосредственной организации складов оружия и подготовке соответствующих кадров для подрывной деятельности на русской территории в военное время»[277].

Оживление австрийских шпионов на русской стороне границы отмечает и Н.В. Греков. В своей монографии он, ссылаясь на донесения старшего адъютанта штаба Киевского военного округа полковника М.С. Галкина, пишет, что вследствие обострения австро-русских противоречий на Балканах, разведка Австро-Венгрии вновь сконцентрировала свои усилия на России и воссоздала агентурную сеть на ее территории[278].

Согласно первоисточникам, обнаруженным нами в Государственном архиве Российской Федерации, в период с 1909 по июль 1914 гг. в уездах Варшавского генерал-губернаторства были задержаны и привлечены к формальному дознанию и/или предварительному следствию 44 человека, подозревавшихся в шпионаже в пользу австрийского Генштаба (см. Приложение 7).

С 1912 по 1913 гг., т. е. в период очередных дипломатических осложнений между Австро-Венгрией и Россией (чуть было не послуживших поводом для большой европейской войны), наблюдалась дальнейшая активность австрийских шпионов за пределами ее западной и юго-западной границы. Немалая часть задержанных военных преступников принадлежала к военному сословию (к кадровым разведчикам) и была призвана решать важные и сложные задачи. Подтверждением тому станут результаты исследования периодической печати (на них мы уже ссылались в разделе «Германская разведка»), полученные автором книги. Как видно из встретившихся нам заметок об австрийском шпионаже за указанный промежуток времени, была пресечена деятельность 7-ми офицеров австрийского Генерального штаба (среди них один подполковник и два полковника), 8-ми австрийских подданных и 6-ти русских подданных[279].

Их уличили в преступных действиях в пределах ведения Петербургского, Варшавского, Виленского, Киевского военных округов и Отдельного корпуса пограничной стражи (см. Приложения 3, 4). Причем офицеров задержали при производстве разведок, вблизи крепости Брест-Литовск, железнодорожных путей в районе г. Слоним (Гродненская губерния), железнодорожного моста недалеко от крепости Ковна с компрометирующими их бумагами – планами фортификационных и других военно-стратегических объектов и сооружений.

Иллюстрацией практики задержания и конвоирования военных преступников может стать встретившаяся нам в Российской государственной библиотеке им. В.И. Ленина фотография С.А. Корсакова «Австрийские шпионы по дороге в Люблин» (Фото 1).

Помимо австрийских офицеров, 4 мая 1913 г., к примеру, был задержан русский подданный, капитан в отставке И.И. Штейн (по подозрению в принадлежности к австрийскому шпионажу). В ходе проведенного в его квартире обыска были найдены:

«1) чертежи приспособления к седлу системы Грум-Гржимайло и Сергеева для вьючки горной артиллерии, образца 1909 г. (издано по распоряжению Главного артиллерийского управления военного министерства России); 2) три таблицы действия с пулеметами Максима на станке системы Соколова с таблицей под заглавием признаки причины задержек при стрельбе из пулемета Максима; 3) описание вьючной амуниции, вьючных приспособлений и вьючки пулеметов со станками системы полковника Соколова и с треногами системы Виккерса, а также патронов к ним для пехотных пулеметных команд (составлено гвардии полковником Соколовым, издание 1912 г.)»[280]. На всех перечисленных материалах стоял гриф «Весьма секретно».


Фото 1.


Кроме того, в числе изъятых вещдоков, изобличающих И.И. Штейна в сотрудничестве с австрийской разведкой, были «…200 вырезок портретов начальствующих лиц из журнала „Разведчик“ (одно из крупных частных военно-периодических изданий России конца XIX – начала XX в. – В.З.) за разные годы»[281].

2 ноября 1913 г. помощник Варшавского генерал-губернатора по полицейской части генерал-майор Утгоф сообщил о том, что австрийский Генеральный штаб «…на днях командирует в пределы России с целью изучения русского языка и ознакомления с постановкой военного дела в России капитана Шиссендопплера, капитана Урбана, обер-лейтенанта фон Клейна, Весели, Кинбауэра»[282].

Весной 1914 г. жандармские органы Привислинского края были озабочены участившимися сведениями агентуры, согласно которым в Российскую империю с австрийской стороны забрасывались все новые партии агентов. Агентурные источники предоставляли списки уже действующих австрийских разведчиков[283], и тех, кому только предстояло пересечь австро-русскую границу Из письма начальника варшавского губернского жандармского управления начальникам уездных жандармских управлений и крепостных жандармских команд Варшавской губернии от 20 мая 1914 № 1031 видно, что в подведомственный ему район в ближайшем будущем будут командированы четыре офицера австрийского «Главного штаба с целью собирания сведений по военной разведке (их имена не указаны. – В.З.)»[284]. Приобщенные к циркуляру фотографии этих разведчиков мы приводим ниже (Фото 2, 3, 4, 5).

Обобщив изложенное и суммировав приведенные цифры статистики (полученные из разных источников), приходим к следующим заключениям: география профильных интересов австрийского военного ведомства охватывала все протяжение российского приграничья от Балтики до Черного моря; в период времени с 1900 г. по 1 августа 1914 г. только в районе ведения Варшавского военного округа, который имел на своем юге сотни верст общей границы с австрийской Цислейтанией, действовали десятки агентов австрийской разведки.

И, в-третьих, в качестве косвенного довода, опровергающего воспоминания М. Ронге о мизерном составе австрийской агентуры в России, приведем некоторые высказывания, озвученные руководством МВД об оперативной обстановке, сложившейся в западных районах государства (близ границы с Австро-Венгрией). В частности, товарищ министра внутренних дел С.Е. Крыжановский занял неоднозначную позицию. С одной стороны, он сомневался в занятости российских австрийцев-колонистов в шпионаже в пользу своей этнической родины, с другой – утверждал, что военный шпионаж австрийцев, к примеру, в Волынской губернии организован «вообще, весьма широко»[285]. Некоторым обоснованием этих слов может быть тот факт, что только один штаб 11-го армейского корпуса, дислоцированный во Львове (т. е. в непосредственной близости к Волыни), пользовался услугами большого числа осведомителей. С.Н. Галвазин, обращаясь к документам по истории русской контрразведки, указывает на 30 агентов, многие из которых работали в Варшаве и Киеве[286].

Соглашаясь с актуальностью австрийского шпионажа, С.Е. Крыжановский пытался предугадать развитие последующих событий (ввиду важности высказывания министра, приведем фрагмент из его речи повторно): «В случае наступления военного времени, присутствие подобных лиц в губернии (австрийских колонистов, отслуживших в национальных армиях. – В.З.) отзовется на наших военных интересах в высшей степени тяжко. Эти лица могут быть призваны на действительную службу иностранных войск и в случае вступления последних в пределы Волынской губернии, явиться лучшими знатоками театра военных действий…»[287].

Официальная точка зрения МВД, отраженная в секретном письме чиновникам Государственной Думы в 1911 г., частично подтверждает наличие квалифицированной и многочисленной агентурной сети австрийцев в приграничных с Австро-Венгрией стратегически важных уездах России (железнодорожные станции, крепости, гарнизоны и др.). Кроме того, она дает нам право выразить уверенность в том, что Департамент полиции МВД, располагавший общеимперской статистикой по надзору за иностранцами и арестам австрийских шпионов из числа колонистов (по своему ведомству), имел все основания усомниться в политической благонадежности и лояльности последних к самодержавию в случае военного вторжения с австрийской стороны.


Фото 2.


Фото 3.


Переходя к анализу второй проблемы, касающейся объемов, отчисляемых на заграничную агентуру средств, отметим, что логичным следствием сокрытых точных количественных показателей австрийской агентуры, если относиться с известной долей скепсиса к заключениям М. Ронге, было ее незначительное финансирование. На страницах работы «Война и индустрия шпионажа», повествуя о вопросах выделения кредитов на нужды австрийской разведслужбы перед Первой мировой войной, автор пишет: в 1907–1908 гг. «сумм, отпускаемых на разведку по смете генштаба, едва хватало бы на содержание директора „среднего“ банка»; в 1910 г. «на Россию опять оказалось возможным уделить лишь скромные средства»; «начальник австрийского генштаба фельдмаршал Блазиус Шемуа добился после смерти графа Эренталя (февраль 1912 г.) ежегодного ассигнования разведки до 150 000 крон»[288].


Фото 4.


Фото 5.


Даже гипотетически нельзя согласиться с возможностью оплачивать услуги агентов и добываемые ими ценные сведения за указанную сумму денег в трех направлениях одновременно – на Балканах, в Италии и России[289]. Если принять во внимание, что ежемесячные вознаграждения австрийских шпионов, оперировавших в районе Варшавы, по словам М. Ронге, составляли 60-150 крон, то только в российском приграничье (с апреля 1912 г. по май 1913 г.) потребовалось бы потратить приблизительно 1 800 крон на агентуру. Помимо этой статьи расходов бюджет военного ведомства Австро-Венгрии мог встретиться и с несоизмеримо большими разовыми отчислениями. Из воспоминаний начальника Генерального штаба генерала Конрада фон Хетцендорфа явствует, что он готов был заплатить из «разведывательного фонда» 100 000 руб. (или 300 000 крон. – В.З.) тому человеку, который доставит сведения о «плане стратегического развертывания» русских[290]. Причем столь высокие ставки (в данном случае гонорар превышал заявленный годовой бюджет всей австрийской разведки в 2 раза) вполне соответствовали «прейскуранту цен на секретные услуги», с которым были вынуждены считаться не только австрийцы, но и их партнеры по Тройственному союзу, а также русская разведслужба. По данным ГУГШ, «заведующий германской разведкой предлагал 30 000 марок за секретный гриф железнодорожного движения Привислинских ж. д. в военное время»[291]. По другим источникам из бюджета военного министерства России в межвоенный период был выплачен 1 млн. руб. на приобретение «Мобилизационного плана германской армии»[292].

Следовательно, если сумма предполагаемого платежа за план мобилизации вооруженных сил России не вызывает сомнений, то 150-тысячный годовой ресурс австрийской разведки (в национальной валюте) был не в состоянии покрыть все затраты на изучение российской обороноспособности, не говоря уже о кредитовании аналогичных нужд в других соседних странах.

И еще один аргумент, рассеивающий последние сомнения в том, что «осведомительный фонд» австрийского Генштаба был зеркальным отображением ограниченной казны, которая, в свою очередь, якобы являлась нормой для маленькой по площади и экономическим ресурсам Австро-Венгрии. Вопреки вышеуказанным заявлениям начальника австрийской разведки/ контрразведки о систематическом недостатке средств на изучение военной сферы потенциальных противников (к примеру, балканских стран и России), как выяснилось, эти средства не только были, но и по своим объемам могли конкурировать с отчислениями на нужды разведок тех же противников. Так, только на военно-морскую разведку против России не имеющая с ней общих морских просторов Австро-Венгрия в 1914 г. израсходовала 350 000 руб.[293] Столь огромный целевой отпуск был несоизмерим с аналогичным «разведывательным бюджетом» более мощной в военно-морском отношении и крупной в смысле территориальных размеров России. В 1913 г. ее морское министерство истратило на «секретные расходы» лишь 200 000 руб., а в 1914 г., в связи с увеличением финансовых вливаний в европейские разведки и ростом военно-морских угроз в адрес России, просило высшие исполнительные и законодательные органы власти увеличить ежегодный кредит до 300 000 руб.[294]

Высокое и регулярное денежное обеспечение давало возможность австрийскому Генштабу держать в российском пограничье многочисленную и хорошо законспирированную шпионскую сеть. Агенты противника, действовавшие при посредничестве революционных и повстанческих организаций (декабрь 1910 г.)[295] или под видом цыган и цыганских таборов (июнь 1912 г.)[296]; бродячих антикваров (август 1912 г.)[297]; швей, кассирш, театральной прислуги (июнь 1913 г.)[298]; артистов (ноябрь 1913 г.)[299]; коробейников и проституток (февраль 1914 г.)[300]; представителей различных торговых фирм и странствующих фотографов (март 1914 г.)[301], осведомлялись «об остроконечной пуле… о том переделана ли винтовка под остроконечную пулю; о том в каком положении находится вопрос о введении плоского штыка в пехоте; о новом образце полевого орудия; об описании нового образца орудий мортирной и тяжелой артиллерии; о том, говорил ли начальник Генерального штаба в Думе об увеличении числа пушек в корпусах, какие нормы будут вновь установлены; о боевой готовности Ивангородской, Новогеоргиевской, Брест-Литовской крепостей…»[302].

В сравнении с неточными воспоминаниями или намеренными искажениями, связанными с отчислением казенных денег на приобретение агентуры и сбор военных сведений в соседних странах, прежде всего в России, история взаимоотношений генеральных штабов Австро-Венгрии и Германии в упомянутых мемуарах М. Ронге отражена вполне предсказуемо. О своем главном союзнике в области разведки автор рассуждает по-военному кратко и малоинформативно, несмотря на многолетний период партнерства в Тройственном союзе (1882–1915 гг.). Констатируя саму практику обоюдной помощи, он пишет: «наша агентурная сеть была расширена в тесном контакте с Германией» (1912 г.) и т. д.[303] Кстати, с этим заключением соглашаются и современные исследователи. Так, В.М. Гиленсен в упомянутой ранее статье говорит о том, что в первые годы своей управленческой деятельности В. Николаи предпринял необходимые меры для усиления контакта с «разведкой главного союзника – Австро-Венгрии»[304].

Факт длительного и небезуспешного взаимодействия в рамках внутриблокового партнерства является бесспорным. Напомним лишь два резонансных уголовных дела, главные фигуранты которых одновременно информировали австрийскую и германскую разведку. Ими были старший адъютант штаба войск Варшавского военного округа полковник А.Н. Гримм (1902 г.)[305] и капитан А.А. Постников (1911 г.)[306]. Характерной чертой обоих «шпионских историй» является то, что австрийцы демонстрировали высокий уровень профессионализма (самостоятельный поиск, обнаружение и вербовка источников информации), достойный боевого содружества с коллегами по оружию – немецкой разведкой.

В отличие от примеров сотрудничества/соперничества двух спецслужб (известных знатокам), специфика их «неофициальных отношений», порой противоречившая самим принципам военного добрососедства и взаимной помощи, которая по субъективным причинам не получила своего отражения в работе М. Роите, представляет несомненный интерес. Можно выделить две особенности, малознакомые узким специалистам. Первая из них заключалась в профессиональном недоверии к австрийцам со стороны немцев. В германском Генеральном штабе отдавали себе отчет, что успех всех разведывательных мероприятий на территории России был пропорционален умению сохранять их в тайне от противника. До прихода в 1906 г. К. фон Хетцендорфа на должность начальника Генштаба «германский генеральный штаб мало доверял сдержанности языка австро-венгерского генерального штаба»[307]. С 1910 г. между союзническими штаб-квартирами «существовал лишь незначительный обмен поступавшими из России сведениями»[308].

Вторая особенность, свидетельствующая если не о разобщенности, то о проблемном характере разведывательного сотрудничества и непрочности военно-политических отношений Австро-Венгрии с Германией, заключается в практике внутрисоюзного шпионажа. Причем по сравнению с австрийцами, не осуществлявшими разведывательную деятельность против своих партнеров (указаний, компрометирующих Австро-Венгрию в этой части, на сегодняшний день мы не обнаружили), немцы и итальянцы не видели в подобном осведомительстве ничего предосудительного. Маршал Б. Шапошников считает, что «начальник австро-венгерского генерального штаба был прав, когда говорил об интенсивном напоре со всех сторон разведчиков соседних государств (в том числе со стороны Германии. – В.3.) на Австро-Венгрию»[309]. Глава германской военной разведки В. Николаи, в свою очередь, подчеркивает, что против австрийцев «вела обширный шпионаж» Италия[310]. Это предположение подтверждает и сам М. Ронге, называющий позицию Италии, «переключившей свою разведку в 1902 г. на Австро-Венгрию, более опасной»[311].


Дипломатическая разведка (австрийское посольство в Санкт-Петербурге)

Внутреннее построение дипломатической разведки австрийцев в России было представлено двумя органами – посольством в Санкт-Петербурге (ул. Сергиевская, 10) и входившим в его состав институтом военного атташата (военного агента). С одной стороны, на австрийского посла возлагалась функция непосредственного управления всем дипломатическим корпусом, в том числе военными советниками. С другой – каждый из названных органов имел прямое руководство. Дипломаты подчинялись министру иностранных дел Австро-Венгрии, военные агенты – начальнику Генерального штаба ее военного ведомства.

Находившиеся лишь в формальной зависимости друг от друга, органы дипломатической разведки вели самостоятельную оперативную работу, направленную на получение ценных и своевременных сведений в различных сферах политической и экономической, военной и морской жизни российского государства.

Действия некоторых австрийских послов были весьма утонченными и, как показывают воспоминания видных политических деятелей, небезрезультатными. В своих мемуарах, например А.П. Извольский утверждает, что в 1905–1906 гг. граф Алоиз фон Эренталь вошел в доверительные отношения с главноуправляющим землеустройством и земледелием П.Х. Шванебахом, который «служил ему в качестве информатора относительно положения в России»[312]. Разъясняя свою позицию, министр иностранных дел пишет: «Шванебах не забывал после каждого заседания Совета министров посетить австрийское посольство, где он рассказывал о деталях дебатов и на следующее утро его рассказ, несомненно, становился известен Вене и Берлину»[313].

Сомнения в реальности подобных встреч и частных бесед очень быстро исчезают, когда в мемуарах очевидцев событий начала XX в. находим очередное подтверждение наличия тесных дружеских отношений австрийского министра А. Эренталя с русскими сановниками (П.Х. Шванбахом и др.)[314].

Не менее удачливыми на поприще дипломатической разведки были и военные агенты. Упомянутый выше полковник А. Урбанский фон Остремиц, вероятно, не допускавший каких-либо связей высокопоставленных армейских офицеров не только с коллегами по дипломатическому корпусу, но и с агентурной разведкой, так описывал их деятельность: «…Военные агенты в своем изучении иностранных армий никогда не базировались на агентурной разведке. Хорошо образованный в военном деле офицер имел в своем распоряжении иные богатые средства, которые позволяли ему изучать военную мощь государства. Наблюдение за маневрами, изучение военной литературы и повседневной печати, изучение заседаний правительственных учреждений давали более ясную картину обороны государства, нежели сообщения темных личностей…»[315].

Следование собственным профессиональным путем, который был характерен и для военных агентов других стран, привело военного представителя австрийского посольства в Санкт-Петербурге графа Спанокки к крупному успеху В 1910 г. он, совместно с немецкой дипломатической службой, сумел вступить в конспиративный контакт с приставом Государственной Думы бароном Э.П. Унгерн фон Штернбергом, который продал дипломатам копии секретных докладов комиссии по государственной обороне Государственной Думы по законопроектам военного министра о контингенте новобранцев призывов 1909 и 1910 гг.[316]

После объявления Спанокки «persona non grata» и выдворения его из России прибывший ему на смену военный агент при посредничестве немецкого посла графа Ф. фон Пурталеса завербовал заведующего передвижением войск по железным дорогам и водным путям Петербургско-Рижского района штаб-ротмистра К.К. фон Мейера (начало 1912 г.). Судя по донесениям филеров петербургской городской контрразведки, производивших наружное наблюдение за этим офицером (кличка «Гороховый»), он часто приходил в посольство Австро-Венгрии с «какими-то планами»[317]. Из этих же агентурных сведений видно, что «…фон-Мейер для австрийского посольства является очень важным человеком и может оказывать услуги в деле военного шпионства»[318]. В качестве вознаграждения за эти услуги К.К. фон Мейер, вероятно, получал крупные денежные гонорары. Об их величине говорит хотя бы тот факт, что при своем невысоком жаловании (ориентировочно 200–300 руб./мес.), он снимал две квартиры в Санкт-Петербурге, общая стоимость аренды которых оценивалась в 145 руб. ежемесячно (причем в эту сумму не входили услуги дворника, швейцара, прислуги) и владел имением в Новгородской губернии[319].


Выводы:

1) Лишь меньшая часть управленческого аппарата австрийской разведки была представлена военной элитой – офицерами Генерального штаба. Подавляющее же его большинство комплектовалось из среды армейских офицеров. И тех и других объединяла склонность к изучению иностранных языков и наличие собственного опыта ознакомительных командировок в сопредельные государства. Высокая образованность, профессиональная мобильность личного состава разведки и ее широкие агентурные возможности свидетельствуют не только об эффективности кадрового отбора в «Эвиденц бюро», но и об эффективности самореализации его кадров в Европейской России.

2) Мы не исключаем, что в своих мемуарах М. Ронге глубоко заблуждается, характеризуя отдельные параметры деятельности австрийской разведки в России (состав агентуры и ее финансирование). Это допустимо и неудивительно, если вспомнить, что подбором и приобретением агентов в соседних с Австро-Венгрией районах Варшавского, а также удаленных районах Петербургского, Виленского, Киевского и Одесского военных округов, этот офицер занимался в течение лишь 1909 г. и во главе одной из групп «Эвиденц бюро». Сосредоточившись на вербовке шпионов в узком территориальном (приграничном) и временном диапазоне, вряд ли он мог иметь представление о масштабе австрийского шпионажа в близлежащих местностях или в других военных округах России (Кавказском, Туркестанском, Московском, Казанском, Омском, Иркутском, Приамурском). Ввиду служебной нецелесообразности, он был попросту лишен доступа к такой информации.

Перейдя в 1912 г. на «балканский фронт» и позже став руководителем контрразведки «Эвиденц бюро» (о чем М. Ронге рассказывает в своих мемуарах), он тем более не имел допуска к работе с секретными документами, касавшимися «постановки» агентурной сети на российской территории. В условиях внутрислужебной тайны и конспирации о существовании конкретных шпионов на русской стороне знали либо «офицеры-агентуристы» (числившиеся на «галицийском фронте»), либо начальник «Эвиденц бюро». Сказанное означает, что разведчик/контрразведчик М. Ронге не был осведомлен о реальном количестве австрийских агентов в Европейской, Центральной и Азиатской России, а также объемах денежных сумм, выделявшихся на оплату их услуг.

Наряду с версией о неверных или неточных воспоминаниях мы пришли и к другому заключению – о намеренном сокрытии автором мемуаров профессионально-корпоративных тайн. Полагаем, накануне Второй мировой войны, когда впервые были опубликованы обсуждаемые мемуары, они могли привлечь внимание не только широкого круга читателей, но и спецслужб предполагаемого противника. Понимая и предвидя это, М. Ронге замалчивал, а порой и искажал важные факты из недавнего прошлого австрийской разведслужбы в Европейской России (близ северо-западного, западного и юго-западного пограничья). Литературный вымысел о мизерном агентурном ресурсе был нужен для дезориентации контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР и лишения ее возможности со временем выявить и разоблачить «законсервированную» австрийскую агентуру (оставленную или брошенную в годы Первой мировой войны)[320].

3) Австрийская разведслужба не удовлетворялась местом «в тени» своих более опытных партнеров (немецкой дипломатической службы) и порой сотрудничала/конкурировала с ними, учитывая военные интересы своей страны. Умение отделить национальные предпочтения от внутриблоковых ориентиров позволяло выстраивать независимый от военно-политических союзников вектор разведывательной активности против своего восточного соседа. Поэтому очевидные достижения «Эвиденц бюро» укрепляли военно-наступательные возможности Австро-Венгрии и наносили непоправимый вред обороноспособности предвоенной России на ее пограничных рубежах.


Британская разведка

К началу XX в. между Россией и Соединенным Королевством складывались неоднозначные политические отношения. Английское правительство оказало Японии значительную материальную и моральную поддержку во время Русско-японской войны. Вскоре после ее окончания дипломатическим ослаблением сложившегося напряжения стала подписанная англо-русская конвенция (18 августа 1907 г.), которая разграничила сферы влияния участниц переговоров в Средней/Центральной Азии и приблизила складывание Антанты. И тем не менее в ходе достигнутых договоренностей А.П. Извольскому так и не удалось заручиться письменным согласием англичан в вопросе открытия проливов Босфор и Дарданеллы для русских военных судов.

Результатом не до конца урегулированных внешнеполитических противоречий между двумя державами стала «недружественная инерция» со стороны английского правительства в адрес своего нового союзника, одним из неочевидных проявлений которой была разведка его территорий.

Планированием и проведением шпионских операций в России (Китае, Японии, Корее, Америке и Индии[321]) занималась так называемая Азиатская часть разведывательного отделения Генерального штаба Англии. В ее состав входили: начальник, полковник Хелдейн (Y.A.L. Haldane), и 31 офицер (5 лейтенантов, 12 капитанов, 12 майоров, 1 подполковник, 1 полковник). Из них в «русском отделении» числились: майор Мэкбин (W.A. Macbean), майор Геддес (A.D. Geddes) и майор Уайт (R.W.P. White)[322].

Как справедливо отмечает Н.В. Греков, с 1907 г. в пределах русского Туркестана, Алтая и Степного генерал-губернаторства англичане вели топографическую разведку[323]. Иллюстрацией к ней может служить краткое описание путешествия по территории юга Западной Сибири двоих англичан (и контрразведывательное сопровождение иностранцев со стороны жандармов).

Первый из путешественников был начальником конвоя английской миссии в Пекине Дж. Г.А. Андерсен, второй – бывший военный агент в Китае майор гвардейского гренадерского полка Г.Е. Перейра.

Во время следования они имели «принадлежности для съемки, секстанты (угломерные приборы для наблюдения высоты и взаимного расстояния светил. – В.З.), фотографические аппараты и подробнейшие карты Сибири»[324]. Передвигаясь по Иртышу на пароходах, они «старались узнавать у пассажиров, находившихся вместе с ними, названия сел, хуторов, делая отметки в географической карте „Азия“»[325].

Эти усилия косвенно уличали подданных Британии в ведении топографической разведки, т. е. точном фиксировании на карте прилегающей к реке местности, могущей представлять оперативно-тактический интерес в ходе ведения боевых действий в этом регионе. Наличие «подробнейшей карты Сибири» также говорило о результате противозаконных действий с их стороны, так как подобные документы в свободную продажу не поступали, а имелись лишь у офицеров штаба войск Омского военного округа и командиров дислоцировавшихся в нем частей. Данное «путешествие», по мнению военных, оплачивалось «из королевской казны, и требовало пристального внимания»[326].

Заранее извещенные о прибытии подозрительных иностранцев, жандармы вскоре взяли их в разработку. 7 апреля 1911 г. омские филеры докладывали: «Английские офицеры, остановились в гостинице «Россия», д. 3 по Любинскому пр. В 11. 15 мин. один из англичан вышел из номеров и пошел в акционерное общество «Эльворти», д. 5 по Любинскому пр. Пробыл 15 мин. и вернулся. В 12. 55 мин. англичане пошли во дворец Генерал-губернатора, д. 1 по Атаманской ул. Пробыли 1 час. 35 мин. и пошли в свою квартиру…»[327].

15 апреля 1911 г. в 2 час. 30 мин. омские филеры «посадили» наблюдаемых на пароход «Товар-пар», взявший курс на Семипалатинск, и на этом свою часть работы закончили. Добавим, в течение всего водного пути, по неясной причине, слежка за англичанами не велась.

По приходу судна в Семипалатинск, спустя шесть дней, Дж. Г.А. Андерсен и Г.Е. Перейра были вновь взяты под контроль полиции. Но, судя по «Сведениям на иностранного подданного (Великобританского), Майора Перейра» за подписью семипалатинского полицмейстера в омское жандармское управление, в ходе наблюдения за ними ничего предосудительного замечено не было[328]. Убедиться в сказанном можно, познакомившись с ниже приведенной сканер-копией соответствующего документа[329].

Наряду с использованием легальных поездок по окраинам России с целью туризма (охоты и пр.), в качестве удобного прикрытия для беспрепятственного и скрытного сбора сведений, у англичан были и другие «легенды». В соответствии с одной из них, под эгидой «Британского Библейского общества» (с отделениями в Санкт-Петербурге, Варшаве и Тифлисе), занимавшегося переводами Библии и Евангелия на все языки мира, велся шпионаж в пользу английского правительства[330].

Стали появляться тревожные сообщения об активизации английской разведки в столице Российской империи. В сентябре 1909 г. в поле зрения Особого отдела Департамента полиции МВД попал проживающий в Санкт-Петербурге барон Ворт. «Состоящий на английской военной службе в качестве шпиона, он еще во время Японской войны занимался военно-разведочной деятельностью во Владивостоке, доставляя японцам все нужные сведения»[331]. Весной 1911 г. Петербургская судебная палата осудила подмастерия-переплетчика по найму из типографии морского министерства Рафаила Поваже за тайную передачу иностранному правительству секретных документов морского ведомства (ч. 2. ст. 111 Уголовного уложения 1903 г.). Под подозрением оказался морской атташе при великобританском посольстве в Санкт-Петербурге – капитан Обрей Смит[332].

Впоследствии подобные документальные свидетельства противозаконной деятельности иностранцев в российской столице и ее губерниях стали встречаться чаще. Если в 1911 г. на учете в петербургской военно-окружной контрразведке состояло 2 английских шпиона, то по итогам 1912 г. в списке лиц, подозревавшихся в английском шпионаже, уже числилось 9 человек[333].



Несмотря на складывавшуюся практику обоснованного недоверия к королевским подданным в Российской империи, не завершавшуюся даже арестами, встречались исключения из правил. Как видно из переписки Генерального штаба с заведующим Особым отделом Департамента полиции МВД полковником А.М. Ереминым, 13 октября 1912 г. во Владивостоке по требованию контрразведывательного отделения чинами жандармского надзора был арестован подданный Соединенного Королевства Эрик Альден. По агентурным сведениям, «он в высшей степени интересовался укреплениями во Владивостоке и Амурской области»[334]. Кроме того, в ходе проведенного обыска у него в квартире был «обнаружен секретный план Юго-Восточного форта Выборгской крепости (похищен из мобилизационного шкафа 7-го Финляндского полка) в масштабе 100 с. в дюйме»[335].

Однако переписка по Альдену затянулась, ввиду «нерешимости» прокурора Владивостокского окружного суда возбудить следствие по признакам преступления, предусмотренного ст. 111 Уголовного уложения 1903 г. (в ред. закона от 5 июля 1912 г.). Из обстоятельств дела «прокурор усмотрел лишь приготовление к преступлению, которое является ненаказуемым…»[336]. Вряд ли вялотекущий характер расследования объяснялся отсутствием лишь юридического основания. Это основание было, и оно было очевидным. Как явствует из фабулы ст. 111 «Закона о государственной измене путем шпионства от 5 июля 1912 г.», покушение на способствование правительству или агенту иностранного государства в собирании сведений или предметов, касающихся сооружений, предназначенных для военной обороны, все же было наказуемым[337].

Причину процессуальной волокиты следует искать в тонкостях наметившихся межгосударственных контактов. Английское правительство в лице своего полномочного представителя в Санкт-Петербурге Джорджа Уильяма Бьюкенена начало активные консультации с министром иностранных дел А.П. Сазоновым по вызволению из мест заключения Э. Альдена. В первом своем «спешном письме» от 29 октября 1912 г. посол уверял, что Э. Альден проживал во Владивостоке для изучения русского языка и быта; писал о желательности смягчения условий его содержания в тюрьме. В следующем послании Бьюкенен уже настаивал на «ускорении дела Альдена». Наконец, посол обращал внимание российского министра на то, что «дело Альдена» может повлечь нежелательные последствия, связанные с охлаждением отношений Англии с Россией «в столь обострившемся балканском кризисе»[338].

Складывается стойкое убеждение в том, что указанное дело приняло политически ангажированный подтекст, а главный его фигурант имел не только причастность к британской спецслужбе, но и был ее ценным кадром. Видимо поэтому кампания по возвращению «честного имени» англичанину началась задолго до вынесения ему обвинительного приговора. В ней был задействован аппарат посольства Британии во главе с послом, а в случае неуспеха рассматривался сценарий возможного охлаждения дипломатических связей с Россией.

Беря во внимание интенсивность переписки с министром иностранных дел, содержавшей неоднократные и настойчивые просьбы, а также завуалированную угрозу с берегов Темзы, можно утверждать, что на следствие оказывалось косвенное и все возрастающее давление «сверху». В своем письме кВ.Н. Коковцову от 15 ноября 1912 г. С.Д. Сазонов напоминал: «Вам известно, что все многочисленные аресты в Приамурском крае иностранцев, подозревавшихся в шпионстве, не приводили до сих пор к установлению их виновности. Предварительные следствия по этим делам ни разу не давали достаточных данных для предания обвиняемых суду»[339]. Констатируя повсеместный неуспех в расследовании уголовных преступлений и намекая на судебную бесперспективность переписки по Альдену, министр добивался принятия спешного и выгодного английским партнерам решения по судьбе их соотечественника: «Вы можете повлиять на Гондатти, чтобы ускорить предварительное следствие по обвинению означенного великобританского поданного и, если таковое не даст против него улик, отпустить его на свободу (курсив наш. – В.З.)»[340].

Итогом политики двойных стандартов, выразившейся в учете одних государственных интересов (внешних) и игнорировании других (внутренних), а также по причине административного нажима на высшую исполнительную и региональную власть (генерал-губернатора, прокуратуру) расследование уголовного дела против Альдена было прекращено, а сам англичанин был освобожден из тюрьмы и выслан за пределы России[341].


Вывод:

В борьбе за мировую гегемонию крупные геополитические игроки не останавливались перед практикой внутрисоюзного шпионажа. По пути всестороннего осведомления пошла и Британская империя. Беспрепятственный сбор ее разведкой военно значимой и военно-секретной информации об оборонном потенциале северо-западных, западных, южных и восточных (дальневосточных) окраин России стал возможным, главным образом ввиду давних и прочных агентурных позиций. У британцев не было так много шпионов, как, например, у австрийцев и тем более немцев. Заручившись дружественным статусом в рамках блокового партнерства, официальный Лондон наделил «дипломатическим иммунитетом» пребывавших на русской территории своих кадровых разведчиков, усыпил бдительность министра иностранных дел С.Д. Сазонова и ослабил силу сопротивляемости органов прокуратуры. В конце концов, несмотря на заключение союзных (дружественных) отношений с Россией, англичане на протяжение всего предвоенного периода вели против нее целенаправленную топографическую и агентурную разведку.


Разведки малых европейских государств

Помимо влиятельных империй Западной Европы, активно и масштабно исследовавших военную, морскую, военно-промышленную и иные сферы России, были и малые европейские государства, осуществлявшие локальную разведку ее пограничных владений. В этой связи некоторую озабоченность русских жандармов и военных вызывали спецслужбы соседних Швеции, Румынии и Турции.

Морской агент России в Стокгольме граф Келлер сообщал, что «местные военно-морские круги крайне заинтересованы» учениями Балтийского флота. С целью знакомства с ними в 1910–1912 гг. в пределы Финляндского княжества были командированы шведские морские офицеры, владеющие русским языком. Из донесения начальника финляндского жандармского управления от 6 сентября 1910 г. в Особый отел Департамента полиции МВД видно, что прибывшие в Финляндские шхеры шведы получили конкретную задачу разузнать «действия подводных лодок в узких фарватерах и способы высадки десанта…»[342]. В следующем году шведы отнеслись с не меньшей «чуткостью» к действиям русских кораблей в ходе морских маневров[343].

Кроме Финляндии, шведские разведчики были обнаружены в пределах Петербургского военного округа. По заключению петербургской военно-окружной контрразведки, в российской столице и ее губерниях в 1911 г. действовали 8 шведских шпионов, а по итогам 1912 г. в списке лиц, подозревавшихся в шведском шпионаже, оказалось уже 12 человек[344].

Не удовлетворившись содержанием добытой информации, шведская сторона стремилась к фиксации (при помощи технических средств) сухопутных маневров, проводившихся на северо-западе России. Как видно из доклада начальника петербургского охранного отделения на имя министра внутренних дел А.А. Макарова от 14 августа 1913 г., арестованный по подозрению в военном шпионаже шведский подданный лейтенант шведского гусарского полка Р.Г. Эссен «2 августа во время маневров Красносельского лагерного сбора, фотографировал, вынутым из потайного кармана, аппаратом отдельные эпизоды маневров»[345].

Разведывательная активность Швеции вызывала определенное опасение не только по причине своей регулярной заинтересованности уровнем военной подготовки дислоцированных недалеко от ее границ передовых сил России или участием в шпионаже против них, прежде всего, кадровых военных. Сбор сведений, например, о русском флоте осуществлялся с территории Финляндии, которая была неподконтрольна русской администрации. Национальные же полицейские кадры не внушали никакого доверия. В своем письме от 2 мая 1912 г. финляндский генерал-губернатор генерал-лейтенант Ф.А. Зейн сообщал министру А.А. Макарову «…финляндские полицейские власти не могут быть признаны настолько надежными, чтобы им можно было поручить выполнение столь важного в государственном отношении дела (наблюдение за иностранными шпионами. – B.3.)»[346].

На фоне Швеции и более могущественных в военно-разведывательном отношении западноевропейских соседей, занятость Румынии в обследовании России была мизерной. И несмотря на это, в мае и декабре 1908 г. разведка штаба войск Варшавского военного округа озаботилась добыванием сведений о разведывательном отделении – «6-м бюро "информационном"» – Генерального штаба Румынии. Как было установлено, им руководил майор Иван Попович – человек «умный, ловкий и очень образованный, неподкупной честности, хорошо знаком с Бессарабией, владеет французским и немецким языками…»[347]. В состав отделения входили еще пять офицеров: Иван Михаеску, Иван Стриска, 5-го Каларачинского полка поручик Константин Белеческу, 17-го пехотного полка поручик Василий Хензель, 20-го пехотного полка подпоручик Евгений Адамович[348].

Ввиду редких архивных упоминаний о деятельности румынской разведки в России, отметим лишь два встретившихся в ходе поисково-исследовательской работы документальных факта. Исходя из записки начальника бессарабского охранного отделения директору Департамента полиции МВД от 19 апреля 1912 г. «…некий Кирьян Илиеско, музыкант гостиницы "Эрмитаж", занимается военным шпионством. Он интересуется организацией русских войск, отлично знает вооружение и расположение фортов черноморских крепостей – в особенности Севастополя, интересуется расположением и вооружением Кронштадтских фортов, знает расположение стратегических ж. д.»[349]. И второй факт: по заверению начальника подольского губернского жандармского управления от 26 марта 1913 г., «установлено негласное наблюдение за капитаном 2-го стрелкового полка И.Ф. Грудзинским, как подозреваемым в военном шпионстве в пользу Румынии…»[350].

Вместе с упоминанием роли румынской разведки, констатирующим лишь эпизод ее посильного участия в изучении русской военной организации, с 1908 по 1913 гг. все чаще стали поступать тревожные сообщения о намерениях и реальных шагах военного ведомства Турции заполучить информацию об армейских приготовлениях на юге Российской империи. Наместник Николая II на Кавказе 16 апреля 1908 г. уведомил Департамент полиции МВД, что несколько дней тому назад турецкий вице-консул (по другим источникам – старший секретарь турецкого консульства) в Карсе Гасан-Бей принял из Константинополя шифрованную телеграмму, в которой ему предложено «во что бы то ни стало приобрести военную карту крепости Карс и ее окрестностей»[351].

Первое упоминание о Гасан Бейе и шпионской составляющей в его дипломатической работе мы находим у профессора В.М. Гиленсена[352]. Сказав о наблюдении за турецким вице-консулом почти все, он обошел стороной подробности его агентурной разработки. Между тем встретившиеся нам неопубликованные архивные материалы, позволили заполнить образовавшийся научный пробел.

Как выяснилось, озадаченное неоднократными поездками Гасан-Бейя к крепостной эспланаде Карской крепости, руководство кавказского районного охранного отделения взяло его в агентурную разработку 7 декабря 1912 г. заведующий секретной агентурой в Турции доносил начальнику Особого отдела Департамента полиции МВД полковнику А.М. Еремину о преступной деятельности дипломата. Из «Сводки агентурных сведений по Тифлису за январь 1912 г.», составленной секретным сотрудником «Компасом», следует, что турецкий генеральный консул «усиленно занимается панисламистской пропагандой и собиранием сведений о… русских войсках на Кавказе, о мобилизации, как на Кавказе, так и в пределах внутренней России»[353].

По данным чиновника для пограничных сношений при наместнике царя на Кавказе действительного статского советника Кохановского от 7 сентября 1909 г., разведку против России ведет некий Али-Бей (под этим именем скрывался швейцарский подданный А.Ф. Лагранж). Числясь капитаном турецкого Генерального штаба и являясь тайным агентом у англичан, он был призван наблюдать за действиями русской армии на Кавказе, в Мерве и Кушке[354]. В это же время с целью военной разведки на юге России находились офицеры турецкой армии Юнберт Бей и Ниазим Бей[355].

Как следует из рапорта, состоящего в распоряжении главнокомандующего войсками Кавказского военного округа капитана Н. Адатова, от 12 апреля 1910 г. за № 5 на имя окружного генерал-квартирмейстера, турецкое генеральное консульство в Батуме получает сведения о русских войсках. Единственным их поставщиком является агент турецкой разведки мулла Кадыр-Эффенди-Элемдар-Задэ – переводчик в русских мусульманских частях, расположенных в Кутаисской губернии[356].

В 1910 г. уже тифлисский полицмейстер доносил в 4-е делопроизводство (контрразведка) Департамента полиции МВД о том, что в Тифлисе взят под наружное наблюдение турецкий офицер Али-Тефик-Эффенди, подозреваемый в сборе военных сведений о русских силах[357].

Наконец, судя по донесениям агентуры начальника контрразведывательного отделения штаба войск Виленского военного округа ротмистра В.В. Беловодского от 12 ноября 1912 г., в Одессе и других городах России некто Масум Рузаев – «военный турецкий шпион» – «старался заводить знакомство с нижними чинами штабов и военных управлений, угощал писарей водкой, ввиду чего за ним было установлено наружное наблюдение»[358].


Вывод:

Разведывательный осмотр России шведами, румынами и турками носил преимущественно регионально-фрагментарный и акцентированный характер. Их национальные интересы распространялись не только на войска Петербургского, Одесского, Кавказского и Туркестанского военных округов, но и на русские флоты и фортификационные рубежи Балтийского и Черного морей. Добывание военных сведений на столь широком оперативном просторе требовало значительных агентурных возможностей. Однако ни у дипломатической, ни у военной разведки Швеции, Румынии и Турции их попросту не было. Поэтому они не могли претендовать на полноценный, массированный и систематический сбор данных, в том числе политического или военно-промышленного (военно-экономического) содержания. А те силы, которые у них все же имелись, осваивая лишь малую часть военной и морской сферы приграничной России, с трудом справлялись с решением тактических задач.


1.2. Структура и специфика деятельности азиатских разведок


Японская разведка

В начале XX в. японская разведка была одной из крупнейших спецслужб в мире и ведущей в азиатско-тихоокеанском регионе. В сферу ее профессиональных ориентиров попали такие страны как, например, Австралия, Филиппины, Манчжурия и Китай[359]. Россия не являлась исключением.

Что было известно редакциям военных и в меньшей степени гражданских средств массовой информации, а также читающей публике о работе японской разведки против России в национальных границах и за их пределами? Есть ли подтверждения журналистских версий в трудах русских публицистов и современных историков? Какие тайны о японском шпионаже хранят отечественные архивы? В поисках ответов приведем условную периодизацию (выделим три периода), которая поможет не только последовательно изложить имеющиеся в нашем распоряжении факты, обобщить многие из них, но и удостовериться в их правдивости (путем предъявления дополнительных аргументов).


I. Предвоенный период (преддверие Русско-японской войны)

В 1903 г. в листке «Изборник разведчика. Бесплатное приложение к журналу "Разведчик"» появилась статья штабс-капитана Бурского «Японская армия». В ней автор, побывавший годом раньше в качестве слушателя Института восточных языков на разговорной практике в Японии, делился новостями, полученными от военного атташе при русском посольстве о ее центральном военно-управленческом аппарате. Со ссылкой на полковника Генерального штаба Г.М. Варнавского, он говорил, что военное министерство Японии состоит из канцелярии и 6 департаментов, или отделов. В частности, Отдел общих дел, возглавляемый генерал-майором (он же товарищ военного министра), включает в себя два подразделения – Отделение общих дел и Отделение секретов. Последнее «ведает секретными бумагами, офицерами, командированными за границу, военно-статистическим отделом Японии, переводами со всех иностранных языков»[360]. Кроме того, Бурский обращает внимание своих читателей и на другое особое ведомство, но уже в составе Главного штаба. Из шести его отделений «3-е ведает изучением военного дела за границей, изучает возможные театры войны, ведет военную статистику. Начальником числится генерал-лейтенант или генерал-майор»[361].

Под непосредственным руководством разведывательной службы своего военного министерства в преддверии войны с Россией на Дальнем Востоке японцы организовали широкую агентурную сеть в Корее, Манчжурии и вдоль русского побережья Тихого океана. Этот тезис находит свое подтверждение у автора статьи «Японское шпионство»[362]. Некто «М.Г.», вспоминая в своем труде систему японского шпионажа против России (ориентировочно с 1900 по 1903 гг.), приводит следующие факты:

– во все пункты, имеющие значение в военном отношении, были посланы агенты под видом купцов, приказчиков, парикмахеров. Это были по большей части ловкие люди из бывших унтер-офицеров и солдат, прослуживших не один год в строю. Их обязанность состояла в следующем: изучение разговорной речи, близкое ознакомление с местными жителями, топографическими и климатическими условиями окружающей среды;

– Цицикар, Харбин, Владивосток, Ляоян, Мукден и некоторые другие большие города были распределены на «участки с отдельным для каждого участка лазутчиком»;

– агенты были обязаны ежегодно предоставлять в «разведочное бюро», находившееся в Токио (речь идет об одном из вышеупомянутых органов военного министерства Японии), подробные отчеты. Они включали точные описания населенных пунктов с фотографическими видами, заметки о климате, характеристику местных жителей, влиятельных чиновников, купцов, а также численность жителей, количество домов, колодцев, скота, качество фуража, состояние дорог и т. и.

Итак, незадолго до начала Русско-японской войны, прежде всего, военнослужащие русской армии, а вместе с ними и гражданские лица (читатели «Разведчика») могли составить представление о довоенной разведывательной структуре военного ведомства японцев. Она, с нашей точки зрения, в большей степени отличалась единообразием и параллелизмом решаемых актуальных и потенциальных задач. Одновременная организация заграничных поездок и изучения военного дела в иностранных государствах посредством чтения их периодических изданий и других литературных источников способствовала лишь неэффективному расходованию казенных средств и дополнительному обременению офицеров-разведчиков.

Однако кажущийся недостаточно рациональным подход к организации шпионажа вовсе не повлиял на один из основных параметров его успешности – численность территориальной агентуры за рубежом. Отмеченное выше повсеместное насаждение японских агентов вдоль тихоокеанских берегов России, подтверждается, к примеру, выводами, которые предложил Н.В. Греков. Он обратил внимание ученых на достаточно быстрые темпы создания японцами в конце XIX – начале XX в. «разветвленной агентуры на Дальнем Востоке и в Сибири»[363]. Судя по попавшим в поле его зрения сведениям жандармских органов, к началу 1904 г. в российском государстве действовало 500 агентов японской разведки[364].


II Военный период (Русско-японская война)

Помимо вышеуказанного сообщения о системе японского шпионажа против России, продублированного в № 79 официального издания «Русский инвалид» от 5 апреля 1908 г. (что подчеркивает его своевременность и важность для организации успешной борьбы с японскими шпионами в условиях мирного времени), во всеобщем доступе оказалась не менее содержательная и поучительная статья – «Разведка и шпионаж»[365]. Ее автор построил свое повествование на анализе некоторых событий периодов последних войн: Русско-японской 1904–1905 гг. и Франко-прусской 1870–1871 гг. К какому итогу он пришел? Во-первых, он засвидетельствовал размах превентивных военно-разведывательных мероприятий японцев, описанных «М.Г.» в статье «Японское шпионство». Действительно, перед началом войны с Россией генерал Я. Фукушима (он же Фукусима), помощник начальника штаба маршала И. Оямы, составил план войны, «основанный всецело на донесениях шпионов, которыми он предварительно наводнил Маньчжурию. Еще гораздо раньше японские офицеры под видом купцов, коммивояжеров, парикмахеров и т. п. собирали необходимые сведения на театре военных действий и, кроме того, завязывали солидные связи с жителями…»[366]. Во-вторых, иностранный автор одним из первых в русской литературе обратился к феномену преемственности между немецкой и японской спецслужбами. Доказывая, что японцы были «достойными учениками немцев», он ссылался на практику становления разветвленной шпионской сети немцев во Франции в преддверии вооруженного столкновения с ней. «Немцы уже задолго до 1870 г. имели своих людей в восточных городах Франции, в Париже, на севере в Бургоне и на Луаре. С объявлением войны эти лица телеграфировали, что не смеют как беглецы вернуться в Германию, или же выдавали себя за эльзасцев и таким образом остались в стране, откуда сообщали сведения»[367].

Этот опыт был не единственным примером того, что сумели адаптировать в своей деятельности японские военные. Французский офицер приводит еще один прием, взятый ими на вооружение у немцев. Во время войны с Францией немецкие разведчики «задерживали местного жителя, имеющего жену и детей, приставляли к нему ловкого человека, если можно офицера, переодетого лакеем. Затем этого жителя отправляли в расположение противника, предупредив его, что если он не вернется, то его жена и дети будут казнены. Житель проникал туда под каким-нибудь предлогом, его же мнимый лакей собирал сведения»[368]. Японцы не только расширили свои познания в тактике шпионажа, но и придали немецкой идее более суровый вид: они «отбирали у китайских семей отцов или сыновей, причем отца оставляли заложником, а сыновей отправляли шпионить. В случае невыполнения задач отца казнили»[369].

Во время военного столкновения в Манчжурии военное министерство Японии опиралось не только на передовые достижения в области разведки, заимствованные у некоторых европейских армий, но и прибегало к собственным нововведениям (например, к осведомлению в России под видом иностранцев с «европейским лицом» и соответствующей ему традиционной внешностью). Как следует из секретного циркуляра № 131 Секретного отделения Департамента полиции МВД от 11 июня 1905 г. на имя губернаторов, градоначальников и Варшавского обер-полицмейстера, в японской газете «Осанна Майници-Симбун» от 15–28 декабря 1904 г. была размещена заметка о том, что редакцией этой газеты командирован в Россию американец Каг Oraphrin с целью изучения ее экономического состояния. Причем исполняющий обязанности директора департамента П. Рачковский не просто информировал своих подчиненных, а предписывал им в случае обнаружения указанного американца учредить за ним наблюдение (что косвенно указывало на имевшиеся у полиции основания подозревать журналиста в связях с японской разведкой. – В.З.)[370].

Итак, спустя три года после окончания Русско-японской войны в отечественной военной прессе появились первые сообщения, способные пролить свет на существование «тайного фронта» в дальневосточном регионе незадолго до и во время вооруженного столкновения на маньчжурском театре военных действий. Читательские массы не только узнали о географии японского шпионажа и поняли, какие сведения представляли военный интерес для противника, они задумались о таких профессиональных способностях шпионов, как склонность к лицемерию и умение перевоплощаться. А новость о заимствовании азиатами европейского опыта ведения разведки и использовании европейцев в достижении целей шпионажа подвигала общество к мысли об универсальном (межгосударственном) характере этого явления, не знавшем ни национальных границ, ни естественных преград.


III. Межвоенный период (после Русско-японской войны)

Все приобретения и собственные разработки в военной области (в том числе по части разведывания), а также практику их применения и ее результаты японцы старались хранить в строжайшем секрете. Со ссылкой на немецкую газету «Danzers Armee-Zeitung», редколлегия журнала «Сведения из области военного дела», а вслед за ней и коллеги из «Разведчика» рассказывали, что в 1906 и 1907 гг. военный министр Японии генерал-лейтенант Тераучи издал приказы о запрете разглашения военного опыта, полученного в ходе Русско-японской войны[371].

Только к маю 1908 г., согласно донесениям иностранной агентуры штаба войск Варшавского военного округа, появились первые уточнения по структуре японской разведки. Вся она, как выяснилось, сосредоточилась в Главном штабе. Во главе его Общего отделения (адъютанты: полковник Кируци, подполковник Озима, капитан Такасима) стоял генерал-майор Ока. Начальником 3-го отделения (адъютанты: подполковник Такеноуци, майор Сидзу-ме, капитан Кавасе) был генерал-майор Озава. И 5-е отделение (адъютанты: подполковник Яно, подполковник Такахаси, майор Мацумото) подчинялось генерал-майору Мацукаве[372]. Кроме того, в штат военной разведки Главного штаба входили 22 офицера для особых поручений: «полковник Сегели, подполковник Мацуи, подполковник Мариока, подполковник Исизака (изучал русский язык в Одессе), подполковник Накагава, подполковник граф Хаса-мацу (бывший военный агент в Париже), подполковник Сугану, майор Хама-омото (изучал русский язык в Петербурге), майор Такаяначи (изучал русский язык в Одессе), майор Хико, майор Инуэ, майор Миасита, майор Окабе (был во Владивостоке), капитан Итаи, капитан Осава (был во Владивостоке), капитан Иосиока, капитан Мацуи, капитан Омура, капитан Фукуда (изучает русский язык во Владивостоке), капитан Окуда, поручик Уеда, подпоручик Хорда (был в Манчжурии)»[373].

Именно этот состав после победы Японии в Русско-японской войне занимался организацией массированного обследования России в разведывательном отношении. В послевоенном Приамурье была применена тактика ведения визуальной разведки, апробированная японцами в предшествующие годы (она упоминалась в выдержках из вышеприведенной статьи «Японское шпионство»). Мы не будем останавливаться на ее рассмотрении, так как в научной литературе сформулированы обстоятельные суждения о скрытной японской угрозе, исходившей от содержателей публичных домов и курилен опиума, владельцев прачечных и парикмахерских, мелких лавочников и др.[374]

Учитывая накопленный опыт, японская разведка прибегла к практике сетевого шпионажа, могущего получить свое распространение лишь в мирных условиях жизнедеятельности и добрососедства. Обосновывая данный тезис, сошлемся на воспоминания очевидцев рассматриваемых событий. Как видно из литературно-публицистического очерка М.Х. Часового, «японцы производили съемки сибирских судоходных рек, прямо с пароходов; японские разведчики осуществляли съемки рек Сунгари, Нонни и Амура, тракта из Цици-кара в Айгун и Благовещенск». Далее автор свидетельствует, что слышал от «вполне достоверных лиц: 1) о съемках пути от ст. Цурухайтуя в Стретинск, произведенной летом 1908 г. японцами при полном бездействии станичных и поселковых властей; 2) о съемке берегов Амура, произведенной японцами чуть ли не по следам русских топографов; 3) об исполненной еще в 1906– 07 гг. съемке и исследовании озер Кизи, Чля и Орелъ в тылу Николаевска-на-Амуре; 4) об аренде японской компанией у китайцев знаменитых в свое время Желтугинских промыслов, откуда, как из осиного гнезда, весьма удобно будет следить за постройкой Амурской железной дороги… 6) о том, что в одном Владивостоке живет 11 офицеров японского Генерального штаба с целью шпионства… 9) о том, что из дома Важутина, занятого сверху донизу японцами, вся Безымянная батарея, расположенная внизу, как на ладони; 10) о том, что за тигровой батареей японцы наблюдают из нарочито открытого отделения магазина Кеосинша; 11) о том, что Семеновский рынок весь занят японцами, что оттуда им очень удобно наблюдать, не привлекая ничьего внимания, за проходящими мимо поездами, и за Амурским заливом, и за Золотым Рогом, и за береговыми батареями»[375].

Не менее информативным и убедительным был статский советник А.Н. Чиколев (столичный чиновник, ответственный за строительство на р. Амур канонерской речной флотилии). В своей записке «О нашем Дальнем Востоке» (1908 г.), повествуя о повсеместном характере иностранного шпионажа, он дал следующую характеристику одному из приемов сбора военно значимых сведений японцами: «Устья Амура также обследуются японцами при помощи следующих уловок. Японские суда обыкновенно избегают брать лоцманов, и вот японское судно, умышленно конечно, садится на мель; начинают делать промеры, чтобы определить в какую сторону стягиваться и куда завозить якоря. Таким образом, делается самая подробная съемка на глазах наших же досмотрщиков, нижних чинов, обязательно даваемых на каждое плывущее в пределах крепостного района под иностранным флагом судно»[376].

Другой способ заключался в легендированном сборе разведывательных данных под прикрытием рыболовства у российских берегов Тихого океана. 21 января 1909 г. в своем письме № 735 Приамурский генерал-губернатор П.Ф. Унтербергер в очередной раз обеспокоенно доносил премьер-министру П.А. Столыпину о том, что «…японские рыбопромышленники на нашем Дальневосточном побережье, без всякого сомнения, попутно занимаются изучением страны»[377].

Вскоре в распоряжение Совета министров оказались сведения по линии министерства иностранных дел, обосновывающие динамику военно-разведывательного вмешательства японцев в сферу оборонных интересов дальневосточного региона России (секретное письмо № 110 министра А.П. Извольского председателю правительства П.А. Столыпину от 31 января 1909 г.[378]). С получением достоверной информации по дипломатическим каналам связи из Токио и Пекина министр иностранных дел, разделяя позицию начальника Приамурья, констатировал: «сделанная генерал-губернатором характеристика (разведывательной. – В.З.) деятельности японцев на нашем тихоокеанском побережье вполне отвечает сведениям, получаемым МИД от наших агентов на Дальнем Востоке… Все это заставляет нас чутко прислушиваться к замыслам Японии и принимать необходимые меры противодействия»[379].

Привлекательность Приамурского края, прежде всего Приморья, была обусловлена наличием в нем оборонительных объектов (фортификационные сооружения и др.). Особого упоминания заслуживает морская крепость Владивосток. Из стенографического отчета 124-го (закрытого) заседания Государственной Думы от 31 мая 1910 г. следует, что в случае начала учебных артиллерийских стрельб из данного форпоста, «японские рыбаки выезжают, будь это днем или ночью, для рыбной ловли и наблюдают за действием снарядов»[380]. Со справедливостью этого сообщения согласен и Н.В. Греков, который утверждает, что у японских военных появилась возможность, маскируясь под рыбаков, не спеша изучить систему береговых укреплений Владивостока[381].

Процесс военного знакомства японцев с дальневосточными берегами (в частности, с северными уездами Камчатской области) под видом коммерческой (рыболовецкой) деятельности нашел свое подтверждение в статье Л. Болховитинова, опубликованной на страницах журнала «Военный сборник»[382]. Автор (судя по степени личной осведомленности, имевший определенную принадлежность к военно-разведывательной среде[383]) обратил свое внимание на два важных организационных и тактических аспекта:

– число японцев, проживающих в областях русского Дальнего Востока, «невелико, 10 тыс. душ мужского и женского пола»;

– японцы не только добывают биоресурсы у российских берегов, но и занимаются шпионажем. В районе одного из Курильских проливов (на острове Шумша) они организовали «базу для всяких операций против русского севера»: образовали поселок и соорудили радиотелеграфную станцию;

– «каждая группа японских шхун, отправляющаяся для рыбных промыслов к русским берегам, обязана предоставить подробное описание своих рыболовных участков побережья и прилегающей к ней страны. При этом два лучших описания, составленных данной группой судов, награждаются особой премией, взимаемой в виде штрафа с двух шхун той же группы, представивших худшие описания»[384].

В целом не имея возражений по поводу предложенных тезисов, позволим себе оспорить отмеченную численность выходцев из Японии на Дальнем Востоке. Трудно не согласиться с высказыванием Л. Болховитинова о том, что количество проживающих там японцев было «невелико». Однако заявленные им десять тысяч – цифра немалая и далекая от действительности. Обратимся к некоторым информативным источникам.

Динамика колонизационных потоков из Японии в Приамурский край по сравнению, например, с миграцией китайцев, была не столь интенсивной. В 1891 г., как пишут Ф.А. Брокгауз и И.А. Ефрон, суммарный показатель приезжих «американцев, иностранцев-европейцев, японцев» приблизился к значению в 600 человек[385]. Однако уже спустя шесть лет численность приморских японцев возросла более чем в три раза, дойдя до 2 094 человек (вставшие на учет в Южно-Уссурийском округе)[386]. А в 1911 г. прибывших из Японии и зарегистрировавшихся в органах полиции Приморской области было уже 3 247 человек[387].

После уточнения статистики по переселенцам из «Страны восходящего солнца» стало ясно, что сведения, предложенные Л. Болховитиновым, существенно разнятся с официальными данными местных властей.

Показателем пристального интереса военного ведомства Японии к прибрежью Дальнего Востока стали заметки в отечественной гражданской и военной прессе. По смыслу одной из них, в отдельных разведывательных операциях японского Генерального штаба в русских территориальных водах принимали участие корабли военно-морского флота Японии. В «провинциальной прессе», ссылающейся на рассказ полицейских стражников, находим следующее сообщение: «Под предлогом оказания помощи японским рыболовам, каждый день подвергающимся опасности от кораблекрушения, японцы послали к берегам Камчатки канонерку «Хей Мару», великолепно вооруженную. Японцы не только крейсировали в береговой полосе, но и неоднократно высаживали десант на русский берег. Это было бы ничего, если бы они высаживались за водой, или углем, или даже просто для того, чтобы размять свои кости. Однако, высаживаясь на берег, японские рыбаки брали с собой геодезические приборы и другие инструменты для производства топографической съемки, а также для промера глубины прибрежных речек…»[388].

«Властями задержано несколько переодетых в рыбацкие костюмы японцев, – находим в заметке военного издания «Китай и Япония. Обзор периодической печати» за 1910 г., – у которых оказались фотографические аппараты и наброски местностей. Вдоль океанского побережья ходят китайские шаланды, на которых находятся одетые в военную форму японцы…»[389].

Как нам удалось выяснить, при обследовании дальневосточного края разведывательное ведомство Японии не удовлетворялось лишь морским путем заброски своих подданных и кадровых офицеров в Приамурье. Расширяя собственные агентурные возможности, оно учредило резидентуру в непосредственной близости к границе с Россией – в Манчжурии (порт Дальний). До начала 1910 г. при помощи завербованных китайцев, работавшие там японцы добывали сведения «о положении дел в русских владениях»[390]. Об этом стало известно после того, как китайские военнослужащие разоблачили своего соотечественника, сотрудничавшего с «бюро шпионажа в Дальнем». Вместе с ним была раскрыта и вся «организация японского шпионажа в Манчжурии»[391].

Вместе с дальневосточной окраиной России, отличавшейся территориальной близостью к Японии, в сферу профессиональных ориентиров ее разведывательной службы попали и некоторые местности Сибири, инфраструктура которых имела военно-стратегическое значение. Здесь, судя по находящимся у нас малоизвестным архивным материалам, японское политическое руководство настойчиво отслеживало ход строительства амурской железнодорожной магистрали. Приведем лишь некоторые косвенные и прямые тому доказательства. В начале 1907 г. разведка штаба войск Омского военного округа доносила, что 12 января «из порта Пуруги выезжают через Владивосток в Санкт-Петербург командированные японским правительством инженер путей сообщения Фурукова и инженер капитан Шидзума»[392]. В отличие от этого визита японских специалистов, маршрут следования которых остался загадкой (хотя гипотетически он мог пролегать в том числе через восточносибирский участок сооружаемой Амурской железной дороги), в следующем официальном документе уже просматривается конечный пункт прибытия иностранцев и их вероятные шпионские намерения. Из шифрованной телеграммы иркутского генерал-губернатора А.Н. Селиванова № 56903 на имя П.А. Столыпина от 25 июля 1909 г. видно, что японский консул в Харбине Каваками в сопровождении трех лиц собирается предпринять поездку по Забайкалью и Приамурью с целью знакомства с постройкой Амурской железной дороги[393]. Спустя месяц, как следует из сообщения газеты «Новая Русь», в том же направлении и с той же целью выехала группа японских инженеров, «командированных… японским правительством»[394].

Эти сообщения приводят нас к трем заключениям.

Первое. Принимавшие некоторое единообразие (по траектории и профилю направленности) визиты были проявлениями «инженерно-технического туризма», т. е. легального посещения японцами иностранного государства для сбора несекретных сведений о режимных объектах оборонной инфраструктуры (линии железнодорожных передач, узловые станции, железнодорожные мосты и т. д.). При этом с юридической точки зрения подобная профессиональная мобильность иностранцев не противоречила нормам российского уголовного законодательства в сфере борьбы с государственной изменой путем шпионажа.

Второе заключение. Интенсивность и целенаправленность обследования амурского железного пути, соединявшего малозаселенную и слабо защищенную восточную окраину России с ее европейской частью (весь военно-индустриальный комплекс, наибольшая концентрация сухопутных сил, наличие мобилизационного резерва и пр.), была вызвана желанием военных властей Японии проанализировать ее военно-пропускную способность. Выяснение этого индекса позволило бы спрогнозировать примерное количество армейских эшелонов, способных за расчетную единицу времени прибыть на конкретную станцию предполагаемого дальневосточного театра военных действий. А сумма эшелонов (вагонов), в свою очередь, могла дать точные данные по ожидаемой численности воинских частей, артиллерии, боеприпасов и тылового имущества. Подобный ход военной мысли помогал оценить объективные преимущества (в живой силе, вооружениях и запасах) враждующих сторон задолго до их фактического столкновения на полях сражений и шансы каждого из противников на победу.

Третье заключение. Содержание новостной заметки издания «Новая Русь», вкратце приведенное выше, возымело не только резонанс, но и, по всей видимости, создало прецедент во взаимоотношениях государства и прессы. В то время как русская разведка (при Главном управлении Генерального штаба и штабах войск 12-ти военных округов), как утверждает Н.В. Греков[395], скептически относилась к возможности получения интересных сведений об иностранном шпионаже из газет, высшая исполнительная власть в лице П.А. Столыпина имела особое мнение. Премьер-министр не только ежедневно знакомился со столичной прессой (следил за отношением общественности в том числе к злободневным военным вопросам), но и прислушивался к некоторым из ее авторов, а порой незамедлительно реагировал. Публикация в «Новой Руси» о целевой (скорее разведывательной) командировке в Амурскую область японских инженеров стала поводом для его переписки с министром путей сообщения. Из ответного письма № 14948 министра С.В. Рухлова от 24 сентября 1909 г.[396] видно, что, во-первых, информация репортеров подтвердилась, и указанные ими лица действительно в августе проезжали на пароходе по рекам Амур и Шилка (но «в районе линии не были»). Во-вторых, к их предстоящему приезду, если верить сообщению инженера Подруцкого (подчиненный С.В. Рухлова), отнеслись с не меньшей степенью серьезности. Являясь руководителем строительства западной части Амурской железной дороги, он распорядился о недопущении на линию постройки японских визитеров. А так как эта реакция произошла заблаговременно – в июне месяце, – можно догадаться, что ее побудителем были не столько петербургские газеты (которые, кстати, выписывали и в удаленных уголках страны), сколько местная пресса. При этом серьезные новости о предполагаемом японском шпионаже (допускаем, что их первоисточником могли быть жандармы или военные) становились для наиболее ответственных государственных чиновников сигналом к принятию решительных контрмер.

Однако столь энергичные действия представителей высшего и местного уровней исполнительной власти, на наш взгляд, носили эпизодический характер и касались обеспечения безопасности отдельно взятого глобального проекта («стройки века») в силу его дороговизны, масштабности и ориентированности на решение военно-стратегических задач за Уралом.

Внимание Главного штаба Японии было приковано не только к Амурской железной дороге. Под прикрытием «военного туризма» (слабо контролируемое курсирование иностранных (японских) офицеров, прибывших в Россию якобы с целью изучения ее языка, истории, культуры) японские агенты изучали военные и административные центры. Судя по секретной телеграмме от разведывательного отделения Главного управления Генерального штаба военным и жандармам Омска с просьбой организовать негласный надзор за лицами, подозревающимися в причастности к шпионажу в пределах Омского округа, только 13 апреля 1907 г. из Японии в Харбин, Иркутск и Европейскую Россию выехали четыре офицера: Морихару, Шикий, Кимнимичи, Такаяма[397]. В Историческом архиве Омской области мы обнаружили и более убедительный пример, свидетельствующий об использовании японцами практики «военного туризма» в отдельных сибирских городах. По данным, которыми располагал штаб Омского военного округа, 20 июля 1908 г. из Благовещенска в Иркутск на пароходе «Сибирь» проследовал японский капитан Фукуда (он же Фукумадза). Будучи офицером для поручений при разведотделении Главного штаба военного министерства Японии, он был командирован во Владивосток с целью изучения русского языка и «ведения разведки в пределах России»[398].

В июле 1908 г. в городах Верхнеудинск, Троицкосавск и Кяхта японский офицер (как стало ясно впоследствии – полковник японской армии) под видом торговца нижним бельем осуществлял разведку. Из письма № 135983 директора Департамента полиции МВД С.Е. Виссарионова от 17 сентября 1909 г. на имя временно исполняющего должность начальника Генерального штаба Ф.Н. Добрышина следует, что этот японец носил при себе толстую записную книжку, географическую карту и подзорную трубу. От местного населения он узнал ценные сведения о расположении войск в Забайкальской области: «в Троицкосавске находятся 18-й и 28-й Сибирские стрелковые полки, с 6-ю тысячами солдат и 3-я батареями; всего в области 100 тысяч войск пехоты с положенным числом орудий»[399].

Из ежедневных «Сведений» филеров (рукописные отчеты о проделанной в ходе дежурства наблюдательной работе) следует, что в первой половине 1914 г. в разработке у сотрудников омского жандармского управления находились около десяти японских подданных (возможно, военнослужащих). Уличенные в подозрительных связях с владельцами местных прачечных и парикмахерских, а также замеченные в приобретении открыток с видами Иркутска и использовании фотографического аппарата, они (проходили в отчетах под кличками «Мех», «Клин», «Синий», «Ходок» и пр.) немедленно регистрировались как потенциальные шпионы[400].

И последним документальным обоснованием высказанной версии о так называемом военном туризме является следующее ведомственное сообщение. 25 июня 1914 г. 9-е отделение (контрразведка) Департамента полиции МВД уведомило всех начальников жандармских управлений и охранных отделений о применении иностранными разведками нового способа шпионажа – «туризма». Иностранные туристы, как вытекает из циркуляра, под видом пешеходов совершали кругосветные путешествия «на пари» и тщательно изучали важные в стратегическом отношении местности. Причем условием такого пари являлось «не только передвижение пешком, но и отсутствие денежных средств, с получением таковых лишь от продажи собственных фотографических карточек»[401].

Эта информация побудила нас к мысли о том, что, с одной стороны, главными действующими лицами («туристами») полицейского циркуляра были люди физически выносливые, психологически устойчивые, способные безошибочно определить степень важности военно-оборонительных сооружений, военно-топографическое значение естественных препятствий (допустим, на участках высадки десанта) и пр., т. е. принадлежали к числу кадровых военных. С другой стороны, если контрразведчики Департамента полиции МВД отождествляли данный способ военного шпионажа с деятельностью всех иностранных разведывательных служб, ориентированных против России, значит, он мог быть в полной мере соотнесен с работой каждой из них в отдельности. Отсюда ясно, что японская разведка, как одна из сильнейших спецслужб не только в Азии, но и в Европе, с большой степенью вероятности прибегала к «военному туризму» в процессе исследования своего ближайшего противника на континенте.

Дополнением к всестороннему разведывательному обозрению России в военном отношении (разведка под вымышленными предлогами: «посадка речных судов на мель», «промышленный отлов рыбы в чужих территориальных водах», «инженерно-технический туризм», «военный туризм» и др.) в условиях мирного времени было описание не менее важных сторон ее жизни усилиями откомандированных японских репортеров. Некоторые из них, как видно из вышеприведенного примера с журналистом «Осанна Майници-Симбун», подозревались в связях с японской разведкой.

По мнению автора заметки «Японская пресса и русский Дальний Восток», имя которого осталось неизвестным, на страницах газет Токио и Осаки находили себе место статьи о России «политико-экономико-статистические; этно– гео– и картографические, а также переводы беллетрических новинок, почти всегда с фотографиями и чертежами»[402]. Подробное информирование предполагало не только расширение и углубление знаний образованных японцев о вероятном противнике, но и поддержание их геополитических и геоэконо-мических амбиций, а также стимулирование враждебности и милитаристских настроений в адрес России.

Итак, в преддверии Первой мировой войны количество полнотекстовых сообщений в печати о японском шпионаже заметно возросло. По сравнению с тремя публикациями, освещавшими шпионскую деятельность японцев с 1900 по 1905 гг. (причем все они были написаны после войны), в межвоенный период в военной и гражданской прессе мы обнаружили три объемные статьи по рассматриваемой тематике и восемь заметок. Все они были посвящены проблемам задержания и привлечения к судебной ответственности агентов японской разведки в городах России.

Представленный газетный материал не только познакомил целевую аудиторию с актуальной проблемой послевоенного шпионажа японцев, но и помог ее большинству сделать два вывода: Япония не удовлетворилась условиями Портсмутского мирного договора и с не меньшей интенсивностью продолжает обстоятельное изучение оборонного потенциала России; для достижения осведомительных целей подбираются неизвестные ранее приемы легендированного сбора разведывательных данных.

Завершая периодизацию и рассмотрение вопросов организации японского шпионажа в отечественной (военной) прессе начала XX в., заметим, что за совершение военно-шпионских преступлений в пользу Японии, например, в самый продолжительный из указанных промежутков истории (между двумя войнами) было арестовано и осуждено незначительное число лиц.

В качестве доказательства, прежде всего, сошлемся на цифры статистики, полученные нами в ходе подборки искомых публикаций на страницах периодики (см. Приложение 3). Как видно из заметок на «шпионскую тему», в 1908 г. и 1912–1913 гг. в Никольск-Уссурийском, Иркутске, Красноярске, Севастополе, Ташкенте и других городах за связь с японским Главным штабом было задержано соответственно 2 и 6 человек. В эту сумму попали 3 кадровых разведчика (майор и два генерала) и пять гражданских лиц (4 японских подданных и 1 русскоподданный)[403].

Что же касается категории осужденных за японский шпионаж, то начнем с краткого отступления. Как следует из письма министра иностранных дел A. П. Извольского на имя премьер-министра П.А. Столыпина, датированного 22 января 1911 г., «…ни один из арестованных и высланных (японцев. – B. З.) не был не только признан виновным по суду в сказанном преступлении (в шпионаже. – В.З.), но и даже не предавался суду»[404]. Автор этих слов говорит не столько об итогах 1910 отчетного года, сколько обо всем предшествующем периоде времени (1906–1910 гг.). Иными словами за пять послевоенных лет судебная система Российской империи не вынесла ни одного обвинительного приговора японским шпионам.

Мог ли министр иностранных дел заблуждаться? Являлись ли сведения о нулевой статистике по осужденным, предложенные второму лицу в государстве, правдивыми?

Сложно установить, кто информировал А.П. Извольского, насколько аккуратно велись учеты в министерстве юстиции, поступали ли данные об осужденных за шпионаж в Санкт-Петербург без задержки и являлись ли они всегда достоверными (в данном случае речь идет о работе судебных (гражданских и военных) инстанций Дальнего Востока). Точно можно сказать лишь одно: судов над японскими шпионами было действительно мало, но все же они были. Нам удалось найти тому одно документальное свидетельство. Японцы Кмуро Хейтаро и Битако, задержанные «в пределах Посьетского участка» (близ залива Посьета в Японском море) «за подсчетом военных сил и с инструментами для съемки плана», Приамурским военно-окружным судом были приговорены к 3-м и 2-м годам тюрьмы[405].

В дополнение к установленным нами фактам по арестованным и осужденным правонарушителям, несомненную научную ценность представляют результаты единичных теоретических исследований, проливающие свет на рассматриваемую проблематику. П.А. Решетнев и В.В. Синиченко, обратившись к ресурсам Архива внешней политики Российской империи, приводят более высокие показатели по выявленным шпионам (в девять раз превышающие суммарное значение, предложенное автором монографии). Они полагают, что с 1906 по 1910 гг. по подозрению в причастности к японскому шпионажу только в Приамурье было задержано семьдесят два человека[406]. Б.С. Белоус, в свою очередь, считает, что нередкими были случаи, когда после нескольких месяцев содержания в арестном доме японских граждан, подозреваемых в шпионаже, без суда и следствия отправляли на родину[407]. Более категоричным представляется заключение А.Г. Зорихина. Он небезосновательно утверждает, что с июня 1913 г. по апрель 1918 г. контрразведчики и вовсе отказались от «практики задержания японских разведчиков»[408].

Наконец Н.В. Греков укрепляет нас в правильности занятой позиции о малочисленности японских шпионов, в отношении которых были вынесены обвинительные вердикты суда. Согласно мнению ученого, в период с 1911 по 1914 гг. за шпионаж в пользу Японии в России были осуждены всего три человека[409].

Отмеченные цифровые значения позволяют сделать следующий вывод. Практика арестов потенциальных преступников, сотрудничавших с японской разведкой (и привлечения их к судебной ответственности), в межвоенный период была действительно невелика. К такому соображению подводит сопоставление рассматриваемой статистики, т. е. десятков выявленных японских шпионов (и ничтожного количества осужденных) с сотнями, а быть может и тысячами японских подданных, проживавших на Дальнем Востоке и, возможно, оказывавших прямое или косвенное содействие в изучении военным ведомством Японии обороны своего северо-западного соседа. Оговоримся, мы не пытаемся утверждать, что все российские японцы являлись шпионами. Было бы некорректно и неверно отождествлять имя нарицательное «японец» с приговором – «шпион». В этой связи не лишенным житейской логики представляется мнение В. Пикуля, который считает, что «многие из них (японцев. – В.З.), честные труженики, нашли в России ту жизнь и то благополучие, о каких на родине и не мечтали»[410].

Однако вернемся к нашей главной мысли. Добиться более многочисленного выявления реальных шпионов и привлечения их к судебной ответственности в указанное время, помимо причин второстепенных, мешало наличие двух внутренних и одного внешнего факторов. К первым из них отнесем известное исторической науке несовершенство уголовного законодательства России в части государственной измены путем военного шпионажа, а также запоздалое создание специализированной службы по борьбе с иностранными шпионами (рождение русской контрразведки произошло только в середине 1911 г.).

Под внешним фактором мы подразумеваем то, что японская организация военного осведомления была одной из самых закрытых в профессионально-корпоративном мире. В отличие от европейских разведок, вербовавших русских подданных (максимально обезличивая тем самым свой шпионаж и придавая этому явлению практически неуловимый характер), японцы предпочитали другую технологию. Они делали ставку не только на различные формы коммерческого прикрытия (рыболовство, бродобрейство, проституция, торговля, коммивояжерство пр.), но и на миграционные потоки из Китая и Кореи. «Разбросанная на нашей пограничной территории китайская и корейская масса, – утверждал П.А. Столыпин, – представляется весьма удобной средой для организации шпионства нашими противниками…»[411].

Если о китайском прикрытии японского шпионажа упоминалось выше, то для иллюстрации корейского участия в планах японской разведки приведем лишь два примера. В январе 1910 г. в Иркутской губернии был задержан кореец Ким-Унчей, при обыске у которого была обнаружена «Инструкция о том, как нужно собирать сведения о русских вооруженных силах и доставлять их японскому правительству»[412]. Летом 1912 г. помощником варшавского генерал-губернатора по полицейской части генерал-лейтенантом Утгофом была получена информация о том, что «корейцы Ли-Чун-Кен с паспортом Пак-Мин-Чель, Ким-Уан-Чжень с паспортом Хуан-Юн-Сон и Хоу-Он-Кен с паспортом Ли-Кук-Се, состоящие японскими шпионами, отправились под чужими фамилиями в пределы России для сбора сведений о войсках»[413].

Привлечение к сотрудничеству представителей монголоидной расы, как нам думается, объяснялось не только повсеместной эксплуатацией эффекта их внешней идентичности с японцами (на взгляд большинства русских все азиаты были «на одно лицо»). Традиционный для многих европейцев стереотип дополнялся желанием японской стороны сохранить в абсолютном секрете особенности построения своей разведки. Главным подспорьем на этом пути были обоюдные языковые барьеры (взаимное непонимание русских и приезжих из Восточной Азии) и невысокий показатель арестов подданных Японии, Китая и Кореи. Те же китайцы или корейцы, которые помогали японцам, заботясь о собственной жизни и безопасности своих родственников, в случае ареста предпочитали не идти на диалог со следствием.

Сверхсекретный характер организации деятельности японской разведки в России начала XX в. лишает нас полноценной возможности обратиться к описанию ее специфики. Однако, не имея исчерпывающего представления о самой функциональной спецслужбе азиатско-тихоокеанского региона, но руководствуясь архивными документами, газетной периодикой и опубликованными трудами, все же попытаемся приоткрыть занавес тайны.

Выделим общие закономерности в работе японцев на Дальнем Востоке и в Западной Сибири, а также ее особенности, отмеченные лишь в Приамурском крае.

Для обоих регионов были типичными: склонность кадровых японских разведчиков к этноконфессиональному и профессиональному перевоплощению (выдача себя за китайских/корейских мигрантов, принятие православия и русского подданства, освоение гражданских («уличных») ремесел и специальностей по соображениям конспирации; тотальный характер ведения разведки (сбор секретной и несекретной информации); функционирование военно-разведывательной организации в режиме ограниченного доступа извне (японцы редко прибегали к сотрудничеству с русским населением); отсутствие взаимодействия японцев с китайскими коллегами в ходе разведки (японская сторона руководствовалась принципом самодостаточности в профессии); совершение японскими шпионами «идеальных преступлений» (без улик преступной деятельности или ввиду их ограниченности или малоубедительности) и избежание подавляющим большинством из них уголовной ответственности.

Неповторимость (индивидуальность) японского шпионажа в Приамурье была обусловлена человеческим потенциалом этой территории, а также ее природными богатствами, географическим расположением, военно-стратегическим значением, и заключалась в следующем:

– наряду с решением комплекса военных задач, японцы активно собирали разнообразные сведения о социальном характере (культуре, традициях, обычаях, нравах местного русского населения) и экономических преимуществах края (полезных ископаемых, лесных угодьях, водных ресурсах и др.);

– значительная часть японских подданных, занятых в разведывательном деле, имела семейный статус. Легальное (а в некоторых случаях и легендиро-ванное) прикрытие мигрантов позволяло им содействовать Главному штабу военного министерства Японии и выполнять свой патриотический долг перед исторической родиной[414];

– японские шпионы пользовались территориальной близостью России к Японии (эти страны имели общую морскую границу) и прибегали к любым техническим возможностям оперативного осведомления своего военного ведомства. Так, судя по предложению министра торговли и промышленности И.П. Шипова в План государственной обороны России (письмо № 429 на имя П.А. Столыпина от 10 апреля 1908 г.), во Владивостокской крепости имелся телеграф, использующийся одной из иностранных компаний для связи с Японией[415];

– в отличие от военно-топографической разведки японцев в западносибирских губерниях и областях, предполагавшей количественное описание ландшафта местности (т. е. указание фактического наличия рек, болот, населенных пунктов и пр.) и расположенных на ней военных объектов, в Приамурском крае помимо решения универсальных задач шпионы искали и обследовали фарватеры рек амурского бассейна (Амур, о чем мы говорили выше, представлял военно-стратегическое значение и был единственной водной артерией, соединявшей дальневосточную окраину России с ее европейской частью);

– большинству японских шпионов в Приамурье была свойственна не столько двигательная активность в процессе сбора военных и иных сведений (как это практиковалось на юге Западной Сибири), сколько «оседлый» образ жизни в деле разведки. Они реже занимались коммивояжерством и цирковым делом, чаще открывали прачечные, парикмахерские (кстати, у приморских моряков сложилось о парикмахерах с Востока точное мнение: «Наверняка они постригли нас, побрили и побрызгали вежеталем точно по инструкциям японского генштаба…»[416]), ремесленные мастерские, фотографические салоны и прочие публичные, материально затратные и не всегда рентабельные коммерческие предприятия;

– навыки владения русским языком считались профессиональной необходимостью не только для японских (кадровых) разведчиков, но и для их соотечественников, оказывающих им посильную помощь. Популяризацией русского языка среди жителей Японии и финансированием этого проекта занималось японское правительство. Так, в сентябре 1909 г. В.А. Сухомлинов в очередном письме П.А. Столыпину обращает внимание премьер-министра на то, что если до Русско-японской войны из 2000 японцев был лишь один русскоговорящий, то в настоящее время один говорящий по-русски приходится на 150 японцев[417];

– японских шпионов привлекали не только крупные города (военные крепости), например, Владивосток или Хабаровск, в ареал их профессиональных предпочтений попадали малозаселенные (неактивные в социальном, политическом и экономическом смысле) таежные зоны вдоль крупных рек, пустынные северные уезды Приморья и Камчатская область, которые представляли природно-ресурсный и геоэкономический интерес в будущем.

Несмотря на некоторую схематичность рассмотрения особенностей деятельности японской разведки в соседних регионах, дифференцированный подход показал, что для изучения ее штатом Приамурья предпринимались нестандартные меры: привлекались большие ресурсы агентуры (как в количественном, так и в качественном отношении), дополнительные финансовые средства и технические возможности. Характер самого сбора военных, экономических и прочих сведений отличался интенсивностью и разнообразием действий, широтой территориального охвата.


Выводы:

1) Обнаруженные в ходе научного поиска немногочисленные газетные известия о японском шпионаже, объективность содержания многих из которых была подтверждена данными из государственных архивохранилищ и прочих опубликованных материалов, позволили расширить представление отечественной истории о военном шпионаже Японии против России.

После окончания Русско-японской войны Япония не удовлетворилась достигнутыми мирными договоренностями и продолжила повсеместное изучение оборонительного потенциала своего недавнего противника. Интерес этот характеризовался не только напористостью, но и явно выраженной избирательностью. Озабочиваясь состоянием боеготовности восточных рубежей России, японцы не проявляли чрезмерного любопытства к экономической и, тем более, военно-промышленной сфере ее центральной полосы. Однако именно она была призвана сыграть ведущую роль в воссоздании русского флота, в том числе той его части, которая будет способна конкурировать с японской монополией на Тихом океане. Такой подход свидетельствовал не столько о военно-политической недальновидности официального Токио, сколько о неготовности маломощной державы повторно ввязываться в войну против потенциально более сильного и наращивавшего свои вооруженные силы соперника.

Между тем, Япония не отказывалась от своих претензий на некоторые территории Дальнего Востока (возможно, Восточной Сибири) в случае успешного локального конфликта за эти земли. Именно к такому соображению приводит сопоставление милитаристских амбиций японского руководства и радиуса разведывательной активности его спецслужб, совпадавшего с внешними контурами дальневосточной и, частично, сибирской окраины России.

В угоду внешнеполитической конъюнктуре, с 1906 по 1910 гг. (т. е. до наступления первых признаков «оттепели» в японо-российской дипломатии) японцы вели поступательное и обстоятельное изучение близлежащих российских территорий в разведывательном отношении. Ас 1910 г. и до начала Первой мировой войны эти усилия были минимизированы, и враждебная деятельность японской разведки начала носить умеренный характер.

Японская разведка, не утратившая интереса к степени обороноспособности своего «большого» соседа, действовала планомерно и по знакомой уже «немецкой схеме». Европейская технология создания эффективных агентурных позиций в приграничных и иных стратегически значимых районах страны-противника, насчитывавшая несколько десятилетий своего функционирования, с успехом была использована японцами против России трижды – перед вооруженным конфликтом на Дальнем Востоке, во время и после этой войны.

2) Японский шпионаж в межвоенной России носил явно выраженный сетевой характер. Повсеместный и повседневный сбор разнородных сведений о российском государстве и его вооруженной силе наблюдался в таких крупных регионах страны, как Дальний Восток и Сибирь.

К ведению активной длительной разведки или единовременному сотрудничеству с ней на огромной площади Азиатской России[418] были привлечены если не тысячи, то сотни японских (частично, китайских и корейских) подданных, пребывавших в ее местностях, как правило, под вымышленным предлогом. В сферу профессиональных предпочтений кадровых военных, осведомленных в нюансах картографии, топографии, фотографии и тонкостях разведывательного и военного/морского дела, попали сухопутная, морская и речная сферы военной жизнедеятельности российского государства.

Залогом многолетнего, эффективного и небезуспешного функционирования японских шпионов стала их способность к сокрытию своих истинных намерений и мероприятий на территории чужого государства. При ведении картографической, топографической, фотографической визуальной разведки они прикрывались различными вымышленными основаниями, входили в доверие к местным жителям, расширяли знакомство с офицерами и чиновниками, производили на них приятное впечатление и т. д.

3) Высшая власть не могла не прислушаться к голосу свободной прессы (особенно после демократических преобразований 1905–1906 гг.), потому что ее новости по актуальным проблемам иностранного шпионажа нередко подтверждались донесениями правоохранительных органов и спецслужб. Осознавая, таким образом, значительные осведомительные возможности газетных изданий (т. е. наличие собственных корреспондентов и других источников за рубежом) по освещению специфических вопросов японского шпионажа в России, власти использовали их как дополнительный неофициальный канал поступления сведений. Он заслуживал серьезного внимания и способствовал реализации мер оперативного предупреждения и пресечения проявлений азиатского шпионажа.

4) Историю военного шпионажа японцев против своего ближайшего военно-стратегического противника на континенте целесообразнее рассматривать в контексте хронологических и географических взаимосвязей. Комплексный учет периодов предвоенного времени, обстановки войны и условий мира на потенциальных (позже, актуальных) театрах военных действий и послевоенной территории России помог четче рассмотреть динамику профессионального роста и самосовершенствования японской разведки. Особенностями этого процесса стали преемственность поколений в среде кадровых разведчиков, приобретение ими военно-шпионских знаний, умений и навыков (по формам и методам решения профессиональных задач) в форматах мирной жизнедеятельности и военных будней, формирование долговременного и обновляющегося банка данных об обороне русских.

Взглянув на проблематику японского шпионажа глазами военных авторов и редакторов, мы убедились в том, что их периодические сообщения во многом совпадали по своему содержанию с информацией, имевшейся в гражданских органах печати, а также местных исполнительных и высших законодательных учреждениях власти, Департаменте полиции МВД и разведывательных структурах военного министерства. О чем это свидетельствует? С одной стороны, суммарная численность публикаций о работоспособности японской системы шпионажа и степень их достоверности говорит о высоком уровне погруженности в проблему органов контрреагирования (как главного источника поступления этих новостей). С другой – отмеченные смысловые совпадения указывают на примерно одинаковый (т. е. не принципиально разный) объем сведений о глубине и специфике японского разведывательного проникновения в военные тайны России, которыми располагали власть, журналисты, а вместе с ними и просвещенная часть общества.

Отмеченные особенности подтверждают сформированность к началу Первой мировой войны благоприятных объективных и субъективных условий для всеобщего, посильного и повсеместного противодействия японским шпионам со стороны государства и патриотически настроенных народных масс.


Китайская разведка

Китай длительное время был сосредоточен на разрешении внутриполитических противоречий и поэтому вопросам дипломатии и разведки в близлежащих странах (в том числе в дальневосточном регионе) уделял лишь опосредованное внимание. Однако вскоре после завершения Русско-японской войны 1904–1905 гг. китайские власти стали более воинственно и претенциозно воспринимать территориальное, экономическое и политическое превосходство проигравшей России. Как правильно подметил генерал-губернатор Приамурья П.Ф. Унтербергер, «для нас опасна заносчивость Китая, явившаяся последствием неудачной войны России с Японией»[419].

Показав военную слабость, российское государство столкнулось с комплексом внешних опасностей, исходивших от Китая. В отличие от экономического, криминологического, санитарно-эпидемиологического и военного факторов, возымевших преимущественно регионально-локальный (приграничный) характер, его военно-разведывательное вмешательство приобрело фрагментарно-всероссийский размах (в поле зрения попали отдельные местности Дальнего Востока, Сибири, Северо-запада, Кавказа и один географический регион Центральной Азии).

Предваряя рассуждения о деятельности разведывательной службы Китая (до 1911 г. империи Цин, а после Синьхайской революции – Китайской Республики) в России, кратко остановимся на рассмотрении ее внутренней организации и профессионального становления.

Структурными органами военно-политического осведомления за рубежом стали: приграничная/войсковая разведка, дипломатическая разведка и военная (агентурная) разведка, с общим подчинением военному министерству или министерству иностранных дел Китая. Подобная расстановка разведывательных сил была типичной не только для ведущих европейских, но и азиатских государств того времени (в частности, Японии), ставших своеобразными эталонами в профессионально-разведывательной среде.

С момента своего возникновения в межвоенный период и далее китайская разведывательная служба не могла не учесть боевой опыт, полученный некоторыми участниками вооруженного столкновения на маньчжурском театре военных действий. Ее неподдельный интерес вызывали особенности деятельности японской разведки, в недавних мероприятиях которой зачастую были задействованы и сами китайцы. Оказавшиеся в нашем распоряжении документальные свидетельства позволяют напомнить два исторических факта: один из них (известный в научных кругах) связан с преступной деятельностью переводчиков-иностранцев в годы войны с японцами, другой (малознакомый специалистам) проливает свет на способ насильственного приобщения потенциальных кандидатов из числа китайцев к сбору шпионских сведений о русских силах в Манчжурии.

Первый факт: согласно военному ежедневнику «Русский инвалид» в русской армии (для которой наличие знатоков восточных языков было большой редкостью) функцию переводчиков с японского языка выполняли местные жители, главным образом, китайцы. «Без китайцев-переводчиков русские войска и шагу ступить не могли. Находясь постоянно при начальстве, помещаясь зачастую в канцеляриях с писарями, переводчики прекрасно были осведомлены обо всем том, что делалось в армии. На судебных процессах выяснились обстоятельства, указывающие на то, что японские шпионы поддерживали сношения с нашими переводчиками…»[420].

И второй факт: еженедельник «Русский воин» сообщает, что на русско-японском фронте нередкими были случаи привлечения, точнее «принуждения», китайских подданных к содействию японской армии. Ввиду недостатка собственной агентуры в расположении войск противника, как считает автор заметки, японцы брали в качестве заложников членов семей богатых или влиятельных фамилий. От их глав требовали под угрозой расправы с заложниками «высылки своих шпионов» и предоставления им шпионских донесений (в разделе «Японская разведка» мы уже обращались к рассмотрению одного из примеров практики заложничества в интересах военного ведомства Японии. – В.З.)[421].

После окончания дальневосточного конфликта китайцы пересмотрели свое отношение к шпионажу как второстепенному роду занятий. Подобные перемены были обусловлены осмыслением истинного предназначения национальной разведки в контексте ближайших внешнеполитических предпочтений официального Пекина, отдельные из которых сводились к земельным притязаниям в правобережном районе Амура. Действуя неофициально (т. е. не выходя на межгосударственный уровень урегулирования пограничных споров), китайская сторона планомерно перемещала в эту приграничную полосу целые поселения и их администрации. Указ фудутуна (наместника) Хейлунцзянской провинции генерала Ао-лина от 16 июня 1906 г. гласил: «… вы, жители, приступайте к сооружению торговых пристаней на Амуре и магазинов. Все это быстрым потоком достигнет в 3–5 лет благоденствия и процветания и высоко поднимет голову…»[422]. Эта фраза получила обратный отклик (с русской стороны): «…действительно, китайцы поднимают голову и перестают с нами церемониться; так они объявили, что мы должны очистить на правом берегу Амура земли или платить подати; существующие постройки снести и больше не возводить, леса без разрешения китайского правительства не рубить…»[423].

Для осуществления агентурного сопровождения увеличивавшегося несанкционированного социально-экономического присутствия Китая в русском пограничье (воды Амура и обе стороны его прибрежной полосы считались русскими владениями), необходимы были не только «глаза и уши» китайских крестьян и трудовых мигрантов, но и квалифицированные кадры разведчиков.

Военное министерство «Поднебесной империи» достигло договоренности с правительствами Японии и Североамериканских Соединенных штатов о возможности обучения своих офицеров военному делу (в том числе азам разведывательного искусства). Обосновывая данный тезис, обратимся к информации, которую мы извлекли из журнала «Китай и Япония. Обзор периодической печати», выпускавшегося типографией штаба Приамурского военного округа. Штатные сотрудники его редакции – офицеры военно-окружной разведки – выписывали китайскую и японскую прессу, переводили военные новости и извещали русское офицерство о новшествах и актуальных переменах в вооруженных силах Китая и Японии. В 1910 г., как следует из заметки, обнаруженной ими в газете «Дзи-дзи Симио», десять китайских военнослужащих, окончивших среднее военное училище, были командированы в японскую Тоямскую военную школу для получения «специального военного образования»[424]. В этом же году по сведениям издания «Чжун-вай-жи-бао» князь Цзая Сюнь был намерен «послать в Америку 20 офицеров, окончивших школы для изучения шпионажа и приказать всем шпионам, как служащим при дворе, так и всем остальным придерживаться во всем американских правил»[425].

Полагаем, эти газетные данные не относились к разряду секретных, но в силу своей специфичности могли возыметь определенный интерес у военных ведомств иностранных держав (в данном случае России). Допустим, знание особенностей американской школы шпионажа способствовало бы квалифицированному выявлению ее выпускников (уроженцев Китая), привлеченных к агентурной работе на русском направлении. И, наоборот, на стадии предварительного расследования по делам о китайском шпионаже, отечественные органы правоохраны, а позже и военная контрразведка, могли получить ценные сведения об организации системы американского шпионажа за рубежом (для своевременного изобличения в преступной деятельности граждан Североамериканских Соединенных штатов в пределах России).

Военные известия китайской прессы свидетельствовали о том, что в Китае запущен механизм становления национальной военной силы, в частности, разведывательной службы. Мировой (японский и американский) стандарт ее организации повлек за собой освобождение от японской зависимости, которая наблюдалась после окончания Русско-японской войны (привлечение китайцев к японскому шпионажу против России). Следствием наметившихся перемен стало получение Китаем собственного профессионально-разведывательного статуса, выразившегося в способности вести независимый сбор военных сведений в других странах[426].

Теперь кратко охарактеризуем действия китайских органов военно-политического осведомления, нацеленных на Россию (Дальний Восток, Санкт-Петербург, Сибирь, Северный Кавказ и Западный Туркестан).


Приграничная/войсковая разведка

Имеющиеся у нас немногочисленные архивные материалы об организации и результативности китайской разведслужбы на сопредельной российской территории не позволяют сформировать желаемое целостное представление об истории создания приграничной разведки. Поэтому, ссылаясь далее на единственный и очень важный документ, попробуем приоткрыть хотя бы одну из ее страниц.

После Русско-японской войны в связи с расширением своего влияния на правобережье Амура и намерением учредить там национальное пароходство (альтернативное русскому аналогу) у Китая возникла потребность не только в собственном флоте, но и в системе приграничного осведомления (силами местных администраций). Проектируемая разведка преследовала решение задач экономического и военно-политического характера. К первым относилось изучение количества и технического состояния русских пароходов, наблюдение за речными грузоперевозками (объемы и виды грузов, их стоимость и пр.), знакомство с персоналом. Ко вторым – предвидение вероятных угроз военно-политической безопасности китайским золотым приискам в прибрежной зоне. Обоснованием сказанного является рапорт № 101 командующего амурской речной флотилией капитана 1-го ранга Копонова от 1 июня 1909 г., переданный П.А. Столыпину. С одной стороны, в нем констатируются факты назначения заведующего китайским пароходством по Амуру/Сунгари и поступления в его распоряжение четырех судов, с другой – отражается инициатива китайского правительства об ускоренном формировании войск и полиции в Манчжурии, а также усилении наблюдения за русскими вдоль границы[427].

В отличие от приграничной разведки (с опорой на местное китайское население и сельских начальников), основы которой были заложены спустя почти три года после окончания военного конфликта на Дальнем Востоке, войсковая разведка как особый род деятельности китайских сухопутных сил, дислоцированных в непосредственной близости к китайско-русским рубежам, только начала формироваться. По данным газеты «Чжун го бао» за 1911 г. в китайском государстве не было «ни одного человека, осведомленного в русских военных приготовлениях и в русских пограничных делах…»[428].

Озаботившись отсутствием разведывательного ресурса в русской приграничной полосе и связанного с этим оперативного представления о северном соседе, генерал-губернатор Манчжурии Чжао Эр-сюнь летом того же года отправил командира 2-й смешанной бригады генерала Лань Тянь-вэя в русские владения для осуществления военно-разведывательного обследования приграничных местностей[429]. Подчеркнем, подобные ознакомительные рейды на сопредельную территорию вскоре стали распространенным явлением, так как сотни верст русско-китайской границы (только Приамурское генерал-губернаторство имело 3000 верст сухопутной границы с Китаем[430]) с российской стороны не имели стройной системы глубоко эшелонированного охранения.

По воспоминаниям П. Яворовского (записка «Истинное положение дел в Приамурье», 1910 г.), «сухопутная оборона края на большей части протяжения нашей границы отсутствует, а войск мало»[431]. Говоря о русской речной флотилии, курсировавшей в бассейне крупных приамурских рек, автор с сожалением отмечает: «…все эти хрупкие суденышки, несомненно, будут пущены ко дну без всякого труда» для китайцев и их артиллерии[432].


Дипломатическая разведка

После заключения Портсмутского мира китайская дипломатия начала проявлять интерес к обороноспособности России. В 1906 г. посланник империи Цин в Санкт-Петербурге приступил к активному сбору политических, военно-политических и военных сведений о России. В ходе перлюстрации его переписки с советниками министерства иностранных дел в Пекине от 31 декабря 1905 г. удалось выяснить, что он сложил объективную картину об общеимперских противоречиях и революционных катаклизмах, внутриполитической нестабильности в Финляндии и Прибалтийских губерниях, отметил наличие приморских портов, имеющих важное значение для русского флота[433].

В 1910 г. в периодической печати появляются сообщения о первых визитах китайских военных миссий в столицу России. В «Санкт-Петербургских ведомостях» можно было прочитать: «Вчера прибыло чрезвычайное китайское посольство, знакомящееся с постановкой морского дела в Европе. Во главе посольства стоит принц Цзай-Сиун. С ним вице-президент адмиралтейства, пять офицеров гвардии 2-го и 3-го классов и др. Всего 20 человек. На варшавском вокзале их встречали… помощник начальника Главного Морского Штаба адмирал Князев и капитан 1-го ранга Зилотти…»[434].

Остановка высокопоставленной делегации в военно-промышленном центре европейской России, где располагалась база кораблей Балтийского военно-морского флота, не была случайной. В это время на государственных и частных предприятиях-подрядчиках военного и морского министерств велись работы по созданию главной ударной силы русского флота: дредноутов «Севастополь», «Петропавловск», «Гангут», «Полтава», призванных восстановить морское могущество, утраченное во время Цусимского сражения. Этот факт не мог не заинтересовать высокопоставленных иностранных чиновников по двум причинам.

Во-первых, у них был очевидный мотив – потребность в приобретении опыта современного кораблестроения. В межвоенный период Китай прикладывал все усилия для создания собственного морского потенциала. Согласно намерениям морского министерства, в течение ближайших семи лет должен был быть построен военный флот в составе 8-ми линейных кораблей, 20-ти крейсеров, 10-ти кораблей других типов и 5-ти миноносок[435]. Для воплощения этих амбициозных планов были необходимы специальные знания, умения и навыки. Поэтому китайское военно-морское представительство, прибывшее из неморской державы (т. е. государства, не имевшего собственного военно-морского флота), не могло побывать в Санкт-Петербурге и не посетить его крупные судоверфи.

Во-вторых, профессиональный состав делегации отличался наличием военных и гражданских специалистов в морском деле. Каждый из них, будьте разведчик или инженер, должен был профессионально самореализоваться. «Раз китаец взялся за какое-нибудь дело, – утверждал автор цикла статей «Китай и китайцы», – он уже непременно доведет его до конца, сколько бы времени и труда это дело ни потребовало»[436].

Однако ввиду отсутствия у нас прямых свидетельств того, что гостям из Китая удалось посетить военные/морские заводы России и увидеть стоящие на их стапелях корпуса новых военных судов, а также собрать о них визуальную информацию, остается констатировать лишь одно – дипломатический визит состоялся и имел четко определенную ознакомительную, а значит, разведывательную цель.

Допускаем, что приезд «посольства Цзай-Сиуна»[437] в Санкт-Петербург и осознание его участниками широких возможностей для шпионажа в этом городе (а, со временем, и в других военно-административных и военно-промышленных центрах России) стали одной из причин, побудивших Китай учредить институт военного атташата за границей. По сообщению газеты «Чжун-го-бао» в январе 1911 г. министр иностранных дел Цзоу провел совещание с представителями военного министерства (Главного управления Генерального штаба) князьями Тао и Ланом, на котором было решено в будущем году открыть военное агентство при китайском посольстве в России[438].

Помимо собственно дипломатических причин, этот политический шаг был продиктован назревшей необходимостью отказа от эпизодических и не всегда результативных разведывательных визитов в крупные страны мира. Китайцы осознавали важность проведения регулярных (согласованных с военным и морским начальством принимающей стороны) целевых мероприятий, направленных на расширение представлений китайских агентов о военной сфере в стране их пребывания.

Дополнительным подтверждением целесообразности учреждения военных представительств в российском государстве, обусловленным наличием заинтересованности в изучении его вооруженных сил, был визит членов все той же миссии принца Цзай-Сюна со свитой в элитные части Санкт-Петербурга. Ежедневник «Голос Сибири» отмечал: «Китайская миссия во главе с вице-президентом адмиралом Сачжевбинъ посетила гвардейский экипаж, смотрела учение роты Ее Величества. Подробно знакомилось с помещением, будничною жизнью нижних чинов»[439].


Военная (агентурная) разведка

После окончания Русско-японской войны российские военные и гражданские власти на местах порой относились к китайским подданным с подозрением. В них «мерещились» потенциальные японские шпионы. В формировании этого стереотипа сыграли свою роль не только китайцы, оказывавшие услуги японской разведке по собственной инициативе или по принуждению. Жизнеспособность самого мифа об антропологическом сходстве китайцев и японцев (который в военное и послевоенное время не прекращали эксплуатировать) стимулировалась как с русской, так и с японской стороны. По сведениям, сосредоточенным в некоторых отечественных архивах, японский Главный штаб прибегал к шпионским услугам сородичей (китайских подданных) в России вплоть до начала Первой мировой войны[440].

Однако еще до начала военной катастрофы 1914 г., минимизировав зависимость от японской разведки, носившей не столько межведомственный, сколько частный характер, Китай приступил к расширению скрытного влияния на Дальнем Востоке. Соседствуя с северокитайскими провинциями, этот обширный регион, богатый природными ископаемыми и биоресурсами, представлял геополитический и геоэкономический интерес для многомиллионного государства.

Не имея опоры на превосходящую наступательную военную и морскую силу, ввиду ее отсутствия в межвоенный период, Китай пошел лишь по пути «мирного завоевания» (демографической экспансии) малозаселенной и слабо охраняемой восточной окраины России. Благодаря имевшимся огромным внутригосударственным людским ресурсам, к 1907 г. в Приморскую, Амурскую области и на о. Сахалин переехали жить и работать 83 374 китайца[441]. К 1910 г., согласно официальной российской (региональной) статистике, китайское население Приморья (Владивосток, Хабаровск, Никольск, Николаевск) увеличилось до 46 519 человек[442]. В январе 1913 г. на 53 923 русских мужчин и женщин Благовещенска (административный центр Амурской области) приходилось 3 959 китайцев (т. е. каждый тринадцатый житель города был выходцем из Китая)[443].

По данным китайских исследователей, за 1906–1910 гг. на русский Дальний Восток и в Сибирь из Китая выехало 550 000 жителей «Поднебесной». В течение этих же пяти лет назад возвратилось лишь 400 000 китайцев, в то время как около 150 000 оставались в России[444].

Грандиозная социальная мобильность подданных Китая, прежде всего в Приамурье, объяснялась не только стремлением к открытию новых возможностей для самореализации (здесь трудовые мигранты находили множество рабочих вакансий и заработки, превышавшие те, которые они имели на родине), но и необходимостью учета внешнеполитических предпочтений их национального правительства. В подтверждение сказанного сошлемся на два факта. Первый: как следует из секретного донесения № 68 российского посла в Пекине И. Я. Коростовца от 2 апреля 1909 г., китайцы готовы не только не запрещать, но и поощрять миграцию, так как переселенцы, сохраняющие связь с отечеством, «являются источником экономического и политического влияния»[445]. Согласно второму факту, высшее руководство Китая в силу конъюнктурных соображений могло управлять миграционными потоками. «Из Владивостока телеграфируют в столичные газеты про массовый отъезд китайцев, несмотря на крупную заработную плату. Объясняют предписанием из Пекина…»[446].

Стихийно складывавшаяся масса переселенцев (торговцев, ремесленников, артистов, старателей и др.) избирательно была использована китайской разведкой для скрытного (легендированного) передвижения и сбора визуальных данных об обороноспособности России. Одной из ближайших целей китайцев стало настойчивое изучение системы стратегических коммуникаций в непосредственной близости к своим границам. Так, в приморской прессе печатаются заметки о неоднократных задержаниях китайских агентов на российском участке Китайской Восточной железной дороги: одни из них пытались срисовывать или сфотографировать мосты, другие сумели получить чертежи этих мостов[447].

Не меньший интерес китайцы проявляли и к военной сфере Владивостока и других городов Приморья. А. Буяков, опираясь на материалы дальневосточных архивов, считает, что китайская разведка прибегала к услугам проживавших там соотечественников не единожды[448].

Вместе с миграционными потоками, устремившимися в дальневосточную часть России, и нередко под их прикрытием, китайская разведка расширила диапазон своей деятельности, включив в него Сибирь, а также, частично, Северный Кавказ и Западный Туркестан. Так, по сведениям омской полиции за 1907 г., некоторые из находившихся в Семипалатинске китайских торговцев по «выправке и осанке», а также владению русским языком (что, между прочим, было нехарактерно для китайских мигрантов) могли «принадлежать к интеллигентному обществу и быть офицерами»[449].

Как показала переписка главы омского городского полицейского управления с начальником омского жандармского управления, подавляющее большинство китайцев прибывали группами численностью от 5-ти до нескольких десятков человек. Только 14 октября 1910 г. в Петропавловск приехали 19 человек, в Омск – 30 и т. д.[450] Количество таких иностранцев в Степном генерал-губернаторстве росло в геометрической прогрессии. По мнению некоторых специалистов, фактическое число «желтолицых в разы превышало данные статистики»[451].

Концентрируясь в сибирских городах, отдельные китайцы приступали к разведке. 5 августа 1910 г. начальник иркутского губернского жандармского управления сообщал в Особый отдел Департамента полиции МВД следующее: «по агентурным сведениям стало известно, что в начале июля группа интеллигентных китайцев, собравшись на тайное совещание в китайском общественном доме по р. Плюснинке, постановила: 1. Донести китайскому правительству об отправке из Хабаровска отряда и орудий в Манчжурию. 2. Следить на вокзале за численностью отправляемых солдат и орудий…»[452].

Помимо множественного прибытия и перемещения китайцев из одной местности в другую, вносившего определенную дезорганизацию в процедуру их регистрации, военное ведомство Китая сделало ставку на подвижность своих агентов, также исключавшую возможность учета в полиции. Намеренное введение органов административно-полицейской власти в заблуждение препятствовало установлению за всеми прибывающими из Восточной Азии (включая вероятных шпионов) наружного наблюдения. В многочисленных письмах приставов и околоточных надзирателей 1-й и 4-й части г. Омска на имя омского полицмейстера в 1910–1911 гг. можно встретить одну и ту же фразу: «приехавшие китайцы по розыскам в районе вверенной мне части не розысканы (в секретной переписке фигурировали имена лишь тех китайцев, которые вызывали сомнения в смысле их благонадежности. – В.З.)»[453].

Неизвестный ранее метод организации военного шпионажа, позволявший вражеской агентуре слиться с обезличенной социальной средой (склонной к частой смене места жительства), дезориентировал не только полицию, но и военных. Бдительно наблюдая за азиатами, приезжими с Дальнего Востока, в надежде обнаружить среди них военных преступников, они зачастую глубоко заблуждались в своих предположениях. Из сообщения начальника штаба Омского военного округа акмолинскому губернатору В.С. Лосевскому следует, что 19 мая 1907 г. обер-офицер для поручений капитан Михаэлис задержал торговца папиросами и бумажными веерами ввиду того, что «он похож на японца и оказался подозрительным». Однако в ходе немедленного установления его личности опасение военнослужащего не подтвердилось. Зато выяснилось, что этот китаец воевал с японцами в составе русского флота и побывал в японском плену[454].

Тем не менее, наряду с встречавшимися фактами безрезультатных поисков китайских подданных (находившихся в розыске за Департаментом полиции МВД) или их ошибочных задержаний, в архивных документах сохранились и другие свидетельства. Наибольший интерес представляют сообщения об арестах реально действовавших в Западной Сибири агентов китайской разведки, подтверждающие не только факт создания и функционирования такого ведомства во время становления военной организации Китая, но и его полную самостоятельность. Приведем лишь два существенных примера.

15 октября 1912 г. во исполнение требования начальника иркутской контрразведки штаб-ротмистра Н.П. Попова омские жандармы арестовали по подозрению в военном шпионаже китайских подданных «Джань-Юнь и Дуань-мэнь-фу». В ходе проведенного по месту их пребывания в Омске обыска обнаружено: «предписание президента Китайской республики Юшинкая (Юань Шикая. – В.З.) выехать для собирания сведений, касающихся расположения войск, количества оружия и др. относящегося к военному шпионству», чертежи и послужной список, в котором «Джань-Юнь» значился подполковником китайской армии[455].

Навлекших на себя подозрение китайцев заключили в омскую тюрьму, и на основании Положения о государственной охране возбудили дознание о привлечении их в качестве обвиняемых по ст. 111 Уголовного уложения 1903 г. (в ред. закона от 5 июля 1912 г.)[456]. Однако, ввиду недостаточности улик, собранная «переписка» (т. е. протоколы обыска, допросов и пр.) не получила дальнейшего развития.

Не сумев довести дело «Джань-Юня и Дуань-мэнь-фу» до предварительного расследования и суда, начальник омского жандармского управления инициировал их немедленную и безвозвратную высылку за пределы Российской империи[457].

Это решение было типичным для следственной практики того времени. Высылка как административная мера воздействия широко применялась в тех случаях, когда речь шла о лицах, избежавших уголовного наказания, но не без оснований представлявших опасность для военных интересов России. Руководитель омских жандармов заключал: «…добытые перепиской данные, хотя и не представляют собой несомненных улик…, но дают вполне достаточный материал для основательных подозрений их (вышеупомянутых китайцев. – В.З.) в шпионстве»[458].

Второй пример успешных действий полиции: 28 января 1913 г. в Мариинском уезде Томской губернии помощником одного из сельских волостных старшин по подозрению в ведении топографической разведки были арестованы четверо китайских подданных, «так как они расспрашивали жителей о месте нахождения селений, городов и приисков, дорог, рек или границ, с записками на китайском языке»[459].

Одновременно с изучением русских войск и отдельных местностей Омского военного округа[460] китайская разведка приступила к исследованию военной сферы Кавказа. Помимо сбора опосредованных сведений, не представлявших военной тайны (дистанционный осмотр крепостей, железнодорожных мостов и других военно-стратегических сооружений, анализ газетно-журнальной продукции и пр.), ее внимание было приковано к точным географическим картам отдельных участков российской обороны, имевшимся в каждом военном округе. Согласно приказу № 153 по войскам Кавказского военного округа от 5 апреля 1911 г., штаб округа располагал всем необходимым перечнем оперативно-тактических карт, каждая из которых значилась под грифом «Секретно»[461].

Несмотря на то, что карты хранились в особом шкафу и под замком, доступ к ним имелся у широкого круга лиц. Гипотетически, каждый из тех, кому выдавались карты, «на более или менее продолжительное время» (офицерам частей) или «только на время занятий» (нижним чинам) мог попасть в поле зрения иностранной агентуры. В случае заключения сделки с противником, снять копию с желаемой карты не представляло никакой сложности. Одним из подтверждений нашей догадки о наличии у китайцев целевой задачи и фактической возможности приобретения искомых предметов может стать описанный в газете «Московский голос» случай задержания в 1912 г. у Пятигорска шести подозрительных китайцев, при которых были найдены несколько карт Европейской России[462].

Мы убеждены в том, что появление китайцев на Кавказе явилось не случайным. Это был очередной малознакомый регион на пути продвижения китайской разведки от азиатского Востока к европейскому Западу. Между тем скрытых и явных противников и недоброжелателей России он всегда привлекал своими огромными пространствами, полезными ископаемыми и уникальным геополитическим расположением (выход к Черному и Каспийскому морям и пр.). Овладение Кавказом сулило новые возможности политического влияния на приграничные с ним страны.

В завершение раздела об истории китайских спецслужб обратимся к труду В.Н. Клембовского. Обобщая и анализируя накопленные знания об иностранном шпионаже в России и за ее пределами, он эпизодично упомянул и о китайской агентурной разведке. По его словам, начиная с конца XIX в. под прикрытием «массы китайских подданных» в Семиреченскую и Ферганскую область ежегодно проникали несколько офицеров и сотни нижних чинов. Возглавляя группы из 5–8 нижних чинов, выдававшие себя за трудовых мигрантов, офицеры-разведчики нанимались на работы в русских укрепленных пунктах. Спустя некоторое время, собрав аналитическую и статистическую информацию военного характера, один из таких псевдорабочих «отказывался от работы и возвращался на родину»[463].

Отмеченная устремленность китайской разведки в Центральную Азию нашла свое подтверждение в письме начальника туркестанского охранного отделения на имя директора Департамента полиции МВД от 11 марта 1908 г. Согласно его содержанию, 20 февраля в г. Ташкент приехали из Чифу и других городов Китая 24 человека. В ходе установленного за группой китайских подданных наружного наблюдения выяснилось, что двое из них интересовались «…сколько здесь войска, войсковых частей, казаков, в какой именно стороне находится крепость, и предлагали за эти сведения награду»[464].

Полицейские задержали Хай-Хун-Шуя и Джи-Фа-Ли, изъяв у них карты Европейской и Азиатской России. Затем подозреваемых в шпионаже заключили в ташкентскую тюрьму. Остальные 22 человека были выдворены из России[465].


Выводы:

1) Довоенную китайскую разведку, при всех ее успехах, нельзя поставить в один ряд с крупнейшими спецслужбами других держав, в первую очередь Германии, Австро-Венгрии и Японии. Однако следует признать, что расширение дипломатических контактов и общее развитие военной (военно-морской) организации Китая накануне Первой мировой войны способствовали росту профессионального мастерства его разведывательных органов. Это проявлялось в их самостоятельности (независимости от более зрелых и влиятельных азиатских и европейских разведок); применении боевого опыта (военного шпионажа), накопленного во время Русско-японской войны; использовании некоторых достижений немецких и японских разведчиков; расширении сферы своих интересов и ареала деятельности; подготовке национальных разведывательных кадров и др. Вследствие чего китайские военные и частично гражданские власти в короткий срок сумели создать осведомительные позиции вдоль Амура, прибегли к разведывательным возможностям военного атташата и учредили агентурную разведку

2) Китайская агентурная разведка по примеру японцев представляла собой закрытое для внешнего мира и самодостаточное профессиональное сообщество. Функционируя в различных регионах России, его шпионы предпочитали не прибегать к содействию местного населения, снижая тем самым возможный риск своего разоблачения и раскрытия организации (резидентуры), в которой они действовали. Неукоснительное соблюдение данного принципа не могло не сказаться на мизерном количестве китайцев, задержанных за шпионаж в пользу своей этнической родины (см. Приложение 4).

3) Китайский шпионаж в большинстве своем характеризовался двигательной активностью. В противовес японцам, которые вели «оседлый образ жизни в профессии», китайские военные делали ставку на бесчисленные перемещения своих соотечественников. Практиковавшаяся ими непредсказуемая и хаотичная смена населенных пунктов (мест ночлега или жительства) создавала благоприятные условия для легендированного, длительного, безопасного и результативного ведения визуальной (как правило, топографической) разведки китайскими шпионами.

Такой алгоритм сбора разведывательных данных о противнике, не имевший аналогов во всеобщей истории шпионажа (в обстановке мира), не предусматривал создание статичной, глубоко осевшей (законспирированной), долговременной и, что немаловажно, реальной шпионской сети на всей протяженности России. Особенность «китайского стандарта» заключалась в попытке организовать немногочисленную, динамичную, обезличенную и, скорее, виртуальную сеть мобильных резидентур, решающих разнородные тактические задачи в широком географическом диапазоне своей деятельности. Однако охватить большую часть России такими шпионскими организациями/группами в непродолжительный (с точки зрения результативности деятельности) межвоенный период китайцам так и не удалось.

4) Не в пример японцам китайцы, если и находились под наблюдением военных и жандармско-полицейских структур, все же не отождествлялись с образом врага (пусть и прошедшей войны) и не вызывали к себе предвзятого отношения, сопровождавшегося чрезмерной опекой.

5) Ввиду малочисленности заметок о китайских шпионах в русской прессе, отсутствия в советской и российской историографии специальных монографических исследований, проливающих свет на прошлое китайской разведки (в интересующий нас хронологический промежуток времени)[466], а также узости задействованной нами архивной базы, трудно понять истинный масштаб и специфику деятельности этой спецслужбы против Российской империи. Ограниченность источников не позволила дать объективную оценку ее результатам с точки зрения степени нанесенного ущерба обороноспособности всего государства и его отдельных регионов (Дальнего Востока, Северо-Запада, Сибири, Кавказа, Западного Туркестана).


1.3. Деятельность средневосточной разведки


Афганская разведка

Локально-географический принцип разведывательной активности афганского правительства ничем не отличался от аналогичной конфигурации деятельности выше отмеченных разведок соседних с Россией маловлиятельных стран. Так же, как Швеция, Румыния и Турция, Афганистан собирал военные сведения о военных крепостях и их гарнизонах, прилегающих к его государственной границе с русской стороны.

Согласно «Записке Отдельного корпуса жандармов штабс-ротмистра Прушевского в Особый отдел Департамента полиции» (далее – Записка) от 11 сентября 1909 г., гражданские и военные власти Гератской провинции северного Афганистана имели в русских городах и аулах «Тахта-базар, Таш-Кепри, Чимен-Ибит» опору в лице «сочувствующих жителей». В крепости Кушка с ними сотрудничали братья Алиевы. Они, как сказано в Записке, работали в качестве «войсковых подрядчиков и стояли весьма близко к самой администрации (крепости. – В.З.), военному делу и давали, таким образом, наиболее ценные сведения»[467].

Кроме того, гератский правитель «Наиб уль-Хукумэ», командующий войсками Гератской провинции и начальник охраны афганской пограничной линии «Зерин-Хан» имели в указанных местностях, а также Ташкенте, Самарканде, Асхабаде и Мерве 21-го шпиона из числа соотечественников. Прикрываясь купеческим статусом, ведя разъездной образ профессиональной деятельности, зная разговорный русский язык, некоторые из них были кадровыми военными. Так, «Гуссейн Маха-Дани» из Герата в Записке назван «главнейшим разведчиком» (кстати, он же числился «знакомым братьев Алиевых»), а «Мамет-Юсуф» – «разведчиком-специалистом»[468].


Вывод:

Уникальные данные об особенностях функционирования афганской военной разведки, полученные заведующим асхабадским разыскным пунктом штабс-ротмистром Прушевским, позволяют сделать вывод о сетевом характере сбора Афганистаном военных данных о России в определенное время и на конкретном участке ее южной обороны. Главным тому аргументом является не только значительный (и частично квалифицированный) агентурный ресурс, занятый опосредованно или непосредственно в шпионаже, но и наличие внутри сети коммуникативно-профессиональных связей (между самими агентами, между агентами и их осведомителями из военной среды).


1.4. Публикации на военную и морскую темы в средствах периодической печати России как источник «утечки» важных сведений за рубеж

Немалая часть читателей (офицеры, чиновники и др.), движимая профессиональными увлечениями, предпочитала военные/морские журналы, на страницах которых обсуждались вопросы внешней безопасности Российской империи. Однако большинство населения, обеспокоенное судьбой Отечества, все же приобретало военную и гражданскую прессу, детально хронометрировавшую военно-политические события, происходившие в нем и за его пределами в начале XX в. (в предвоенные и военные годы).

Обращение ко времени, предшествовавшему началу дальневосточного конфликта 1904–1905 гг. и периоду самой войны (выходящее за хронологические рамки нашего исследования), поможет обнаружить журналы и газеты, традиционно удовлетворявшие потребительский спрос на военные новости, и убедиться в важности их содержания для иностранных разведок (в первую очередь, японской и германской). Этот же поход позволит понять, как задолго до наступления мирных условий жизнедеятельности (межвоенного периода) русская периодическая печать превратилась в один из доступных и не запрещенных законом каналов «утечки» несекретных/секретных сведений о военной и морской сфере России (в том числе за рубеж).

Начнем с упоминания об особом месте, которое занимали публикации «Артиллерийского журнала». В издании Главного артиллерийского управления (далее – ГАУ) военного ведомства за 1900–1902 гг. можно найти заметки с такими названиями, как: «О результатах испытания опытной партии 9-дм. пироксилиновых снарядов, длиною в 2,5 калибра, Брянского завода», «О результатах испытания стрельбою 8-дм. легкой пушки на Пермском заводе», «О результатах испытания первой партии 6-дм бронебойных бомб, изготовленных Пермским заводом для пушек Канэ»[469].

Для командного состава армии (как основной аудитории журнала) заголовки являлись лишь ориентирами для искомых новостей, тогда как иностранный читатель (тот же военный атташе) мог почерпнуть в них иные сведения. Его осмыслению подлежали количество и расположение заводов-подрядчиков военного министерства, профиль их производства, наличие у заводов штатных войсковых полигонов, степень квалификации инженерно-технического персонала, результаты испытаний новых стрелковых вооружений и боеприпасов к ним, уровень ремонта имевшихся образцов оружия.

Востребованность «Артиллерийского журнала» в узких читательских кругах была обусловлена важностью первоисточника, помещавшего в нем материалы, а также актуальностью последних. Многие сообщения являлись извлечениями из журналов Артиллерийского комитета ГАУ военного министерства. Члены комитета подводили в них итоги приемки новых и отремонтированных артиллерийских орудий, рассматривали рационализаторские предложения и принимали по ним решения. Причем от даты проведения полигонных испытаний опытных образцов или вынесения заключений по теоретическим вопросам до появления в свет резюме в виде печатных заметок проходило не более двух-трех месяцев[470].

Военная пресса, задуманная как официальный источник получения и углубления профессиональных знаний офицерского корпуса и трибуна для дискуссий по злободневным вопросам взаимодействия родов войск, совершенствования средств вооружений, состояния иностранных армий, в канун и во время Русско-японской войны могла стать предметом пристального внимания разведывательных органов потенциальных противников России.

В издании военного ведомства «Русский инвалид» (тираж несколько десятков тысяч экземпляров) в разделе «Распоряжение, объявленное Правительствующему Сенату Военным министром» было напечатано «Расписание годового призыва новобранцев 1904 г. по губерниям и областям»[471]. Читатели (прежде всего, военнообязанное мужское население страны и иностранцы) узнали развернутый перечень районов мобилизации (82-е губернии и области России) и количество новобранцев (447 402 чел.), подлежащих призыву в армию (действующую армию). Эти и другие не менее точные военные сведения, становившиеся достоянием японцев, были способны нарушить планы победоносной войны России на Дальнем Востоке. Они могли косвенно или частично повлиять на ход ближайшей военной истории, в частности, способствовать будущим наступлениям и успехам японских армий под Ляояном (11–22 августа 1904 г.), у реки Шахэ (сентябрь 1904 г.), в Порт-Артуре и т. п.

О пренебрежительном отношении «Русского инвалида» к сохранению важных военных сведений (и тем более тех из них, которые должны были храниться в тайне) незадолго до начала войны с Японией и в разгар военных действий с ней не без сожаления вспоминает П.И. Изместьев. Со слов автора (участника русско-японского конфликта), данный печатный орган помещал на своих страницах все распоряжения военного министерства, практику передислокации отдельных воинских частей, списки убитых и раненых солдат и офицеров и др.[472]

Не менее привлекательные публикации, с точки зрения иностранных военных специалистов, стали появляться и в гражданской прессе. Стремясь к росту популярности и покупаемости в патриотически-настроенных слоях общества, некоторые из газет выдавали оборонные секреты государства. Например, томский ежедневник «Сибирский вестник политики, литературы и общественной жизни», ссылаясь на телеграммы Российского телеграфного агентства, подробно описывал хронику первых дней войны. «Генерал Кра-сталинский отправляется завтра из Ляояна к реке Ялу, – извещало региональное издание, – во главе 3-й артиллерийской бригады (24 орудия) и трех пехотных полков. Третья, четвертая и пятая бригады заняли окопы вблизи ж. д. линии на расстоянии 40 миль от Ганчжоу и Хайттонга. Три батареи пятой бригады находятся в Кинчжоу. В общем, в Манчжурии расположены 36 восточносибирских полков; четыре полка с 22 января находятся в движении к Владивостоку»[473].

Внимательный читатель фронтовых сводок, обладавший не только аналитическим складом ума, объемной и продуктивной памятью, но и имевший элементарное представление о военной тактике, географии и топографии, мог составить карту дислокации и рекогносцировок передовых частей русской армии вдоль линии фронта. В его силах было определить боевые характеристики и предназначение этих войск, потенциал всей группировки русских сил в Манчжурии.

Газета «Слово» 3 мая 1905 г. в рубриках «Плавание наших эскадр» и «Тихоокеанская эскадра»[474] приводила схему движения эскадры вице-адмирала З.П. Рожественского, раскрывала ее корабельный состав (численность и класс судов), места швартовок на пути следования в Японское море. В заметке от 8 мая мы обнаружили дополнение о том, что в июне на Дальний Восток отправится четвертая эскадра: броненосцы «Слава» и «Император Александр I», крейсеры 1-го ранга «Память Азова», «Корнилов» и минный крейсер «Абрек». Безымянный автор указывал боевые элементы этих судов: тоннаж водоизмещения, индикатор силы, скорость хода, количество и технические характеристики палубной артиллерии. Важность столь своевременных и точных данных о русских эскадрах, которые предназначались отнюдь не массовому потребителю, могли оценить лишь искушенные во флотской специфике соотечественники или враги России. «Все эти сведения при свободной продаже русских газет и наличии широкой агентурной разведки японцев немедленно использовались японским генеральным штабом для оперативных целей»[475].

Нельзя не отметить и тот факт, что наряду с периодическими изданиями источником распространения военно значимой информации были книги. К этой категории, в качестве примера, отнесем справочник «Вся Курляндская губерния»[476]. В нем в доступной форме излагались сведения о сухопутных частях Виленского военного округа и отдельных кораблях Балтийского флота. В частности, читатель формировал представление о должностях, званиях и фамилиях офицерского состава – от командующего войсками округа генерала О.К. Гриппенберга и начальника штаба генерала Н.В. Рузского до обер-офицеров. Здесь же можно было узнать штатные номера армейских корпусов, дивизий, полков и сосчитать их количество, понять место расположения (квартирования) каждой из воинских частей (как правило, этими местами являлись Вильна, Рига, Либава и Митава). Наконец, вниманию любого жителя Прибалтийского края был предложен список руководящего состава флотских экипажей – от командиров экипажей до командиров броненосцев «Адмирал Спиридов», «Адмирал Чичагов», «Адмирал Лазарев», крейсеров 1-го ранга «Паллада», «Владимир Мономах», миноносцев и других кораблей флота[477].

Справочник «Вся Курляндская губерния» (дополненный военно-профильными разделами), который можно было приобрести в любой книжной лавке, проливал свет на сухопутные и военно-морские резервы вооруженных сил России. Или, напротив, свидетельствовал о том, какие из армейских частей и корабельных соединений, ввиду решения ими оперативно-тактических задач по охране пограничных рубежей, даже в случае острой нужды не будут отправлены на дальневосточный театр военных действий.

После поражения в Русско-японской войне, одной из причин которого стала многолетняя и системная деятельность японской разведки не только во время боевых действий, но и в предвоенных условиях, Россия приступила к возрождению былого могущества своих вооруженных сил. С 1907 г. морское министерство инициирует разработку и промышленную реализацию дорогостоящих судостроительных программ, призванных создать передовые средства ведения войны, способные конкурировать на море, в первую очередь с ведущими державами Западной Европы.

Отечественные журналисты, чувствительные к появлению в общественно-политической жизни страны резонансных тем, немедленно отреагировали на изменение конъюнктуры. В дополнение к ставшей уже популярной революционной проблематике, начали печататься статьи, освещавшие узловые аспекты состояния и модернизации морского флота. «Морским Генеральным штабом составлена для членов Государственного Совета и Государственной Думы справка, – писала симферопольская газета «Южные новости», – согласно которой весь наш флот на 1908 г. выразился такими цифрами: линейные суда 161 тыс. тонн, крейсера – 126 тыс. тонн, минный флот – 54 тыс. тонн. Флот требует для своего обслуживания 57 тыс. человек команды, состав которой уменьшен министерством до 47 тыс. человек…»[478]. На первый взгляд непонятные технические индексы могли стать ценным источником осведомления для читателей, интересующихся морским делом. Достаточно было знать среднюю величину водоизмещения судов конкретного класса (ниже станет ясно, что подобную информацию можно было прочесть в газетах), чтобы путем несложных арифметических операций определить их численность и корабельный состав флота. Кроме того, наблюдая за начавшимся усовершенствованием российских морских сил в динамике, некоторые из читателей могли обратить внимание на важный нюанс: увеличение тоннажа линкоров, крейсеров, эсминцев связано с усилением их палубного вооружения и броневой защиты, что говорит о соответствующих боевых возможностях русских эскадр.

В 1911 г. два номера «Петербургской газеты» содержали сообщения под заголовками: «Возрождение Балтийского флота. Эпоха 1911–1915 гг. (проект морского министра вице-адмирала И.К. Григоровича)» и «Сегодня – спуск "Петропавловска"»[479]. Их авторы не только огласили проектируемый состав Балтийского флота к 1915 г. (число броненосных крейсеров, линкоров, легких крейсеров, эсминцев и подводных лодок), но и провели сравнение тактико-технических спецификаций двух кораблей типа «Петропавловск»: один из них погиб во время Цусимской битвы, другой 27 августа спускался на воду со стапелей Балтийского судостроительного завода. Читательская аудитория узнала морские секреты (мореходные характеристики, мощность двигателей и пр.), которые оберегались даже от морских атташе иностранных посольств, по роду своей службы посещавших оборонные предприятия Санкт-Петербурга.

Особый интерес вызывали строки: «…сегодняшний гигант будет обладать водоизмещением 23000 т., длина его – 600 футов, а быстрота хода – 23 узла в час. Вооружение этой плавучей крепости будет состоять из двенадцати 12-дм. орудий в четырех башнях, шестнадцати 12-мм. и мелкой артиллерии. Минное вооружение его состоит из 4-х подводных аппаратов»[480].

Одновременно с детализацией боевых преимуществ кораблей, проектировавшихся и недавно зачисленных в состав флота России, средства периодической печати подробно описывали состояние и перспективы вооружений и военной техники ее сухопутных сил. В 1911 г. только «Петербургская газета» поместила на своих страницах две статьи на эти темы[481]. В первой указывалась численность русского воздушного флота и названия новых дирижаблей, входивших в строй. Вторая описывала трехдневное испытание грузовиков, состоявшееся по инициативе Отдела военных сообщений Главного управления Генерального штаба. Важность этого мероприятия для армии подчеркивало то, что за его ходом и результатами наблюдали эксперты, представлявшие все управления военного министерства (интендантское, санитарное, инженерное и артиллерийское), заинтересованные в приобретении надежных средств передвижения и транспортировки.

В мае 1913 г. ежедневник «Новое время» бездумно и безответственно напечатал данные, оглашение которых могло повлечь подрыв интересов внешней безопасности российского государства. В его разделе «Правительственные распоряжения» был представлен список офицеров Генерального штаба военного министерства, награжденных орденами святого Владимира 3-й ст.[482]Причем имя одного из них, – старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа полковника Н.С. Батюшина, – по всем правилам военной конспирации должно было храниться в строжайшей тайне. Знатокам истории спецслужб России известно, что он был начальником разведывательного отделения и в силу своих должностных обязанностей, профессиональных знаний и опыта занимался внедрением агентуры на территории Восточной Пруссии и борьбой с иностранным шпионажем в Варшавском военном округе.

Наряду с гражданской прессой к числу газет, могущих заинтересовать иностранные разведки в межвоенный период, прежде всего, относились доступные для любого читателя штабные военные издания (к примеру, «Виленский военный листок» или «Туркестанская военная газета»).

Помимо периодики, издававшейся в типографиях штабов военных округов, были и другие, более крупные газеты (больший тираж, шире целевая аудитория, наличие возможности оформить подписку в России и за границей), выходившие в Санкт-Петербурге, в частности упоминавшийся выше еженедельник «Русский инвалид». Содержание многих из предложенных в нем статей за 1910–1912 гг. могло быть предметом акцентированного интереса противников (представителей иностранных посольств, «военных туристов» и др.). Первоочередное внимание разборчивого читателя привлекала первая полоса газеты, ее «Официальный отдел». Здесь публиковалась подробная информация о кадровых изменениях в вооруженных силах страны – должностных назначениях, перемещениях, увольнениях и пр.[483] По предложенным в этом отделе спискам личного состава можно было сформировать представление о дислокации воинских частей по военным округам, их командирах, а также корабельном составе флота и морском офицерском корпусе. Представленная в газете рубрика «Из Гос. Думы» тоже включала в себя небезынтересные для иностранных разведок сведения. Так, 18 апреля 1912 г. там было напечатано сообщение о том, что днем позже состоится заседание Государственной Думы, где будет рассмотрен вопрос об отпуске средств на «секретные расходы» (деньги, предназначенные на вербовку заграничной агентуры) разведывательной службы морского ведомства России[484]. При этом, будто нарочно привлекая внимание иностранных шпионов, было сделано ударение на его секретном характере.

Разглашение посредством периодики военных и морских сведений (а, порой, и тайн) России стало нормой журналистской этики в межвоенный период. Один из известных публицистов того времени, печатавшийся под литературным псевдонимом «Скиф», так отзывался о деятельности «вездесущих» газет: «…стоит какой-нибудь части изменить стоянку – пишут; ввели новые орудия – пишут; сдали заказ на сбрую – опять пишут. Испытали броненосец – сейчас же сообщают все результаты с точнейшим указанием скорости, индикаторных сил…»[485].

Менее иронично и, скорее, более пессимистично в этой связи прозвучало мнение П.Ф. Рябикова. Подмечая определенную безысходность в решении проблемы утечки военно значимых сведений со страниц газет и журналов, он квалифицированно констатировал: «Как бы не были строги правила цензуры, как бы не был развит патриотизм нации, не допускающий обнародование вредных для государства данных, – современная печать в погоне за постоянным стремлением давать публике самое новое и свежее, – всегда дает внимательным разведывательным органам громадный материал и не только для изучения общего состояния государства, но и по вопросам, имеющим специальное военное значение…»[486].

Публикации уникальных материалов не только повышали статус и престиж конкретных изданий и их авторов, но и давали возможность некоторым из них рассчитывать на дополнительные гонорары. Истории известны случаи, когда источником получения сторонних заработков и одновременно заказчиком тем выступали уже не редакции, а дипломатические разведки иностранных держав. Под австрийским прикрытием в российской столице функционировала газета «Вечерний голос», помещавшая на своих страницах сведения об актуальных вопросах военного дела. Согласно А.С. Резанову, ежемесячно через австрийское посольство ее главному редактору перечислялись средства в размере 1 000 руб. Причем большая часть денег предназначалась одному из журналистов, писавшему по вопросам международной политики[487].

Извлекаемая из официальной печати информация могла подтвердить или опровергнуть, дополнить и уточнить сведения о действительных возможностях русской обороны, накапливавшиеся и систематизировавшиеся в генеральных штабах стран Тройственного союза. Один из крупных военных теоретиков, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., генерал от инфантерии Ф.А. Макшеев так описывал работу германского Генштаба: «Большой генеральный штаб в Берлине постоянно следит за иностранными армиями, пользуясь для сего журналами, газетами, военной литературой и пр.»[488].

Как часто в русской прессе можно было встретить сообщения, где публиковались важные с точки зрения соблюдения интересов внешней безопасности России военные и морские темы?

В результате проведенного нами исследования выяснилось, что на фоне многообразия сообщений о революционных событиях статьи и заметки о военном и морском деле были представлены в меньшинстве. А те из них, которые своим содержанием могли нанести существенный ущерб интересам государственной обороны, стали единичными. Лишь в 7-ми из изученных нами 28-ми газет и журналов (ряд из которых имел общероссийский статус)[489], выходивших более чем в десяти крупных городах страны с 1900 г. по второе полугодие 1912 г., удалось обнаружить редкие упоминания о секретах армии и флота (о некоторых из них мы сказали выше).

Как реагировала власть на неочевидные угрозы? Наметилась ли практика привлечения печатных изданий к судебной ответственности за публикации, разглашавшие военные и морские секреты страны?

Отвечать на заданные вопросы начнем с терминологического пояснения. Под употреблявшимися ранее понятиями «военные секреты», «морские секреты», «военные и морские секреты», «оборонные секреты», «секреты армии и флота», тождественными по своей сути, мы понимаем смысл, соответствовавший букве закона и духу того времени. Согласно Указу Николая II от 24 ноября 1905 г., к вопросу государственной важности в военной сфере были отнесены сведения «о передвижении войск и о средствах обороны»[490], охрана которых входила в компетенцию органов исполнительной власти.

Департамент полиции МВД и военно-учетный комитет Главного штаба, наделенные функцией борьбы с иностранным шпионажем в империи, не могли иметь полного представления о приемах вражеских разведок. Причем армейское командование не только не догадывалось о том, что некоторые публикации о вооруженных силах могут стать новым источником осведомления иностранных государств, но и видело в них иной смысл. Согласно сложившемуся среди высшего военного состава мнению, некомпетентные комментарии авторов, пишущих о проблемах внешней безопасности государства, не только искажали ход военной истории, но и задевали репутацию высокопоставленных представителей власти.

2 марта 1905 г. военный министр генерал-адъютант В.В. Сахаров в очередном приказе писал: «В последнее время замечено, что повременные издания, для сообщения своим читателям сведений, касающихся как военных обстоятельств, так и порядка военной службы, пользуются беседами своих сотрудников с военнослужащими, как высших, так и низших чинов, причем содержание этих бесед, оглашаемых затем в печати, не ограничивается только фактическою стороной дела, но заключает оценку событий и деятелей…» (курсив наш. – В.З.)[491].

Приказ, запрещавший военным передавать в устной или письменной форме для печати служебные сведения, не возымел профилактической силы ни в офицерской, ни в журналистской среде. Сообщения о военных и морских секретах государства по-прежнему размещались на первых полосах отдельных центральных газет. Не обошлось и без курьезов. Напомним, ежедневник «Слово», на страницах которого был опубликован приказ В.В. Сахарова, через два месяца напечатал статьи под заголовками: «Плавание наших эскадр» и «Тихоокеанская эскадра», где, по сути, информировал японский флот о боевой мощи идущих к нему навстречу русских кораблей.

Как во время войны с Японией, так и после ее окончания (до второго полугодия 1912 г.) положение в сфере противодействия нежелательным публикациям военных сведений в газетах и журналах не изменилось. На смену единичным и бесполезным ведомственным нормам, не имевшим механизма реализации, так и не пришли более действенные меры пресечения противоправных деяний. А использовавшиеся юридические инструменты были малоэффективными.

Остановимся на характеристике одного из них – статье 1034 (п. 5) Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. В соответствии с санкцией этой статьи обвиняемому за оглашение важных военных сведений в прессе грозило наказание в виде заключения в тюрьму на время от 2-х до 8-ми месяцев, или арест на срок не свыше 3-х месяцев, или денежное взыскание не свыше 300 руб.[492] Проанализированные нами 67 циркуляров Главного управления по делам печати МВД (о нарушениях запретов в области периодической печати) за 1906 – первую половину 1912 гг. позволяют говорить, что практика успешной реализации упомянутой статьи по делам соответствующей категории была редкой[493].

Причины столь низкой результативности в деятельности органов цензуры и правосудия следует искать в юридической, политической и психологической плоскостях. Во-первых, формулировка и. 5 ст. 1034 Уложения была пространной и не вполне понятной правоприменителю. Ее диспозитивная часть гласила: «Виновный в распространении посредством печати сведений, касающихся внешней безопасности России, или вооруженных сил ее, или сооружений, предназначенных для военной обороны страны, вопреки состоявшемуся в установленном порядке воспрещению об их оглашении, наказывается…»[494]. Какое значение законодатель придавал понятию «внешняя безопасность России»? Почему из этой категории вычленяются составные части («вооруженные силы» и «сооружения, предназначенные для военной обороны»)? Кто, когда и каким образом запрещал журналистам освещать военную и морскую сферы, остается только догадываться.

Неоднозначное толкование статьи создавало помехи в труде цензоров, прокуроров и судей уже на стадии квалификации содеянного, делая процедуру уголовно-правового преследования бесперспективной.

Во-вторых, если до подписания высочайшего Указа от 24 ноября 1905 г. от предварительной цензуры освобождались лишь правительственные органы печати и те, которые имели соответствующее разрешение министра внутренних дел, то со дня его обнародования просмотру цензоров не подлежала вся пресса, издававшаяся в городах. Следовательно, накануне и в ходе Русско-японской войны закон не разрешал цензурным учреждениям включать в орбиту своего профессионального влияния такие средства периодической печати, как «Артиллерийский журнал», «Русский инвалид» (ведомственные издания) или монархическую газету «Слово» (бесцензурное издание). С исчезновением всех юридических оснований для превентивного наблюдения за периодикой полномочия комитетов и инспекторов по делам о печати были сужены до просмотра вышедшей в свет печатной продукции и принятия экстренных контрмер.

В-третьих, с окончанием Русско-японской войны общество, уставшее от насилия, уже не нуждалось в сообщениях, напоминавших о минувшей трагедии. Активность читателей была сосредоточена на знакомстве с событиями первой русской революции. В условиях интенсивной пролетаризации народных масс и их мировоззренческой дифференциации контролю над публикациями об оборонном потенциале страны отводилась второстепенная роль. Следствием избирательного подхода цензоров стало сокращение числа судебных преследований, возбужденных против виновных в разглашении важных военных (военно-секретных) сведений.

В-четвертых, инспектора по делам о печати и чины прокурорского надзора были юристами по образованию а, значит, недостаточно компетентными в вопросах обороноспособности государства. Поэтому они не могли проводить квалифицированную экспертизу печатных статей на предмет наличия в них данных, содержащих военную и/или морскую тайну. Недостаток специальных знаний становился психологическим барьером на пути реализации личной инициативы и принятия ответственных решений по делам о правонарушениях.

Общероссийская судебная практика реализации статьи 1034 (п. 5) Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1885 г. так и не сложилась. Знакомясь с предвоенной перепиской о ходе борьбы с иностранным шпионажем в Варшавском военном округе, мы усмотрели лишь один эпизод, заслуживающий внимания. 30 мая 1914 г. Варшавский окружной суд признал редактора газеты «Варшавская мысль» В. Горвице виновным в опубликовании в№ 83 (названной газеты за этот же год) статьи под заглавием «Авиация в Варшаве». В ней заключались сведения о сформировании новой воинской части. На основании и. 5 ст. 10344 подсудимому был вынесен приговор – заключение в тюрьме на срок 2 месяца[495].

В отличие от выделенной нами нормы права, способной хоть как-то воспрепятствовать совершению преступлений посредством печати, текущее уголовное законодательство в сфере борьбы со шпионажем (при всей его кажущейся строгости) отличалось полной несостоятельностью. Имевшиеся в Уголовном уложении 1903 г., Своде военных постановлений 1869 г. (в ред. 1906 г.) и Военно-Морском уставе о наказаниях 1906 г. статьи о государственной измене (ст. 111, ч. 2 ст. 273, ч. 1 ст. 317 соответственно) предполагали наказание от 8-ми лет каторги до смертной казни за опубликование сведений, которые «заведомо долженствовали в видах внешней безопасности России храниться в тайне от иностранного государства»[496].

Но реализация столь суровой кары на практике была невозможна, так как в суде было трудно доказать факт осведомленности автора публикации (или редактора, выпустившего ее в свет) о секретном характере озвученных в ней проблем. Убедиться в бесперспективности подобных судебных разбирательств нам помог «Омский вестник», на страницах которого были обнаружены перепечатанные телеграммы Санкт-Петербургского телеграфного агентства. В одной из них речь велась о возбуждении против редактора «Нового Времени» Б. Суворина «судебного преследования по статье 111-й уголовного уложения за сообщение в номере за 16 октября 1910 г. сведений о мероприятиях военного министерства (о передвижении войск. – В.З.)»[497]. Из другой заметки, спустя неделю, видно, что столичный окружной суд смог наказать редактора за совершенное правонарушение лишь мизерным денежным штрафом в 100 руб.[498]


Выводы:

1) С началом Русско-японской войны военные и морские силы России, а также дальневосточные театры сражений, в которых они принимали участие, оказались в фокусе пристального внимания отечественной прессы. Наиболее популярными стали те газеты и журналы, которые доносили до умов читателей известия с фронта и из тыловой жизни русской армии и флота. В погоне за увеличением прибыли (объемами продаж и ростом тиражей) на страницах таких изданий предлагались уникальные военные новости. Вопреки здравому смыслу и юридическим запретам среди них можно было встретить актуальные приказы и распоряжения по войскам и флотам, сообщения о передвижениях и рекогносцировках сухопутных частей, курсировании морских эскадр, призывных кампаниях и т. и.

В результате избирательного отношения к нормам уголовного законодательства или безответственности и беспечности отдельных представителей журналистско-редакторско-издательского сообщества к концу войны в стране был создан «рынок продажи военно-секретных услуг». В числе покупателей его печатной продукции была не только основная масса грамотного населения, но и выделявшаяся из нее категория иностранцев и русскоподданных, по роду своей занятости сотрудничавшая с зарубежными разведками.

Осознав наличие постоянного и внушительного спроса населения на военную и морскую тематику, послевоенное поколение «газетчиков» уже по традиции, с легкостью и небрежностью подменяло интересы национальной безопасности России меркантильно-корпоративными предпочтениями.

2) С 1905 г. по второе полугодие 1912 г. в категорию «военные и морские секреты» входил ограниченный перечень запретов. К их числу не относились сведения о вооруженных силах России, касавшиеся командного состава и штатной численности военнослужащих, оперативного управления, смотров, маневров, морального духа, а также функционирования военно-индустриального комплекса и научно-технической базы государства. Следовательно, перечисленные военные, морские и военно-промышленные аспекты обороны, несмотря на имевшийся к ним интерес со стороны иностранных держав, разрешалось освещать в открытой печати. В итоге возникли благоприятные условия для сбережения одних тайн и одновременной утраты других, не менее важных для внешней безопасности государства. Причем журналистская деятельность, связанная с публикацией военных сведений, не противоречила нормам уголовного законодательства.

3) В межвоенный период сообщения в средствах периодической печати на военную и морскую темы представляли реальную опасность интересам России. Оглашаемые в газетах и журналах военно значимые сведения о ее вооруженных силах и вооружениях собирались разведками стран-противников. Доступный и беспрепятственный способ осведомления позволял их военным ведомствам уточнять и изменять имевшиеся аналитические (статистические) обзоры по вопросам боеспособности русской армии и флота в преддверии и в ходе военно-политических конфликтов, а также предпринимать спешные меры, направленные на модернизацию своих оборонительных или наступательных средств вооруженного насилия в ущерб противной стороне.

Наметившаяся девальвация отечественного военного и морского потенциала стала возможной ввиду отсутствия системного подхода власти к обеспечению интересов внешней безопасности государства. Неэффективное законодательство в сфере борьбы со шпионажем, профессиональная недальновидность военного руководства, а также предпочтения, отданные Главным управлением по делам печати МВД России вопросам охраны внутренних устоев самодержавия, препятствовали адекватному реагированию на внешние угрозы, используя своевременные, всесторонние и радикальные меры уголовно-правового преследования преступлений, совершаемых посредствам печатного слова.


Глава 2
Укрепление внешней безопасности российской империи в центре и на местах

Столкнувшись с проблемой военно-шпионского вмешательства государств Европы и Азии в свои военные и морские дела, Россия, претендовавшая на восстановление statusquo ante bellum и лидирующие позиции в мировой геополитике, предприняла активные шаги в направлении укрепления собственной внешней безопасности. За считанные годы после Русско-японской войны усилиями ее исполнительных и законодательных органов власти была учреждена служба военной контрразведки, ставшая базовым структурным элементом формировавшейся общегосударственной системы предупреждения скрытых внешних вызовов. На высшем уровне инициирования и законотворчества получили свое юридическое закрепление меры противодействия шпионам в отдаленных регионах (прежде всего в Приамурье). В результате чего, помимо типовых контрразведывательных мероприятий, местные власти получили возможность воспользоваться силой так называемых обязательных постановлений по борьбе с иностранными (японскими) шпионами, которые были призваны стать дополнительным рычагом сдерживания военной преступности в крае.

Не менее успешными были контрмеры правительства, предпринятые на западном участке российской обороны. Здесь была реализована комплексная программа противодействия шпионажу: ограничение прав пребывания иностранцев в военно-стратегических центрах – Ревеле и Гродне; ужесточение правил перехода иностранцами западной границы России; запрет иностранным воздухоплавателям на несанкционированное пересечение западной границы России.


2.1. Инициативы руководителей органов высшей исполнительной власти по организации борьбы с иностранным шпионажем

Предваряя рассуждения об инициативах руководителей центральных и местных органов военной и полицейской власти по укреплению основ внешней безопасности России (т. е. состояния защищенности ее жизненно важных интересов от внешних угроз[499]) после ее поражения в Русско-японской войне, сформулируем ключевые вопросы, требующие своего научного разрешения. Какие центральные и местные органы исполнительной власти были озадачены скорейшей реализацией перечня контрмер против иностранных шпионов в России? Кто из министров, руководителей ведомств и местных органов административно-полицейской власти лично инициировал и реализовывал в правоприменительной практике идеи борьбы с иностранным шпионажем? В чем заключалась процедура прохождения оборонных инициатив (законопроектов) в высших исполнительных и законодательных органах власти?

Неоднократные упоминания о германском, австрийском, японском, китайском шпионаже, публиковавшиеся в столичной и региональной прессе, литературно-публицистические обзоры по вопросам внешней безопасности России и их подтверждения, поступавшие по дипломатическим каналам связи (некоторые из них мы представили в первой главе), констатировали скрытую угрозу (со стороны Германии, Австро-Венгрии и Японии) и опасность (со стороны Китая) целостности и независимости российского государства. Обнаружившиеся вызовы, некоторые из которых возымели массовый (сетевой) и системный характер, не могли не беспокоить центральные и местные органы исполнительной власти.

Одним из первых высокопоставленных чиновников, сумевших оценить масштабы иностранного шпионажа в Российской империи межвоенного периода и степень разрушительных последствий от его силы, был директор Департамента полиции МВД М.И. Трусевич. В своей записке № 116784 «О мерах по выработке общего плана по обороне Государства» (далее – Записка) от 22 июня 1908 г. в Совет министров он предлагал комплекс мер по борьбе с иностранными шпионами[500].

Прежде чем мы приступим к анализу Записки М.И. Трусевича, хотелось бы сделать акцент на одном важном обстоятельстве. С начала XX в. в «Общем плане по обороне Государства», ежегодно включавшем в себя актуальные предложения всех заинтересованных министерств и ведомств, вопрос об охране военных и морских секретов посредством их контрразведывательного обеспечения не ставился. Причина тому видится в предпочтениях военного, морского министерств и министерства внутренних дел, отдававшихся проектированию традиционных профилей своей работы – военной и морской разведке, политическому сыску Решению задач по борьбе со шпионами отводилась второстепенная роль. Так, например, руководство Особого отдела Департамента полиции МВД напоминало начальнику московского охранного отделения полковнику П.П. Заварзину: «…участие чинов жандармского ведомства в контр-разведочной деятельности не должно… причинить ущерба выполнению прямых обязанностей по ведению политического розыска…»[501].

После завершения первой русской революции 1905–1907 гг., когда Департамент полиции МВД по инерции концентрировал весь свой финансовый, административный и агентурный ресурс на подавлении политического инакомыслия в стране, его директор М.И. Трусевич, предвидя внешние вызовы самодержавным устоям, сумел отойти от стереотипного понимания профессионального предназначения подчиненного ему аппарата. В предложенной Записке он инициировал то, что до него, в условиях предвоенного времени, Русско-японской войны и первых лет послевоенной реорганизации армии и модернизации боевого флота, на столь высоком уровне согласования и подготовки столь важного документа – «Общего плана по обороне Государства» – никто не озвучивал.

В первом из двух предложений М.И. Трусевич обратил внимание председателя правительства П.А. Столыпина на важную проблему – множество проживающих в приграничных районах империи иностранцев, которые сообщают иностранным властям о слабых сторонах русской обороны, являются опорными пунктами для «иностранных лазутчиков», а в случае войны могут оказать существенное содействие передовым неприятельским отрядам.

Действительно, указанные территории Российской империи были заселены десятками тысяч иностранных подданных (частично эту проблему мы затрагивали ранее). По данным официальной статистики в конце XIX – начале XX в. только немцев, к примеру, в Варшаве проживало около 17 000 чел., в Курляндской губернии – свыше 43 000 чел.[502] В Эстляндской губернии они составляли 26 % от местного населения[503]. Число корейцев в Приморской (Владивосток, Хабаровск, другие города и населенные пункты), Амурской областях и на острове Сахалин равнялось 36 000 человек[504].

Источниками осведомленности М.И. Трусевича о примерах военного шпионажа в России являлись Особый отдел Департамента полиции МВД (с 1905 по 1907 гг. 4-е отделение /розыск по делам о военном шпионаже/ во главе с А.М. Гартингом[505]), жандармские управления и охранные отделения (разрабатывавшие лиц и организации по подозрению в шпионаже), полицмейстеры и генерал-губернаторы (губернаторы) приграничных районов. В этой связи несомненную ценность представляли письма приамурских генерал-губернаторов министру внутренних дел, раскрывающие масштабный характер деятельности иностранных шпионов (на одном из них мы остановимся подробнее ниже).

Объективность направляемой в Департамент полиции МВД информации косвенно подтверждается архивными делами, которые мы обнаружили в 2002 г. В лекции А.М. Оссендовского «Торгово-промышленная агентура Австро-германского Генерального штаба» и записке Б.А. Суворина и А.М. Оссендовского «Военно-политический элемент в германской торгово-промышленной программе и борьба с ним» говорится о том, что задачи немецких купцов и промышленников в России сводились, во-первых, к сбору сведений о развитии производительных сил, во-вторых, к противодействию этому развитию и, в-третьих, к агентурной разведывательной службе[506].

Наряду с общими фразами в этих документах встречаются конкретные указания. Так, в обязанность немецким предпринимателям вменялось «проникновение во все правительственные учреждения, установка системы осведомления военного министерства; по предписанию германского тайного агента, консула или специального эмиссара, выполнение всех поручений германского правительства»[507].

Можно усомниться в достоверности происхождения столь содержательных текстов (их общий объем более 60-ти машинописных страниц), подписанных должностными лицами, имевшими лишь умозрительное представление о шпионаже, – главным редактором газеты «Вечернее время» Б.А. Сувориным и его коллегой А.М. Оссендовским. В таком случае обратимся к доводам современных историков. Так, В.И. Лазарев, в числе первых получивший доступ к рассекреченным документам архивов, предложил схему немецкой разведки, которая по основным смыслообразующим параметрам согласовывалась с материалами журналистов (и одновременно подтверждала их верность и правдивость). Со слов автора, главными функциональными элементами немцев, прежде всего, были колонисты, фабриканты и заводчики, консульства[508].

Если единичное мнение исследователя может показаться недостаточно убедительным, все же бесспорным остается другое – в секретном документообороте директора Департамента полиции МВД и трудах журналистов (Б.А. Суворина и А.М. Оссендовского) есть общий смысловой контекст. Ограниченный профессиональный круг германских и австрийских подданных в России (колонисты, торговцы, промышленники, страховщики и др.) представлял организованную и законспирированную силу, призванную в любой момент по приказу из официального Берлина или Вены мобилизоваться для добывания разведывательных сведений в пользу своих держав.

Этот тезис, на наш взгляд, выглядит обоснованно по двум причинам. Во-первых, германские власти приветствовали колонизацию своих соотечественников в европейские государства, и законодательно не прерывали их юридическую связь с отечеством. Причем доказывание права немцев на принадлежность к своему роду и прародине со временем требовало все меньше формальностей. Первоначально, согласно §§ 13 и 21 закона «О приобретении и утрате права принадлежности к союзу (союзного подданства) и государству (гражданства)» от 1 июля 1870 г., немец, пребывавший без перерыва в иностранном государстве свыше 10-ти лет и/или получивший иное подданство, не мог восстановить гражданство в Германии[509]. Однако через сорок лет закон «О принадлежности к империи и к государству» от 22 июля 1913 г. (§ 25) уже гласил: «Гражданство не теряется в том случае, если перед приобретением иностранного подданства соответствующие учреждения отечественного государства (полагаем, дипломатические представительства Германии в других странах. – В.З.) выдали, по ходатайству переходящего, письменное разрешение на сохранение подданства…»[510].

Как следует из первого закона, кайзеровское правительство требовало от своих соотечественников, постоянно проживавших за рубежом, не реже одного раза в десять лет возвращаться в Германию для подтверждения своей национальной идентичности. Более поздняя норма права изменила и облегчила процедуру закрепления гражданства. Однако послы (секретари) немецких посольств (консульств), вынося положительное заключение по соответствующему ходатайству, учитывали не только персональное желание просителя, но и ту пользу, которую он мог принести на новом месте жительства в другой стране. Осознавая свою зависимость от официальных властей, некоторые из немецких подданных (граждан) были готовы ради сохранения собственного благополучия и профессионального статуса сочетать меркантильные (и меркантильно-корпоративные) интересы с доктринальными приоритетами этнической родины.

Во-вторых, за пределы Германии наряду с гражданскими лицами уезжали представители военного сословия. По желанию офицеров и нижних чинов резерва, они могли быть командированы в 2-х годичный отпуск за границу с приостановлением соответствующих военно-служебных обязанностей. В случае учреждения ими торгового или промышленного дела и уведомления об этом дипломатического представителя Германии, отпуск мог продляться вплоть до увольнения из военного звания (§ 59 закона «Об изменении имперского воинского закона и закона об изменениях воинской повинности от 11 февраля 1888 г.» от 22 июня 1913 г.[511]).

Допускаем, что льготный режим несения военной службы предполагал наличие некоторых обязательств перед правительством. В ответ на возможность заняться предпринимательством в России, остаться немецким подданным/гражданином, поменять профессию и сохранить военные привилегии, военнослужащие должны были выполнять особые поручения представителей Большого Генерального штаба Германии (отдельные аспекты подобного сотрудничества рассматривались в разделе «Германская разведка»).

Таким образом, озабоченность М.И. Трусевича концентрацией иностранцев в приграничных, главным образом европейских губерниях России, не была лишена оснований. С одной стороны, он не мог не понимать, что в условиях мирного времени эта категория лиц в силу своей профессиональной занятости и непосвященности в тонкости шпионского ремесла представляла, скорее, разнородную социальную массу (с точки зрения вероисповедания, семейного положения, материального достатка, отношения к воинской повинности), способную рассеять внимание административно-полицейских властей. Лишь немногие под ее прикрытием могли вызывать действительный агентурный интерес у военных и морских ведомств Германии, Австро-Венгрии и иных сопредельных с Россией держав. С другой стороны, было очевидно, что в случае начала крупномасштабной европейской войны некоторые «натурализовавшиеся» немцы/австрийцы (в том числе немецкие и австрийские колонисты) представляли собой тайную военизированную силу. Они могли поддержать свою армию на линии нанесения ее передовыми частями основного удара по Санкт-Петербургу: снабжать сведениями о дислокации, боеготовности и настроениях русских войск; составе, вооружении и маневрировании кораблей флота; совершать диверсии, саботаж и т. и.

Изложив в Записке свое первое предложение, глава Департамента полиции МВД не только заявил о возникновении ранее неизвестной проблемы в сфере внешней безопасности государства. Он обозначил ее территориальные рамки, обратил внимание на несовершенство текущего законодательства в сфере борьбы со шпионажем, указал стратегическое направление деятельности высшим, центральным исполнительным (Совет министров, МВД, министерство финансов, военное и морское министерства, министерство юстиции) и законодательным органам власти (Государственный Совет и Государственная Дума), а также политической полиции, пограничной страже, армейской/ флотской разведке, судебному корпусу и прокуратуре на местах.

Второе предложение, отраженное в Записке, касалось двух сторон зарождавшейся системы внешней безопасности Российской империи – взаимодействия военной разведки с политической полицией и становления контрразведки.

Автор Записки, как бывший прокурор судебных учреждений, понимал, что максимальный эффект от сотрудничества в охранительно-оборонительном блоке[512] мог быть достигнут лишь по линии агентурной работы. Он ратовал за «постоянный живой обмен всех необходимых сведений, получаемых от секретных сотрудников, как штабами военных округов, так и окружными же розыскными органами (районными охранными отделениями или центральными губернскими жандармскими управлениями)»[513].

Обратиться к столь крайней мере, с точки зрения ведомственных приоритетов, интересов разыскного дела и личных предпочтений, мог лишь тот руководитель, который предполагал, насколько были значительными размеры иностранного шпионажа в Российской империи, проникшего во все сферы ее политической, военной и военно-морской жизни. Угрожающая обстановка заставляла усомниться в способности отечественного государства сохранить в секрете от будущих противников и настоящих союзников проекты и практику воссоздания вооруженных сил, призванных возвратить ему статус крупнейшей сухопутной и морской силы в Европе.

Неутешительный прогноз побудил М.И. Трусевича прибегнуть к конкретным шагам по укреплению внешней безопасности на государственном уровне. Он предложил собрать межведомственное совещание, главным предназначением которого должно было стать создание органов контрразведки. По замыслу директора департамента, изложенному в Записке, участниками этой встречи должны были стать «розыскники» и чины военно-окружной разведки. Им предстояло обсудить вопрос «объединения всего контршпионского дела» под руководством командующих войсками военных округов.

В условиях напряженной борьбы с революционерами М.И. Трусевич не пытался минимизировать задачи подчиненных ему жандармско-полицейских структур, изымая из их подведомственности наблюдение за иностранцами и соотечественниками, подозревавшимися в шпионаже. Напротив, как следует из Записки, он приветствовал совместную выработку участниками предполагавшейся встречи «секретных указаний» по обучению офицеров разведки военно-окружных штабов (ответственных за ведение контрразведки) технике розыска на базе соответствующих охранных отделений и жандармских управлений. Помимо профессионального совершенствования, будущим контрразведчикам, при содействии жандармской полиции, предлагалось взять в разработку не только кадровых агентов, но и «местных жителей и чинов разных ведомств, продающих иностранцам различные сведения, имеющие значение в военном отношении»[514].

Итак, в отличие от П.А. Столыпина (о персональной оценке его вклада в строительство контрразведки речь пойдет ниже), являвшегося скорее координатором деятельности двух совещаний по организации новой спецслужбы в 1908–1910 гг., М.И. Трусевича следует признать родоначальником идеи возникновения контрразведывательных подразделений в России. Как идеолог, он увидел в иностранном военном шпионаже не только потенциальную, но и актуальную угрозу военным, морским и иным интересам государства, а также предложил схематичную программу коллективной безопасности по борьбе со шпионами в границах компетенции каждого из военных округов. Оригинальные мысли, сформулированные за три года до их воплощения на деле, так и не попали в «Общий план по обороне Государства». Однако они легли в основу решений, принятых упомянутыми выше межведомственными комиссиями, в работе первой из которых участвовал в роли руководителя и сам М.И. Трусевич.

Наряду с высокопоставленными чиновниками МВД, проблемами укрепления внешней безопасности были озабочены и в военном министерстве. Особую роль в разрешении одной из них – организации межведомственной борьбы с агентурой противника – было призвано сыграть 5-е делопроизводство части 1-го обер-квартирмейстера Управления генерала-квартирмейстера

Главного управления Генерального штаба (далее – УГЕНКВАР ГУГШ), которое возглавлял генерал-майор Н.А. Монкевиц.

Еще в августе 1908 г. делопроизводители этого подразделения армейской разведки разработали проект «Инструкции по контрразведке», в котором субъектами контрразведывательных мероприятий были определены чины Отдельного корпуса жандармов, наружной и охранной полиции, пограничной, таможенной и корчемной стражи под руководством штабов военных округов. Это решение, как известно, не поддержали в МВД, так как считали, что в интересах общего дела подчинение политической полиции армейским офицерам, не знакомым со спецификой розыска, нецелесообразно.

Параллельно с последовавшим процессом переработки, уточнения, редактирования положений проекта «Инструкции по контрразведке», осуществлявшимся на заседаниях I межведомственной комиссии (декабрь 1908 г.), обсуждался вопрос кредитования нового рода деятельности государства. Представители Департамента полиции МВД, ГУГШ, Морского Генерального штаба и других заинтересованных ведомств сошлись во мнении, что для осуществления борьбы с военно-разведывательным вмешательством извне потребуется 251 520 руб. в год[515]. Свое предложение по размеру заявленной суммы необходимо было согласовать с Советом министров, выслушать мнение главы финансового ведомства. Далее, в форме законопроекта оно поочередно передавалось в Государственную Думу и Государственный Совет для рассмотрения. В случае одобрения, с ним знакомился царь и выносил окончательный вердикт – отклонить (на доработку) или придать силу закона.

Кто из представителей высших органов исполнительной власти – министр внутренних дел, военный министр, морской министр или главы Департамента полиции МВД, ГУГШ, Моргенштаба – должен был обратиться с соответствующим представлением в правительство? Проходил или не проходил законопроект об ассигновании проектируемой контрразведки установленную процедуру? Какую позицию в вопросе изыскания бюджетных средств на организацию борьбы со шпионажем занял министр финансов В.Н. Коковцов?

На сегодняшний день в истории отечественных спецслужб эти вопросы принадлежат к категории загадочных. Не располагая убедительным фактическим материалом, исследователи либо не раскрывают их, либо ограничиваются в авторской логике общими фразами. Не имея дополнений в этой части, перейдем к анализу очередной инициативы УГЕНКВАР ГУГШ по сопровождению финансового предложения II межведомственной комиссии (дата заседаний – июль-август 1910 г.) на всех стадиях его прохождения в высших исполнительных и частично законодательных органах власти.

9 августа 1910 г. военный министр В.А. Сухомлинов обратился с сопроводительным письмом (№ 1316) и представлением «Об ассигновании денежных средств для организации и ведения борьбы с военным шпионством (по УГЕНКВАР ГУГШ)» (№ 1317) к П.А. Столыпину, с просьбой вынести соответствующий вопрос на рассмотрение в ближайшем заседании Совета министров[516]. Руководители УГЕНКВАР ГУГШ понимали, что одобрение вопроса министрами может предопределить положительное заключение парламентариев. Поэтому для большей убедительности предложили военному министру построить свою речь в сопроводительном письме и представлении (схожих по смыслу) с опорой на краткие доказательства военно-политического и военного характера.

О чем узнали члены правительства, просматривая повестку дня и документы, приложенные к ознакомлению в канун совещания 10 августа 1910 г.? Памятуя о реплике П.А. Столыпина о том, что контрразведка является лишь одной из отраслей политического розыска, В.А. Сухомлинов начал письмо с указания на планы австрийского правительства широко использовать в случае войны с Россией ее национальные, политические и революционные организации. Он допускал, что с их помощью противник создаст на русской стороне «чрезвычайные внутренние затруднения в период войны и даже в период мобилизации и подготовки к ней».

Думаем, в первом своем доводе военные актуализировали сепаратистские настроения и скрытую враждебность к самодержавию со стороны этнического населения и национальных лидеров Царства Польского. Подобные опасения не являлись голословными. Если в 1910 г., согласно указанному письму военного министра, органам контрразведки только предстояло приступить к проверке агентурных сведений о фактах государственной измены польских националистов, то уже через три года ГУГШ и Департамент полиции МВД были убеждены в наличии реальной возможности участия польских вооруженных формирований – «Сокол» и «Стрелковые дружины» (под началом Ю. Пилсудского) – в военных действиях против России на стороне Габсбургской монархии[517].

В отличие от точного прогноза по поводу военно-политической угрозы внутри империи, второй довод В.А. Сухомлинова о «крайней опасности деятельности австрийских шпионов в пограничных частях Варшавского и Киевского военных округов», с нашей точки зрения, выглядел несколько преувеличенным. Согласно статистике по арестам иностранных шпионов, приведенной нами в первой главе, австрийская разведка не представляла большей опасности, чем аналогичное военное ведомство Германии. Поэтому, не принижая роли австрийского Генерального штаба, подчеркнем, что более ощутимый урон жизненно важным интересам приграничной России наносила все же германская разведка, создавшая на ее европейской территории широкую агентурную сеть. Как следует из «Программы тайной разведки Германии в пределах России», попавшей в распоряжение начальника разведывательного отделения штаба войск Варшавского военного округа подполковника Н.С. Батюшина (декабрь 1909 г.), немцев интересовали «сведения о введении нового ружья в пехоте и отчеты об опытах с ним; места, где будут заказаны новые пулеметы и отчеты об опытах с ними; документы по мобилизации и сосредоточению войск; новые агенты во всех пунктах стоянки войск Варшавского, Киевского, Виленского, Московского, Одесского и Казанского военных округов…»[518].

Перечень сложных и разнородных задач военно-промышленного и военного содержания свидетельствовал не только о множественности германской агентуры, но и ее высокой квалификации. Шпионов предполагалось подбирать на оборонных заводах и их испытательных полигонах, в главных управлениях военного министерства (артиллерийском, инженерном и др.) и военно-окружных штабах, в местах дислокации (квартирования) воинских частей. Об успехах реализации агентурных намерений противника мы уже писали (состоявшаяся вербовка директора Сестрорецкого оружейного завода Санкт-Петербурга, контакты немецких предпринимателей с генералами из Главного артиллерийского управления военного министерства, подкуп штабных писарей и др.), ссылаясь на соответствующие факты.

Если профессиональный ареал, приоритеты и возможности германской разведки были столь велики, возникает закономерный вопрос: почему В.А. Сухомлинов в своем представлении не обратил внимания Совета министров на проблему немецкого шпионажа в России?

Несмотря на существовавшие планы оборонительной войны на западе России, в которых одним из ее неизбежных противников рассматривалась Германия, политические отношения между этими державами и родственные контакты их императоров выглядели в высшей степени корректными и доброжелательными. Понимая конъюнктурность момента и остерегаясь открытого столкновения или скрытой конфронтации со сторонниками русско-германского сближения в Совете министров (одним из участников заседания 10 августа являлся министр императорского двора граф В.Б. Фредерикс[519]) и при дворе, военный министр сосредоточил внимание членов правительства на менее значимых сведениях об активизации австрийской разведки. Тактическая комбинация уклонения от еще болезненно воспринимавшейся в узких политических кругах антигерманской риторики (во всех ее проявлениях) позволяла военным надеяться на решение главной задачи – добиться поддержки министров в вопросе создания (финансирования) российской контрразведки.

Последний, третий довод В.А. Сухомлинова, связанный с активизацией иностранных дипломатов в России, ни у кого из участников заседания не вызвал сомнений. Все гражданские министры (допущенные к секретным сведениям) и министры охранительно-оборонительного блока (МВД, министерства иностранных дел, финансов и юстиции, военное и морское министерства) имели представление о разведывательных намерениях руководителей иностранных посольств (консульств), а также входивших в их штат военных и морских атташе (агентов). Их внимание, как уже отмечалось, привлекала боеготовность русской армии, специфика деятельности военных заводов, морских портов и крепостей, баз флота, законодательных институтов власти и т. д.

Кроме того, председателя Совета министров (министра внутренних дел) и многих министров не могла не беспокоить мысль о незащищенности подчиненных им ведомств от вероятности проникновения в их профессиональную среду, к примеру, агентов 37-ми иностранных посольств, расположенных в Санкт-Петербурге. Причем 14 из них территориально приближались к министерству иностранных дел, военному и морскому министерствам, Главному штабу, министерству финансов. Прежде всего, это были представительства Германии (за зданием Исаакиевского собора), Турции (за зданием Сената и на Дворцовой набережной), Японии (Французская набережная) и Великобритании (Васильевский остров)[520].

К какому заключению по итогам своей работы пришли члены правительства? Согласно «Особому журналу Совета Министров» от 10 августа 1910 г.[521], проникнувшись злободневностью новой угрозы из-за рубежа, министры единогласно поддержали инициативу В.А. Сухомлинова о необходимости выделения средств на борьбу со шпионажем в России. Но в отличие от ежегодного кредита на содержание контрразведки (843 720 руб.), целесообразность которого никто не оспаривал, в испрашиваемой единовременной сумме на немедленное осуществление ее деятельности (200 000 руб.) они отказали. Министр В.Н. Коковцов сообщил, что размер свободных средств 10-ти миллионного фонда в настоящее время составляет всего лишь 1 017 000 руб. Он убедил своих коллег в том, что «столь незначительная сумма исключает возможность отнесения на нее упомянутого выше крупного расхода»[522].

Решение, принятое правительством, впервые за истекавшее десятилетие XX в. давало основание надеяться на то, что в единственном крупном государстве Европы (Российской империи), где отсутствовали специальные подразделения по борьбе с иностранным военным шпионажем, учредят контрразведку. И из функции армейской разведки (с бюджетом по линии противостояния неприятельским лазутчикам 33 000 руб. в год) она преобразуется в функцию государства, выполнение которой будет обеспечено отдельной строкой бюджета по смете ГУГШ.

Было бы несправедливо связывать успешное прохождение законопроекта о финансировании новой спецслужбы на этапе его рассмотрения в высшем исполнительном органе власти лишь с именем военного министра. При всей своей энергичности в решении вопросов текущего обновления сухопутных сил (в отечественной и зарубежной историографии сложилось мнение о том, что В.А. Сухомлинов являлся «настоящим реформатором русской армии»[523]), он был фигурой неоднозначной. Судя по трем ниже приведенным отзывам, с точки зрения понимания специфики обеспечения внешней безопасности государства от его тайных врагов, министр вряд ли осознавал всю важность возложенной на него миссии и внушал доверие политическим и военным кругам.

Так, председатель Государственной Думы III созыва (глава комиссии по государственной обороне с 1907 г. по март 1910 г.) А.И. Гучков считал В.А. Сухомлинова «человеком равнодушным к интересам армии»[524]. Не лучшего мнения о нем был названный выше В.Н. Коковцов. Будучи одним из последовательных оппонентов военного министра в вопросе выделения кредитов на оборону (в том числе на организацию борьбы со шпионами), в своих мемуарах министр финансов называл его одним из «главных виновников» поражения России в Первой мировой войне. «Он виновен в том, что был преступно легкомысленным на своем посту, – писал автор, – окружал себя всякими проходимцами, давая им возможность знать то, о чем они не должны были иметь никакого понятия…»[525]. Наконец, товарищ военного министра А.А. Поливанов, допускавший недоверие к своему непосредственному руководителю со стороны военачальников, вспоминал, что в годы войны В.А. Сухомлинов ни разу не получил приглашение на совещания по генерал-квартирмейстерской части (разведка/контрразведка), проходившие в Ставке под председательством царя[526].

Несмотря на отсутствие достаточного авторитета у В.А. Сухомлинова, следует признать, что только ему было суждено воспользоваться имевшейся прерогативой представления интересов возглавляемого ведомства в вышестоящей инстанции. И министр не преминул реализовать свою должностную обязанность.

В отличие от В.А. Сухомлинова, с именем которого ассоциируется успешное прохождение главной финансовой инициативы (решения) II межведомственной комиссии в Совете министров, вклад центрального аппарата военной разведки остался за кулисами истории. Между тем, если упомянутое выше представление об ассигновании денег на нужды контрразведки имело гриф «по УГЕНКВАР ГУГШ», можно утверждать, что в его подготовке (написании аналитической справки) в той или иной степени были заняты генерал-майор Ю.Н. Данилов (генерал-квартирмейстер), генерал-майор Н.А. Обручев (1-й обер-квартирмейстер), Н.А. Монкевиц, делопроизводители и помощники делопроизводителей (12 полковников и 7 подполковников Генштаба)[527].

Памятуя о штате разведчиков, еще раз обратимся к фигуре П.А. Столыпина, сыгравшего одну из ключевых ролей в ходе создания российской контрразведки. Совмещая посты премьер-министра и министра внутренних дел, он лично осуществлял предварительную приемку итоговых заключений межведомственных совещаний и формулировал перед ними новые задачи. Являясь председателем Совета министров, он был одним из немногих его участников, кто понимал значение контрразведки в системе мер, призванных укрепить национальную безопасность государства в ближайшие годы. «Огромной важности дело было совершено П.А. Столыпиным в области государственной обороны – вспоминал после его гибели А.И. Гучков – …если взять состояние государственной обороны пять лет назад и положение этого дела в настоящую минуту, то между этими двумя моментами нет ничего общего, – так много работы здесь произведено. Но это могло быть сделано при том обязательном условии, что глава Правительства и Народные представители идут совершенно дружно, не щадя усилий и труда»[528].

Наряду с Советом министров, существенную роль в дальнейшем продвижении финансовых предложений военных сыграл депутатский корпус. Законопроект «Об отпуске Военному министерству средств на секретные расходы» (представление военного министра по ГУГШ № 5131 от 30 сентября 1910 г.) был передан в Государственную Думу III созыва[529]. После своего изучения, обсуждения и одобрения в закрытых заседаниях комиссии по государственной обороне 9 ноября 1910 г. и 3 февраля 1911 г. (под председательством А.И. Гучкова и в присутствии генерал-квартирмейстера Ю.Н. Данилова), документ направили в бюджетную комиссию.

На совещании 3 марта, не возражая против ежегодного выделения на борьбу со шпионажем 843 720 руб., бюджетная комиссия (в лице ее докладчика Н.В. Савича) признала необходимым, ввиду согласия А.А. Поливанова, ограничить отпуск испрашиваемой суммы десятью годами. В окончательной редакции ее решение прозвучало следующим образом: «Отпускать из средств государственного казначейства в течение 10 лет начиная с 1911 г., в дополнение к ассигнуемым ныне суммам на секретные расходы Военного Министерства по Главному Управлению Генерального Штаба по одному миллиону четыреста сорок три тысячи семьсот двадцать рублей в год»[530]. После совпадения позиций Государственной Думы и Государственного Совета 2 марта финансовая комиссия и общее собрание верхней палаты проголосовали за выделение по смете ГУГШ денег на «секретные расходы» в сумме 1 443 720 руб. – 5 апреля 1911 г. последовало высочайшее утверждение настоящей сметы в Царском Селе[531].

Помимо центральных органов исполнительной (и законодательной) власти урегулированием проблем, связанных с укреплением основ внешней безопасности государства, были озабочены и в удаленных регионах империи. Однако не все главы административно-территориальных образований одинаково серьезно относились к необходимости организации своевременных и эффективных мер по предупреждению и пресечению действий военных шпионов в пределах своей подведомственности.

Для подтверждения сказанного рассмотрим некоторые результаты деятельности западносибирских генерал-губернаторов и губернаторов, выясненные нами по итогам проведенного анализа 27-ми объявлений, постановлений и обязательных постановлений командующего войсками Сибирского военного округа, генерал-губернаторов Степного края, акмолинского и тобольского губернаторов, а также 22-х обязательных постановления при Особом комитете Омской железной дороги, опубликованных в разные периоды времени с 1904 по 1916 гг.[532]

Обращает на себя внимание дифференцированный подход, иллюстрирующий недооценку местными чиновниками опасности военного шпионажа. Во-первых, в отличие от периода военных лет, когда запрещалось содержание почтовых голубей, напоминалось об уголовных санкциях за государственную измену, умышленное истребление в районе театра войны водопроводов, мостов, плотин, «телеграфных и телефонных снарядов», железнодорожных путей, в межвоенный период похожего информирования со стороны власти не наблюдалось[533].

Во-вторых, губернаторское печатное слово (или губернаторские постановления) выступало средством профилактики и предупреждения преступлений, направленных против самодержавия (в частности, с участием революционеров) после событий 1906–1907 гг. В официальной прессе («Акмолинские областные ведомости», «Тобольские губернские ведомости» и др.) публиковались постановления и объявления о запрещении незаконного хранения, ношения и изготовления холодного и огнестрельного оружия, о запрещении подстрекательства и принуждения к стачкам и забастовкам рабочих и служащих и т. п. В отличие от реакции власти на политическую нестабильность и постепенную пролетаризацию народных масс, ее участие в противодействии азиатскому и европейскому шпионажу, судя по исследованным документам, было неочевидным. В письменном лексиконе адресантов отсутствовали такие специальные термины, как: «военный шпионаж», «лазутчики», «военные секреты», «государственная тайна» и т. д.

По сравнению с высокопоставленным губернским руководством Западной Сибири, ошибочно полагавшим, что иностранный шпионаж как угроза сопряжен лишь с вооруженными столкновениями и сохранение внутреннего спокойствия государства важнее его внешней безопасности, находившиеся в непосредственной близости от недавних и будущих театров военных действий дальневосточные и варшавские власти считали иначе.

Имеющаяся в нашем распоряжении переписка приамурского генерал-губернатора с председателем Совета министров и стенографические отчеты закрытых заседаний депутатов Государственной Думы (см. Приложение 7) свидетельствуют об обеспокоенности П.Ф. Унтербергера судьбой восточных рубежей империи, сопредельных с Японией, Кореей и Маньчжурией.

Проанализируем содержание письма № 10765 на имя П.А. Столыпина от 17 декабря 1908 г.[534] Но прежде обратим внимание на одно совпадение. Это письмо было написано одновременно с началом деятельности I межведомственной комиссии по организации контрразведки (напомним, она собралась в декабре 1908 года). Ввиду отсутствия очевидной взаимосвязи между этими событиями (по причине их конфиденциальности), можно допустить что, с одной стороны, на Дальнем Востоке и в Европейской России численность потенциальных шпионов и возможный ущерб от их действий для обороноспособности страны превзошли все ожидания. С другой – универсальный механизм, призванный воспрепятствовать «утечке» секретных сведений за рубеж, в противоположных концах России представлялся единообразно. И генерал-губернатор, и участники совещания одновременно пришли к выводу о необходимости создания в структуре государства специализированных органов по борьбе с иностранным шпионажем.

В своем письме, основываясь на сведениях начальника Генерального штаба и собственных выводах, П.Ф. Унтербергер доносил в Санкт-Петербург о значительном количестве японских шпионов. «Добывание сведений осуществляется не только профессиональными агентами, – заключал он, – но и всеми проживающими в Крае (Амурская и Приморская области, остров Сахалин. – В.З.) японцами»[535].

Выход из сложившегося положения виделся в осуществлении комплекса контрмер по всеобщему противодействию военно-разведывательному проникновению японцев в Приамурье. Из них наиболее ощутимыми, по мнению автора, могли стать:

а) публикация обязательного постановления, запрещающего нахождение иностранцев на объектах государственной важности; б) расширение охранных отделений и разыскных пунктов и усиление их специальными органами для сыска по военному шпионажу (т. е. контрразведкой. – В.З.); в) увеличение числа агентов, знакомых с японским языком; г) усиление промыслового надзора, долженствующего выполнять, помимо своего профессионального назначения, функции общего наблюдения за деятельностью японцев; д) недопущение рабочих «желтой расы» на казенные оброчные статьи и концессии, предоставляемые в пользование частных лиц на продолжительные сроки (так как японская разведка пользуется в качестве шпионов многочисленными китайцами и корейцами, разбросанными по всему краю)[536].

Эти строки из обращения генерал-губернатора к премьер-министру дают возможность предположить, что он счел целесообразным и своевременным создание системы межведомственной безопасности на региональном уровне (эта инициатива была созвучна с предложением М.И. Трусевича об организации коллективной борьбы со шпионами во всероссийском масштабе). Ее главными институтами должны были стать канцелярия начальника Приамурья, разыскные органы Департамента полиции МВД, «специальные органы для сыска по военному шпионству» (возможно, как штатные подразделения военного министерства), пограничная и корчемная стража, администрации оборонных промышленных предприятий.

Однако фактически П.Ф. Унтербергер реализовал немногое из того, что было запланировано в письме. В отличие от четырех последних пунктов (б, в, г, д), решение по которым принималось высшими органами власти и, как правило, утверждалось Николаем II, издание обязательных постановлений входило в сферу полномочий главы края. Пользуясь действующим на Дальнем Востоке военным положением, 14 января 1909 г. он обнародовал «Обязательное постановление с целью борьбы против иностранного шпионажа». Согласно его смыслу, владивостокский порт, все крепости, островные и береговые пространства (имевшие военно-стратегическое значение) объявлялись режимными зонами, подходы к которым для «посторонних лиц» запрещались. В Приамурском генерал-губернаторстве не разрешалось производить какие-либо съемки, измерения или описания: а) местностей; б) казенных зданий и сооружений; в) рек и прибрежья в районе территориальных вод; г) сухопутных путей сообщения всякого типа[537]. За нарушение указанных предписаний виновный подвергался административному штрафу до 3 000 руб. или заключению в тюрьму до 3-х месяцев.

Введенная норма права не могла не восприниматься как временная по трем причинам. Первая. Перечень указанных в ней ограничений был усеченным и не мог обезопасить всю оборонную инфраструктуру края. К особо охраняемым объектам не отнесли канонерские лодки Амурской флотилии, пункты их базирования и временной стоянки; армейские части, штаб и военно-окружные управления войск Приамурского военного округа. Вторая причина. Установленный в обязательном постановлении столь «символический» срок лишения свободы не мог стать непреодолимым юридическим и психологическим барьером на пути совершения преступлений для иностранных шпионов или редких жителей дальневосточной окраины, оказывающих им содействие. И третья причина. Генерал-губернаторское постановление оставалось в силе лишь на время военного положения в крае. Как только срок его действия истекал, предусмотренные в нем санкции утрачивали императивный характер и карательное предназначение.

Наряду со слабыми сторонами обязательного постановления, имелось одно преимущество. Оно виделось в быстром и неизбежном наказании, сопряженном с временной изоляцией лица, подозреваемого в совершении военного преступления. В сравнении с уголовным судопроизводством, эффективность административного преследования заключалась в том, что не требовалось доказывать виновность задержанного лица. Достаточно было зафиксировать факт нарушения им одного из запретов, перечисленных в обязательном постановлении («не дозволяется приближаться посторонним лицам к постройкам инженерного и морского ведомств…; не разрешается в Приамурском генерал-губернаторстве производить какие-либо съемки…»[538]).

Спустя три месяца (16 апреля 1909 г.) после введения в действие указанного обязательного постановления по борьбе со шпионами состоялось заседание образованного под председательством товарища министра внутренних дел С.Е. Крыжановского особого совещания по вопросу о мерах борьбы с японским шпионажем на Дальнем Востоке. Его участники – 7 представителей МВД (исполняющий должность директора Департамента полиции и приамурский генерал-губернатор), военного и морского министерств, министерства юстиции, министерства иностранных дел – подтвердили наличие серьезной опасности со стороны Японии не только на востоке, но и в других частях Российской империи. «Не ограничиваясь разведками тайных военных агентов, – помечалось в журнале особого совещания, – японское правительство руководит деятельностью всех своих подданных на русской территории, заставляя их выполнять обширную и планомерную разведочную работу»[539]. В резолютивной части журнала прозвучала необходимость предоставления приамурскому генерал-губернатору права издавать обязательные постановления по борьбе с японским шпионажем не только в виде исключения в период действия военного положения в крае, а на постоянной основе и без временных ограничений.

После согласования решения особого совещания с Советом министров, об инициативе П.Ф. Унтербергера узнали в высшем законодательном органе страны. 3 октября 1909 г. за подписью министра внутренних дел П.А. Столыпина на рассмотрение нижней палаты парламента было внесено представление № 34534 «О присвоении Приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию обязательных постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземного шпионства». Указывая на важность серьезной борьбы «с давно и прочно обосновавшимся в приамурском крае иноземным шпионством», министр отметил, что в настоящее время, благодаря действующему «Обязательному постановлению с целью борьбы против иностранного шпионажа» от 14 января 1909 г., «шпионство там до известной степени парализовано»[540].

Обратив внимание на эффективность уже применяющейся нормы права, в собственном заключении П.А. Столыпин высказался о том, что присвоение приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию таких же постановлений после отмены военного положения «является мерой настоятельной необходимости». Здесь же он привел пример коллективной поддержки позиции П.Ф. Унтербергера со стороны высшей и верховной власти. Премьер-министр, в частности, написал, что «необходимость означенной меры признана Советом Министров и Государю императору было благоугодно одобрить предложение Совета о внесении настоящего дела на рассмотрение законодательных учреждений»[541].

10 октября законопроект «О присвоении Приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию обязательных постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземного шпионства» был передан в комиссию по направлению законодательных предположений (далее – комиссия по НЗП) Государственной Думы. В его тексте П.Ф. Унтербергер ходатайствовал о предоставлении начальнику края в течение ближайших 5 лет права:

«1) издавать обязательные постановления: а) о запрещении посторонним лицам, без особого на то разрешения военного начальства, доступ в известные районы, прилегающие ко всякого рода сооружениям и постройкам военного и морского ведомств; б) о запрещении в пределах Приамурского края и его территориальных вод, без особого на то разрешения подлежащего гражданского начальства, всякого рода съемок, снимков, измерений и описаний местностей, водных пространств, казенных зданий и сухопутных путей сообщения; 2) устанавливать за нарушение таких обязательных постановлений взыскания, не превышающие трехмесячное тюремное заключение или денежный штраф 3000 руб. и 3) разрешать в административном порядке дела о нарушениях означенных обязательных постановлений и 4) уполномочивать на разрешение таких дел местных губернаторов»[542].

Рассмотрев данный законопроект 5 ноября, в присутствии исполняющего обязанности вице-директора Департамента полиции МВД Н.П. Харламова, комиссия по НЗП признала необходимым внести в его содержание существенные поправки. Прежде всего, она изменила редакцию подпункта «а» первого пункта законопроекта, указав, «что районы, запретные для посторонних лиц, должны быть определяемы в обязательных постановлениях». Со слов докладчика комиссии Д.Н. Чихачева, коллеги, обсуждая второй пункт, были единогласны в том, чтобы администрации Приамурья было предоставлено полномочие высылать виновных лиц из его пределов или конкретных местностей и налагать все виды наказания одновременно. Наконец, члены комиссии предоставили администрации края право конфисковывать имущество виновного лица, служившее ему для преступных целей[543].

В дополнение к высказанным редакционным замечаниям по предмету обсуждения, члены комиссии по НЗП в качестве пожелания предложили авторам законопроекта подумать над возможностью принятия дополнительных мер по борьбе с иностранными шпионами в Приамурье. В перечень таковых мер, по их мнению, должны были попасть следующие:

«1) значительное усиление полиции и чинов жандармских управлений в пограничной и приморской полосах Приамурского края.

2) безусловное недопущение иностранных рабочих к исполнению работ, имеющих стратегическое значение.

3) запрещение всем должностным лицам нанимать иноземную прислугу.

4) постоянное строгое наблюдение за приезжающими иностранцами, в особенности в районы, прилегающие к нашим крепостям»[544].

Выражая свою солидарность в вопросе дальнейшей разработки мер борьбы со шпионажем в Приамурском крае, члены комиссии заявили о своей готовности и дальше поддерживать соответствующие инициативы с мест. Подытоживая общее настроение, Д.Н. Чихачев уточнил: «В случае если на осуществление этих мероприятий (речь идет об организации контршпионажа. – В.З.) потребуются дополнительные ассигнования, заинтересованным ведомствам надлежит безотлагательно войти с соответствующими представлениями в законодательные учреждения»[545].

18 ноября 1909 г. комиссия по НЗП передала председателю Государственной Думы А.И. Гучкову доклад и законодательное дело по внесенному МВД законопроекту «О присвоении Приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземного шпионства», с просьбой представить означенный доклад на обсуждение общего собрания Государственной Думы в закрытом режиме.

31 мая 1910 г., выступая в роли докладчика на 124-м (закрытом) заседании Государственной Думы III созыва, депутат Д.Н. Чихачев начал с реплики: «Как известно, шпионство на Дальнем Востоке приняло совершенно планомерный характер и производится в самом крупном масштабе» (см. Приложение 7). Обратив внимание собравшихся на критичность сложившегося положения в регионе, он огласил четыре решения думской комиссии по направлению законодательных предложений. Прежде всего, была одобрена просьба о предоставлении начальнику края испрашиваемых им полномочий: запрещать посторонним лицам без особого разрешения посещать определенные районы и производить съемки, снимки, фотографии и т. д. Далее, большинство членов комиссии согласилось с необходимостью ужесточения законопроекта и наделения главы администрации правом налагать все предусмотренные взыскания одновременно и по совокупности (штраф и лишение свободы). Кроме того, в отношении виновных лиц было предложено применять такую меру воздействия, как конфискация имущества. Наконец, в дополнение к обсуждаемой проблематике, комиссия сочла целесообразной скорейшую выработку властями Приамурья системы мер, направленных на предупреждение иностранного шпионажа в его границах.

Все эти предложения прозвучали в Государственной Думе «как гром среди ясного неба». Они явно раздосадовали тех депутатов, которые считали несвоевременным внесение вопроса о борьбе с «иноземным (японским) шпионством» в Приамурье в повестку дня настоящего и предыдущих закрытых заседаний. Более того, они полагали, что столь категоричная формулировка вопроса вызовет недовольство у Японии (см. Приложение 7).

После завершения депутатской полемики, текст законопроекта был направлен в редакционную комиссию, где и рассмотрен в заседании 2 июня 1910 г. Члены комиссии (П.Г. Матюнин, С.Н. Алексеев, Н.А. Захарьев) постановили представить на одобрение Государственной Думы законопроект в нижеследующей редакции. «Приамурскому генерал-губернатору предоставляются нижеследующие права:

1) издавать обязательные постановления: а) о запрещении посторонним лицам, без особого на то разрешения подлежащего военного начальства, доступ в точно указываемые этими постановлениями районы, прилегающие ко всякого рода сооружениям и постройкам военного и морского ведомств; б) о запрещении производства в пределах Приамурского края и его территориальных вод, без особого на то разрешения подлежащего гражданского начальства, всякого рода съемок, снимков, измерений и описаний местностей, водных пространств, казенных зданий и сооружений и сухопутных путей сообщения.

2) Подвергать в административном порядке виновных в нарушении указанных в ст. 1 обязательных постановлений заключению в тюрьму до 3 месяцев, либо денежному штрафу до 3000 руб., либо высылке из пределов генерал-губернаторства или отдельных его местностей на определенный срок, причем указанные меры взыскания могут быть по усмотрению генерал-губернатора применяемы либо каждая в отдельности, либо две или три одновременно.

3) Отбирать принадлежащее виновному имущество, служившее для целей, запрещенных обязательными постановлениями, или добытое им посредством деяний, нарушающих эти постановления.

4) уполномочивать на принятие мер, указанных в ст. 2 и 3 сего закона, подчиненных ему губернаторов»[546].

После одобрения законопроекта «О присвоении Приамурскому генерал-губернатору постоянных полномочий по изданию обязательных постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземного шпионства» 3 июня 1910 г. председатель Государственной Думы А.И. Гучков направил данный текст в виде секретного представления № 2049 на имя председателя Государственного Совета М. Акимова для рассмотрения в общем собрании. Вскоре после единодушной поддержки инициативы П.Ф. Унтербергера депутатами верхней палаты, соответствующий законопроект подписал царь. 21 июня 1910 г. в Балтийском порту на яхте «Штандарт» Николай II собственноручно начертал «Быть сему»[547].

Спустя три месяца закон, с прежним содержанием и несколько видоизмененным названием («О предоставлении Приамурскому генерал-губернатору особых полномочий по изданию обязательных постановлений, ограждающих вверенный ему край от иноземных шпионов»), был опубликован в дальневосточной прессе[548].

Первый в Российской империи региональный закон по борьбе с иностранным шпионажем стал прочной юридической основой для разработки последующих правовых актов, препятствующих целенаправленной деятельности иностранных, прежде всего азиатских, разведок на Дальнем Востоке. Перечислим следующие нормы права.

10 января 1912 г. и 14 апреля 1912 г. были обнародованы два Обязательных постановления № 1 и № 23 (изданные на основании закона от 21 июня 1910 г.), подписанные преемником П.Ф. Унтербергера на посту приамурского генерал-губернатора Николаем Львовичем Гондатти. Первое из них содержало следующие положения:

«1) Не дозволяется посторонним лицам приближаться без особого на то разрешения соответствующих комендантов крепостей и командира Владивостокского порта к постройкам военного и морского ведомства, как оборонительным, так и необоронительным, ближе 250 саж., исключая дорог и улиц, открытых для общего пользования:

A) на полуострове Муравьев-Апостольский и островах: Русском, Попове и Скреплеве,

Б) в районах мыса Чнырах близ города Николаевска на Амуре,

B) в районах крепостных инженерных работ у мыса Вайссе и села Дуйки близ г. Николаевска.

2) Не разрешаются в Приамурском крае без особого на то разрешения губернаторов какие бы то ни было съемки, разного рода снимки и измерения или описания: а) местностей; б) казенных зданий и сооружений; в) рек и побережья в района территориальных вод; г) сухопутных путей сообщения всякого типа…

Лица, которые окажутся виновными в неисполнении настоящего обязательного постановления, подвергаются в административном порядке денежному штрафу в размере до 3000 руб. или тюремному заключению до 3-х мес.»[549].

Второе Обязательное постановление запрещало посторонним лицам доступ, «без особого на то разрешения соответствующей военной или морской власти, в район базы Амурской флотилии, каковым районом следует считать:

А) весь Заячий остров; б) протоку реки Амура между Заячьим островом и берегом от начала протоки (столба "А") до Четвертой пади и Б) в береговой участок земли, прилегающий к означенной протоке, границами которого являются: на западе линия, соединяющая столб "А" с южной оконечностью Заячьего острова; на севере. на востоке…

Виновные в нарушении обязательного постановления подвергаются в административном порядке денежному штрафу до 3000 руб. или тюремному заключению до 3 мес., либо высылке из пределов генерал-губернаторства или отдельных его местностей на определенные сроки. Указанные меры взыскания могут быть применены либо каждая в отдельности, либо по две или три одновременно»[550].

С 1909 по 1912 гг. все больше военно-значимых объектов Приамурского края подпадали под юридическую силу положений Обязательных постановлений П.Ф. Унтербергера, продолжателя его дела и военных губернаторов. Административно-правовые возможности их функционирования были предопределены заметным увеличением перечня карательных мер воздействия на правонарушителей. По сравнению с «денежным штрафом или тюремным заключением» (так и не возымевшими в своем первоначальном варианте желаемого эффекта), обновленные санкции постановлений уже предусматривали комплекс существенных наказаний, способных надежно предупреждать и пресекать преступные деяния.

Подытоживая законотворческую деятельность П.Ф. Унтербергера на посту генерал-губернатора, обратим внимание на ее главный результат. Настойчиво добиваясь расширения своих полномочий в сфере борьбы с иностранным шпионажем, начальник края не только инициировал подготовку регионального закона по борьбе со шпионажем и последующего перечня подзаконных актов, он заложил региональный фундамент системы внешней безопасности государства. В его масштабах приамурский опыт был уникальным, и именно ему предстояло стать образцом для подражания во всех приграничных губерниях (генерал-губернаторствах) Российской империи. Однако, как показало время, успех начальника Приамурского края повторить никто так и не смог. Исключением из правил, пожалуй, стали попытки одного из варшавских генерал-губернаторов расширить имевшийся инструментарий нормативно-правового регулирования борьбы с иностранным шпионажем за счет силы собственных полномочий. За подписью генерала В.Е. Скалона в 1910 и 1911 гг. были опубликованы два одинаковых Обязательных постановления. В них, помимо общеполицейских мер поддержания внутреннего порядка, в п. XXIV отмечалось: «Воспрещается разведение, хранение и содержание голубей почтовой породы, при обнаружении коих таковые подлежат передаче в распоряжение ближайшей военно-голубинной станции…»[551].

Между тем, усилия варшавской административно-полицейской власти лишь отдаленно напоминали «приамурский вариант». Труды П.Ф. Унтербергера на ниве борьбы со шпионажем (и по другим направлениям губернаторской деятельности) не могли остаться незамеченными. 28 июня 1912 г., в день своего пятидесятилетнего юбилея «отличного ревностного служения Престолу и Отечеству», П.Ф. Унтербергер был награжден Николаем II за заслуги бриллиантовым знаком ордена святого благоверного Великого князя Александра Невского[552].


Выводы:

1) Впервые в своей истории (после Русско-японской войны) государство в лице высших исполнительных и законодательных органов власти признало иностранный военный шпионаж одним из основных препятствий на пути реализации его национальных интересов в сфере военной, морской и политической независимости. Оно согласилось с необходимостью спешного поиска эффективного средства (совокупности средств) обеспечения этих интересов и предупреждения вероятных угроз и опасностей, а также нежелательных сценариев развития военно-политических событий.

2) В отличие от этапа межведомственного урегулирования вопросов подчиненности в деятельности будущей службы контрразведки, отличавшегося продолжительным непониманием сторон[553], этап (процедура) прохождения проектов решений о ее создании и финансировании в высших исполнительных и законодательных учреждениях страны характеризовался краткосрочностью, единогласием и конструктивизмом.

3) Построение царской контрразведки на высшем уровне власти объединило усилия ряда государственных (военных) деятелей – и тех, кто отвечал за незыблемость внутренних устоев самодержавия, и тех, кто способствовал его внешней стабильности (М.И. Трусевич, П.А. Столыпин, С.Е. Крыжановский, П.Ф. Унтербергер, В.А. Сухомлинов, Ю.Н. Данилов, Н.А. Монкевиц и некоторые другие ответственные лица охранительно-оборонительного блока). Благодаря их совместным начинаниям (аналогов которым в отечественной истории спецслужб и правоохранительных органов не было), главные «кон-тршпионские» инициативы (законопроекты) были одобрены депутатским корпусом, утверждены Николаем II и, получив силу закона, значительно укрепили внешнюю безопасность Российской империи в предвоенные годы.

4) Идеи контрреагирования государства на новые вызовы извне зарождались не только в главном городе страны, но и на ее окраинах. Некоторые из начальников приграничных административно-территориальных образований понимали, что иностранные шпионы своими действиями ослабляют российскую обороноспособность и предпринимали незамедлительные меры к воспрепятствованию совершаемых ими преступлений на подведомственной себе территории. Организация борьбы со шпионами переставала быть прерогативой центральных органов власти. Этот род деятельности постепенно перемещался на окраины империи, принимая инициативный и локальный (региональный) характер.


2.2. Предупреждение деятельности иностранных шпионов в пограничной политике государства на его западных рубежах

Памятуя о царской оборонительной доктрине в межвоенный период, согласно концептуальным положениям которой потенциальная/реальная угроза целостности и суверенитету Отечества исходила от Германской и Австро-Венгерской империи, основные территориальные и хронологические рамки дальнейшего исследования мы ограничили западным пограничным районом[554] и осенними событиями 1912 г. (кульминация напряженности в русско-австрийских отношениях), чуть было не ставшими прологом Первой мировой войны.

Столь избирательный подход позволит выяснить, какие законы (подзаконные нормативные акты), предупреждающие деятельность иностранных шпионов, удалось принять государству для усиления стратегического западного участка своей обороны в преддверии назревавшего вооруженного столкновения с соседями. Для этого зададимся важными вопросами: какие органы центральной и высшей исполнительной власти участвовали в формировании политического курса по укреплению внешней безопасности в пограничной сфере? Какие направления пограничной политики на западе страны представлялись наиболее актуальными в довоенный период? Какую позицию занимал Совет министров при рассмотрении оборонных инициатив? Какие политические решения по вопросам предупреждения иностранного шпионажа были приняты, и кто из государственных и военных деятелей активно участвовал в этом процессе?

Предваряя поиск верных ответов, сделаем краткий обзор оперативной обстановки на западных рубежах России к ноябрю 1912 г.

Как известно, первая Балканская война обнажила комплекс противоречий военно-политического характера, возникших между Россией и Австро-Венгрией (при ее поддержке Германией), Антантой и Тройственным союзом, которые неминуемо должны были закончиться большим европейским конфликтом.

Свидетельством последовавших со стороны германо-австрийского блока военных приготовлений на восточной границе стали многочисленные донесения из жандармских управлений, в первую очередь Варшавского, в Департамент полиции МВД. Его директор С.П. Белецкий незамедлительно (14 ноября) уведомил о происходящем военного министра В.А. Сухомлинова. «Прусским правительством произведен подсчет всех проживающих в Пруссии запасных, – доносил он, – которым вручены явочные карты, с обозначением сборочных пунктов на случай мобилизации»[555]. Спустя месяц, ссылаясь на новые агентурные сведения, начальник варшавского жандармско-полицейского управления на железной дороге дополнял: «…из Германии в Краков и Львов следуют ежедневно ночными поездами боевые припасы»[556].

Превентивные мероприятия, осуществляемые союзниками, сопровождались активным изучением будущего театра военных и морских действий. 2 ноября Особое делопроизводство Отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ /центральный аппарат военной разведки/ констатировало участившиеся в течение минувшей недели факты перелета австрийскими «летательными снарядами» российской границы в пределах Варшавского военного округа[557]. Спустя еще семь дней штаб Отдельного корпуса пограничной стражи (далее – ОКПС) докладывал о трех новых случаях нарушения заграничными аэростатами русско-прусской границы[558]. Как верно отмечает Б.А. Старков, апеллируя к сообщениям варшавского генерал-губернатора, на эти и другие разведывательные мероприятия в Привислинском крае и других губерниях России Германия выделяла значительные денежные суммы[559].

Визуальные данные о многочисленности полетов (мы указали лишь некоторые примеры), их траектории и высоте, дальности и ориентировочной точке обратного движения, имевшиеся в военном министерстве, позволяли утверждать, что вероятные противники не ограничивались военно-топографической разведкой сопредельных территорий, их интересовали военные и морские форпосты русской армии и флота, прежде всего, гродненский и ревельский крепостные районы.

Выстроив причинно-следственную связь – осложнение международного положения (Балканский кризис), высокая вероятность войны с европейскими державами, практика интенсивной и акцентированной воздушной разведки со стороны западных соседей – органы высшей и центральной исполнительной власти, наметили политический курс (поддержанный Николаем II) на скорейшее укрепление западных сухопутных и морских рубежей Российской империи. Новую пограничную политику (с уклоном на предупреждение иностранного военного шпионажа) условно можно подразделить на три направления совместной деятельности министерств и ведомств охранительно-оборонительного блока[560] с Советом министров. Кратко рассмотрим подготовительные мероприятия и конечный результат по каждому из направлений, отличавшихся своеобразием решаемых задач и практически совпадающей хронологией действий.

Первое направление (январь-октябрь 1912 г.) характеризовалось межведомственной выработкой особого статуса Ревеля и Гродны, с прилегающими к ним местностями, как опорных для вооруженных сил пунктов и изданием ряда ограничительных правил для иностранцев.

Из Журнала Совета министров (заседание 23 февраля) явствует, что крупные военные и государственные деятели – великий князь Николай Николаевич, а также военный министр, морской министр и другие члены правительства – были озабочены положением Ревеля (Эстляндская губерния) и его окрестностей ввиду преобразования названной территории в укрепленную базу армии и флота. Председатель (В.Н. Коковцов) и все собравшиеся понимали, что строительство и функционирование там комплекса судостроительных заводов (с точки зрения предполагаемой к выпуску их военной продукции и ее технического превосходства в условиях боя) и оборонительных сооружений может потерять всякий смысл ввиду наличия реальной угрозы со стороны агентуры иностранных военных и морских ведомств. По данным, которыми располагали высшие военно-политические круги России, зарубежные государства зачастую черпали интересующие их сведения о средствах русской военной защиты через своих подданных, которые входили либо в состав рабочих, привлекаемых к постройке военных сооружений, либо, владея вблизи земельными участками, получали возможность непосредственного наблюдения за ходом соответствующих работ[561].

Возникшие опасения были небезосновательными. На рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв., например, в Ревеле проживало около 65 000 человек, из них 50 % составляли эсты и 30 % немцы (или около 20 000 душ мужского и женского пола)[562]. Большинство «натурализовавшихся» немцев или немецких подданных вело добропорядочный и законопослушный образ жизни и не привлекало к себе излишнее внимание со стороны военных и полиции. Однако меньшая их часть, находившаяся под прикрытием соотечественников (и это приходится констатировать в очередной раз), могла попасть в поле зрения разведывательной агентуры германского Генштаба.

Наша гипотеза подтверждается приведенным вкратце в предыдущей главе высказыванием директора Департамента полиции МВД М.И. Трусевича (от 22 июня 1908 г.). Процитируем его полностью. Он, в частности, говорил: «Надлежит обратить особое внимание на проживающих в приграничных районах в значительном количестве иностранцев, арендующих имения, служащих на железных дорогах, заводах, фабриках, которые нередко как сами сообщают иностранным властям о слабых сторонах нашей обороны, так и являются опорными пунктами для иностранных лазутчиков, в случае же военных действий могут оказать содействие передовым неприятельским отрядам»[563].

По итогам первого из пяти обсуждений проблем укрепления военной безопасности Ревеля, Совет министров принял два решения. Во-первых, одобрить предложение военного и морского министров о недопущении иностранных рабочих к производимым в Ревеле работам на военных и морских сооружениях. Во-вторых, поручить военному и морскому министрам разработать, по соглашению с коллегами из МВД и министерства юстиции, проект правил о воспрещении иностранцам приобретения земли в указанной территории[564].

Следующим шагом на пути выстраивания политического курса стало закрытое заседание Совета министров от 16 июня 1912 г. по вопросу о выработке мер против шпионажа в Ревельском укрепленном районе.

Его участники ознакомились с мнением начальника Морского Генерального штаба А.А. Ливена о том, что остров Нарген, образующий центральный район укрепленного плацдарма для Балтийского флота (Ревель-Порка-лауд), беззащитен с точки зрения соблюдения режима секретности и борьбы с «соглядатаями». Со слов вице-адмирала, будучи дачным местом, он легкодоступен для «увеселительных» поездок местных жителей, прибывающих с большой земли. Некоторые из отдыхающих на нем гражданских лиц ведут наблюдение за артиллерийскими стрельбами кораблей флота и военными приготовлениями на острове[565].

Перемены на острове-крепости отслеживались иностранцами, в том числе и разведчиками, не только с суши, но и с воздуха. Судя по тревожным сообщениям из газет, зарубежные воздухоплаватели приближались к Наргену на предельно низких высотах. Так, 17 декабря 1909 г. в районе крепости появился германский воздушный шар, в корзине которого находились два человека[566].

Соглашаясь с высокой вероятностью раскрытия военных тайн крепости Нарген и морских сил на Балтике, практическое применение предложенных морским главнокомандованием правоохранительных мер (ввести полную регистрацию всех жителей о. Нарген и установить за ними наблюдение; прекратить «увеселительные» визиты из Ревеля на о. Нарген; ограничить и точно установить число рейсов и пароходов, поддерживающих сообщение между Ревелем и островом) министры сочли невозможным. Неожиданная реакция военного и политического руководства страны объяснялась не только единогласным пониманием нецелесообразности и неэффективности решения столь сложных задач усилиями одних лишь жандармов и полиции. Прибегнуть к содействию специализированных органов не представлялось возможным. Несмотря на свое функционирование более одного года, петербургское военно-окружное отделение контрразведки (в чье ведение входила и Эстляндская губерния) оставалось засекреченным. Министры не видели юридического механизма немедленной реализации большинства из заявленных инициатив до того момента, пока Ревель и прилегающие к нему окрестности, в том числе о. Нарген, не получат статус крепостного района или опорного для армии и флота пункта.

Для разрешения возникшей коллизии Совет министров (в резолютивной части своего заседания) предложил сформировать особую комиссию из представителей ведомств охранительно-оборонительного блока (к указанному нами ранее перечню министерских структур были добавлены Главное инженерное управление, штаб войск Гвардии и Петербургского военного округа, Департамент общих дел, Отдел торговых портов)[567]. Вошедшие в состав временного органа 19 должностных лиц под председательством начальника Крепостной части ГУГШ генерал-майора Г.И. Елчанинова в ходе своих совещаний выработали два секретных законопроекта.

Первый, «Правила о приобретении иностранными подданными в собственность или в срочное владение и пользование недвижимых имуществ в Ревеле и его окрестностях» (далее – Правила), запрещал иностранным подданным приобретать какими бы то ни было способами права собственности на недвижимое имущество, а также на права владения и пользования недвижимым имуществом в Ревеле, Ревельском уезде с островами и на острове Оденсхольме Эстляндской губернии, с прилегающими ко всем перечисленным местностям водными пространствами.

Второй законопроект, «Временные правила об ограничении некоторых прав иностранных подданных и частных лиц, касающиеся острова Нарген, впредь до отчуждения его в казну» (далее – Временные правила), устанавливал следующие предписания: 1) на острове Нарген отдача в наем дач и квартир для временного пользования всем лицам, не являющимся «коренным населением» острова, разрешается по согласованию с военными и морскими властями; 2) число рейсов судов, поддерживающих связь Наргена с Ревелем, определяется местной администрацией в пределах крайней необходимости; 3) моторные, паровые и парусные суда, принадлежащие «коренному населению» острова, находятся на учете командира ревельского военного порта.

Вскоре после завершения правотворчества особой комиссии 2 августа и 6 сентября состоялись очередные заседания Совета министров. На них было принято ключевое решение: Ревель и Гродну, с прилегающими к ним местностями, объявить опорными для вооруженных сил пунктами[568].

19 октября Особый журнал Совета министров, с занесенными в него решениями, а также указанные Правила и Временные правила были одобрены царем и получили силу закона (подзаконных нормативных актов)[569].

Второе направление деятельности министерств и ведомств охранительно-оборонительного блока и Совета министров (июнь-ноябрь 1912 г.) характеризовалось межведомственной подготовкой и изданием правил перехода иностранными военнослужащими западной границы России.

На состоявшемся 25 июня в ГУГШ заседании специальной комиссии, в состав которой вошли ее председатель (генерал-квартирмейстер ГУГШ, генерал-майор Ю.Н. Данилов) и четыре члена (генерал-майор Н.А. Монкевиц (ГУГШ), полковник А.М. Еремин (Особый отдел Департамента полиции МВД), подполковник В.Я. Тетеревятников (ОКПС министерства финансов), коллежский асессор Ю.М. Чельцов (министерство иностранных дел)), был выработан проект «Правил перехода иностранными военнослужащими западной границы России» (далее – Правила)[570].

Согласно положениям проекта Правил военные, пограничные и жандармские чины сопредельных с русской территорией держав (Германия и Австро-Венгрия) при пересечении ее рубежей были обязаны регистрироваться в соответствующих жандармских и таможенных пунктах. Те из них, кто будет находиться в западных губерниях России (перечислено 20 губерний), должны предъявлять официальным лицам свои документы (заграничный паспорт или пограничную легитимационную карточку). Кроме того, в случае прибытия или убытия им предлагалось отмечаться у местных военных или административно-полицейских властей. Военнослужащие, проигнорировавшие это требование, по замыслу авторов попадали под полицейский надзор. А те, кто подозревался или уличался в шпионаже – задерживались.

На заседании Совета министров 29 ноября проект Правил был одобрен. Внеся свою поправку – высылать иностранных военнослужащих на этническую родину в случае отсутствия у них документов, удостоверяющих личность – министры предложили огласить окончательный вариант Правил перехода иностранными военнослужащими западной границы России в периодической печати[571].

Эти Правила были симметричным ответом заинтересованных министерств и ведомств на ужесточение германским правительством правил перехода русскими военнослужащими германской (прусской) границы в 1907 г. Несмотря на свою запоздалость, их появление в свет стало существенным препятствием на пути следования военнослужащих германской и австрийской армии через восточную границу. Видя в каждом из них потенциального шпиона, пограничные жандармские пункты обязывали учитывать все категории прибывавших военнослужащих. Им предстояло фиксировать фамилии, чины, номера (названия) войсковых частей, места предполагаемого квартирования иностранцев. Всеобщая и единообразная система регистрации, при наличии сведений агентуры, позволяла органам политической полиции и контрразведки западных приграничных губерний и военных округов отслеживать маршруты следования, места пребывания кадровых разведчиков, а также препятствовать их деятельности (путем открытого наблюдения) или задерживать их.

Третье направление (ноябрь 1912 – июль 1914 гг.) характеризовалось межведомственной подготовкой запретительных мер в отношении перелета иностранными воздухоплавателями западного порубежья России.

2 ноября военный министр обратился в Совет министров с представлением № 6446 под грифом «Секретно». В нем констатировалось отсутствие дополнительных правовых оснований, необходимых для эффективной борьбы с иностранной воздушной разведкой в западном пограничном районе. Закон от 5 июля 1912 г. «О шпионаже»[572], установивший наказание для воздухоплавателей за полеты над запрещенными местностями империи, не давал никаких разъяснений о том, как поступать с теми летчиками, которые нарушили эту норму, т. е. проигнорировали требование российских пограничников или военных чинов приземлиться и выказали намерение улететь обратно. По мнению В.А. Сухомлинова, единственной мерой воздействия на нарушителей, «в условиях подготовки Австрии к войне на Галицком фронте», могла стать стрельба по ним боевыми патронами[573].

На очередном заседании правительства 16 ноября инициатива военного министерства получила поддержку. В условиях военно-политической неопределенности в отношениях с западными соседями России, министры согласились на крайнюю меру и признали необходимым, во избежание нежелательных дипломатических инцидентов, предварительно поставить в известность о рассмотренном законопроекте представителей Германии, Австро-Венгрии и Румынии. Распоряжение «О воспрещении иностранным воздухоплавателям перелета западной границы России» было опубликовано в «Собрании узаконений и распоряжений Правительства» (ст. 2306 № 262 от 28 декабря 1912 г.), и с 1 января 1913 г. вступило в законную силу.

Спустя год (незадолго до трагической развязки 1 августа 1914 г.), когда скорое начало мировой войны стало очевидно и не предпринимать последние оборонительные мероприятия было нельзя, свет увидели еще три подзаконных акта: распоряжение о запрещении пролетов над районом западной пограничной полосы; приказ по морскому министерству № 205; распоряжение о запрещении пролетов над территорией Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского и Одесского военных округов (см. Приложение 8). Эти ведомственные нормы стали закономерным следствием предыдущего правотворческого решения, принятого правительством в ноябре 1912 г. Как дополнительный инструмент сдерживания воздушной разведки, они детализировали местности России, лежащие в ее северной, северо-западной, западной и юго-западной частях, запрещенные для несанкционированного воздухоплавания. Кроме того, нормы распространили свою силу не только на иностранцев, но и на русскоподданных.

Резюмируя, отметим то, что дополнительные законодательные акты дали возможность сформировать четкое представление органов контрреагирования о географических и юридических пределах правомерного и незамедлительного противодействия в отношении нарушителей границ Российской империи и ее охраняемых районов.


Выводы:

1) В условиях надвигавшейся войны с Габсбургской империей (и, как следствие, с ее союзниками по Тройственному соглашению) обнаружились пробелы в вопросах военно-секретной защищенности Российской империи на ее западных рубежах, которые было необходимо срочно устранять. Начавшееся в этой связи формирование пограничной политики по предупреждению иностранного шпионажа на западе государственной обороны отличалось оперативностью, своевременностью и синхронностью предпринимаемых усилий заинтересованных органов власти. Если не брать во внимание разновременную процедуру прохождения соответствующих законопроектов (в зависимости от степени сложности каждого из них) в Совете министров, дальнейшее одобрение большинства из них и высочайшее утверждение датировались осенью 1912 г. (исключение, пожалуй, составил дополнительный пакет ведомственных актов, принятый в июле 1914 г.)

2) Мобилизовав свои законотворческие, организаторские, дипломатические и иные усилия на укрепление западного пограничья как центрального участка для транзита военных шпионов из Европы в Россию, военно-политическое руководство повысило уровень безопасности предвоенного государства не только в пограничной, но и в военной, морской и военно-промышленной сферах. В тоже время оно подняло его международный рейтинг как одного из признанных мировых лидеров, ведущих самостоятельную и независимую политику по укреплению внешних контуров своей безопасности.


Глава 3
Совершенствование уголовного законодательства по борьбе с государственной изменой путем шпионажа

Малочисленных отделений военной контрразведки и локальных нормативных правовых актов по борьбе со шпионажем в отдельных, пусть и стратегически важных, пограничных регионах было недостаточно для организации эффективной борьбы с иностранными разведками в масштабах российского государства. Необходимо было лишить шпионаж как явление благоприятной среды, главное условие формирования которой лежало в несовершенстве текущего законодательства. Соглашаясь с этим, органы высшей исполнительной и законодательной власти приступили к реформированию соответствующих положений Уголовного уложения, которые очень скоро должны были превратиться в надежное средство профилактики, предупреждения и пресечения военно-преступных деяний (шпионажа). А тем преступлениям, которые совершались посредством печатного слова, должны были воспрепятствовать специальные перечни о запрете публикаций на военную и морскую темы, разглашавшие секреты государства.


3.1. Принятие закона от 5 июля 1912 г. «О шпионаже»

Понимание размаха военно-разведывательного проникновения иностранных военных и морских министерств в военную, морскую и иные сферы России ставило на повестку дня вопрос о целесообразности обновления текущего законодательства по борьбе с государственной изменой путем шпионажа.

Воспринимая иностранный шпионаж как фактор, способный привести к ускоренной и неочевидной дезорганизации обороноспособности российского государства в условиях приближавшейся войны, 23 мая 1911 г. высшее военное руководство (в лице товарища военного министра А.А. Поливанова) обратилось в Совет министров с предложением пересмотра текущих законоположений о шпионаже. С этой целью для рассмотрения на ближайшем заседании правительства в адрес П.А. Столыпина был направлен «Проект министров Военного и Юстиции об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства» (далее – законопроект о шпионаже или проект закона о шпионаже). Однако законопроект в его первоначальном виде так и не стал поводом для министерских дебатов. По причине своей незавершенности, с опозданием выявленной военными, он был срочно отозван и «препровожден для заключения Государственному секретарю, сенатору Н.Ф. Дерюжинскому»[574].

По истечении восьми месяцев, 16 февраля 1912 г. на обсуждение Совета министров вновь вынесли вопрос о совершенствовании уголовного законодательства в части государственной измены путем шпионажа. Членам правительства предстояло познакомиться с пакетом документов, в разработке которых приняли участие также военный министр и министр юстиции. Они совместно рассмотрели инициативы государственного секретаря и пришли к единому выводу. Как гласит представление № 180 в Совет министров от 31 января 1912 г., некоторые из предложений В.А. Сухомлинов и И.Г. Щегловитов признали справедливыми и внесли в законопроект о шпионаже, остальные же сочли неприемлемыми[575].

По мнению военных и юристов, документы (прежде всего, проект закона о шпионаже с замечаниями государственного секретаря), ввиду новизны их уголовно-правового потенциала носили «революционный» характер. Убедиться в справедливости этого заключения позволит проведенный нами краткий сравнительный анализ некоторых положений второго (доработанного) варианта проекта закона о шпионаже и статьями 111–119 Уголовного уложения 1903 г. /в редакции 1909 г./ (далее – Уголовное уложение)[576].

Во-первых, в новой фабуле статьи 111 не указывался перечень тех сведений, собирание которых запрещено (в прежней формулировке статьи речь шла о «плане, рисунке, документе, копии с оных или сведениях, которые заведомо долженствовали в видах внешней безопасности России, храниться в тайне»). Следовательно, наказуемым являлось собирание любых сведений и предметов (образцов, макетов и пр.), касающихся военной обороны страны, а не только тех из них, которые считались секретными.

Во-вторых, в отличие от действующих ст. ст. 111–114, где субъект преступления законодателем не уточнялся (в диспозитивной части статей речь шла о «виновном» лице), в проектируемых ст. ст. Ill, 111[574], 111[577], 112, 118, 119 (комментариях к ним) назывались конкретные исполнители преступных деяний – «русские подданные и иностранцы, пребывающие в России».

В-третьих, наказуемость по обновленной ст. 1111 (выдержка из этой статьи: «опубликование, сообщение или передача другому лицу, в интересах иностранного государства, долженствующих храниться в тайне сведений…») поставлена в зависимость не только от прямого умысла (как сказано в ст. 111 Уголовного уложения), но и от безразличия к содержанию раскрываемых сведений (например, отдельных журналистов, при освещении военной тематики, больше беспокоила собственная популярность, материальная удовлетворенность и рейтинги конкретных изданий, чем интересы национальной безопасности империи).

В-четвертых, статья 1112 обсуждаемого законопроекта предлагала наказывать виновного в заключении соглашения с правительством или агентом иностранного государства с целью доставления им сведений о внешней безопасности России. Это новшество должно было заменить настоящую редакцию ст. 110 Уголовного уложения, в которой говорилось не о сговоре, а об «обещании виновного содействовать иностранному правительству» (по мнению А.С. Резанова, подобные «обещания» в ходе судебных разбирательств были трудно доказуемыми).

В-пятых, в законопроекте о шпионаже появились две принципиально иные и актуальные в условиях повышенной шпионской опасности нормы права – ст. 1114 и ст. 118. Первая из них предусматривала ответственность за продажу изобретений или усовершенствований, касающихся военной обороны российского государства, вторая – карала за участие в сообществе, составившемся для государственной измены. Обе новеллы не имели аналогов в текущих гражданских, военных и военно-морских уголовных законах и уставах.

Таким образом, будущий закон о шпионаже был призван устранить очевидные законодательные пробелы и ответить на современные внешние вызовы. Благодаря введению уголовного наказания за получение и разглашение сведений о военной обороне России, еще не попавших в разряд секретных, предполагалось нанесение превентивного удара по так называемой визуальной разведке противника (добывание данных о военной топографии, численности и местах дислокации войск, воинском духе, военных смотрах и маневрах, ежегодном количестве новобранцев и др.). События последующих месяцев показали всю обоснованность сделанного шага. Ввиду небезопасности собирания открытых сведений на русском направлении, визуальная разведка в некоторых иностранных спецслужбах утратила ведущую роль как инструмент осведомления. Кроме того, текущее уголовное право должны были дополнить и усилить нормы, предназначение которых сводилось к пресечению военно-технического (военно-промышленного) и группового (организованного) шпионажа. Актуальность, своевременность и практическая необходимость этих новшеств объяснялась распространенностью указанной разновидности и формы преступных проявлений в Санкт-Петербурге и Варшавском генерал-губернаторстве Российской империи (см., например, Приложение 2).

Не меньший интерес членов правительства вызвала «Объяснительная записка к проекту министров военного и юстиции об изменении постановлений главы IV Уголовного уложения о государственной измене путем выдачи государственных тайн» (далее – Объяснительная записка)[578]. Из ее подраздела «Современная постановка шпионства» (раздел «Недостатки нашего действующего законодательства в связи с современной постановкой шпионства»), сформулированного в доступной для понимания форме, министры, в первую очередь гражданские министры[579], узнали об иностранном шпионаже как скрытой и системной угрозе интересам национальной безопасности России. Их вниманию были предложены наиболее известные типологии шпионов, приведены примеры из уголовных дел и др.

Особое место А.С. Резанов, как автор Объяснительной записки, уделил рассмотрению перечня военно-секретных сведений[580], составляющих актуальный предмет профессиональных предпочтений иностранных разведок[581]. Ссылаясь на факты, ставшие известными судебной практике, он убеждал читателя в том, что информация о русской армии не только добывается (законным или преступным путем), но и передается иностранным правительствам.

Добавим, тем самым наносился непоправимый урон оборонительной мощи России и ее престижу на международной арене. Ибо государство, которое не способно обезопасить свои вооруженные силы от дестабилизирующего воздействия со стороны внешних факторов (в первую очередь, разведывательной деятельности стран предполагаемых противников), не может претендовать на лидирующие позиции в региональной или мировой геополитике. Ярким тому подтверждением стал пошатнувшийся международный авторитет Франции (после 1871 г.) а затем и России (после 1905 г.), ввиду недооценки их правительствами предвоенных возможностей немецкой и японской агентуры по девальвации их вооруженного потенциала.

Судя по смыслу и стилю изложения Объяснительной записки, она была призвана, с одной стороны, показать военно-политическому руководству страны фактические масштабы, опасность и непоправимые последствия иностранного шпионажа, а также несостоятельность имеющихся в стране мер уголовно-правового воздействия в борьбе с этим военно-криминальным феноменом. С другой стороны, ей предстояло найти в умах министров понимание и поддержку на пути скорейшего совершенствования текущего уголовного законодательства.

Не имея возражений против концепции улучшения судебной системы, представленной военным министром и министром юстиции в названных документах, члены Совета министров внесли два частных предложения. В соответствии с первым предусматривалось не допустить распространение действия норм проектируемого закона о шпионаже на территории Великого княжества Финляндского. В обратном случае потребовалась бы предварительная и длительная процедура согласования специфики их регионального применения в финляндском сейме (напомним: политическая элита северной окраины России, ввиду своих сепаратистских настроений, предпочитала препятствовать всему тому, что касалось укрепления ее могущества), и принятие главного законодательного решения в рамках всей империи могло быть затянуто. Между тем, всякая отсрочка в реализации вопроса о борьбе с развитием иностранного «соглядатайства», – по мнению министров, – представляла немалую угрозу для государственной безопасности[582].

Второе предложение, высказанное министром внутренних дел А.А. Макаровым и госсекретарем Н.Ф. Дерюжинским, сводилось к необходимости внесения поправки в содержание статей 1112 и 1113, согласно которой предлагалось в дополнение к наказуемости военных преступлений (указанной в этих статьях) карать и за покушение на подобные деяния.

После одобрения проекта закона о шпионаже высшим органом исполнительной власти (с учетом частных замечаний, озвученных на его заседании[583]) и на основании вынесенного им постановления, В.А. Сухомлинов и И.Г. Ще-гловитов, согласно установленному порядку, направили пакет соответствующих документов в законодательные учреждения Российской империи.

Прежде чем приступить к изучению «Проекта Министров Военного и Юстиции об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства», постатейных объяснений и Объяснительной записки к указанному проекту (по сути аналогичной тому варианту, с которым работали члены Совета министров), депутаты Государственной Думы получили возможность прочитать «Представление в Государственную думу от 3 марта 1912 г. № 379» (с грифом «Секретно».

По своему назначению представление являлось сопроводительным письмом, которое составили в Главном управлении Генерального штаба. В задачу его авторов – руководителей и делопроизводителей Особого делопроизводства Отдела генерал-квартирмейстера – входила демонстрация размеров и некоторых особенностей иностранного военного шпионажа на российской территории. В тексте, в частности, можно было прочитать: «Ныне наблюдается небывалое развитие военного шпионства, которое утратило уже свой прежний, по преимуществу случайный характер, и превратилось в постоянную сложную организацию, имеющую целью систематическое добывание самых разнообразных сведений обо всем, что так или иначе может способствовать освещению боевой мощи соседних государств»[584].

Подчеркивая проблемный характер государственной измены и иностранного шпионажа (с точки зрения квалификации состава преступления), офицеры Генштаба обратили внимание на то, что в связи с интенсивным развитием военной техники и вооруженных сил европейских и азиатских держав появились новые приемы и методы осведомления об их успехах. Однако ни данное обстоятельство, ни иностранный опыт своевременного и кардинального ужесточения законов по борьбе со шпионажем, долгое время не были учтены отечественным законодателем. Со слов авторов представления, «в России продолжают действовать значительно устаревшие узаконения, вследствие чего, многие шпионские деяния остаются, как показывает судебная практика, ненаказуемыми, не будучи предусмотрены уголовным законом»[585].

Подытоживая сказанное, отметим, что военные, как одна из заинтересованных в скорейшем и беспрепятственном продвижении законопроекта о шпионаже сторон, подготовили убедительное обращение к депутатам. Оно являлось не только обоснованным, с позиции приведенных аргументов, но и психологически оправданным, ввиду воздействия этих доводов на эмоционально-волевую сферу аудитории. Акцент, на наш взгляд, был сделан на наличие максимального уровня опасности национальным интересам России, следствием которого могли стать ее военное ослабление, утрата международного статуса, независимости и территориальной неприкосновенности. «Ненаказуемость преступных деяний, – подчеркивалось в представлении, – открывает широкое поле для тайной разведки в пределах России и широко используется нашими соседями для беспрепятственного проникновения в самые разные стороны государственной обороны Империи»[586].

Единодушно поддержав рассуждения разведчиков о глобальном характере угрозы со стороны иностранных спецслужб и назревшей потребности оптимизации законодательства в части уголовно-правового воздействия на лиц, подозревавшихся в военном шпионаже, депутаты ознакомились с основными документами – текстом объяснительной записки к проекту закона о шпионаже и законопроектом о шпионаже. В итоге «Проект Министров Военного и Юстиции об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства» был одобрен депутатами нижней палаты парламента (см. Приложение 10). Вскоре он нашел поддержку в Государственном Совете, и 5 июля 1912 г. после согласования с царем получил силу закона[587].


Выводы:

1) Появление в свет «Закона об изменении действующих законов о государственной измене путем шпионства» явилось заметным событием не только в военной, военно-политической и военно-промышленной жизни страны (с позиции укрепления основ ее внешней безопасности). Нормы этого закона, ввиду своей потенциальной эффективности, ясности и однозначности толкования с точки зрения правоприменителя, произвели впечатление на ведущие разведслужбы мира, заметно снизив их профессиональную интенсивность на русском направлении. Один из немецких авторов отмечал, что после ужесточения российского законодательства необходимые сведения немецкая агентурная разведка была вынуждена получать не из русских газет/журналов, а «черпать из французской прессы»[588]. Начальник австрийской контрразведки М. Ронге, в свою очередь, дополнял: «Новый закон о шпионаже (т. е. закон от 5 июля 1912 г. – В.З.), разрешавший газетам печатать лишь совершенно маловажные сведения, положил конец умелому использованию этого источника, дававшего много отправных данных»[589].

2) Наряду с очевидными преимуществами закона о шпионаже, у него имелись и слабые стороны. Упомянем об одной из них. Заявив об охране интересов российского государства в сфере военной безопасности, дипломатической безопасности, пограничной безопасности, информационной безопасности, продуктовой безопасности, закон не придал должного значения вопросу морской безопасности (это следует из анализа данного нормативного правового акта). Недостаток специально выделенной из военного лексикона морской терминологии (например, «морская оборона страны», «морское дело», «сооружения, предназначенные для морской обороны») не позволил законодателю сформулировать в законе и комментариях к нему исчерпывающий перечень объектов морской обороны (управления и судостроительные заводы морского министерства, морские крепости, базы флота и др.), представляющих интерес для иностранных морских ведомств в разведывательном отношении.

Несформированность у конкретных исполнителей на местах (спецслужбы, следователи, прокуроры, судьи) полного понимания в части того, что защищать в сфере морских приоритетов, должна была повлечь за собой закономерный вопрос: от кого защищать или кто намерен посягать на незыблемость морских рубежей и суверенитет морской державы? Судя по тому факту, что в предвоенное время в структуре отечественных органов государственной власти так и не были созданы ведомственные отделения морской контрразведки, данный вопрос остался без ответа.


3.2. Подготовка перечней военных и военно-морских сведений, оглашение которых в российской печати запрещалось

В целях прекращения «утечки» стратегически важных сведений за рубеж, и, как следствие, недопущения снижения боеспособности вооруженных сил и девальвации их военно-технического оснащения российское правительство продолжило курс на совершенствование уголовного законодательства в сфере борьбы с государственной изменой путем шпионажа.

Вскоре после выхода в свет так называемого закона о шпионаже, по предложению военного и морского министров В.А. Сухомлинова и И.К. Григоровича, началась межведомственная подготовка перечней военных и военно-морских сведений, оглашение которых в российской печати запрещалось (на 1912, 1913 и 1914 г.)[590]. Проектируемые подзаконные акты не только должны были облегчить практическую реализацию многих статей упомянутого закона (на стадии квалификации деяния и привлечения к судебной ответственности), но и были призваны стать публичным напоминанием журналистско-издательскому сообществу о наличии закрытых для освещения тем, а также предостережением для военных и морских чинов о недопустимости разглашения служебной тайны.

1 августа 1912 г. министр внутренних дел А.А. Макаров передал на рассмотрение Совета министров[591] первый вариант перечня сведений, нуждающихся в государственной защите. Он включил следующие пункты: «1) Об организации и дислокации армии и флота; 2) О передвижении сухопутных войск, судов, о ходе ремонтных работ на них, о степени боевой готовности судов флота; 3) О проверочных и опытных мобилизациях войсковых и флотских частей; 4) Об образцах вооружения и новых технических средствах, вводимых или испытываемых в войсках, учреждениях или заведениях военного и морского ведомств…; 5) О состоянии запасов в войсках, о ходе снабжения войск и укреплении предметами артиллерийского и инженерного довольствия, о качестве и количестве боевых и иных припасов, находящихся в крепостях, на судах флота и в портах…; 6) О работах на орудийных, оружейных, пороховых и патронных заводах в артиллерийских и инженерных складах…; 7) О приготовительных к войне мероприятиях, как-то: Прекращение увольнения офицеров в отпуск и вызов к своим частям находящихся в отпуске; задержки увольнения нижних чинов в запас; передвижения войск к границам; маневры и подвижные сборы близ границы; 8) О современном состоянии крепостей и укреплений, работах в них, о проектировании новых крепостей и упразднении старых; 9) О принятых в армии и флоте методах стрельбы, боевой подготовке…; 10) О переговорах России с другими державами по вопросам военно-политического характера и военной техники; 11) Характеристики высшего командного состава армии и флота»[592].

После изучения данного проекта, на заседании 16 августа члены правительства, как нам думается, сочли его одобрение небезопасным и преждевременным. Можно выделить три причины последовавшего отказа.

Во-первых, формулировка некоторых пунктов имела абстрактный характер и несла в себе скрытую угрозу общественному мировоззрению и внутренней стабильности самодержавия. Не сумев расставить терминологические акценты, авторы невольно засекретили все вопросы, так или иначе касавшиеся армейской и флотской действительности. Изъятие вооруженных сил из общественной жизни и придание им некоего обособленного («экстерриториального») статуса могло вызвать негодование и протесты у значительной части населения. Нежелательная реакция и непредсказуемые политические последствия были бы неизбежными ввиду лишения народа чувств любования, сострадания и сопереживания к «христолюбивому российскому воинству» и насильственной ревизии в умах людей исторических ценностей, патриотических и великодержавных настроений.

Во-вторых, полный запрет на освещение военной и военно-морской тематики грозил государству не только очередной волной негодования в социальной среде (по сути, в многотысячной читательской массе), но и осложнением и без того напряженных отношений с либеральной прессой. Московские журналисты немедленно сформулировали собственную позицию применительно к нововведениям «триумвирата» (так иронично именовались министры А.А. Макаров, В.А. Сухомлинов и И.К. Григорович в некоторых публикациях того времени). По мнению оставшегося безымянным автора статьи «Печать и вопросы государственной обороны», кстати, четко осознававшего всю степень секретности все тех же опытных мобилизаций или боеготовности крепостей, основная идея ограничительного документа сводилась не столько к сбережению военных секретов, сколько к нападкам на прессу[593].

Журналистская версия, по нашему мнению, не лишена логики. Руководители охранительно-оборонительного блока царской власти и, прежде всего, морской и военный министры, пытались отмстить «газетчикам» за их болезненную критику в адрес вооруженных сил. В ответ на саркастическое обсуждение ими проблем бесхозяйственности в морском ведомстве или осуждение системы осведомительства в армии[594], инициаторы запретительной нормы готовились к введению дополнительных административных рычагов подавления свободы слова. В случае успеха, безобидные заметки (с точки зрения корреспондентов) о прибытии, например, в порт Ревеля или Севастополя боевых кораблей, передвижении войск на место проведения маневров могли закончиться для их авторов судебными приговорами.

Проведение контратакующей тактики могло возмутить не только московскую, но и столичную прессу, а вместе с ними и всю российскую общественность, с мнением которой уже нельзя было не считаться.

В.Н. Коковцов, осознавая контрпродуктивность и бесперспективность объявления полной эмоционально-информационной блокады армии и флота, уведомил министра внутренних дел: «…проектируемая мера, в видах целесообразного ее использования, должна получить применение в отношение лишь тех сведений, сохранение коих в тайне вызывается действительною необходимостью с точки зрения интересов государственной обороны»[595].

В-третьих, непрофессионально составленный проект документа стал следствием невысокого профессионализма его авторов. Чиновники Главного управления по делам печати МВД России (как предполагаемые разработчики), специализируясь на цензуре изданий революционного толка и подавлении политического инакомыслия, имели лишь отдаленное представление о приоритетах внешней безопасности государства. Поэтому им не удалось конкретизировать собственное понимание сущности военных секретов и изложить их список в более разумной и обстоятельной редакции.

Завершая обсуждение, Совет министров признал необходимым для выработки более точного перечня сведений (запрещенных к опубликованию), «образовать при МВД под председательством Начальника Главного управления по делам печати Особое совещание из представителей ведомств: военного, морского, внутренних дел, юстиции…»[596].

По итогам деятельности 1-го и 2-го межведомственных совещаний[597], состоявшихся 3 сентября и 13 октября, на ближайшее рассмотрение Совета министров был вынесен сокращенный и переработанный вариант первого перечня. Одни его положения были упразднены, другие дополнены или заменены новым содержанием[598]. Отказ членов совещаний, общий квалификационный уровень которых заметно возрос, от 4-го пункта (приведенного выше) представляется не только необоснованным, но и опрометчивым. В межвоенный период структурные подразделения военного и морского министерств – Центральная научно-техническая лаборатория и Научно-техническая лаборатория, испытательные полигоны, заводские конструкторские бюро, опытные бассейны и т. п. – были сосредоточены на разработке принципиально иных средств ведения современной войны. Свидетельством тому могут служить работы по созданию автоматической винтовки (ее опытные образцы, предложенные Я.У. Рощепеем, Ф.В. Токаревым и В.Г. Федоровым, превосходили по ряду параметров одно из лучших оружий времен Русско-японской войны – 3-линейную винтовку С.И. Мосина[599]) или эскадренного миноносца «Новик». Следовательно, защита столь важных мероприятий от широкой огласки должна была стать привилегией и первостепенной заботой государства, тем более, того государства, которое находилось в активной фазе мировой гонки вооружений.

Кроме этого, недавней истории журналистики уже были известны примеры преждевременной популяризации преимуществ русской армии. Тогда достоянием читательской аудитории стала практика совершенствования военных аэростатов и бипланов[600]. Полагаем, описания технических индексов, скоростных качеств и полетных характеристик молодого воздухоплавательного флота России не могли не привлечь внимание иностранных дипломатических представителей (военных и морских атташе) или репортеров, которые в силу своих профессиональных обязанностей отслеживали подобные сообщения в российской периодике и популяризировали их на весь мир.

С утратой принципиально важного положения проектируемого перечня (п. 4) совещание, по настоянию Н.А. Монкевица, исключило из него и другой, менее существенный п. 11 «Характеристика высшего командного состава армии и флота». По мысли инициатора, отсутствие критического отношения в газетах к высшему командному составу могло поставить его в «исключительное положение»[601]. Данный аргумент, с одной стороны, был обусловлен желанием сбалансировать интересы общего дела с позицией правительства, выступавшего за соблюдение меры в ограничительной политике против прессы. С другой стороны, он объяснялся осознанием целесообразности сохранения публичной оценки личностных и деловых качеств высшего офицерского корпуса для стимулирования его карьерного роста и служебного рвения. Но, пожалуй, суть этого довода сводилась к необходимости учета в проекте перерабатываемого документа лишь эффективных законодательных барьеров (препятствующих разглашению закрытой информации о состоянии вооруженных сил) и удаления из его текста положений, лишенных концептуального смысла.

Н.А. Мон