Тиффани Райз - Пуансеттия

Пуансеттия 302K, 45 с. (пер. Народный перевод) (Грешники)   (скачать) - Тиффани Райз


Тиффани Райз
Пуансеттия
Серия: Грешники (невышедшие новелла)


Перевод: Skalapendra

Сверка: helenaposad

Редактор: Amelie_Holman

Оформление:

Eva_Ber

*обложка предоставлена http://vk.com/shayla_black



Сочельник

Рим, Италия


Магдалена сидела у окна своего кабинета, курила сигарету и держала на бедре антикварную конторку для письма из орехового дерева. Хотя она и не писала, как должна была. Письма копились в ящике последние несколько недель: приглашения, назначения, одно или два письма от одного старого друга... Сегодняшняя ночь идеальна, чтобы заняться корреспонденцией, так как Магдалена была одна, а дом закрыт. Одна специально, конечно же. Пресловутая и величественная сеньора Магдалена не спала в одиночестве, если только это не было ее выбором.

И это было ее выбором, напомнила она себе. Она могла обзавестись компанией, если бы захотела. Магдалена сказала ту же ложь своим девочкам, что говорила каждое Рождество: «Я не отмечаю Рождество и никогда не отмечала. Езжайте домой. Не хочу ничего делать, кроме как спать два дня подряд. Если увижу вас в доме раньше двадцать шестого, будете уволены». - Затем она отсчитала по два миллиона лир каждой в качестве праздничного бонуса и прогнала их. Джованни и Алессандро, двум самым преданным любовникам, она сказала, чтобы они оставили ее одну, потому что Магдалена устала от них. Маленькая ложь, она любила их обоих, но когда один спит с мазохистом, второй, как правило, обязан быть жестоким. Доброта всегда исключение.

Ложь, ложь, все ложь. Правда в том, что Магдалена скучала по празднованию Рождества. Но она была хозяйкой борделя – печально известной в этом деле, если верить оскорбительным стихам, выцарапанным на стенах домов - и Мадам должна была оставаться равнодушной, быть объектом страха и уважения. Если ее девочки, лояльные к изъянам, узнают, что она проводит Рождество одна, ради того, чтобы они могли быть с друзьями или семьями, которые те оставили, они могли остаться с ней из-за жалости. Или, упаси Бог, умоляли бы поехать с ними в дом дедушки или бабушки, или мамы. Нет. Магдалена не могла допустить этого. Лучше просто проспать два дня, съесть в одиночестве рождественский ужин и разобрать корреспонденцию, которую она откладывала с самого сентября. Но она не врала - если одна из девушек появится между сегодняшним и двадцать шестым числом, Магдалена уволит ее.

Похоже, сегодня определенно кого-то уволят.

Или убьют.

Конечно, девушки знали, что лучше не возвращаться. Значит, шаги принадлежали злоумышленнику...

Магдалена тихо отставила в сторону конторку и потушила сигарету в пепельнице из черного дерева. Взяв в руку каминную кочергу, Магдалена не спеша прокралась по темному коридору из кабинета в кухню на цокольном этаже, где она услышала скрип половиц под, как она предположила, человеческими ступнями. Дом был старым, триста лет от роду, и он скрипел как старик, вылезающий из постели по утрам. Снаружи дом казался ничем иным, как старой обветшалой виллой - желтая штукатурка, облупившиеся зеленые деревянные ставни, сколотые мраморные дверные откосы - внутри она перестроила его в нечто похожее на плод любви дворца и борделя. Но среди всех работ, которые она сделала внутри дома, Магдалена так и не починила скрипучий пол. Она рассматривала его в качестве охранной системы. Никто не мог сделать и шага в этом доме без ее ведома. И кто бы то ни был в доме, он сделал много шагов на ее кухне.

Его последних шагов.

Магдалена держалась левой стороны лестницы, потому что та была тихой. Ее сердце колотилось больше от волнения, чем от страха. Возможно, это и было волнение. Учитывая, что она этим торговала, вероятно, это была жажда крови.

Она зашла в кухню и увидела лишь сияние из открытого холодильника. Дверца заблокировала злоумышленника от ее взгляда. Глубоко дыша, чтобы успокоиться, она занесла над головой кочергу.

- У вас тут целая корейка ягненка, - донесся голос из-за холодильника. - Не думал, что вы едите баранину.

Магдалена зарычала и опустила кочергу.

- Я нет, но Антония учится готовить. И что здесь делаешь ты? - потребовала она. - Уже давно был отбой.

- Ем.

- Тебя не кормят в Григориане?

- То, чем нас кормят, нельзя называть едой. А то, как следовало бы назвать, не стоит упоминать в приличном обществе.

- Тогда хорошо, что ты со мной.

Ее злоумышленник закрыл дверь холодильника, и Магдалена включила свет на кухне. У него в руках была миска с остатками ее пасты а-ля Примавера, грозди зеленого винограда, свисающей между его пальцев, и ее последнее яблоко сорта аннурка, зажатое между зубами.

- Теперь я припоминаю, почему не хочу детей. Вы, мальчики, объедаете своих матерей, - сказала она, качая головой.

Он сел на лавку возле ее кухонного стола из грубой древесины, громко откусил от яблока, проглотил и поставил его рядом с миской. Половина яблока уже была съедена. Он откусил до самой сердцевины.

- Ты парень или волк? - спросила она.

- У вас есть вилка?

- А, может, сразу лопату? - Она скрестила руки на груди. Магдалена не ждала гостей, поэтому была в одних ее любимых черных трусиках и черном шелковом халате, который вряд ли можно назвать нарядом для такой компании. Не то, чтобы ее «гость» интересовался ее нарядом. Его глаза были сосредоточены на еде.

- Вилка сойдет.

Вздохнув, Магдалена открыла шкафчик, взяла вилку и протянула ему. Он потянулся через стол, чтобы взять ее, но женщина убрала руку в последнюю секунду.

- Дразните, - сказал он.

- Скажи «пожалуйста».

- Почему вы так грубы со мной?

- Кто-то же должен.

- Я не заслужил этого, - Маркус невинно посмотрел на нее. Она ни на секунду не купилась.

Она улыбнулась и тихо прошептала:

- Мы оба знаем, ты это заслужил.

Подумав, он решил не спорить.

- Пожалуйста, - сказал он.

- Хорошо, Бамби. - Она отдала ему вилку.

Он посмотрел на нее таким взглядом, который мог напугать кого угодно на планете, кого угодно, кроме нее.

- Ты милый, когда кровожадный, - сказала она.

- Почему вы продолжаете называть меня Бамби?- спросил он.

Магдалена потянулась через стол и потрепала его за щеку.

- Потому что ты мой маленький священничек, Бамбино. И ты не позволяешь мне называть тебя Маркус, значит, будет Бамби.

- Вы самая злая женщина, с которой мне посчастливилось познакомиться.

- Пока что.

- Не начинайте.

- Тебе понравится эта девушка. Она еще порочнее, чем я, - сказала она, демонстрируя свою самую злую улыбку, которую приберегла для своего маленького священника.

- Ее не существует.

- О, она существует. Она разрушит тебя, и ты будешь ее благодарить за это. С нетерпением жду, когда вы встретитесь. - Она всплеснула руками в дьявольском ликовании.

- Если вы правы, то я съем свой воротничок. Но если вы не заметили, я на вашей кухне сегодня, простите, что не скупаю акции ваших экстрасенсорных способностей.

Она пожала плечами. - С акциями всегда так.

- Антония не будет против...

- Если ты тронешь ее ягненка, она сломает тебе руку. Ты знаешь, что она может, и знаешь, что я говорю буквально. Она отправляла мужчин в больницу и за меньшее.

- Знаю, и поэтому она мне нравится.

- Ешь свою пасту. Я открою вино. Ах, нет же, совсем забыла. Ты недостаточно взрослый, чтобы пить.

- Да.

- Не в Америке, а ты американец...

- Мы в Риме. И поступаем как римляне, помните? - сказал он.

- Римляне распинали христиан. Хорошо, что у меня есть крест с твоим именем на нем.

И опять этот взгляд. Она сделала своей личной миссией заставить этого молодого человека смотреть на нее этим взглядом так часто, как это вообще возможно.

- Открывайте вино, - сказала он. Затем добавил, - пожалуйста. Три дня назад мне исполнилось двадцать.

- Правда? Оу... Мой маленький Бамби растет. - Магдалена притворилась, что смахивает слезу со щеки. Она поставила на стол перед ним бокал «Брунелло» и поцеловала его в золотистую макушку. - Я принесу те самые книги из своей комнаты. Думаю, настало время тебе узнать о пестиках и тычинках.

- Вы портите мой аппетит, Магда.

- Не смущайся. Секс - прекрасный акт между женщиной и бумажником мужчины.

Он отодвинул от себя миску с пастой. Но не с отвращением. Он уже все съел.

- Боже, ты был голоден.

- Я еще расту, помните?

- Знаю. Иди и встань у двери.

Он посмотрел на нее так, что смог бы сплющить женщину слабее нее.

- Обязательно?

Она приподняла подбородок.

- Хорошо. - Маркус подошел к двери в кухню и повернулся спиной к откосу. Из шкафчика Магдалена достала линейку и карандаш. Она поместила линейку на макушке Сорена и сделала метку на откосе.

- Ну?

- За последние два месяца ты вырос только на полсантиметра, - ответила она. - В общем 193 с половиной сантиметра, и, скорее всего, на этом ты и остановишься.

- Эти полсантиметра делают меня на полсантиметра выше отца. Он будет в ужасе, узнав, что я выше него. И «в ужасе» значит, что будет ненавидеть меня больше, чем когда-либо. - Он улыбнулся, сказав это, но не от счастья. Ухмылка больше напоминала гримасу.

- Тогда буду продолжать тебя кормить назло твоему отцу. Никто не получает больше удовольствия от пыток плохих родителей, чем я. От него есть новости?

- Он прислал мне письмо, называя меня неблагодарным, дегенератом и позором семьи. О, и сказал, чтобы я женился, иначе он перестанет меня спонсировать.

- И что ты ему ответил?

- Я напомнил, что нахожусь под клятвой бедности, так что, по сути, сам себя вычеркнул. И еще сказал, что считаю его насильником, который домогался к молодым женщинам и детям, и что мне приятно позорить его имя. Я написал это на Рождественской открытке.

- Рождество и впрямь счастливое. Ты это заслужил.

Она передала ему бокал вина. Тот выглядел маленьким в его руках. У него были огромные руки, большие, как у Давида Микеланджело и такие же скульптурные.

- Спасибо. И спасибо за второй ужин.

- Если продолжишь так питаться, начну взимать с тебя плату, - сказала она, указывая на бутылку вина, прежде чем откупорить ее снова.

- Клятва бедности.

- Я принимаю несколько форм валюты, - напомнила она ему.

- Обет целомудрия.

- В этом доме больше нет бесплатной еды, - ответила она.

- Я принес вам подарок. Он принимается в качестве оплаты?

- Подарок?

- На самом деле два, - ответил он. - Один здесь. - Он указал на кухонный стол. - Второй будет позже.

Магдалена подошла к столу, где в красном горшке стояла пуансеттия, цветущая огромными ярко-красными листьями.

- Как мило, - сказала она, улыбаясь и поглаживая один лист. - Мама называла ее Рождественскими Звездами. Откуда она у тебя?

- Я взял ее в Курии. Состоятельный покровитель прислал целую сотню. Они не заметят пропажи одной.

- Ты взял ее в Курии? - спросила она, прищурившись на Маркуса, который отвел взгляд.

- Мог и с алтаря в часовне взять.

- Ты украл пуансеттию с алтаря часовни в Иезуитской Курии, чтобы подарить ее хозяйке борделя?

- Просто переместил ее в другое место.

- Зная тебя, я удивлена, что ты ее не съел. Пошли в кабинет, Бамби. Она будет мило смотреться на моем столе.

Она взяла ярко-красную пуансеттию в одну руку и бокал вина в другую и направилась в гостиную внизу.

- Вы никогда не просите, да? - Он последовал за ней, держа бокал вина в правой руке, а бутылку в левой. - Только приказываете.

- Думаешь, я помешана на контроле?

- На доминировании, - ответил он. - Люди хотят подчиняться вам. Кроме меня, конечно же. Но мне нравится вас изучать, чтобы понять, как вы это делаете.

- Люди хотят подчиняться, не важно кому. Если ты ведешь себя как главный, люди с облегчением последуют твоим приказам, потому что будут знать, что кто-то ведет их. Проще следовать, чем вести. Для лидерства нужна храбрость, поэтому так мало людей хотят заниматься этим.

- Я хочу вести.

- Ты хочешь быть диктатором.

- Не отрицаю, - ответил он, и они вошли в гостиную. Он включил хрустальную настольную лампу, и она поставила рядом с ней пуансеттию. - Если ты знаешь, что из тебя лидер лучше, чем из остальных, почему бы не воспользоваться шансом?

- Люди любят лидеров. Но не любят тиранов.

- Я могу быть великодушным диктатором, разве нет? - Он поставил бокал вина на стол и подошел к камину, чтобы его разжечь.

- Ты уже диктатор. А теперь давай поработаем над великодушием.

- Я великодушен, - ответил он. - Я принес вам пуансеттию.

- Да, это очень подозрительный жест.

- Я пытался быть добрым.

- Опять отец Баллард промывает мозги?

- Может быть, - ответил он и присел перед серым мраморным камином. Он поджег щепку под бревном и осторожно вернул огонь к жизни. Она наблюдала, как он действует, собранно, спокойно и умело. Она всегда позволяла мужчинам делать мужскую работу по дому. По ее мнению, только для этого они были годны. Для этого и для траты денег здесь.

- Какое у тебя было задание на этой неделе?

- Он сказал подарить рождественский подарок тому, кому бы его подарил сам Иисус? Сказал, если я буду вести себя как обычный человек, однажды, я смогу им стать.

- Притворяйся, пока это не станет правдой? Кажется, так вы, американцы, говорите.

- Я сказал отцу Балларду не слишком обнадеживаться. И он сказал, что когда дело касается меня, о надежде и речи быть не может.

Магдалена рассмеялась, села на двухместный диванчик и прикрыла ноги халатом.

- Хотела бы я встретиться с твоим духовником. Судя по всему, отец Баллард мой тип мужчин.

- Он пытается научить меня состраданию к собрату, как у Христа.

- И как прогресс?

Он посмотрел на огонь. - Я ненавижу своего собрата.

- Создание из тебя человека становится одним из подвигов Геракла. Но мы сможем, отец Баллард и я. И когда я завершу лепить, поставлю тебя на свою каминную полку.

- Так вот что это? Лепка?

- Ты на стадии разработки, мой дорогой. Мне нужно лишь отшлифовать еще несколько грубых углов. И тогда ты будешь идеален.

- У меня нет грубых углов.

- Ты напугал Бьянку.

- Значит Бьянка трусиха.

- Бьянка садистка, а ее отец глава Сицилийской мафии. И, тем не менее, ты напугал ее.

- Зачем мне пугать Бьянку? - спросил он, поджигая спичку и наблюдая, как та сгорает до самых его пальцев. Он не затушил ее. Он позволил огню себя опалить. И все это время он беспристрастно наблюдал, словно инопланетянин, исполняющий процедуры по изучению человеческих реакций на боль. Когда спичка, наконец, сгорела, он выкинул ее в тихо потрескивающий огонь.

- Даже не представляю, - ответила она.

Он встал перед камином, проверяя тепло и поправляя задвижку. Как и обычно, сегодня он был одет во все черное - черные слаксы, черную рубашку священника, черный пиджак, но без белого воротничка. Он редко носил воротничок в ее присутствии. Она почти хотела, чтобы он носил его. Выемка на его шее была предметом ее вожделения, и она уже пообещала себе, что не будет с ним спать, хотя ей нравилось с ним флиртовать. Он, правда, не принадлежал к ее типажу, несмотря на его бесспорную привлекательность. Ему надо было набрать пару фунтов, чтобы дополнить рост. У него были подтянутый торс и бедра, и настолько широкие плечи, что вряд ли священнику такие когда-нибудь понадобятся. И она любила блондинов. Они были такой редкостью в Риме, блондины мужчины. У него была челка, которая однажды небрежно прикрывала правый глаз после того, как он выдохся с Катериной, единственной девушкой в доме, которая была достаточно храброй или глупой, чтобы играть с ним в момент, когда он пребывал в одном из своих мрачнейших состояний.

Магдалена пыталась убедить себя, что впустила Маркуса в свой дом и свою жизнь, потому что считала его привлекательным. Так и было, но не это было основным фактором. Обычно мужчины садисты ее отталкивали. Это было не лично. Подобное отталкивает подобное - она и Маркус были двумя полюсами магнита. Хоть Маркус и был садистом, он все же оставался мальчиком. Не был конкурентом и не был угрозой. Он подчинялся ей не как раб Госпоже, а как ученик учителю. Лучше он научится от нее, чем сам. Неподготовленный мальчик с его силой и желанием, и с таким уровнем садизма может случайно кого-нибудь убить.

- Где ваша кочерга? - спросил он и снова присел перед камином, очевидно недовольный своим результатом.

- На кухне. Я хотела использовать ее, чтобы вырубить тебя до того, как узнала, что это ты.

- Вы дали мне ключ от вашего дома. Не удивляйтесь, что я им пользуюсь.

- Я дала тебе ключ, чтобы ты кормил Мышелини, когда я бываю в разъездах, а не для того, чтобы ты совершал набеги на мой холодильник.

- Вы не уточнили, что я могу пользоваться ключом, только ради кормления кота. И я отказываюсь его так называть, - ответил он и занял свое привычное место в большом красно-золотом кресле с позолоченными ножками. Это кресло подходило королю. Возможно, потому что когда-то оно и принадлежало королю Сардинии Карлу Эммануилу IV.

- Мышелини наплевать, как ты его называешь, пока кормишь, - сказала она, вытаскивая дремлющего в своей корзинке, на краю дивана, черно-белого кота. Кот сразу же осмотрел пуансеттию и запрыгнул на подлокотник дивана. Одной белой лапкой Мышелини ударил по красному листу. - Не так ли, сладкий Мыш-Мыш? - она пощекотала его под подбородком.

- Не давайте ему это есть, - сказал Маркус. – Слышал, они ядовиты для домашних животных.

- Падуб, - ответила она, - Он ядовитый. А пуансеттия нет. Ему придется съесть дюжину листьев, чтобы отравиться пуансеттией. - Но Магдалена все же сняла кота с подлокотника. Она чесала его за ушами, то, чем он обычно наслаждался, кроме тех случаев, когда в комнате был Маркус, и у Мышши, ее озорного проказника, не было времени на нее, когда в имении был его любимый человек.

Кот спрыгнул с ее колен, пересек персидский ковер и запрыгнул на колени Маркуса.

- Уйди, - сказал он коту.

- Сейчас Сочельник. Ты должен быть милым в Сочельник. Если ты не можешь проявить сострадание к собрату, то, определенно, должен сочувствовать коту.

- Он линяет на мои брюки.

- Что вполне нормально для котов. И ты знаешь, что любишь его.

- Я симпатизирую ему, вот и все, - ответил Маркус и погладил кота между ушами. - Его назвали в честь кое-кого ужасного. Меня назвали в честь кое-кого ужасного. Ему приходится мириться с вами. Мне приходится мириться с вами. Мы разделяем столько печалей, верно, Мус?

- Мус?

- Мышь на датском.

- И ты говоришь на датском, потому что ты датчанин...

- Еще я говорю на шведском, норвежском, и французском, и латыни, и немецком, и итальянском, и...

- Я лишь хотела узнать, откуда ты. Почему ты не рассказываешь о своем детстве? - спросила она. - Почему все в тайне?

- Вы знаете достаточно моих секретов.

- Их никогда не бывает достаточно, - ответила она, улыбаясь. - Я хочу узнать все твои секреты.

- Спросите у Муса. Я рассказал ему все секреты в августе, когда вы были в Греции, и мы с ним были наедине.

- Он - кот. Прямого ответа от кота не дождешься. Я пыталась.

- Вы прекрасно знаете, что можете выведать обо мне все, что пожелаете. У вас свои способы, - ответил он.

Магдалена наклонилась вперед и подперла подбородок рукой.

- Но я не хочу знать твои секреты, - ответила она. - Я хочу, чтобы ты рассказал мне о них сам. Секреты не подарок. Твой рассказ о них - вот что подарок.

- Вы знаете о Кингсли, - ответил он.

- Он лишь один из твоих секретов.

- Он единственный важный секрет.

Она улыбнулась. - Ты хочешь в это верить, - ответила она. - Но не веришь, как и я.

Он изогнул бровь, но ничего не сказал. Он откинулся на спинку кресла и гладил Мышши от ушей до самого кончика хвоста. Мышши потянулся, зажмурился и замурчал от внимания.

- Моя киска любит тебя, - сказала она.

- Мус, ты достаточно взрослый, чтобы жить в этом логове порока? - спросил он у кота.

- Мышши всего два года, по кошачьим меркам ему двадцать пять, и он все же старше тебя, Бамби.

- Ты слышал, как она меня называет? - спросил он, смотря на кота. - И почему мы ее терпим?

- Потому что я вам обоим даю именно то, что вам нужно для выживания - ему еду, тебе - добровольных жертв.

- Она права, Мус. - Маркус почесал Мышши под подбородком, и, если бы коты могли улыбаться, он бы это и сделал. - Хотел бы поспорить с ней, но тогда она заберет от меня моих добровольных жертв.

- Боюсь, сегодня без жертв. Все детишки дома на праздниках.

- Вы единственная знакомая мне мадам, которая говорит о своих работницах как о детях. Это немного нервирует.

- И еще я единственная знакомая тебе мадам. К тому же мне нравится нервировать людей. Я этим зарабатываю. Нервирую, раздеваю, лишаю мужественности...

- Я заметил.

- Ты сегодня пришел для высвобождения? Если так, мы можем позвонить Катерине. Она дома с братом и живет недалеко.

- Я пришел, потому что сейчас Рождество. И чтобы поесть. Но по большей части из-за Рождества.

- Ты знал, что я буду одна?

- Я знал, что я буду один.

Она прищурилась. - Не играй со мной, - ответила она. Ей не нравилось, когда Маркус добровольно проявлял уязвимость. Она не доверяла этому. Это игра, и она здесь была главной, не он.

- Мне нравится играть с людьми, - сказал он. – Это то, что я делаю.

- Не заставляй меня тебя жалеть. Я отказываюсь тебя жалеть.

- Тогда зачем вы меня пригласили?

- Потому что ты красивый и редкий, а я люблю смотреть на красивые и редкие вещи. И как видишь... - она махнула рукой на комнату, на карточный столик Сеймура восемнадцатого века, на картину Ван Дейка над камином, на бесценные нефритовые чаши Цяньлунь, стоящие на краю стола. – И, конечно же, это. - Она погладила один ярко-красный лист пуансеттии. - Мое единственное рождественское украшение. Я говорю детям, что не праздную Рождество, и они оставляют меня одну в доме на целых два дня.

- Хотите, чтобы я оставил вас одну?

- Нет. Хочу, чтобы ты остался, - ответила она. - Хотя и не знаю почему. Ты совершенно несимпатичен.

- Вы же сказали, я симпатичный.

- Нет, я сказала ты красивый. И у меня есть рождественский подарок для тебя, так что хорошо, что ты пришел.

- Правда? Почему? - Не «какой». Он не хотел спрашивать о подарке. Он спросил почему. Он не доверял ей так же, как и она ему.

- Не знаю, - ответила она. – Как-то давно ты упомянул, чего хочешь, и я решила подарить это тебе. Конечно же, ты не захочешь, чтобы я дарила это тебе, когда получишь его. Если получишь. Мышши, как ты думаешь, как мне поступить?

Мышши ответил лишь шумным мурлыканьем. Этот распутный кот перевернулся на спину и предложил Маркусу почесать свое мягкое брюшко, чего с ней Мышши никогда не делал. Она вернет все его рождественские сардины в магазин.

- За всю свою жизнь я получил лишь несколько подарков на Рождество, - ответил Маркус, запуская пальцы в мех Мышши. - Меня отправили в школу в Англии, и я проводил там праздники с довольно далекими родственниками. Далекими во всех смыслах этого слова. Я был простым нахлебником. Моя мать в прошлом году подарила мне подарок на Рождество, и я не знал, как отблагодарить ее.

- И что же подарила твоя мать?

- Прекрасную клинковую бритву ручной работы, которая принадлежала моему дедушке.

- Твоя мать подарила тебе опасную бритву? Как уместно. Учитывая все обстоятельства.

- Я использую ее лишь для бритья.

- Ты достаточно взрослый, чтобы бриться?

Маркус посмотрел на нее. Снова этот взгляд. Она любила его.

- Что насчет вас? Каким было для вас Рождество, когда вы были ребенком? - спросил он.

- Тоже без подарков, - ответила она. - Рождество было лишь походом на службу. Мама отводила меня в церковь в Сочельник и Рождество, если не работала. Мой отец был цыганом, и они не были женаты. Мама была изгоем для своей семьи. Ей пришлось переехать в другой город, чтобы избежать скандала, и мы были крайне бедны. У нас не было денег на подарки, не было денег на роскошные праздничные обеды - только церковь.

- У вашей семьи было оправдание - бедность. У моей нет. Кроме бедности души, может быть. Иногда я переживаю, что унаследовал эту бедность, - сказал он.

Магдалена подошла, села на подлокотник и повернулась к Маркусу лицом.

- Бамби, милый, я скажу тебе кое-что, и ты должен поверить, что это правда. - Она заправила локон его золотистых волос за ухо.

- Да? - спросил он.

- Да.

Он долго на нее смотрел, прежде чем рассмеяться. Полтора года назад он бы не так хорошо пережил такое откровенное оскорбление.

- Вы та еще сука. - Он произнес это как комплимент, и она так и восприняла его.

- Именно, - ответила она. - Тебе нужно было, чтобы твой духовник сказал тебе принести мне рождественский подарок, иначе тебе бы и в голову не пришло подарить что-то женщине, которая приютила тебя. Не так ли? Для меня это очень похоже на бедность души.

- Вы приютили меня только потому, что считаете меня привлекательным.

- Нет, я приютила тебя по той же причине, что и Мышшелини, - мне нужна была помощь, чтобы вывести грызунов. Священничек - хороший телохранитель.

Он откинул голову и просто смотрел на нее.

- Я принес вам рождественское растение. Хоть на минуту вы можете быть милой со мной?

- Я могу быть милой с тобой... - она взглянула на напольные часы у противоположной стены. - Пятнадцать секунд. Начинаю сейчас. Бамби, я, правда, считаю тебя очень привлекательным, несмотря на то, что ты холодный, отстраненный и погруженный в себя, беспечный, сноб, безумно наглый и...

- Ваши пятнадцать секунд почти истекли.

- Но внутри тебя есть искра, столь же прекрасная, как и ты сам. И раз я вижу эту искру, то считаю своим долгом разжечь ее и превратить в дикий огонь.

Магдалена наклонилась вперед, сжала губы и подула, целясь в ямку на его горле. Он закрыл глаза и откинул голову назад, обнажая перед ней свою шею. Она хотела укусить ее, жестко, впиться зубами в него до крови. У нее было больше одного любовника, который обвинял ее в вампиризме, возможно, она им и была. Но у нее не было желания пить кровь. Нет, она хотела пить боль, и Маркус... ее Маркус, его боль была самого прекрасного сорта. Старая боль, хорошо вызревшая, приправленная сексом, предательством и садизмом - ее любимые ароматы.

- Я должна была просить о твоем теле на Рождество, - сказала она.

- Этого не произойдет, - ответил он.

- Почему нет? - надулась она. Он ненавидел, когда она дулась.

- У меня веская причина, - ответил он. - И не та, о которой вы думаете.

- О том, что ты трус, который боится собственной сексуальности?

- Нет. И я не боюсь вашей.

Кровь Магдалены остыла на несколько градусов.

- Что ты имеешь в виду? - слишком невинно спросила она, слишком небрежно. - Мою сексуальность?

Она перегнулась через его колени, Мышши оказался зажатым между ними.

- Вы самая красивая женщина в Риме. Это кое о чем говорит, - ответил Маркус.

- Ты действительно так считаешь? - она похлопала ресницами, пытаясь его рассмешить. Он не рассмеялся.

- У вас самые густые, самые роскошные черные волосы, которые я когда-либо видел. В ваших глазах беззвездная ночь. Ваши груди великолепны и ваши бедра - это все, о чем мужчина, который любит женщин, может надеяться и мечтать. У вас длинные стройные ноги. Вы одеваетесь как с обложки журнала. Вы пахнете как орхидея в июне - все сочное и спелое, готовое чтобы его сорвали. И вы высокая. Мне нравится насколько вы высокая. У вас изысканно теплая оливковая кожа, как у Кингсли, и к слову, в вас есть нечто похожее на него и это наивысший комплимент, который я могу произнести в чей-то адрес. В вас нет ничего не желанного. Это все, что я скажу по этому поводу.

Магдалена тяжело вздохнула и покачала головой.

- Вижу, ты знаешь мой маленький секрет, - сказала она. - Могу я узнать откуда?

- Вы правы - моя мама датчанка. Я навещаю ее в Копенгагене, когда могу. Копенгаген одновременно большой и маленький город. Когда я пришел в августе покормить Муса и забрать вашу почту, увидел два письма от хирурга из Копенгагена. Известного хирурга. Есть лишь одна причина, почему люди не из Дании едут в Данию на операцию, одна причина, почему они посещают именно этого хирурга.

Она медленно кивнула. - Понятно.

- Вы же знаете, что мне все равно, да? Мне нужно знать, что вы это знаете.

- Ты внимателен к моим чувствам. Как... не похоже на тебя.

- Если вы собираетесь думать обо мне плохо...

- Что я и делаю.

- Я хочу, чтобы вы думали обо мне плохо по настоящей причине, а не потому, что меня волнует, что вы родились не женщиной.

- Я родилась женщиной. Но были... некоторые «отклонения», так доктора их назвали. Эти «отклонения» стали причиной осложнений в моей жизни. Именно эти отклонения некоторые мужчины считают ужасающими, другие, с определенным фетишем, не могут устоять перед ними. Но опять же, ты не из большинства мужчин, верно?

- Вы делали операцию? Я понимаю, это не мое дело.

- Но, тем не менее, спрашиваешь.

- Вы постоянно задаете мне грубые личные вопросы.

Он был прав, но она вряд ли хотела это признавать.

- Моя мама растила меня мальчиком до начала полового созревания, и стало очевидно, что быть мальчиком не то, что задумывал Бог, несмотря на то, что у меня присутствовало нечто похожее на мужской орган. Я развивалась как девушка, начала одеваться как она, вести себя как она. Священник в нашей церкви называл меня «дьявольским семенем», «неестественным», «аномальным». Такое не забывается. Ты не забудешь, как тебя называли дьявольским. Это остается с человеком, как ожег или метка. Ты носишь это с собой, в себе. - Она прикоснулась к своей груди, над сердцем, где все еще горела ярость.

- Поэтому вы ушли из церкви?

В первую ночь, когда Маркус пришел к ней, она почти отказала ему. Он не был первым священником, который искал освобождения в ее доме, но он был первым священником, которого она впустила, потому что он еще не стал священником, и она думала, что, возможно, смогла бы увести его с этого пути. Когда он спросил о ее враждебности к католической церкви, она ответила только то, что священник причинил вред ее семье, и она никогда не сможет простить церковь. Если Бог хочет ее вернуть, он мог прислать церковь к ней, потому что туда она больше не вернется.

- Я не уходила из церкви. Церковь оставила меня. Она отвергла меня, изгнала. Я не хожу туда, где мне не рады.

- Вы идеальны, - ответил он. - Вы не дьявольское семя.

- Священник утверждал это.

- Да, усохший злой старый священник, который жаждал маленького мальчика, которым вы были, и презирал вас за то, что не оправдали его больные фантазии педофила.

- Расскажи, что ты действительно чувствуешь, Бамби.

- Я бы никогда не сказал вам, что делать с вашим телом. Но...

- Не совсем правда. Однажды ты сказал мне, что именно я могу делать со своим телом. Думаю, предложение начиналось с «Иди» и заканчивалось «хер», с третьим словом посередине, очень недостойное выражение для обучающегося священника.

- Это было образное выражение. И я сказал это после того, как в дом пришел офицер полиции и арестовал вас за убийство клиента, и только после того, как он вас посадил в свою машину, вы сказали ему, что все это шутка - шутка надо мной.

- Веселый был вечер, не правда ли? Люблю шутки.

- Вам не нужен хирург. Вам нужен психоаналитик.

Магдалена смеялась и смеялась. Ничего не делало ее счастливее, чем доводить Маркуса до белого каления. И это было не просто, поэтому она так радовалась, когда ей это удавалось.

- Если бы у меня был психоаналитик, и я начала следить за своим поведением, тогда тебе бы захотелось переспать со мной, Бамби? - она перекинула волосы через плечо, прижала палец к губе и идеально надула ее, изображая невинность.

- О, Боже, нет. - Его голос сочился отвращением при одной мысли о ее хорошем поведении. - Секс с вами был бы приятным первый час или два. Пытать вас отказом в сексе с вами? Это никогда не перестанет меня забавлять.

- Что, если я позволю причинить мне боль, как ты это делаешь с Катериной? - Пытки красивых мужчин были ее самым любимым хобби. Она могла делать это целый день. И обычно так и было.

- Я и бензопилой, и автоматом Калашникова не причиню вам вреда.

- Верно. Но мы с тобой знаем, что дело не в этом. Ты боишься снова влюбиться, да?

- Вы бы тоже боялись, если бы были мной.

- В конце концов, тебе придется отпустить страхи за Кингсли. Он взрослый.

- Да, до тех пор, пока жив. Его родители мертвы, его сестра мертва. И у него есть плохая привычка проявлять невероятно безрассудное поведение даже при самых лучших обстоятельствах.

- Он спал с тобой.

- Я о том же.

Его челюсть была словно из гранита, и он не смотрел ей в глаза. Они с Маркусом постоянно дразнили друг друга, и оскорбления никогда не прекращались, но, когда речь заходила о его бывшем любовнике Кингсли, Маркус не играл.

- Я не видел его с тех пор, как уехал из школы, и он все еще сводит меня с ума. Будь он мертв, он бы так гордился собой, если бы знал, что я каждый день о нем беспокоился. - Он посмотрел на потолок и покачал головой.

- Кингсли, - произнес он, и больше ни слова. Это было похоже на просьбу.

Или молитву.

- Любовь - это проклятие. Любовь - это бремя. Прекрасное проклятие. И прекрасное бремя.

- Если бы я мог, я бы вырезал собственное сердце, - ответил он.

- Если бы я могла, я бы тоже вырезала твое сердце.

- Ох, вы слишком добры.

Магдалена погладила его по щеке. У него были самые потрясающие скулы. Судовой навигатор мог бы использовать их в качестве секстанта для выравнивания кораблей и звезд.

- Послушай - что бы не произошло в прошлом - это прошлое. Поэтому оно и называется прошлым. В свое время ты снова полюбишь кого-то, и тебе не придется бояться.

- Ее? - спросил он.

- Ее.

- Когда вы говорите о будущем, словно знаете его, вы выглядите невменяемой.

- Мой отец был королем цыган, мама так говорила. Мне передался его дар.

- Ваша мама вам солгала. Нет такого понятия «король цыган». И вы знаете, даже лучше меня, что не должны их так называть. Может, ваш отец и был цыганом, но он не мог практиковать магию, как и вы.

- Ха, - сказала она и затем, - Ха, - снова. – «Я не могу колдовать» говорит мальчик, который учится превращать вино в кровь.

- Я сказал, что вы не можете колдовать. Но я не говорил, что не сможете.

- Однажды ты поймешь, что я права. Однажды ты узнаешь. - Она наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб.

- Вы можете попытаться еще раз.

- Тебе нравится, когда тебя целуют в лоб? - спросила она, проводя пальцами по его волосам.

- Мне нравится возможность заглядывать вам под халат. - Он снова прикоснулся к своему лбу над левый глазом. - Вот здесь. Самый хороший угол.

Она поцеловала его туда, где он просил, потому что так у нее был шанс ощутить аромат камина в его волосах, теплый землистый аромат. Очень мужской и аппетитный. И обнажить перед ним грудь того стоило.

- Я не планирую никаких операций, - ответила она. - Хотя и благодарна за твой совершенно ненужный совет. Я посещала хорошего датского хирурга, потому что он пишет работу о моем случае, который, как теперь считают, вызван гормональной аномалией в матке, а не работой дьявола.

- Хорошо, - ответил он. - Операция всегда рискованное дело. Я бы не хотел вас потерять.

- Потому что я тебе так нравлюсь?

- Вы мне совсем не нравитесь. Но, как вы сказали, обеспечиваете меня едой и добровольными жертвами. Поэтому моя непрерывная способность функционировать в ваших руках.

Он улыбнулся ей той улыбкой, которая позволяла ей ударить его. И она раздумывала над этим. Опять же, она была садисткой. Она хотела ударить почти каждого мужчину на земле. Она воздержалась. Пока.

- Мне не стоило приводить священничка домой. - Покачав головой, она подошла к камину, чтобы согреться. - Я всегда приношу домой бездомных животных. По крайней мере, Мышшелини выполняет свои обязанности. За последние полгода не видела ни единой мыши.

- Вы хотите, чтобы я отрабатывал свое содержание? Я буду работать.

- А ты можешь?

- Я могу доставать вещи с верхних полок.

- У меня есть идея получше. Поднимайся. - Она поманила его пальцем.

Он указал на свои колени. - Мус спит.

- Он простит тебе, что ты его разбудил. Ты его любимчик.

Вздохнув, Маркус поднял спящего Мышши с колен. Кот обмяк в его руках, пока Маркус нес его к корзинке и аккуратно положил внутрь.

- Лежи тут, - сказал Маркус коту.

- Это кот, а не собака. Он не реагирует на команды.

Они вместе наблюдали, как Мышши свернулся в клубок в своей корзинке, повернулся по кругу еще раз и улегся.

- Как ты это делаешь? - спросила Магдалена.

Он пожал плечами, на удивление юношеский жест от Маркуса. Опять же, он был подростком еще три дня назад.

- Без понятия.

- Давай посмотрим, как хорошо ты реагируешь на команды. Поднимайся в мою спальню.

Он снова изогнул бровь, и она подумала, не практиковал ли он этот жест перед зеркалом.

- Не для секса, - ответила она. - Там твой подарок. И еще мне нужен подопытный кролик для тестирования новой игрушки.

Маркус смотрел на нее, не двигаясь и не моргая.

- Если твои брови поднимутся еще выше, они окажутся у тебя на затылке, - сказала она.

- Что за игрушка?

- Обещаю, ничего агрессивного, - ответила она, выходя из комнаты. - Я тестирую анальные пробки и вибраторы на себе. Пойдем, пойдем.

Она похлопала по бедру, словно звала собаку.

Магдалена уже подумала, что он не последует за ней. Она почти ждала, что он просто уйдет, когда она поднимется наверх. Будь она на его месте, именно так бы и поступила, поскольку это была самая садистская вещь. Кто-то предлагает тебе подарок, но говорит, что ты должен заслужить его? Уходи. Отказывайся от подарка, отказывайся от дарителя. Нет ничего больнее, чем отказ от подарка. К его чести и ее удовольствию, он последовал за ней по главной лестнице к ее спальне.

- Вы держите свою спальню запертой? - спросил Маркус, когда она отперла дверь ключом, который носила привязанным красным жгутом на своем запястье.

- Я ценю свою личную жизнь. Ты тоже будешь, когда снова обретешь ее.

- Сомневаюсь. Иезуиты живут общиной. Так сложнее вести личную жизнь.

- Для этого я и есть у тебя. Скажи «спасибо, Магда».

Он выдохнул:

- Спасибо, Магда.

- Хороший Бамби.

Она открыла дверь в свою спальню и включила лампу от «Тиффани» на прикроватном столике.

Маркус остался стоять в дверях.

- Тебе нравится? - спросила она и села на край кровати. - Моя спальня?

- Не этого я ожидал.

- А что ты ожидал?

- Чего-то менее... девчачьего.

- Эта комната не девчачья. Она женственная. Как и я. – Магдалена растянулась на кровати, и полы халата распахнулись, обнажая ее длинные ноги. Вся комната была белой, кроме синего плиточного пола. Белое мягкое изголовье и изножье кровати, изящный белый стол и стулья, белая с позолотой люстра, святящаяся мягким золотым светом.

- Я думал, тут на стенах будут висеть плети, на кровати цепи, и, по какой-то причине, я представлял над камином скрещенные мечи.

- Думаю, ты описал спальню своей мечты.

- В моей спальне мечты не висели бы мечи над камином. Однако скрещенные скальпели...

Он посмотрел на нее поверх плеча так, что у любой девушки подогнулись бы коленки.

- Теперь я знаю, что подарить тебе на следующее Рождество.

- Предпочтительно обсидиановые клинки.

- Ты должен снять рубашку, - сказала Магдалена, небрежно покручивая пояс халата. - Это мне бы понравилось.

- Я не разденусь, пока вы не скажете, что собираетесь со мной делать.

- Я не скажу, что собираюсь делать, пока ты не снимешь рубашку. И если ты не снимешь ее, ты не получишь рождественский подарок.

- Подарок, как вы сказали, о получении которого я буду сожалеть.

- Да.

- Не божественное ли чудо, когда двум садистам наедине в комнате удается договориться, правда? - спросил он.

- Меньше теологических рассуждений, больше стриптиза.

- Может, я и вовсе не хочу этот рождественский подарок.

- Бамби, я знаю какой ты не скромный. Я видела тебя голым.

- Тогда ситуация была другой. Я пытался доказать свою точку зрения.

- И ты определенно ее доказал.

Магдалена рассмеялась самым низким, гортанным смехом, тем, которым она убеждала богатых мужчин залезать в их кошельки. Прошлым летом ее любовник Алессандро взял ее, девочек и Маркуса провести ленивый денек на солнце на своей яхте. Антония, Бьянка и Катерина ночью накануне сговорились, решив, как можно больше дразнить и мучить Маркуса во время поездки. Симпатичного девятнадцатилетнего иезуита? Новую зверушку Магдалены? Как можно устоять? Как только они бросили якорь в нескольких километрах от берега в глубоких синих водах Тирренского моря, три девушки расставили свои шезлонги и, сняв верхнюю часть бикини, начали дразнить его – «Марко, нанеси масло мне на спину... Марко, намажь мне грудь маслом... Марко, расскажи нам все об Иисусе...»

Они все смотрели на него, ожидая, осмелится ли он отказать или сделает это. Все они были, по меньшей мере, лет на пять его старше, все трое красивые, с садистскими наклонностями и очень хорошо натренированные проститутки. И ее девочки были более чем уверены, что своими обнаженными грудями и беспрестанным флиртом шокируют его. В ответ на их просьбы, он просто ответил «секундочку», затем разделся до последней нитки, аккуратно сложил одежду и затем нырнул с борта яхты в воду. Пять минут спустя, мокрый и обнаженный, он забрался по лестнице, обмотал полотенце вокруг бедер и покорно нанес масло для загара на спину каждой неожиданно подавленной работницы Магдалены. Ее девушки были наполовину обнажены. Он был полностью голым и при этом пристыдил их бесстыдство. Больше он не был «Марко» или «зверушкой Магды». После того дня он стал «Синьор».

- Я жду, - сказала Магдалена. - Ты все еще в рубашке.

- Вы хотя бы намекнуть можете, зачем мне снимать рубашку? - спросил он. - Видел, что вы можете делать с клеймом. Не хочу объяснять фаллической формы ожог третьей степени школьной медсестре.

- У меня нет намерения клеймить тебя. Не сегодня.

- Это связано с кровопусканием?

- Все связано с кровопусканием, если в этом участвуем мы с тобой.

Он все еще не предпринимал никаких шагов, чтобы раздеться. Вздохнув, Магдалена покинула комфорт своей большой кровати и подошла к нему.

- Вот. Я помогу.

Сначала она сняла его жакет и повесила его на угол своей ширмы. Потом расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки и ждала, что он что-то скажет. Он молчал.

- Не в твоем стиле стесняться, - сказала она. - Ты знаешь, что у тебя потрясающее тело, хотя на мой вкус немного худоват.

- Моя сдержанность не проявляет ни трусости, ни скромности. Сегодня я чувствую себя уязвимым, и я бы предпочел, чтобы вы не пользовались моим нынешним состоянием.

Магдалена рассмеялась ему в лицо. Громко.

- Вы не верите мне? - спросил он.

- Нет.

Он скрестил руки за спиной. - Я бы тоже не стал.

Магдалена расстегнула остальные пуговицы на его рубашке.

- Ты, правда, чувствуешь себя уязвимым или снова играешь со мной? - спросила она. У них с Маркусом еще не было беседы, где один из них не пытался играть с мозгами другого. Она дошла до того, что сказала ему, что умирает от рака, чтобы увидеть его реакцию. Он зашел так далеко, что признался ей в любви и пообещал, что оставит иезуитов ради нее. Она почти поверила ему, и, когда он признался, рассмеялась чуть ли не до слез. Если он говорит, что чувствует уязвимость, это возможно по двум причинам: он правда ощущал себя уязвимым, или он хотел поиграть с ее мозгом. Первое возможно, но маловероятно. Скорее всего, второе.

- Пока вы продолжаете меня раздевать, понятно, что мой ответ на этот вопрос неактуален.

- Не важно. Я просто забочусь о своем желании увидеть тебя без рубашки больше, чем о твоем желании остаться в рубашке.

Он тяжело выдохнул, когда Магда вытащила из пояса рубашку. Она отпустила полы рубашки и взяла по очереди его руки и расстегнула манжеты.

Но она не сняла рубашку, пока нет. Она прижала ладони к его груди.

- У тебя колотится сердце. Я заставляю тебя нервничать, - улыбаясь, сказала она.

- Вы заставляете меня очень сильно нервничать.

- Ты нервничаешь или возбужден?

- Вы сами можете сказать, возбужден ли я.

Она посмотрела вниз. Жаль.

- Тогда нервничаешь. Переживаешь, что я причиню тебе боль?

- Был бы лицемером, если бы не боялся. Катерине я часто причиняю боль.

- Катерина мазохистка. А ты не мазохист.

- Но я ведь здесь, верно?

- Дерзкий. - Она провела ладонями от его ключиц до талии и обратно вверх. Она не задерживалась на каком-то конкретном месте. Она просто хотела познакомиться с его телом, с его кожей. В тот день на яхте она только наблюдала за ним обнаженным, наблюдала, как он ходит у борта яхты. Она не трогала. Теперь она хотела прикоснуться.

- Думаю, во мне должны быть некие мазохистские наклонности, чтобы присоединиться к иезуитам.

- Почему? - спросила она и стянула рубашку с его плеч, по рукам. У него была теплая кожа, гладкая, какая только может быть у двадцатилетнего парня.

- Я чувствовал призвание. Не могу этого объяснить.

- Хотел бы ты не чувствовать этого призвания? - спросила она, вытянув перед ним рубашку, а затем резко бросила ее на пол.

- Не часто, но иногда.

- Расскажи мне когда.

Она провела ладонями вверх и вниз по его рукам. У него были чудесные руки - прекрасные твердые бицепсы, четко очерченные даже в спокойном состоянии. Очаровательные вены от кистей до локтей. Она видела, как пульсирует пульс на правом запястье. Желание укусить эту трепещущую вену едва не поглотило ее.

- Когда я сижу в классе и меня заставляет учить то, что уже знаю, священник, который, скорее всего, не узнал бы Иисуса, подойди тот к нему и ударь по лицу деревянной палкой с гравировкой «Привет, я твой Господь и Спаситель» на трех языках.

- Когда еще? - спросила она, обойдя его и не отрывая руки от его тела ни на секунду. Она стояла позади и ласкала его спину кончиками пальцев. Его плоть ощетинилась под ее прикосновениями, но он не отодвинулся.

- Когда я вспоминаю, что у меня есть младшая сестра, которую едва знаю, - ответил он. - Я бы хотел присутствовать в ее жизни, но она в Нью-Йорке, а я здесь. Ее мать прислала мне рождественскую открытку, и Клэр написала на ней свое имя фиолетовым карандашом.

Магдалена различила улыбку в его голосе, удивление тому, как быстро растут дети, печаль от того, что Клэр растет так далеко от него.

- Безупречный... - выдохнула она и пощекотала его спину кончиками пальцев, начиная от верхушки его плеч, нежно опускаясь вниз к бедрам. – Ни рубцов. Ни синяков. Ни единой веснушки. Твоя плоть чистый холст.

- Соблазнительно, верно?

- Если бы ты позволил мне, я порола бы твою спину до тех пор, пока она бы не разошлась до сухожилий, до костей. - Магда возбудилась лишь от одной мысли об этом.

- Вы кого-нибудь пороли так жестко?

- Да, - ответила она.

Он присвистнул, потрясенный.

- Завидуешь? - спросила она.

- Я завидую вашему садизму, - ответил он. - И вашим добровольным жертвам.

- Он был моим рабом, и он умирал. Он попросил меня воплотить все свои мазохистские фантазии, прежде чем станет слишком болен и слаб, чтобы насладиться ими. Я ускорила его смерть, но придала смысл его жизни. Это его слова.

- Ваша жестокость была актом милосердия.

- Так всегда должно быть. Помни об этом.

- Да, Магда.

Он сказал так, как мальчик-подросток ответил бы «да, мама», и она едва не достала свой кнут. Вместо этого она развязала шелковый пояс халата и свела его запястья за спиной.

- Магда...

- Тихо. Это часть твоего обучения. Ты связываешь руки Катерины, когда порешь ее. Ты должен знать, каково это.

- Я знаю, каково это.

Вопросительно изогнув бровь, Магдалена продолжила обматывать черным поясом его запястья и завязывать их.

- Кто посмел связывать тебе запястья?

- Вы не хотите знать ответ.

Он получил какую-то травму в детстве, что-то связанное с его сестрой Элизабет, что-то, что заставило их писать друг другу письма каждый месяц, но избегать всеми возможными способами компании друг друга.

- Склонна согласиться с тобой. Вопрос попроще - тебе нравится?

- Нет.

- Тебе не нравится?

- Я раздражен.

- Из-за меня или из-за этого?

- И тем и другим в равной степени.

- Тебе больно?

- Нет, но я представляю, как мои пальцы онемеют, если я останусь в этой позе еще на полчаса.

- Понимаешь? Вот почему я делаю это с тобой. Ты должен научиться сопереживать. Ты должен понять, что ощущает твой раб или сабмиссив.

- Урок усвоен.

- Ты делал это с Кингсли?

- Связывал его? Конечно.

- Я имею в виду, связывал его и допрашивал?

- Часто. Я любил заставлять его рассказывать секреты, которыми он не хотел делиться со мной.

- Какие секреты?

- Он рассказывал их мне, а не вам.

- Ты сдержан. Как хороший любовник. Ты хороший любовник?

- Бывало и хуже.

- Ты уходишь от ответа, потому что не хочешь отвечать, и твои ответы очень неохотны. Бамби - ты ужасный сабмиссив.

- Я не сабмиссив.

- Это, безусловно, объясняет, почему ты так неловко себя чувствуешь. А теперь ответь на вопрос - ты хороший любовник?

- Признаю, я не знаю, как ответить. Пожалуйста, Магда, скажите, откуда мне знать?

- Ты бы знал, если бы не был им. Если твой любовник не отвечал тебе, если твой любовник не возвращался, прося о большем...

- Тогда, очевидно, я был очень хорошим любовником. Кингсли был в восторге, очень хорошо просил. И довольно бесстыдно.

- О чем он просил?

- О большем. Всегда о большем.

- Больше чего? Больше секса? Больше боли?

- Да и да. Больше всего. - Он замолчал, словно что-то вспоминал. – Больше ласки, в основном. Я... не такой ласковый, как должен быть. Каким должен был быть, - поправился он.

- Что останавливает тебя от демонстрации своих чувств?

- Я... - он вздохнул, к удивлению, пораженно, необычно от кого-то столь дерзкого. - Я не знаю.

- Потому что ты не очень хорош в этом?

- В моей жизни мне не так часто удавалось практиковаться в этом. Я был близок со своей старшей сестрой Элизабет, пока нас не разлучил отец. После этого я сдерживал себя столько, сколько мог. До Кингсли. Но даже после этого, когда я впервые встретил младшую сестру, я не обнял ее. Это сделал Кинсли, а я не мог.

- Что ты чувствовал, когда увидел, как он держит твою сестру?

- Я испытал... ревность.

- Ревность? К ребенку?

- Зависть, потому что он был в чем-то лучше меня. То, что было таким простым для него, было невозможным для меня. Я не привык быть вторым в чем-то.

- У тебя тысяча других сильных сторон. Если бы у тебя не было нескольких недостатков, ты был бы еще более невыносимым, чем есть.

- Он был естественным с ней. Я никогда не видел ничего подобного. Он был рожден стать отцом.

- Ох. Вот оно что. Теперь я все понимаю. Ты завидовал, потому что видел, что он не только хорошо ладил с детьми, но и хотел их. А вы двое не могли завести детей. Ты завидовал, потому что открыл, что он хотел чего-то, что ты не мог ему дать. Поэтому ты испытал зависть, когда увидел его с твоей сестрой.

- Я не хочу говорить о Клэр и Кингсли.

- Хорошо. Мы будем обсуждать только Кингсли. Как часто ты трахал его?

- Магда.

- Отвечай.

- Эти вопросы слишком личные.

- Ты стоишь связанный в моей спальне. Или ты ожидал викторины по Римской архитектуре?

Он вздохнул.

- Поначалу мы встречались лишь раз в неделю на протяжении трех недель. Ему не терпелось провести побольше времени со мной, и я заставил его поверить, что оказываю величайшую услугу, проводя больше времени с ним.

- Но ты тоже хотел большего.

- Да. Не то, что бы ему нужно было знать об этом.

- Так как часто?

- Мы пробирались в эрмитаж три ночи в неделю. Затем четыре. Затем пять. Потом почти каждую ночь, при каждом шансе.

- Сколько ночей?

- Пятьдесят семь.

- Ты считал.

- Я помню их все.

- От кого-то другого я бы посчитала это романтическим преувеличением. Но не от тебя. Ты не из тех, кто преувеличивает.

- И у меня очень хорошая память на то, с чем связано мое тело.

- И твое сердце.

- И мое сердце.

Она нарисовала ногтем крест на спине - одна линия от основания шеи к пояснице, вторая от лопатки до лопатки. Затем она прижалась губами к месту, где пересекались линии. Он вздрогнул.

- Тебе нравятся поцелуи? - спросила Магдалена.

- Вы застали меня врасплох.

- Ты никогда не теряешь бдительность, - усмехаясь, ответила она. - Тебе нравится, когда тебя целуют? Да? Нет? Отвечай, Бамби.

- А кому не нравится?

- Ты никогда не целовал Катерину.

- Поцелуи для любовников, - ответил Маркус. - А мы просто друзья.

- Ты порол ее флоггером, тростью, устраивал игры с огнем и, когда заканчивал с ней, кончал ей на спину.

- Поэтому у меня так мало друзей.

- Тебе нравятся поцелуи?

- Помню, что нравились.

- Поцелуи возбуждают тебя? - Она поцеловала его правую лопатку.

- Нет. Как и ласкание Муса, поедание вашей пасты или наблюдение за звездами, но я наслаждаюсь ими.

- Большинство мужчин считают поцелуи возбуждающими. - Она укусила его в центр спины - не достаточно сильно, чтобы прокусить кожу, но достаточно, чтобы остался след зубов на его плоти.

- Как вы сказали ранее, я не из большинства мужчин.

- И мои прикосновения тебя не возбуждают.

- Нет. Но опять же, я наслаждаюсь ими.

- Тебе нравятся прикосновения? - Она лизнула над местом укуса.

- Обычно нет. Мне хватит трех пальцев, чтобы перечислить людей, чьи прикосновения мне нравятся.

- Я.

За спиной Маркус вытянул один палец.

- Кингсли, - добавила она.

Маркус вытянул второй палец.

- И кто же номер три? - спросила она.

- Не знаю, - ответил он. - По вашим словам, я еще ее не встретил.

- Для меня большая честь находиться в такой достойной компании. Вы, две родственные души... - Она запустила руки в карманы его брюк и сжала бедра. - И я.

- Магда.

- О, что у нас тут? Любовная записка? - Она вытащила сложенный листок из его правого кармана.

- Едва ли, - ответил он. - Это домашнее задание. Вам лучше сейчас же положить его обратно.

- Пока нет. Мамочка должна проверить твое задание, прежде чем позволит тебе его сдать. Что за задание?

- Мы должны написать несколько сотен слов о Рождественской сцене от лица одного из участников.

- Вы, иезуиты, превращаетесь в таких... таких хиппи. Я помню, когда иезуиты были устрашающими.

- Этого едва ли можно достичь.

- Говори за себя.

Она развернула листок и разгладила его руками. У Маркуса был красивый почерк, очень четкий, мужской. Не удивительно, он так давил ручкой, что на листе были видны не только его слова, но и отступы между словами на обратной стороне.

- Это глупое задание, но его надо сдать сразу после рождественских праздников, значит, оно мне нужно. Верните, пожалуйста.

- Терпение, терпение. Надеюсь, ты написал от имени задницы Марии.

- От Мелькиора Персидского, одного из трех волхвов. И это действительно не стоит...

- Чем больше ты протестуешь, тем больше я хочу прочесть... - сказала она самым дразнящим тоном. – И, конечно же, ты бы выбрал роль одного из трех мудрецов, верно?

- Да, ну, учитывая, что я связан в вашей комнате, теперь я сомневаюсь в этом решении. Очевидно, я не похож на мудреца.

Она посмотрела на него поверх его домашнего задания.

- Тихо, - сказала она. - Я читаю.

Театрально прочистив горло, Магдалена начала читать вслух. Маркус уставился в потолок, словно умолял небеса об избавлении от нее. Пусть молит о чем хочет. Она никуда не уйдет.

Царь был позади них, как и звезда, которую они преследовали, чтобы найти его.

- Бамби, хорошая первая строчка.

- Вы самый ужасный человек на Земле.

- Лесть везде тебе поможет.

Их шаги были тяжелыми и медленными, шаги усталых людей, которые пришли издалека, чтобы присутствовать при родах, а вместо этого оказались на похоронах.

Магдалена прекратила читать и посмотрела на Маркуса. Он не взглянул на нее. Не такую историю она ожидала. С еще большим любопытством она продолжила.

Позади них раздался крик ребенка - голодного ребенка, жаждущего материнской груди. Бальтазар вздрогнул, словно это был его собственный сын, который так плакал, и он был бессилен утешить его. Я ощутил его эмоции, но не показал этого.

- Над его головой висит смерть, - сказал Бальтазар. - А он всего лишь ребенок.

- Я тоже это увидел, - сказал Гаспар, который посмотрел на меня, словно надеялся, что я буду противоречить им.

- Как и я, - ответил я, не желая лгать, хотя намеревался утешить своих спутников. Я надеялся, что мать ребенка не увидит его смерть, как увидели мы. Даже в его смехе, в этих темных глазах я увидел тень его страданий, черные крылья белого голубя - нависшего над ним ангела смерти. Все люди страдают, и все люди умирают, но видеть такую жестокую смерть в глазах и над головой маленького непорочного мальчика, нужно понимать, что цена знания гораздо дороже золота.

Бальтазар остановился как вкопанный, будто крик ребенка загнал его в ловушку.

- Будет неправильно обернуться? - спросил Гаспар.

Мы стояли лицом на Восток, к дому, а ребенок-царь остался позади нас, на Западе. Наши шаги к нему были легкими и быстрыми. Уходя от него, мы словно шагали босиком по разбитому стеклу.

- Ты можешь обернуться, - ответил я. Что он и сделал, как и Бальтазар, но я продолжал смотреть в направлении дома. Если я обернусь, боюсь, захочу остаться и никогда больше не увидеть родной дом. И все же, как ни странно, хотя и понимал, что дом был на Востоке, в Парсе, мое сердце тянуло меня на Запад, к ребенку, будто там, где был он, там и находился мой дом.

- Что нам теперь делать? - спросил Гаспар. Пока Бальтазар и я обдумывали ответы на вопросы, именно Гаспар искал вопросы, иные формы мудрости, хотя и не менее нужные. - Как же нам идти дальше?

- Один шаг. Затем другой, - ответил я. - Как и всегда.

- Как мы будет служить царю, находясь вдали от него? - спросил Гаспар.

- Покидать его кажется неправильным, - сказал Бальтазар. - Но и оставаться тоже неправильно.

- Он пришел к нам, первый раз родившись, - ответил я. - Затем мы пришли к нему. Мы вернемся домой и будет ждать, когда он снова к нам вернется.

Крик ребенка, наконец, прекратился, и я представил его в руках матери, чистого ребенка с ребенком на руках. О царе будут хорошо заботиться юная Мария и ее пожилой муж Иосиф. Мудрость учит нас любви к детям и страха перед царем, но этого ребенка я боялся и любил, как царя.

- Как мы будем любить царя на расстоянии? - спросил Гаспар, будто прочитав мои мысли. Возможно, так и было. - Как мы будем хранить верность?

- Будем ждать. - Я сделал шаг вперед, от царя, еще один шаг по осколкам. Они так глубоко впились в мою ступню, что я ощутил их в горле. - Любовь терпелива.

- Любовь терпелива, - повторил Гаспар.

Бальтазар кивнул своей благородной головой. - Да, любовь терпелива. - Они снова повернулись на Восток. И мы продолжили идти.

По нашим часам, календарям и меркам, прошло тысячу девятьсот восемьдесят пять лет с той ночи, когда мы повернулись спиной к звезде.

И я все еще жду своего царя.

Руки Магдалены тряслись, пока она медленно и аккуратно складывала работу Маркуса и возвращала ее в карман его брюк.

- Надеюсь, ты получишь хорошую оценку, - мягко сказала она.

- Получу. Я всегда ее получаю.

- Слава Богу они не оценивают личность, - сказала она, и глаза Маркуса вспыхнули, словно оскорбление попало в цель, вместо того чтобы пропустить мимо ушей ее выпад, как он всегда и делал.

- Но...

- Допрос окончен.

Магдалена быстро развязала ему руки. Ей не стоило читать его домашнюю работу, она уже пожалела об этом. Она читала вслух любовные письма менее личные и интимные, чем эти несколько сотен слов мужчины, который любил короля, и которому пришлось уйти от него. - Ты мне наскучил.

- Но вы сказали, что у вас есть новая игрушка, которую надо опробовать.

- Есть. Но ты не нужен мне без рубашки, чтобы протестировать ее.

- Тогда зачем вы заставили меня снять ее?

- Посмотреть, сможешь ли ты раздеться.

Сорен поднял рубашку с пола и с некоторым раздражением и небрежностью натянул ее. Если бы ей пришлось охарактеризовать его выражение - она бы использовала слово «обидчивое».

- Заставить меня раздеться ради Рождественского подарка - не так нормальные люди отмечают Рождество, - сказал он.

- Откуда тебе знать?

- Я пытался провести с вами, Магда, одно приятное Рождество.

- Почему? Ты не милый. Как и я.

- Мне уйти? Позвольте перефразировать. Мне стоит уйти.

Маркус застегнул рубашку по пути к двери. Она встала между ним и дверью и подняла руку, вызывая его сделать еще один шаг. Он остановился.

- Тебе не разрешали уходить, - сказала она.

- Вы называете меня трусом, именно вы сжимаетесь от ужаса, когда видите меня человеком одну единственную секунду. Если вы не хотите знать, что в моем сердце, вы должны прекратить вскрывать его.

- Это был не ужас, Бамби. Это была скука. И ты не получил разрешения уходить, - повторила она. У них слишком часто проходили эти соревнования в силе воли. Если она не победит, он проиграет. Этот мальчик должен научиться проигрывать, или он станет еще более опасным, чем уже есть. Ради его блага и блага всех, кому он когда-нибудь будет пастырем, с кем когда-нибудь будет дружить, или даже любить, он должен хорошо научиться проигрывать.

- Я и не спрашивал разрешения.

- Ты не спрашивал разрешения приходить в мой дом сегодня. Ты не уйдешь, пока я тебе не разрешу.

- Тогда разрешите поскорее, или я уйду без него.

- Ты ведешь себя как ребенок. Нет, не ребенок, а как засранец. Мы с тобой достигли такого прогресса, чтобы ты вернулся к тому надутому дикому маленькому мальчику, которым был, когда мы познакомились. Ты просил помочь тебе стать «хорошим садистом». Это твои слова, не мои. Ты хотел знать, как стать хорошим садистом, засранец? Вот как - не превращай твои извращения в чью-то проблему, и как говорят в твоей стране - ты не можешь всыпать кому-то по первое число, если сам такого не вытерпишь.

Маркус молчал, как казалось, целую неловкую вечность. Он молчал и не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее, на стену. «Сдавайся, Маркус», - молча просила она. - «Ты не сломаешься, если немного прогнешься. Ты не должен выигрывать каждую битву. Поражение - форма награждения, и Рождество – время подарков. Подари мне свое подчинение. Подари мне свою покорность. Я вознагражу ее в тысячекратном размере, обещаю».

Но ничего из этого она не могла произнести вслух. Он должен подчиниться свободно, или этот жест будет бесполезен.

- Я останусь, - ответил он. - Пока вы не скажете мне, что я могу идти.

- Я и хочу, чтобы ты остался. Правда.

- Я хочу свой рождественский подарок, - ответил он.

Это заставило ее улыбнуться. Он говорил так по-юношески.

- Правда? Почему же?

- Вы знаете меня... интимно. С этой стороны лишь несколько людей знают меня. И мне было бы приятно осознавать, что кто-то, кто знает меня, знает, чего я хочу на Рождество.

Магдалена прикоснулась к его лицу и поправила его воротник.

- Хороший мальчик. Но сначала, мы до сих пор не протестировали мою новую игрушку.

- И какую новую игрушку вы намерены опробовать на мне? - спросил он раздраженно.

- Эту. - Она отошла в сторону и отодвинула перегородку, разделявшую комнату от большой ниши. Под арочным потолком стоял рояль. Кабинетный рояль, который на прошлой неделе подарил ей ее последний ухажер, бывший эксперт по чему-то там из Венеции. Глаза Маркуса немного округлились при виде рояля. Она любила удивлять этого, обычно непроницаемого, молодого человека.

- Это «Бродвуд»? - спросил он.

- Да. 1929 год. Джованни подарил его мне, потому что я сказала, что больше никогда его не увижу.

- Зачем вы это сказали?

- Я думала, что смогу выпросить у него рояль. И оказалась права.

- Вы играете?

- Да, - ответила она.

- Почему вы никогда не говорили? - Нахмурился он на нее.

- Потому что ты никогда не спрашивал. Когда-нибудь ты поймешь, что есть еще люди кроме тебя. Может, однажды, тебе даже понравятся эти люди.

- Сомневаюсь. Можно?

- Я настаиваю. - Магдалена указала рукой на пуфик у рояля.

- В Святом Игнатии стоял «Бродвуд». В моей школе, не у ее основателя. Понятия не имею, какой именно рояль был у самого Святого Игнатия.

- Ты счастлив, - сказала она, легонько поглаживая его по щеке. - Ты шутишь только тогда, когда счастлив.

- Я... У меня есть счастливые воспоминания, связанные с игрой на «Бродвуде» в моей школе. Я играл, когда Кингсли впервые увидел меня, когда я увидел его. Он не знал, что я видел его. И до сих пор не знает. - Он присел на пуфик и закатал рукава. Она забыла, какими могут быть привлекательными мужские предплечья, когда они жилистые и сильные, а к ним прикреплена пара больших скульптурных и невероятно талантливых ладоней.

- Что мне сыграть? - спросил он.

- У меня есть фрагмент, если ты не против игры по нотам.

- Я не против.

Она открыла сиденье у окна в алькове, где хранила ноты, и вытащила особую папку. Она не протянула лист Маркусу, а положила его на стойку. Затем она села рядом.

- Фрагмент Красного Священника1 для моего Золотого Священника. - Она провела ладонью по золотистым волосам Маркуса. Он посмотрел на нее. - Вам нравится Вивальди?

- Я не играл его с тех пор, как начал учиться в семинарии. Но концерт из «Зимы» подходит под сезон.

- Да, очень подходит, - натянуто улыбнулась она. - Я прощу, если ты ошибешься. Вивальди сложнее, чем кажется.

- Я не ошибусь. Не так уж и много времени прошло.

- Конечно. Рояль настроили. Начинай, когда будешь готов.

Она наблюдала за тем, как его глаза сканируют первую страницу нот, повторяя начальные такты, прежде чем начать проигрывать их. Она надеялась, что он не станет переворачивать страницу и изучать весь фрагмент. Это испортит сюрприз, а это последнее, что она хотела. Но он обладал высокомерием, молодостью, и талантом, и поэтому сразу начал играть.

Он играл медленно, медленней, чем требовал темп, и все же, ритм скорее не плелся, а блуждал по комнате, напоминая прогулку по снегу, утреннюю прогулку по утреннему снегу. Интересно, думал ли он о штате Мэн, пока играл. Он рассказывал ей о днях в школе Святого Игнатия и утешении, котором он обрел в тех лесах с иезуитами. Он рассказывал, как ему нравились священники в школе, особенно один, который приложил все усилия, чтобы помочь ему и защитить его от его же отца. Он рассказывал, что считал Мэн красивым, особенно его суровые и жестокие зимы, из-за которых он был благодарен за такие мелочи, как треск камина в библиотеке, связанный вручную афганский шарф - подарок от его сестры Элизабет, чай «Лапсанг Сушонг» по утрам.

И Кингсли. Маркус сказал, что был благодарен за Кингсли. Кингсли, который стягивал одеяла и пинал его во сне, и грязно ругался, пытаясь развести огонь в камине маленького эрмитажа, пока Маркус следил за ним через плечо, издеваясь над неудачами Кингсли и пытаясь не рассмеяться в голос над ругательствами своего французского любовника. В самые холодные ночи Маркус отказывался прикасаться к Кингсли, пока комната не прогреется достаточно для того, чтобы они могли раздеться, отказ, который превращал разведение огня в чрезвычайно важное дело для нетерпеливого Кингсли. Она с легкостью могла представить молодого любовника Маркуса, шестнадцатилетнего, с румянцем его юной мужской красоты, длинные темные волосы, ниспадающие на еще более темные глаза, и эти глаза прищурились бы, сосредотачиваясь, его пальцы лихорадочно работают с деревом и спичками, его выдох облегчения, когда огонь, наконец, разгорается по дереву, и, конечно, же, последующим за этим поцелуй.

Победный поцелуй, которым Маркус вознаграждает Кингсли за его старания... и затем, вскоре после поцелуя, Магдалена могла представить первые красные отблески огня, танцующие на оливковой обнаженной плоти Кингсли, пока Маркус порет его своим ремнем или тростью. Да, Магдалена могла это все представить, слушая игру Маркуса. Его стальные серые глаза были мягкими, совсем не стальными и лишь полуприкрытыми, словно он играл как полусонный мечтающий человек. Его губы были немного приоткрыты, будто готовились к поцелую. Она никогда не видела его таким юным, таким умиротворенным, незащищенным и нежным. Говорят, музыка успокаивает самого дикого зверя. Ей так не хотелось разрушать этот прекрасный момент с ним.

Но, так или иначе, она это сделала.

Маркус достиг конца нотного листа и кивнул ей. Магдалена перевернула страницу.

Пальцы Маркуса тут же дрогнули на клавишах, ужасный атональный шум, а затем звук и вовсе остановился. Теперь не было ничего кроме тишины.

Маркус протянул обе руки и взял ноты с подставки.

- Как? - спросил он. Это все, что он спросил.

- Шесть месяцев назад ты сказал, и я процитирую «Я бы отдал что угодно, чтобы знать, жив ли Кингсли. Это все, что я хочу знать. Мне не нужно знать, как он, где живет, чем он занимается, я не хочу это знать. Но если я буду знать, что он жив, я смогу лучше спать по ночам. Я буду спокоен». Помнишь, как ты сказал мне это?

- Да. - Его голос был тихим как шорох камыша.

Положив подбородок ему на плечо, Магдалена улыбнулась и указала.

- Видишь тот большой шатер? На нем написано «Монстр Сакре»? Это студенческий фильм, и его крутили только два дня в кинотеатре, в рамках конкурса. А это было десять дней назад. Итак, десять дней назад твой Кингсли был жив и здоров. Это он, верно?

Она посмотрела на восьмую из десяти фотографий в руках Маркуса, фотографию, которую она тайно разместила среди страниц с нотами. В центре кадра стоял молодой человек, идущий к камере. На нем было длинное пальто и небрежно завязанный вокруг шеи шарф. У высокого юноши были острые и элегантные черты, короткие темные волосы с легкой волной и глаза, как у кота - загадочные, наблюдающие, осторожные и хищные.

Маркус медленно кивнул и низким голосом, голосом, который едва был слышен, он прошептал: - Да, это он.

- Он симпатичнее тебя. У тебя хороший вкус на мальчиков, Бамби.

- Он не симпатичный. Он прекрасен.

Внезапно Маркус встал и отошел от нее, держа в руках фотографию и внимательно изучая ее. Она развернулась на пуфике, желая наблюдать за каждым его движением, каждой эмоцией. Он ходил по комнате, взад и вперед перед камином, шагал по плитке, как загнанный в клетку леопард, обезумевший в неволе и от этого еще более опасный.

- Как вы нашли его? - спросил он, не смотря на нее, только на фотографию.

- Я наняла кое-кого. Я знала имя Кингсли и округ, где он вырос. На это ушло все шесть месяцев. Твоего Кингсли не так просто найти.

- У него волосы короче. Я никогда не видел их такими короткими. Почему он отстриг их?

Он сел на край ее кровати, но затем снова встал, будто сел на пружину.

- Не знаю. Может, ему пришлось подстричься ради работы.

- Чем он занимается?

- Не знаю.

- Где он живет? Он сейчас в Париже? Он в университете? Он умный. Он должен быть в университете.

- Я не знаю, где он живет. Не спрашивала.

- Почему нет? - он повернулся к ней, его голос требовал, а не приказывал.

- Потому что я не хотела знать. Если бы знала, у меня был бы соблазн рассказать тебе. И ты сказал, что все, что ты хотел знать, это жив ли он. Вот что я и дарю тебе на Рождество - доказательство жизни. Его жизни. Он жив. На другие вопросы о нем ответить я не могу.

- Но вы могли бы узнать ради меня?

- Да.

- И не сделали этого? Почему? Помучить меня?

- Конечно.

- Вы ненавидите меня?

- Ох... бедный Бамби. - Она покачала головой, цокая. – Знаю, что это больно. Каждый мальчик, который впервые влюбляется, думает, что он изобрел саму концепцию любви. Я тоже была влюблена. Я знаю, какая это пытка. Но я не просто так пытаю тебя, хоть это и правда. Я хочу преподать тебе урок. Если у тебя появляются желания, ты должен научиться просить желаемого, а не того, как тебе кажется, чего ты должен хотеть. Ты хотел знать, жив ли он. Вот и все. Именно это я и дала тебе.

Закинув ногу на ногу, опираясь локтем о колено, а подбородком о руку, Магда улыбнулась и задалась вопросом, ударит ли он ее. Это бы нисколько ее не удивило, если бы он это сделал. Эта улыбка, которую она продемонстрировала, заставила ни одного мужчину ударить ее по лицу. Эти мужчины проиграли, конечно же, у одного даже были проблемы с рукой, которой он ударил.

В два широких шага он пересек расстояние от камина до пуфика у рояля и остановился перед ней. Она приготовилась.

Он наклонился и едва касаясь поцеловал ее в губы. Так легко, словно прикосновение птичьего крыла. Ее губы покалывало, будто их щекотали.

- Спасибо, Магда, за Рождественский подарок.

- Пожалуйста, Бамби. - Она похлопала по пуфику, и он снова сел рядом с ней, по-прежнему сжимая в руках фотографию.

- Могу я ее сохранить? - спросил он.

- Она твоя, но пусть она будет здесь, в доме. Ради твоего же блага, дорогой. - Она похлопала его по колену, и он позволил, его горе из-за давно утраченной любви превратило его в ребенка. Он положил голову ей на плечо, и она поцеловала его в макушку. - Не думаешь, что она должна остаться у меня?

Он глубоко вдохнул и кивнул.

- Но ты можешь навещать меня в любое время, - ответила она. - Можешь оставить у себя ключ от моего дома.

Он снова кивнул и выпрямился, словно вспомнил, что он взрослый мужчина и не должен так себя вести. Бедное дитя, по напряжению в его челюсти она могла сказать, что он хотел плакать, но его гордость не позволила бы.

- Он курит, - сказал он. - Он не должен курить.

Магдалена впервые заметила, что молодой человек на фотографии, Кингсли Маркуса, держал сигарету между двумя пальцами правой руки. Похоже на «Голуаз» - завтрак солдата. Она солгала Маркусу, не ново, она постоянно лгала ему. Она солгала, когда заявила, что не знает, чем занимается Кингсли. Два года назад Кингсли Теофиль Буансонье присоединился к французскому Иностранному легиону, поэтому его так сложно было выследить, так как Легион постоянно менял место дислокации. Поэтому он остриг волосы. И именно поэтому она не сказала Маркусу, чем занимается Кингсли. Узнай, что Кингсли вступил во французскую армию, Маркус едва ли нашел бы покой, который так искал.

- Он француз. Конечно же, он курит. Я курю.

- Вы не Кингсли.

- Значит, могу заработать рак легкий, а он нет?

- Я бы никогда не разрешил ему курить. Я бы отказывался его целовать. Из-за этого он бы бросил.

- Ах... первая любовь. Приказывать своему любовнику, чтобы тот что-то изменил в себе, лишь бы удовлетворить свое желание. Это мило, когда ты подросток. Но не настолько, когда становишься старше. Но что ты знаешь об этом? Ты больше никогда не влюбишься, верно?

- Нет, не влюблюсь.

Магдалена улыбнулась про себя, но не стала его дразнить. На сегодня достаточно.

- Ты прав, он, правда, очень красивый молодой человек, - сказала Магдалена, смотря на фотографию. - Поразительные черты лица. Аккуратный греческий нос. И эти губы... я бы кусала нижнюю губу, пока она не выглядела так, будто ее ужалили.

- Я кусал эти губы. Не сильно. Я не мог оставлять следы там, где их могли видеть другие. Или пытался не оставлять. Несколько раз не получилось.

- Специально?

- Нет. Не думаю.

- Но ты не уверен?

Он покачал головой.

- Ну... ответила она. - У меня было много клиентов, которые «случайно специально» приходили с помадой на воротнике рубашки домой к жене, с подсознательной надеждой, что их поймают.

- Все было не так. Все ученики в школе боялись меня, - сказал он. - И признаю, я культивировал этот страх. Мне не нравилось это, но так было лучше, так они держались от меня подальше. Ради их же блага и моего. Но с Кингсли... он любил меня. Я хотел, чтобы все знали, что кто-то может меня любить. И что я могу любить. Не думаю, что они бы поверили, даже если бы Кингсли прокричал это с крыши. Они уже сложили обо мне мнение. Только Кингсли видел меня настоящим, а не тем, кем я хотел казаться.

- Это, должно быть, сводило тебя с ума - быть не таким, как все, смотреть, как рушатся твои стены.

- Я хотел задушить его за то, что преследовал меня, а не по обычной причине, из-за которой я душу кого-то. Хотя... - Он замолчал и улыбнулся, вспоминая что-то темное и что-то прекрасное. - Клянусь, я делал все, что мог, чтобы отговорить его. Я почти сломал ему запястья, когда он в первый раз поцеловал меня. Он целовал меня без разрешения, и я толкнул его на кровать, удерживал за запястья. Я услышал один щелчок. Это...

- Это возбудило его.

- Да. Я видел это в его глазах. Он чуть не кончил. Я понял, что нашел такого же, как я. Единственного.

- Их больше чем один.

- Кингли всегда будет единственным.

- В мире больше, чем один мазохист. Поверь мне. В моей картотеке их большинство.

- Я знаю, что они есть. Знаю...

Он склонил голову, словно в молитве.

- Ты снова увидишься с ним.

- Еще одно ваше пророчество? Вы знаете, что во Второзаконии нам приказано убивать лжепророков.

- Не пророчество. Я просто знаю, что ты снова увидишь его. Где-нибудь, когда-нибудь...

- Хочется в это верить. И все же, я не хочу.

- Любовь терпелива, - напомнила она ему. - Иди сюда, закончи играть для меня.

- Если смогу.

- Почему нет?

Маркус вытянул руки перед собой. Они тряслись. Она знала, что он испытывал, слишком хорошо знала.

- Давай выпьем еще вина. Нам обоим оно нужно.

Она встала и замерла при звуке, который совсем не ожидала - стук в дверь.

- Какого черта...

- Это ваш Рождественский подарок, - сказал Маркус. - Еще один подарок. Я сыграю вам позже.

Он встал и направился к двери. Она не пошла за ним.

- Что ты даришь мне? - спросила она и прищурилась.

- Что-то, что вы, возможно, возненавидите.

- Заинтриговал.

- Вы можете довериться мне и хотя бы посмотреть на него, если хотите получить свой подарок?

- Нет, но думаю, что должна.

Он протянул руку, что удивило ее. Он казался не тем типом мужчин, которые протягивают руку. Она протянула свою, но в последнюю секунду он отдернул ее.

- Ах ты ублюдок, - сказала она.

- Да свершится мое возмездие, как говорят иезуиты. А теперь пойдемте со мной, или вы так и не получите подарок от меня.

Она подняла руки, сдаваясь.

- Очень хорошо. Но если это не самый лучший подарок, который мне когда-либо дарили, я выгоню тебя из дома до самого Нового Года.

- Это через шесть дней.

- Нового 2015 года.

Несмотря на весь ее ужас, ей было довольно любопытно, поэтому она последовала за ним из спальни, вниз по лестнице в гостиную.

- Я открою дверь, - сказал Маркус. - А вы оставайтесь здесь.

- Ты говоришь, что мне делать в моем же доме?

- Да.

Он ушел и оставил ее одну в гостиной. Сказать, что она раздражена, было бы преуменьшением. Хорошо, что Маркус был таким симпатичным мальчиком, иначе бы она не позволила ему такие вольности. Ей правда стоит прекратить баловать его. На самом деле, если этот подарок разочарует ее, она скорее настоит на том, чтобы он подчинился ей более значимым образом, если хочет продолжать приходить к ней в дом, есть ее еду и играть с Катериной. Она сделает из него подставку для ног. Она заставит его готовить для нее. Она заставит его купать ее и брить ей ноги. Опасной бритвой.

Маркус вернулся в гостиную и, к ее удивлению, с ним был мужчина. Мужчина около сорока лет, темные волосы с проседью и в сутане.

- Ты привел для меня священника на Рождество? - спросила она, уставившись на Маркуса.

- Магдалена, рад познакомить вас с отцом Стюартом Баллардом, моим духовником. Стюарт, это Магда, еще один мой духовник.

- А еще я проститутка и хозяйка борделя, Отец Баллард. Вы уверены, что должны быть тут?

- Боже, ваш английский безупречен, - сказал отец Баллард, широко улыбаясь, по-доброму улыбаясь, почти по-отечески. - Вы даже с английским акцентом говорите. Немного йоркширского. Откуда он у вас?

- Когда мне было шестнадцать, мой сутенер продал меня канцлеру казначейства Теневого кабинета. У него я и научилась английскому. И игре на фортепиано. Он был вполне приличным, когда не трахал в зад несовершеннолетних проституток.

Отец Баллард, казалось, переваривал информацию. - Тори, полагаю.

- Как вы догадались?

- Тэтчер всю страну в зад имела.

- Стюарт, - сказал Маркус таким тоном, будто сын стыдился своего отца. - Политика не самая уместная тема для беседы в Рождество. Или содомия.

- Юноша, с возрастом ты становишься пуританином. И Рождество не что иное, как политика. Царь Ирод убил еврейских детей, потому что не хотел отдавать свой трон новорожденному царю. Если убийство евреев ради власти не политика, тогда я не знаю что это, - ответил отец Баллард.

- Должно быть, вы еще то угощение на рождественских вечеринках, - ответил Маркус.

- Я не хожу на рождественские вечеринки, Маркус. Там слишком много молодых людей, у которых нет своего взгляда на историю.

- Ему разрешено называть тебя Маркусом, а мне нет? - спросила Магда, уставившись на Маркуса, но указывая на отца Балларда.

- Ему не разрешено называть меня Маркусом, - ответил он. – Но, так или иначе, он это делает.

- Я положу свои вещи сюда, на этот столик. А вы поговорите. Но говорите громко. Я скучал по своему родному языку.

- Бамби, на минутку, пожалуйста.

- Она называет тебя Бамби? - с полуулыбкой спросил отец Баллард. - Неудивительно, что ты позволяешь мне называть тебя Маркус.

- Мы с Маркусом скоро вернемся. Простите. Маркус? - Она схватила Маркуса за ухо, впилась в него и потащила его в конец комнаты.

- Это больнее, чем я думал, - ответил он, после того как она отпустила его ухо. - Я пробовал это с Катериной. Я пообещал сломать ее в канун Нового года.

- Почему твой духовник в моем доме? И почему он раскладывает салфетки на моем столе?

- Это корпорал2 и очиститель3. Он готовится к мессе.

- Мессе? В моем доме?

- Несколько месяцев назад вы сказали, и процитирую: «Я никогда не переступлю порог католической церкви, после того, что сделал с моей семьей священник. Если Бог хочет меня, он может прислать церковь ко мне». И поскольку я пока не священник, не могу вести мессу, поэтому я попросил Стюарта прийти и провести Рождественскую службу в вашем доме.

- Твой духовник здесь, чтобы провести службу для меня?

- Да.

- Только для меня?

- И для хора ангелов. И меня тоже. Я еще не ходил к причастию сегодня.

- Служба. В моем доме. На Рождество. Проведенная иезуитским священником.

- Если вы позволите ему. Мы уйдем, если вы скажете.

Она прижала ладонь ко лбу и повернулась к нему спиной.

- Магда?

- Ты хоть представляешь, как больно мне сделала католическая церковь?

- Да, мне жаль

- Да, очень жаль, - сказал отец Баллард с другого конца комнаты. Он выглядел по-настоящему робко, когда легонько махнул ей.

- Жаль? - Она развернулась к нему. - Когда я была тринадцатилетней девочкой, священник назвал меня «дьявольским семенем», а я всего лишь была девочкой. Мой священник сказал маме, что мне нужен обряд экзорцизма, чтобы спасти мою душу. Мне пришлось сбежать из дома, чтобы спастись и знаете, кто меня принял? Сутенер. И он был добрее ко мне, чем чертов священник, а вы говорите «жаль»?

- Нам очень жаль? - сказал Маркус.

- Мэм, могу я поговорить с вами минутку? - спросил отец Баллард. - Пожалуйста?

- По крайней мере, хоть у этого есть хоть какое-то подобие манер, - сказала она. Она пересекла комнату и остановилась там, где отец Баллард устраивал свой самодельный алтарь, Мышши с любопытством наблюдал за ним, сидя у его ног.

- Да? - сказала она отцу Балларду. - Говорите.

Он всплеснул руками перед собой и склонил голову на мгновение. Когда он поднял ее, все следы радости и веселья исчезли.

- Маркус рассказывал мне о вас. И зная, что я знаю, думаю, эта беседа должна проходить в более покаянной позе.

- Правильно думаете.

- Прекрасно. - Он медленно опустился на колени.

- Стюарт? - спросил Маркус.

- Все в порядке, мой мальчик. Но спасибо за беспокойство. - Отец Баллард посмотрел вверх на нее, стоя на коленях. - Сударыня, пожалуйста, позвольте извиниться от имени моей церкви за оскорбления, нанесенные вам, и за ущерб, причиненный Вам и вашей семье. Мы, священники, слишком человечны. И порой настолько человечны, что кажемся бесчеловечными. Нет никаких оправданий тому, что сделал и сказал ваш священник. Никакого. И я не стану оправдывать его. Бог накажет этого священника. Я долго верил, что когда ребенку причинит вред взрослый, этот человек в глазах Бога остается ребенком. - Отец Баллард посмотрел на мгновение на Маркуса. - Вас любили как ребенка, баловали как ребенка, прощали как ребенка, прощали безоговорочно, потому что ни один хороший родитель не может долго злиться на маленькое дитя. Господь учит нас, что последние будут первыми. И в глазах вашего священника вы были последними и смиренными. В Божьих глазах вы будете первой и почтенной.

- Мне нравится, как это звучит.

- Так же Маркус рассказал мне, что вы приняли его и помогли ему примириться с его многочисленными, очень разнообразными и всесторонними наклонностями...

- У меня только одна, - вмешался Маркус.

Отец Баллард проигнорировал его.

- Любая женщина, которая сможет смириться с этим, - Он указал на Маркуса. - И относиться к нему даже с малой толикой сострадания...

- На самом деле, она очень зла со мной.

- Заткнись, Маркус. Твои наставники разговаривают, - сказал отец Баллард. Маркус перестал говорить, но его глаза говорили о многом.

- Вы мне нравитесь, - сказала Магдалена отцу Балларду. - Хотела бы обратного.

- Вы не первая, кто говорит мне это. И как я сказал, любая женщина, которая будет относиться к его личности с капелькой сострадания, в моих глазах святая. Бог Свидетель, с ним требуется ангельское терпение и терпение Стюарта. - Он указал на себя. - Что касается вашего бывшего священника... я не знаю, почему он назвал вас так, как назвал. Это и не важно, по крайней мере, для меня. Кем бы вы ни были или есть, что бы ни сделали, ничто не заслуживает такой жестокости. Ни один ребенок не заслуживает жестокости. Сама ваша жизнь - это чудо, и называть вашу жизнь и тайну вашего создания «дьявольской» - это грех, за который Бог покарает. - Он протянул руки, ладонями вверх, и она приняла их, думая, что он хочет, чтобы она помогла ему встать. Но нет. Он просто держал ее за руки.

Они были большими и теплыми, нежные, но с мозолями на кончиках пальцев. Ей это понравилось. - Дорогая, я не буду просить вернуться в церковь, потому что церковь не заслуживает вас. Но я попрошу разрешения провести службу и причастие в вашем доме. Я почту это за честь.

- Честь? Причастить хозяйку борделя? Женщину, которая, не раскаиваясь, продает себя?

- В родословной Христа есть четыре женщины - его прабабушки, так сказать. Тамара, которая притворилась проституткой, чтобы соблазнить своего тестя; Раав блудница, которая приютила и помогла шпионам Иисуса Навина; Руфь, которая соблазнила Вооза; и Вирсавия, которая прелюбодействовала с царем Давидом. Христос называл духовенство лицемерами, но обедал с проститутками. Вам бы он понравился больше, чем я. Более того, Христос полюбил бы вас еще больше, чем вы его. Я уверен. Мне больно и унизительно говорить, но это правда - вы ближе к Богу в своем борделе, чем я в церкви. В конце концов, Иисус испытывал нежнейшие чувства к женщине по имени Магдалена.

Она вздохнула.

Тяжело.

- Вы хорошо просите, - сказала она.

- Я иезуит. Нас учат просить. Обычно денег у богатых покровителей, но это умение можно использовать везде.

- Скажите, почему на ваших пальцах мозоли. Кажется подозрительным для священника.

Его брови дрогнули в замешательстве. - Я играю на гитаре. Электронной. Он вам этого не говорил?

- Нет.

- Я заставляю его играть со мной.

- И что вы заставляете его играть?

- Две недели назад мы сыграли дуэтом Pink Floyd ‘Shine On You Crazy Diamond.’ Если смогу найти The Who’s ‘Tommy’ она будет нашей следующей.

- Вы шутите.

- Не шутит, - ответил Маркус. - Он заставляет меня играть безвкусную рок-музыку с ним, в обмен на его разрешение играть то, что я хочу на школьном фортепиано. Это не мой стиль и не моя сильная сторона.

- Он слишком скромен, - сказал отец Баллард. - Парень может гастролировать с Клэптоном, клянусь. Хотя я с блюзом не особо дружу.

Она хотела улыбнуться, но сдержалась. Вместо этого она властно взмахнула рукой, как королева.

- Вы можете остаться.

Он поднялся на ноги скорее смиренно, чем изящно, остановившись, чтобы погладить Мышши по голове.

- Вы окажете мне честь? - спросил отец Баллард. - И я почту это за честь, правда.

- Я... - она начала и замялась. Она вдохнула, успокаивась, и прижала ладонь к груди. - Признаюсь, мне не хватало Всенощной. Мама всегда брала меня на каждую Рождественскую мессу, пока я не сбежала. Ей бы это понравилось.

- А вам бы понравилось? - спросил отец Баллард. - Я уйду прямо сейчас, если вы не хотите меня здесь видеть.

- Я бы хотела, чтобы вы остались. Думаю, вам стоит выслушать мою исповедь и отпустить грехи до моего причастия.

- Дорогая, церковь нагрешила перед вами гораздо больше, чем вы перед ней. Нам нужно ваше прощение. Но вам не нужно наше.

Она тяжело сглотнула и повернулась к Маркусу, который подошел к ней.

- Неудивительно, что ты превращаешься в человека, - сказала она Маркусу. - Он хорошо на тебя влияет.

Маркус наклонился поцеловать ее в щеку.

- Вы хорошо на меня влияете, - ответил он.

Все были прощены.

- Уже полночь, - сказал отец Баллард. - Начнем?

- Да, начнем. - Она посмотрела через плечо на Маркуса.

- Английский или итальянский? - спросил у нее отец Баллард.

- Я старше, чем выгляжу, - ответила она. - Можете прочитать на латыни? Пожалуйста?

- Dóminus vobíscum, - ответил отец Баллард.

- Et cum spíritu tuo, - ответила она, два слова слетели с ее губ моментально, словно слова старой песни, которую она годами не слышала, но так и не забыла.

Отец Баллард достал из своей сумки золотую чашу и поставил ее на стол.

- Хороший подарок, - сказала она Маркусу.

- Я очень сожалею, что моя церковь заставила вас страдать.

- Я не против страданий. Правда. Боль - это моя жизнь. Но твоя церковь... она больше, чем заставила меня страдать. Она разрушила меня.

- Верно.

- Я не могу это простить.

- Нет, и не могу представить, что сможете. Даже не смею просить об этом.

- Но... - начала она. - Но моя боль помогла тебе. Теперь я это вижу. Ясно вижу.

- Обещаю вам - когда я буду священником, буду защищать детей как вы и я. Я не причиню им вреда.

Она кивнула, поверив его обещанию.

Отец Баллард надел свою пурпурную ризу и епитрахиль. Он взял ее пуансеттию со стола и расположил на своем алтаре.

- Так вот почему ты принес мне пуансеттию из часовни, - сказала она.

- Я не крал ее. Я просто переместил ее - от одного алтаря к другому.

- Ты очень похож на пуансеттию, Бамби. Очень.

Он нахмурился на нее. - Чем же?

- Потому что все ошибочно думают, что ты ядовитый. Но это не так. Совсем не так.

Прежде чем Маркус смог ответить, отец Баллард начал службу.

Снаружи за окном позади отца Балларда начал идти снег. Немного снега, лишь одна или две снежинки. Магда ощутила тепло в груди, радость ярко цвела и краснела, как Рождественская звезда. Маркус вернул ей Рождество.

Может, в конце концов, он и был одним из Волхвов.

Не то, что бы она когда-нибудь сказала ему об этом.

Ей больше по душе быть с ним злой.


Конец


Notes

[←1]

прозвище Вивальди, «красный» из-за цвета волос, в 15 лет он начал учиться на священника

[←2]

квадратный плат, который раскладывается на алтаре в ходе Евхаристической литургии и на котором на всём её протяжении находятся патена с гостиями и чаша с вином для Евхаристии

[←3]

отрез белой ткани, используемый священником для вытирания чаши после каждого прихожанина


Оглавление

  • Тиффани Райз Пуансеттия Серия: Грешники (невышедшие новелла)
  • X