Колин Маккалоу - Поющие в терновнике [английский и русский параллельные тексты]

Поющие в терновнике [английский и русский параллельные тексты] 4M, 1339 с.   (скачать) - Колин Маккалоу

Колин Маккaлоу. Поющие в терновнике

Colleen McCullough Колин Макколоу Поющие в терновнике
There is a legend about a bird which sings just once in its life, more sweetly than any other creature on the face of the earth. Есть такая легенда - о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете.
From the moment it leaves the nest it searches for a thorn tree, and does not rest until it has found one. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет.
Then, singing among the savage branches, it impales itself upon the longest, sharpest spine. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип.
And, dying, it rises above its own agony to outcarol the lark and the nightingale. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей.
One superlative song, existence the price. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни.
But the whole world stills to listen, and God in His heaven smiles. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах.
For the best is only bought at the cost of great pain.... Or so says the legend. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания... По крайней мере, так говорит легенда.
One ЧАСТЬ I.
1915 1917 Meggie 1915 - 1917. МЭГГИ
1 Глава 1
On December 8th, 1915, Meggie Cleary had her fourth birthday. Восьмого декабря 1915 года Мэгги Клири исполнилось четыре года.
After the breakfast dishes were put away her mother silently thrust a brown paper parcel into her arms and ordered her outside. Прибрав после завтрака посуду, мать молча сунула ей в руки сверток в коричневой бумаге и велела идти во двор.
So Meggie squatted down behind the gorse bush next to the front gate and tugged impatiently. И вот Мэгги сидит на корточках под кустом утесника у ворот и нетерпеливо теребит сверток.
Her fingers were clumsy, the wrapping heavy; it smelled faintly of the Wahine general store, which told her that whatever lay inside the parcel had miraculously been bought, not homemade or donated. Не так-то легко развернуть неловкими пальцами плотную бумагу; от нее немножко пахнет большим магазином в Уэхайне, и Мэгги догадывается: то, что внутри, не сами делали и никто не дал, а - вот чудеса! - купили в магазине.
Something fine and mistily gold began to poke through a corner; she attacked the paper faster, peeling it away in long, ragged strips. С одного уголка начинает просвечивать что-то тонкое, золотистое; Мэгги еще торопливей набрасывается на обертку, отдирает от нее длинные неровные полосы.
"Agnes! - Агнес!
Oh, Agnes!" she said lovingly, blinking at the doll lying there in a tattered nest. Ой, Агнес! - говорит она с нежностью и мигает, не веря глазам: в растрепанном бумажном гнезде лежит кукла.
A miracle indeed. Конечно, это чудо.
Only once in her life had Meggie been into Wahine; all the way back in May, because she had been a very good girl. За всю свою жизнь Мэгги только раз была в Уэхайне - давно-давно, еще в мае, ее туда взяли, потому что она была пай-девочкой.
So perched in the buggy beside her mother, on her best behavior, she had been too excited to see or remember much. Она забралась тогда в двуколку рядом с матерью и вела себя лучше некуда, но от волнения почти ничего не видела и не запомнила, только одну Агнес.
Except for Agnes, the beautiful doll sitting on the store counter, dressed in a crinoline of pink satin with cream lace frills all over it. Красавица кукла сидела на прилавке нарядная, в розовом шелковом кринолине, пышно отделанном кремовыми кружевными оборками.
Right then and there in her mind she had christened it Agnes, the only name she knew elegant enough for such a peerless creature. Мэгги в ту же минуту окрестила ее Агнес - она не знала более изысканного имени, достойного такой необыкновенной красавицы.
Yet over the ensuing months her yearning after Agnes contained nothing of hope; Meggie didn't own a doll and had no idea little girls and dolls belonged together. Но потом долгие месяцы она лишь безнадежно тосковала по Агнес; ведь у Мэгги никогда еще не было никаких кукол, она даже не подозревала, что маленьким девочкам полагаются куклы.
She played happily with the whistles and slingshots and battered soldiers her brothers discarded, got her hands dirty and her boots muddy. Она превесело играла свистульками, рогатками и помятыми оловянными солдатиками, которых уже повыбрасывали старшие братья, руки у нее всегда были перепачканы, башмаки в грязи.
It never occurred to her that Agnes was to play with. Мэгги и в голову не пришло, что Агнес - игрушка.
Stroking the bright pink folds of the dress, grander than any she had ever seen on a human woman, she picked Agnes up tenderly. Она провела ладонью по складкам ярко-розового платья - такого великолепного платья она никогда не видала на живой женщине - и любовно взяла куклу на руки.
The doll had jointed arms and legs which could be moved anywhere; even her neck and tiny, shapely waist were jointed. У Агнес руки и ноги на шарнирах, их можно повернуть и согнуть как угодно; даже шея и тоненькая стройная талия сгибаются.
Her golden hair was exquisitely dressed in a high pompadour studded with pearls, her pale bosom peeped out of a foaming fichu of cream lace fastened with a pearl pin. Золотистые волосы высоко зачесаны и разубраны жемчужинками, открытая нежно-розовая шея и плечи выступают из пены кружев, сколотых жемчужной булавкой.
The finely painted bone china face was beautiful, left unglazed to give the delicately tinted skin a natural matte texture. Тонко разрисованное фарфоровое личико не покрыли глазурью, и оно матовое, нежное, совсем как человеческое.
Astonishingly lifelike blue eyes shone between lashes of real hair, their irises streaked and circled with a darker blue; fascinated, Meggie discovered that when Agnes lay back far enough, her eyes closed. Удивительно живые синие глаза блестят, ресницы из настоящих волос, радужная оболочка - вся в лучиках и окружена темно-синим ободком; к восторгу Мэгги, оказалось, что если Агнес положить на спину, глаза у нее закрываются.
High on one faintly flushed cheek she had a black beauty mark, and her dusky mouth was parted slightly to show tiny white teeth. На одной румяной щеке чернеет родинка, темно-красный рот чуть приоткрыт, виднеются крохотные белые зубы.
Meggie put the doll gently on her lap, crossed her feet under her comfortably, and sat just looking. Мэгги уютно скрестила ноги, осторожно усадила куклу на колени к себе - сидела и не сводила с нее глаз.
She was still sitting behind the gorse bush when Jack and Hughie came rustling through the grass where it was too close to the fence to feel a scythe. Она все еще сидела там, под кустом, когда из зарослей высокой травы (так близко к забору ее неудобно косить) вынырнули Джек и Хьюги.
Her hair was the typical Cleary beacon, all the Cleary children save Frank being martyred by a thatch some shade of red; Jack nudged his brother and pointed gleefully. Волосы Мэгги, как у истинной Клири, пылали точно маяк: всем детям в семье, кроме Фрэнка, досталось это наказанье - у всех рыжие вихры, только разных оттенков. Джек весело подтолкнул брата локтем - гляди, мол.
They separated, grinning at each other, and pretended they were troopers after a Maori renegade. Переглядываясь, ухмыляясь, они подобрались к ней с двух сторон, будто они солдаты и устроили облаву на изменника маори.
Meggie would not have heard them anyway, so engrossed was she in Agnes, humming softly to herself. Да Мэгги все равно бы их не услышала, она была поглощена одной только Агнес и что-то ей тихонько напевала.
"What's that you've got, Meggie?" Jack shouted, pouncing. - Что это у тебя, Мэгги? - подскочил к ней Джек.
"Show us!" - Покажи-ка!
"Yes, show us!" Hughie giggled, outflanking her. - Да, да, покажи! - со смехом подхватил Хьюги, забежав с другого боку.
She clasped the doll against her chest and shook her head. Мэгги прижала куклу к груди, замотала головой:
"No, she's mine! - Нет! Она моя!
I got her for my birthday!" Мне ее подарили на рожденье!
"Show us, go on! - А ну, покажи!
We just want to have a look." Мы только поглядим!
Pride and joy won out. Г ордость и радость взяли верх над осторожностью.
She held the doll so her brothers could see. Мэгги подняла куклу, пускай братья полюбуются.
"Look, isn't she beautiful? - Смотрите, правда, красивая?
Her name is Agnes." Ее зовут Агнес.
"Agnes? - Агнес?
Agnes?" Агнес?
Jack gagged realistically. - Джек очень похоже изобразил, будто подавился.
"What a soppy name! - Вот так имечко, сю-ю!
Why don't you call her Margaret or Betty?" Назвала бы просто Бетти или Маргарет.
"Because she's Agnes!" - Нет, она Агнес.
Hughie noticed the joint in the doll's wrist, and whistled. Хьюги заметил, что у куклы запястье на шарнире, и присвистнул.
"Hey, Jack, look! - Эй, Джек, гляди!
It can move its hand!" Она может двигать руками!
"Where? - Да ну?
Let's see." Сейчас попробуем.
"No!" - Нет-нет!
Meggie hugged the doll close again, tears forming. - Мэгги опять прижала куклу к груди, на глаза навернулись слезы.
"No, you'll break her! - Вы ее сломаете.
Oh, Jack, don't take her away-you'll break her!" Ой, Джек, не тронь, сломаешь!
"Pooh!" - Пф-ф!
His dirty brown hands locked about her wrists, closing tightly. - Чумазыми смуглыми лапами Джек стиснул запястья сестры.
"Want a Chinese burn? - Хочешь, чтоб я тебе самой руки выкрутил?
And don't be such a crybaby, or I'll tell Bob." И не пищи, плакса, а то Бобу скажу.
He squeezed her skin in opposite directions until it stretched whitely, as Hughie got hold of the doll's skirts and pulled. - Он стал разнимать ее руки с такой силой, что они побелели, а Хьюги ухватил куклу за юбку и дернул.
"Gimme, or I'll do it really hard!" - Отдай, а то хуже будет.
"No! - Не надо, Джек!
Don't, Jack, please don't! Ну пожалуйста!
You'll break her, I know you will! Ты ее сломаешь, я знаю, сломаешь!
Oh, please leave her alone! Ой, пожалуйста, оставь ее!
Don't take her, please!" Не тронь, ну пожалуйста!
In spite of the cruel grip on her wrists she clung to the doll, sobbing and kicking. Ей было очень больно, она всхлипывала, топала ногами и все-таки прижимала куклу к груди.
"Got it" Hughie whooped, as the doll slid under Meggie's crossed forearms. Но под конец Агнес выскользнула из-под ее рук. - Ага, есть! - заорал Хьюги.
Jack and Hughie found her just as fascinating as Meggie had; off came the dress, the petticoats and long, frilly drawers. Джек и Хьюги занялись новой игрушкой так же самозабвенно, как перед тем их сестра, стащили с куклы платье, нижние юбки, оборчатые штанишки.
Agnes lay naked while the boys pushed and pulled at her, forcing one foot round the back of her head, making her look down her spine, every possible contortion they could think of. Агнес лежала нагишом, и мальчишки тянули ее и дергали, одну ногу задрали ей за голову, а голову повернули задом наперед, сгибали и выкручивали ее и так и сяк.
They took no notice of Meggie as she stood crying; it did not occur to her to seek help, for in the Cleary family those who could not fight their own battles got scant aid or sympathy, and that went for girls, too. Слезы сестры их ничуть не трогали, а Мэгги и не подумала где-то искать помощи: так уж было заведено в семье Клири - не можешь сам за себя постоять, так не надейся на поддержку и сочувствие, даже если ты девчонка.
The doll's golden hair tumbled down, the pearls flew winking into the long grass and disappeared. Золотые куклины волосы растрепались, жемчужинки мелькнули в воздухе и пропали в густой траве.
A dusty boot came down thoughtlessly on the abandoned dress, smearing grease from the smithy across its satin. Пыльный башмак, который недавно топал по кузнице, небрежно ступил на брошенное платье -и на шелку остался жирный черный след.
Meggie dropped to her knees, scrabbling frantically to collect the miniature clothes before more damage was done them, then she began picking among the grass blades where she thought the pearls might have fallen. Мэгги поскорей опустилась на колени, подобрала крохотные одежки, пока они не пострадали еще больше, и принялась шарить в траве - может быть, найдутся разлетевшиеся жемчужинки.
Her tears were blinding her, the grief in her heart new, for until now she had never owned anything worth grieving for. Слезы слепили ее, сердце разрывалось от горя, прежде ей неведомого, - ведь у нее никогда еще не бывало ничего своего, о чем стоило бы горевать.
Frank threw the shoe hissing into cold water and straightened his back; it didn't ache these days, so perhaps he was used to smithying. Фрэнк швырнул шипящую подкову в холодную воду и выпрямился; в последние дни спина не болела - пожалуй, он привыкает наконец бить молотом.
Not before time, his father would have said, after six months at it. Давно пора, сказал бы отец, уже полгода работаешь в кузнице.
But Frank knew very well how long it was since his introduction to the forge and anvil; he had measured the time in hatred and resentment. Фрэнк и сам помнил, как давно его приобщили к молоту и наковальне; он мерил эти дни и месяцы мерою обиды и ненависти.
Throwing the hammer into its box, he pushed the lank black hair off his brow with a trembling hand and dragged the old leather apron from around his neck. Теперь он швырнул молот в ящик для инструментов, дрожащей рукой отвел со лба прядь черных прямых волос и стянул через голову старый кожаный фартук.
His shirt lay on a heap of straw in the corner; he plodded across to it and stood for a moment staring at the splintering barn wall as if it did not exist, his black eyes wide and fixed. Рубашка лежала в углу на куче соломы; он медленно побрел туда и стоял минуту-другую, широко раскрыв черные глаза, смотрел в стену, в неструганые доски, невидящим взглядом.
He was very small, not above five feet three inches, and thin still as striplings are, but the bare shoulders and arms had muscles already knotted from working with the hammer, and the pale, flawless skin gleamed with sweat. Он был очень мал ростом, не выше пяти футов и трех дюймов, и все еще по-мальчишески худ, но обнаженные руки уже бугрились мышцами от работы молотом и матовая, безупречно чистая кожа лоснилась от пота.
The darkness of his hair and eyes had a foreign tang, his full-lipped mouth and wide-bridged nose not the usual family shape, but there was Maori blood on his mother's side and in him it showed. Из всей семьи его выделяли темные волосы и глаза, пухлые губы и широкое переносье тоже были не как у других, но это потому, что в жилах его матери текла толика крови маори - она-то и сказалась на облике Фрэнка.
He was nearly sixteen years old, where Bob was barely eleven, Jack ten, Hughie nine, Stuart five and little Meggie three. Ему уже скоро шестнадцать, а Бобу только-только минуло одиннадцать, Джеку - десять, Хьюги -девять, Стюарту - пять и малышке Мэгги - три.
Then he remembered that today Meggie was four; it was December 8th. Тут он вспомнил: сегодня восьмое декабря, Мэгги исполняется четыре.
He put on his shirt and left the barn. Он надел рубашку и вышел из сарая.
The house lay on top of a small hill about one hundred feet higher than the barn and stables. Их дом стоял на вершине невысокого холма, от сарая - он же конюшня и кузница - до него с полсотни шагов.
Like all New Zealand houses, it was wooden, rambling over many squares and of one story only, on the theory that if an earthquake struck, some of it might be left standing. Как все дома в Новой Зеландии, он был деревянный, нескладный, всего лишь одноэтажный, зато расползался вширь: случись землетрясение, хоть что-нибудь да уцелеет.
Around it gorse grew everywhere, at the moment smothered in rich yellow flowers; the grass was green and luxuriant, like all New Zealand grass. Вокруг дома густо росли кусты утесника, сейчас щедро осыпанные ярко-желтыми цветами; и трава зеленая, сочная, настоящая новозеландская трава.
Not even in the middle of winter, when the frost sometimes lay unmelted all day in the shade, did the grass turn brown, and the long, mild summer only tinted it an even richer green. Даже среди зимы, когда, случается, в тени весь день не тает иней, трава никогда не буреет, а долгим ласковым летом ее зелень становится еще ярче.
The rains fell gently without bruising the tender sweetness of all growing things, there was no snow, and the sun had just enough strength to cherish, never enough to sap. Дожди идут тихие, спокойные, не ломают нежных ростков и побегов, снега никогда не бывает, а солнце греет как раз настолько, чтобы взлелеять, но не настолько, чтоб иссушить.
New Zealand's scourges thundered up out of the bowels of the earth rather than descended from the skies. Грозные стихии в Новой Зеландии не разят с небес, но вырываются из недр земли.
There was always a suffocated sense of waiting, an intangible shuddering and thumping that actually transmitted itself through the feet. Горло всегда перехвачено ожиданием, всегда ощущаешь под ногами неуловимую дрожь, глухие подземные раскаты.
For beneath the ground lay awesome power, power of such magnitude that thirty years before a whole towering mountain had disappeared; steam gushed howling out of cracks in the sides of innocent hills, volcanoes spumed smoke into the sky and the alpine streams ran warm. Ибо там, в глубине, таится невообразимая устрашающая сила, сила столь могучая, что тридцать лет тому назад она смела с лица земли огромную гору; в безобидных на вид холмах разверзлись трещины, с воем и свистом вырвались столбы пара, вулканы изрыгнули в небо клубы дыма, и воды горных потоков обжигали.
Huge lakes of mud boiled oilily, the seas lapped uncertainly at cliffs which might not be there to greet the next incoming tide, and in places the earth's crust was only nine hundred feet thick. Маслянисто вскипали огромные озера жидкой грязи, волны неуверенно плескались о скалы, которых, быть может, они уже не найдут на прежнем месте в час нового прилива, и толщина земной коры кое-где не превышала девятисот футов.
Yet it was a gentle, gracious land. И все же это добрая, благодатная земля.
Beyond the house stretched an undulating plain as green as the emerald in Fiona Cleary's engagement ring, dotted with thousands of creamy bundles close proximity revealed as sheep. За домом раскинулась чуть всхолмленная равнина, зеленая, точно изумруд на кольце Фионы Клири - давнем подарке жениха; равнина усеяна тысячами белых пушистых комочков, только вблизи можно разглядеть, что это овцы.
Where the curving hills scalloped the edge of the light-blue sky Mount Egmont soared ten thousand feet, sloping into the clouds, its sides still white with snow, its symmetry so perfect that even those like Frank who saw it every day of their lives never ceased to marvel. За волнистой линией холмов голубеет небо и на десять тысяч футов вздымается гора Эгмонт, уходя вершиной в облака, ее склоны еще побелены снегом и очертания так правильны, так совершенны, что даже те, кто, как Фрэнк, видит ее всю жизнь, изо дня в день, не устают ею любоваться.
It was quite a pull from the barn to the house, but Frank hurried because he knew he ought not to be going; his father's orders were explicit. Подъем к дому довольно крутой, но Фрэнк торопится, он знает, что отлучаться из кузницы ему сейчас не положено: у отца правила строгие.
Then as he rounded the corner of the house he saw the little group by the gorse bush. Но вот он обогнул угол дома и увидел детей под кустом утесника.
Frank had driven his mother into Wahine to buy Meggie's doll, and he was still wondering what had prompted her to do it. Фрэнк сам возил мать в Уэхайн за куклой для Мэгги и до сих пор удивляется, с чего ей это вздумалось.
She wasn't given to impractical birthday presents, there wasn't the money for them, and she had never given a toy to anyone before. Мать вовсе не склонна делать в дни рожденья непрактичные подарки, на это нет денег, и она никогда прежде никому не дарила игрушки.
They all got clothes; birthdays and Christmases replenished sparse wardrobes. Все они получают что-нибудь из одежды; в дни рожденья и на Рождество пополняется скудный гардероб.
But apparently Meggie had seen the doll on her one and only trip into town, and Fiona had not forgotten. Но, наверно, Мэгги увидала эту куклу, когда один-единственный раз ездила в город, и Фиона об этом не забыла.
When Frank questioned her, she muttered something about a girl needing a doll, and quickly changed the subject. Фрэнк хотел было расспросить ее, но она только пробормотала, что девочке нельзя без куклы, и скорей заговорила о другом.
Jack and Hughie had the doll between them on the front path, manipulating its joints callously. Сидя на дорожке, ведущей к дому, Джек и Хьюги в четыре руки безжалостно выворачивали все куклины суставы.
All Frank could see of Meggie was her back, as she stood watching her brothers desecrate Agnes. Мэгги стояла к Фрэнку спиной и смотрела, как братья издеваются над Агнес.
Her neat white socks had slipped in crinkled folds around her little black boots, and the pink of her legs was visible for three or four inches below the hem of her brown velvet Sunday dress. Аккуратные белые носки Мэгги сползли на черные башмачки, из-под праздничного коричневого бархатного платья виднелись голые ноги.
Down her back cascaded a mane of carefully curled hair, sparkling in the sun; not red and not gold, but somewhere in between. По спине рассыпались и сверкали на солнце тщательно накрученные локоны - не медно-рыжие и не золотые, а какого-то особенного цвета между тем и другим.
The white taffeta bow which held the front curls back from her face hung draggled and limp; dust smeared her dress. Белый бант из тафты, которому полагалось удерживать волосы спереди, чтоб не падали на лицо, обмяк и съехал набок, платье все в пыли.
She held the doll's clothes tightly in one hand, the other pushing vainly at Hughie. В одной руке Мэгги стиснула куклины одевашки, другой тщетно пытается оттолкнуть Хьюги.
"You bloody little bastards!" - Ах вы, паршивцы!
Jack and Hughie scrambled to their feet and ran, the doll forgotten; when Frank swore it was politic to run. Джек и Хьюги мигом вскочили и дали стрекача, позабыв про куклу: когда Фрэнк ругается, самое разумное - удирать.
"If I catch you flaming little twerps touching that doll again I'll brand your shitty little arses!" Frank yelled after them. - Только троньте еще раз эту куклу, я вам ноги повыдергаю! - закричал им вдогонку Фрэнк.
He bent down and took Meggie's shoulders between his hands, shaking her gently. Потом наклонился, взял Мэгги за плечи и легонько встряхнул.
"Here, here there's no need to cry! - Ну-ну, не надо плакать.
Come on now, they've gone and they'll never touch your dolly again, I promise. Они ушли, больше они твою куклу не тронут, будь спокойна.
Give me a smile for your birthday, eh?" Улыбнись-ка, ведь нынче твой день рожденья!
Her face was swollen, her eyes running; she stared at Frank out of grey eyes so large and full of tragedy that he felt his throat tighten. По распухшему лицу девочки в три ручья катились слезы; она подняла на Фрэнка такие огромные, такие страдающие серые глаза, что у него перехватило дыхание.
Pulling a dirty rag from his breeches pocket, he rubbed it clumsily over her face, then pinched her nose between its folds. Он вытащил из кармана штанов грязный лоскут, неуклюже вытер ей лицо, зажал в складках носишко:
"Blow!" - Сморкайся!
She did as she was told, hiccuping noisily as her tears dried. Мэгги послушалась, слезы высыхали, только говорить было трудно - мешала икота.
"Oh, Fruh-Fruh-Frank, they too-too-took Agnes away from me!" - Ой, Ф-ф-фрэнк, они у меня от-от-отняли Агнес!
She sniffled. - Она всхлипнула.
"Her huh-huh-hair all falled down and she loh-loh-lost all the pretty widdle puh-puh-pearls in it! - У нее в-в-волосы растрепались, и м-ма-ненькие жемчужинки все рассыпались!
They all falled in the gruh-gruh-grass and I can't find them!" П-покатились в т-т-траву, и я их никак не н-найду!
The tears welled up again, splashing on Frank's hand; he stared at his wet skin for a moment, then licked the drops off. И опять прямо на руку ему брызнули слезы; Фрэнк посмотрел на свою мокрую ладонь, потом слизнул с нее соленые капли.
"Well, we'll have to find them, won't we? - Ну, ничего, сейчас мы их отыщем.
But you can't find anything while you're crying, you know, and what's all this baby talk? Только ведь когда плачешь, так, конечно, ничего в траве не углядишь, и потом, что это ты залопотала, как младенец?
I haven't heard you say 'widdle' instead of 'little' for six months! Ты давно умеешь говорить не "маненькая", а "маленькая".
Here, blow your nose again and then pick up poor...Agnes? Давай еще раз высморкайся и подбери свою несчастную... как ее, Агнес?
If you don't put her clothes on, she'll get sunburned." Надо ее одеть, а то она обгорит на солнце.
He made her sit on the edge of the path and gave her the doll gently, then he crawled about searching the grass until he gave a triumphant whoop and held up a pearl. Он усадил девочку с края дорожки, осторожно подал ей куклу и стал шарить в траве - и скоро с победным криком поднял над головой жемчужину.
"There! First one! - Одна есть!
We'll find them all, you wait and see." Вот увидишь, мы их все разыщем!
Meggie watched her oldest brother adoringly while he picked among the grass blades, holding up each pearl as he found it; then she remembered how delicate Agnes's skin must be, how easily it must burn, and bent her attention on clothing the doll. Мэгги с обожанием смотрела на старшего брата, а он все шарил в высокой траве и одну за другой показывал ей найденные жемчужины, потом она спохватилась - у Агнес, наверно, очень нежная кожа, как бы и вправду ее не сожгло солнце, - и принялась одевать куклу.
There did not seem any real injury. Та как будто всерьез не пострадала.
Her hair was tangled and loose, her arms and legs dirty where the boys had pushed and pulled at them, but everything still worked. Прическа рассыпалась, волосы растрепались, руки и ноги в пятнах оттого, что мальчишки вертели и крутили их грязными лапами, но целы.
A tortoise-shell comb nestled above each of Meggie's ears; she tugged at one until it came free, and began to comb Agnes's hair, which was genuine human hair, skillfully knotted onto a base of glue and gauze, and bleached until it was the color of gilded straw. У Мэгги над ушами были вколоты черепаховые гребенки - она стала дергать одну, наконец вытащила и принялась расчесывать волосы Агнес, самые настоящие волосы, искусно наклеенные на марлю и выбеленные до соломенно-золотистого цвета.
She was yanking inexpertly at a large knot when the dreadful thing happened. Мэгги неловко теребила какой-то узел в волосах куклы, и вдруг случилось ужасное.
Off came the hair, all of it, dangling in a tousled clump from the teeth of the comb. Волосы оторвались все сразу и спутанным комом повисли на гребенке.
Above Agnes's smooth broad brow there was nothing; no head, no bald skull. Над гладким лбом Агнес не оказалось ничего - не было темени, хотя бы голого черепа.
Just an awful, yawning hole. Просто ужасная зияющая дыра.
Shivering in terror, Meggie leaned forward to peer inside the doll's cranium. Испуганная Мэгги наклонилась и, вся дрожа, заглянула внутрь.
The inverted contours of cheeks and chin showed dimly, light glittered between the parted lips with their teeth a black, animal silhouette, and above all this were Agnes's eyes, two horrible clicking balls speared by a wire rod that cruelly pierced her head. Изнутри неясно угадывались очертания щек и подбородка, свет проникал через приоткрытые губы, и силуэтом чернели зубы, точно у какого-то зверька, а над всем этим Мэгги увидела глаза Агнес - два страшных твердых шарика насажены были на проволочный прут, безжалостно пронзающий голову куклы.
Meggie's scream was high and thin, unchildlike; she flung Agnes away and went on screaming, hands covering her face, shaking and shuddering. Мэгги отчаянно, совсем не по-детски вскрикнула, отшвырнула Агнес и все кричала, закрыв лицо руками, ее трясло, колотило крупной дрожью.
Then she felt Frank pull at her fingers and take her into his arms, pushing her face into the side of his neck. Потом она почувствовала - Фрэнк отнимает ее ладони от лица, берет ее на руки, прижимает к себе.
Wrapping her arms about him, she took comfort from him until his nearness calmed her enough to become aware of how nice he smelled, all horses and sweat and iron. Она уткнулась лбом ему в шею, крепко обняла -его близость утешала, успокаивала, и Мэгги даже почувствовала, как славно от него пахнет: лошадьми, потом, железом.
When she quietened, Frank made her tell him what was the matter; he picked up the doll and stared into its empty head in wonder, trying to remember if his infant universe had been so beset by strange terrors. Наконец она немного успокоилась, и Фрэнку удалось выспросить у нее, что случилось; он поднял куклу и с недоумением разглядывал ее пустой череп и пытался вспомнить - мучили ли и его непонятные страхи, когда он был малышом.
But his unpleasant phantoms were of people and whispers and cold glances. Но нет, его преследовали другие наваждения: люди, перешептывания, косые взгляды.
Of his mother's face pinched and shrinking, her hand trembling as it held his, the set of her shoulders. Вспомнилось измученное, робкое лицо матери, дрожь ее руки, сжимающей его руку, ее поникшие плечи.
What had Meggie seen, to make her take on so? Что же увидела Мэгги, что ее так ужаснуло?
He fancied she would not have been nearly so upset if poor Agnes had only bled when she lost her hair. Пожалуй, она бы куда меньше напугалась, если бы Агнес, потеряв волосы, просто залилась кровью.
Bleeding was a fact; someone in the Cleary family bled copiously at least once a week. Это дело обычное, в семействе Клири по меньшей мере раз в неделю кто-нибудь уж непременно порежется или разобьется до крови.
"Her eyes, her eyes!" Meggie whispered, refusing to look at the doll. - Глаза... глаза... - шептала Мэгги, она отворачивалась, нипочем не хотела смотреть на куклу.
"She's a bloody marvel, Meggie," he murmured, his face nuzzling into her hair. - Чудо, а не кукла! - пробормотал Фрэнк, зарываясь лицом в волосы сестры.
How fine it was, how rich and full of color! Что за волосы, густые, мягкие и такие удивительно яркие!
It took him half an hour of cajoling to make her look at Agnes, and half an hour more elapsed before he could persuade her to peer into the scalped hole. Добрых полчаса он умасливал Мэгги, пока удалось заставить ее посмотреть на Агнес, и еще с полчаса - пока не уговорил заглянуть в дырявую куклину голову.
He showed her how the eyes worked, how very carefully they had been aligned to fit snugly yet swing easily opened or closed. Он показал девочке, как устроены глаза, как все точно рассчитано и пригнано, чтобы они не косили, легко закрывались и открывались.
"Come on now, it's time you went inside," he told her, swinging her up into his arms and tucking the doll between his chest and hers. - Ну, а теперь тебе пора домой, - сказал он, повыше поднял сестренку, прижал к себе, втиснул куклу посередке.
"We'll get Mum to fix her up, eh? - Мы попросим маму привести ее в порядок, ладно?
We'll wash and iron her clothes, and glue on her hair again. Постираем и погладим ей платье и приклеим обратно волосы.
I'll make you some proper hairpins out of those pearls, too, so they can't fall out and you can do her hair in all sorts of ways." А с этими жемчужинками я тебе сделаю настоящие шпильки, чтоб не падали, и ты сможешь ее причесывать на все лады, как захочешь.
Fiona Cleary was in the kitchen, peeling potatoes. Фиона Клири на кухне чистила картошку.
She was a very handsome, very fair woman a little under medium height, but rather hard-faced and stern; she had an excellent figure with a tiny waist which had not thickened, in spite of the six babies she had carried beneath it. Она была чуть ниже среднего роста, очень хороша собой, настоящая красавица, но лицо строгое, суровое; безукоризненно стройная фигура с тонкой талией ничуть не расплылась, не отяжелела, хоть эта женщина и выносила под сердцем шестерых детей.
Her dress was grey calico, its skirts brushing the spotless floor, its front protected by an enormous starched white apron that looped around her neck and tied in the small of her spine with a crisp, perfect bow. На ней было серое миткалевое платье, длинная юбка спадала до чистого как стеклышко пола; спереди платье прикрывал широчайший накрахмаленный белый фартук, он надевался через голову и завязан был на спине аккуратнейшим жестким от крахмала бантом.
From waking to sleeping she lived in the kitchen and back garden, her stout black boots beating a circular path from stove to laundry to vegetable patch to clotheslines and thence to the stove again. С раннего утра и до поздней ночи жизнь ее протекала в кухне и в огороде, ноги в грубых черных башмаках носили ее все по тому же кругу - от плиты к корыту, от стирки к грядкам, а там к бельевой веревке и снова к плите.
She put her knife on the table and stared at Frank and Meggie, the corners of her beautiful mouth turning down. Она положила нож на стол, посмотрела на Фрэнка с Мэгги, углы красиво очерченных губ опустились.
"Meggie, I let you put on your Sunday-best dress this morning on one condition, that you didn't get it dirty. - Мэгги, я тебе позволила с утра надеть лучшее платье с одним условием - чтоб ты его не запачкала.
And look at you! А посмотри на себя!
What a little grub you are!" Какая же ты грязнуля!
"Mum, it wasn't her fault," Frank protested. - Она не виновата, мам, - вступился Фрэнк.
"Jack and Hughie took her doll away to try and find out how the arms and legs worked. - Джек и Хьюги отняли у нее куклу, хотели поглядеть, как действуют руки и ноги.
I promised we'd fix it up as good as new. Я ей обещал, что мы поправим дело, будет кукла опять как новенькая.
We can, can't we?" Мы ведь сумеем, правда?
"Let me see." - Дай посмотрю.
Fee held out her hand for the doll. - Фиа протянула руку.
She was a silent woman, not given to spontaneous conversation. Она была не щедра на слова, больше отмалчивалась.
What she thought, no one ever knew, even her husband; she left the disciplining of the children to him, and did whatever he commanded without comment or complaint unless the circumstances were most unusual. О чем она думала, не знал никто, даже ее муж; держать в строгости детей она предоставляла ему и все, что он велел, исполняла беспрекословно и безропотно, разве только случится что-то уж вовсе необычное.
Meggie had heard the boys whispering that she stood in as much awe of Daddy as they did, but if that was true she hid it under a veneer of impenetrable, slightly dour calm. Мэгги слыхала, мальчики шептались между собой, будто мать боится отца не меньше, чем они сами, но если это было и верно, страх она скрывала под маской непроницаемого, чуть хмурого спокойствия.
She never laughed, nor did she ever lose her temper. Она никогда не смеялась и, что бы ни было, ни разу не вспылила.
Finished her inspection, Fee laid Agnes on the dresser near the stove and looked at Meggie. Внимательно осмотрев Агнес, Фиа положила ее на шкафчик возле плиты и поглядела на Мэгги.
"I'll wash her clothes tomorrow morning, and do her hair again. - Завтра утром я постираю ей платье и сделаю новую прическу.
Frank can glue the hair on after tea tonight, I suppose, and give her a bath." А сегодня вечером, после ужина, Фрэнк может приклеить ей волосы и вымыть ее.
The words were matter-of-fact rather than comforting. Слова эти прозвучали не то чтобы утешительно, скорее деловито.
Meggie nodded, smiling uncertainly; sometimes she wanted so badly to hear her mother laugh, but her mother never did. Мэгги кивнула, неуверенно улыбнулась; в иные минуты ей ужасно хотелось, чтобы мать засмеялась, но этого никогда не бывало.
She sensed that they shared a special something not common to Daddy and the boys, but there was no reaching beyond that rigid back, those never still feet. Мэгги чувствовала - есть у нее с матерью что-то общее, что отделяет их обеих от отца и мальчиков, но мама всегда занята, всегда такая прямая, непреклонная - не подступишься.
Mum would nod absently and flip her voluminous skirts expertly from stove to table as she continued working, working, working. Кивнет рассеянно, ловко повернется от плиты к столу, колыхнув длинной сборчатой юбкой, и опять работает, работает, работает.
What none of the children save Frank could realize was that Fee was permanently, incurably tired. И никто из детей, кроме Фрэнка, не понимал, что в матери живет непреходящая, неисцелимая усталость.
There was so much to be done, hardly any money to do it with, not enough time, and only one pair of hands. Так много надо сделать, и ни на что нет денег, и не хватает времени, и на все про все только одна пара рук.
She longed for the day when Meggie would be old enough to help; already the child did simple tasks, but at barely four years of age it couldn't possibly lighten the load. Хоть бы уж Мэгги подросла и стала помощницей; малышка и сейчас делает что попроще и полегче, но ей всего-то четыре, на ее плечи много не переложишь.
Six children, and only one of them, the youngest at that, a girl. Шестеро детей - и только одна девочка, да притом самая младшая.
All her acquaintances were simultaneously sympathetic and envious, but that didn't get the work done. Все знакомые и сочувствуют матери такого семейства, и завидуют, но работы от этого меньше не становится.
Her sewing basket had a mountain of socks in it still undarned, her knitting needles held yet another sock, and there was Hughie growing out of his sweaters and Jack not ready to hand his down. В рабочей корзинке накопилась гора нештопаных носков, и на спицах еще новый носок, недовязанный, и Хьюги уже вырастает из своих свитеров, а Джек еще не настолько вырос, чтобы отдать ему свой.
Padraic Cleary was to home the week of Meggie's birthday, purely by chance. По чистой случайности неделю, на которую приходился день рожденья Мэгги, Падрик Клири проводил дома.
It was too early for the shearing season, and he had work locally, plowing and planting. Время стрижки овец еще не настало, и он ходил работать по соседям - пахал и сеял.
By profession he was a shearer of sheep, a seasonal occupation which lasted from the middle of summer to the end of winter, after which came lambing. Сам он был стригаль - занятие сезонное, длится с середины лета и до конца зимы, а потом наступает время окота.
Usually he managed to find plenty of work to tide him over spring and the first month of summer; helping with lambing, plowing, or spelling a local dairy farmer from his endless twice-a-day milking. Обычно Клири ухитрялся найти достаточно работы, чтобы продержаться с семьей весну и первый месяц лета: помогал принимать ягнят, пахал землю или подменял хозяина какой-нибудь молочной фермы, который не поспевал дважды в день подоить всех коров.
Where there was work he went, leaving his family in the big old house to fend for themselves; not as harsh an action as it seemed. Где найдется работа, туда он и шел, предоставляя семье в большом старом доме справляться своими силами; и не так уж это жестоко.
Unless one was lucky enough to own land, that was what one had to do. Если ты не из тех счастливчиков, у кого есть своя земля, ничего другого не остается.
When he came in a little after sunset the lamps were lit, and shadows played flickering games around the high ceiling. Когда он в этот день вскоре после захода солнца вернулся домой, лампы были уже зажжены и на высоком потолке плясали тени.
The boys were clustered on the back veranda playing with a frog, except for Frank; Padraic knew where he was, because he could hear the steady clocking of an axe from the direction of the woodheap. Мальчики - все, кроме Фрэнка, - собрались на заднем крыльце, играли с какой-то лягушкой; Падрик сразу понял, где Фрэнк: от поленницы доносилось размеренное тюканье топора.
He paused on the veranda only long enough to plant a kick on Jack's backside and clip Bob's ear. Падрик прошел через широкое крыльцо, почти не задерживаясь, только дал пинка Джеку да дернул за ухо Боба.
"Go and help Frank with the wood, you lazy little scamps. - Подите помогите Фрэнку с дровами, бездельники.
And it had better be done before Mum has tea on the table, or there'll be skin and hair flying." Да поживей, пока мама не позвала ужинать, не то всем попадет.
He nodded to Fiona, busy at the stove; he did not kiss or embrace her, for he regarded displays of affection between husband and wife as something suitable only for the bedroom. Он кивнул Фионе, которая хлопотала у плиты; не обнял ее, не поцеловал, полагая, что всякие проявления нежных чувств между мужем и женой уместны только в спальне.
As he used the jack to haul off his mud-caked boots, Meggie came skipping with his slippers, and he grinned down at the little girl with the curious sense of wonder he always knew at sight of her. Пока он стаскивал облепленные засохшей грязью башмаки, подбежала вприпрыжку Мэгги с его домашними шлепанцами, и Падрик широко улыбнулся ей; как всегда, при виде малышки в нем всколыхнулось непонятное удивление.
She was so pretty, such beautiful hair; he picked up a curl and pulled it out straight, then let it go, just to see it jiggle and bounce as it settled back into place. Она такая хорошенькая, такие у нее красивые волосы; он подцепил один локон, вытянул и снова отпустил - забавно смотреть, как длинная прядь опять свернется пружинкой и отскочит на место.
Picking the child up, he went to sit in the only comfortable chair the kitchen possessed, a Windsor chair with a cushion tied to its seat, drawn close to the fire. Потом подхватил дочку на руки, подошел к очагу, подле которого стояло единственное в кухне удобное кресло - деревянное, с резной спинкой и привязанной к сиденью подушкой.
Sighing softly, he sat down in it and pulled out his pipe, carelessly tapping out the spent dottle of tobacco in its bowl onto the floor. Негромко вздохнул, сел, достал свою трубку, пепел небрежно вытряхнул прямо на пол.
Meggie cuddled down on his lap and wound her arms about his neck, her cool little face turned up to his as she played her nightly game of watching the light filter through his short stubble of golden beard. Мэгги уютно свернулась у отца на коленях, обвила руками его шею и подняла к нему прохладную свежую рожицу - то была ее обычная вечерняя игра: смотреть, как сквозь его короткую рыжую бороду просвечивает огонь.
"How are you, Fee?" Padraic Cleary asked his wife. - Ну, как ты, Фиа? - спросил жену Падрик Клири.
"All right, Paddy. - Все хорошо, Пэдди.
Did you get the lower paddock done today?" Кончил ты сегодня с нижним участком?
"Yes, all done. - Да, все закончил.
I can start on the upper first thing in the morning. Завтра с утра пораньше примусь за верхний.
Lord, but I'm tired!" Ох, и устал же я!
"I'll bet. - Еще бы.
Did MacPherson give you the crotchety old mare again?" Макферсон опять дал тебе эту норовистую кобылу?
"Too right. - Ясное дело.
You don't think he'd take the animal himself to let me have the roan, do you? Неужто, по-твоему, он станет маяться с этой животиной сам, а мне даст чалого?
My arms feel as if they've been pulled out of their sockets. Плечи ломит, сил нет.
I swear that mare has the hardest mouth in En Zed." Бьюсь об заклад, другой такой упрямой скотины во всей Новой Зеландии не сыщешь.
"Never mind. - Ну, ничего.
Old Robertson's horses are all good, and you'll be there soon enough." У старика Робертсона все лошади хорошие, а ты уже скоро перейдешь к нему.
"Can't be soon enough." - Поскорей бы.
He packed his pipe with coarse tobacco and pulled a taper from the big jar that stood near the stove. - Падрик набил трубку дешевым табаком, притянул к себе фитиль, торчащий из жестянки подле плиты.
A quick flick inside the firebox door and it caught; he leaned back in his chair and sucked so deeply the pipe made bubbling noises. На миг сунул фитиль в открытую дверцу топки, и он занялся; Падрик откинулся на спинку кресла, затянулся так глубоко, что в трубке даже как-то забулькало.
"How's it feel to be four, Meggie?" he asked his daughter. - Ну как, Мэгги, рада, что тебе уже четыре года? -спросил он дочь.
"Pretty good, Daddy." - Очень рада, пап.
"Did Mum give you your present?" - Мама уже отдала тебе подарок?
"Oh, Daddy, how did you and Mum guess I wanted Agnes?" - Ой, пап, как вы с мамой догадались, что мне хочется Агнес?
"Agnes?" - Агнес?
He looked swiftly toward Fee, smiling and quizzing her with his eyebrows. - Он с улыбкой быстро глянул на жену, озадаченно поднял брови.
"Is that her name, Agnes?" - Стало быть, ее звать Агнес?
"Yes. - Да
She's beautiful, Daddy. Она красивая, папочка.
I want to look at her all day." Я бы целый день на нее смотрела.
"She's lucky to have anything to look at," Fee said grimly. - Счастье, что еще есть на что смотреть, - хмуро сказала Фиа.
"Jack and Hughie got hold of the doll before poor Meggie had a chance to see it properly." - Джек с Хьюги сразу ухватили эту куклу, бедняга Мэгги и разглядеть ее толком не успела.
"Well, boys will be boys. - Ну, на то они мальчишки.
Is the damage bad?" Сильно они ее испортили?
"Nothing that can't be mended. - Все поправимо.
Frank caught them before it went too far." Фрэнк им вовремя помешал.
"Frank? - Фрэнк?
What was he doing down here? А что он там делал?
He was supposed to be at the forge all day. Он должен был весь день работать в кузне.
Hunter wants his gates." Хантер торопит с воротами.
"He was at the forge all day. - Фрэнк и работал весь день.
He just came down for a tool of some sort," Fee answered quickly; Padraic was too hard on Frank. Он только приходил за каким-то инструментом, -поспешно сказала Фиа: Падрик всегда был слишком строг с Фрэнком.
"Oh, Daddy, Frank is the best brother! - Ой, папочка. Фрэнк мой самый лучший брат!
He saved my Agnes from being killed, and he's going to glue her hair on again for me after tea." Он спас мою Агнес от смерти, и после ужина он опять приклеит ей волосы.
"That's good," her father said drowsily, leaning his head back in the chair and closing his eyes. - Вот и хорошо, - сонно промолвил отец, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
It was hot in front of the stove, but he didn't seem to notice; beads of sweat gathered on his forehead, glistening. От очага несло жаром, но он этого словно не замечал; на лбу его заблестели капли пота.
He put his arms behind his head and fell into a doze. Он заложил руки за голову и задремал.
It was from Padraic Cleary that his children got their various shades of thick, waving red hair, though none had inherited quite such an aggressively red head as his. От него-то, от Падрика Клири, его дети и унаследовали густые рыжие кудри разных оттенков, хотя ни у кого из них волосы не были такими вызывающе медно-красными.
He was a small man, all steel and springs in build, legs bowed from a lifetime among horses, arms elongated from years shearing sheep; his chest and arms were covered in a matted golden fuzz which would have been ugly had he been dark. Падрик был мал ростом, но необыкновенно крепок, весь точно из стальных пружин; ноги кривые оттого, что он сызмальства ездил верхом, руки словно стали длинней оттого, что долгие годы он стриг овец; и руки и грудь - в курчавой золотистой поросли, будь она черной, это бы выглядело безобразно.
His eyes were bright blue, crinkled up into a permanent squint like a sailor's from gazing into the far distance, and his face was a pleasant one, with a whimsical smiling quality about it that made other men like him at a glance. Ярко-голубые глаза, привыкшие смотреть вдаль, всегда прищурены, точно у моряка, а лицо славное, улыбчивое и с юмором, эта неизменная готовность улыбнуться сразу привлекала к нему людей.
His nose was magnificent, a true Roman nose which must have puzzled his Irish confreres, but Ireland has ever been a shipwreck coast. И притом великолепный, истинно римский нос, который должен был приводить в недоумение сородичей Падрика, а впрочем, у берегов Ирландии во все времена разбивалось немало чужестранных кораблей.
He still spoke with the soft quick slur of the Galway Irish, pronouncing his final t's as th's, but almost twenty years in the Antipodes had forced a quaint overlay upon it, so that his a's came out as i's and the speed of his speech had run down a little, like an old clock in need of a good winding. Речь его еще сохранила мягкость и торопливую невнятность, присущую голуэйским ирландцам, но почти двадцать лет, прожитых в другом полушарии, наложили на нее свой отпечаток, изменили иные звуки, чуть замедлили темп и придали ей сходство со старыми часами, которые не худо бы завести.
A happy man, he had managed to weather his hard and drudging existence better than most, and though he was a rigid disciplinarian with a heavy swing to his boot, all but one of his children adored him. Счастливец, он ухитрялся куда лучше многих справляться со всеми трудами и тяготами своей жизни - и, хотя семью держал в строгости и поблажки никому не давал, все дети, за одним исключением, его обожали.
If there was not enough bread to go around, he went without; if it was a choice between new clothes for him or new clothes for one of his offspring, he went without. Если в доме не хватало хлеба, он обходился без хлеба; если надо было выбрать - обзавестись чем-то из одежды ему или кому-то из его отпрысков, он обходился без обновы.
In its way, that was more reliable evidence of love than a million easy kisses. А это в своем роде куда более веское доказательство любви, чем миллион поцелуев, они-то даются легко.
His temper was very fiery, and he had killed a man once. Он был очень вспыльчив и однажды убил человека.
Luck had been with him; the man was English, and there was a ship in Dun Laoghaire harbor bound for New Zealand on the tide. Но ему повезло, тот человек был англичанин, а в гавани Дан-Лэри как раз стоял под парами корабль, уходящий в Новую Зеландию...
Fiona went to the back door and shouted, Фиона выглянула из дверей кухни и позвала:
"Tea!" - Ужинать!
The boys trailed in gradually, Frank bringing up the rear with an armload of wood, which he dumped in the big box beside the stove. Один за другим явились сыновья, последним -Фрэнк с большой охапкой дров, он свалил их в ящик у плиты.
Padraic put Meggie down and walked to the head of the non-company dining table at the far end of the kitchen, while the boys seated themselves around its sides and Meggie scrambled up on top of the wooden box her father put on the chair nearest to him. Падрик спустил Мэгги с колен, прошел в дальний конец кухни и занял место во главе грубо сколоченного обеденного стола, мальчики расселись по сторонам, а Мэгги вскарабкалась на деревянный ящик, который отец поставил для нее на стуле подле себя.
Fee served the food directly onto dinner plates at her worktable, more quickly and efficiently than a waiter; she carried them two at a time to her family, Paddy first, then Frank, and so on down to Meggie, with herself last. Фиа раскладывала еду по тарелкам прямо на столе, за которым стряпала, и делала это быстрей и сноровистей любого официанта; она подавала по две тарелки сразу: сперва мужу, потом Фрэнку, дальше мальчикам по старшинству, наконец, Мэгги и последней взяла себе.
"Erckle! - У-у!
Stew!" said Stuart, pulling faces as he picked up his knife and fork. Студень! - скривился Стюарт, берясь за вилку.
"Why did you have to name me after stew?" - Зачем вы меня назвали вроде этой еды...
"Eat it," his father growled. - Знай ешь, - оборвал отец.
The plates were big ones, and they were literally heaped with food: boiled potatoes, lamb stew and beans cut that day from the garden, ladled in huge portions. Большие тарелки полны были доверху: к студню -щедрые порции вареного картофеля, баранина, бобы только сегодня с огорода.
In spite of the muted groans and sounds of disgust, everyone including Stu polished his plate clean with bread, and ate several slices more spread thickly with butter and native gooseberry jam. Хоть кое-кто и фыркал и ворчал себе под нос, ребята, включая Стюарта, уплели все дочиста да еще вытерли тарелки хлебом и получили в придачу по несколько ломтей хлеба с маслом и с джемом из своего крыжовника.
Fee sat down and bolted her meal, then got up at once to hurry to her worktable again, where into big soup plates she doled out great quantities of biscuit made with plenty of sugar and laced all through with jam. Фиа подсела к общему столу, наскоро поела сама, снова поспешила к кухонному столу и разложила по глубоким тарелкам изрядные куски пудинга, очень сладкого и насквозь пропитанного джемом.
A river of steaming hot custard sauce was poured over each, and again she plodded to the dining table with the plates, two at a time. Все это было тут же залито потоками еще дымящегося заварного крема, и опять она принялась сновать от рабочего стола к обеденному, разнося по две тарелки сразу.
Finally she sat down with a sigh; this she could eat at her leisure. И наконец со вздохом села: теперь можно спокойно поесть самой.
"Oh, goodie! - Ой, как вкусно!
Jam roly-poly!" Meggie exclaimed, slopping her spoon up and down in the custard until the jam seeped through to make pink streaks in the yellow. Джем с кремом! - восторженно закричала Мэгги и стала чертить по лакомству ложкой, так что скоро сквозь желтый крем проступили розовые разводы.
"Well, Meggie girl, it's your birthday, so Mum made your favorite pudding," her father said, smiling. - Да, Мэгги, дочка, ведь сегодня твое рожденье, вот мама и приготовила твой любимый пудинг, - с улыбкой сказал отец.
There were no complaints this time; no matter what the pudding was, it was consumed with gusto. The Clearys all had a sweet tooth. На этот раз никто не ворчал и не жаловался -какой бы ни был пудинг, его уплетали за обе щеки: в семействе Клири все были сластены.
No one carried a pound of superfluous flesh, in spite of the vast quantities of starchy food. Но хоть они и ели так обильно и сытно, никто не толстел.
They expended every ounce they ate in work or play. Не приобреталось ни грамма лишнего веса - все расходовалось в работе либо в игре.
Vegetables and fruit were eaten because they were good for you, but it was the bread, potatoes, meat and hot floury puddings which staved off exhaustion. Овощи и фрукты съедались потому, что это вкусно, но если бы не хлеб и картофель, не мясо и горячие мучные пудинги, неоткуда было бы взять силы.
After Fee had poured everyone a cup of tea from her giant pot, they stayed talking, drinking or reading for an hour or more, Paddy puffing on his pipe with his head in a library book, Fee continuously refilling cups, Bob immersed in another library book, while the younger children made plans for the morrow. А потом Фиа налила всем чаю из огромного чайника, и еще около часу семья не расходилась: пили чай, читали, разговаривали; Пэдди, попыхивая трубкой, увлеченно читал какую-то книгу, взятую в библиотеке. Боб с головой ушел в другую. Фиа опять и опять подливала всем чаю, младшие строили планы на завтра.
School had dispersed for the long summer vacation; the boys were on the loose and eager to commence their allotted chores around the house and garden. Занятия в школе кончились, впереди долгие летние каникулы, мальчики почуяли свободу, и им уже не терпелось приняться за свою долю работы по дому и в огороде.
Bob had to touch up the exterior paintwork where it was necessary, Jack and Hughie dealt with the woodheap, outbuildings and milking, Stuart tended the vegetables; play compared to the horrors of school. Бобу поручено подкрасить, где надо, стены снаружи; Джеку и Хьюги - держать в порядке поленницу, надворные постройки, помогать с дойкой, Стюарту - пропалывать грядки; по сравнению с ужасами школы все это просто детская игра.
From time to time Paddy lifted his head from his book to add another job to the list, but Fee said nothing, and Frank sat slumped tiredly, sipping cup after cup of tea. Отец порой поднимал голову от книги и подбавлял к списку еще какое-нибудь дело, но Фиа молчала; Фрэнк устало обмяк на стуле и прихлебывал чай, одну чашку за другой.
Finally Fee beckoned Meggie to sit on a high stool, and did up her hair in its nightly rags before packing her off to bed with Stu and Hughie; Jack and Bob begged to be excused and went outside to feed the dogs; Frank took Meggie's doll to the worktable and began to glue its hair on again. Наконец Фиа поманила к себе Мэгги и, когда та взобралась на высокую табуретку, перевязала ей на ночь волосы лоскутками и отправила ее, Стюарта и Хьюги спать; Джек с Бобом упросили дать им еще немного времени и вышли во двор кормить собак; Фрэнк взял с кухонного стола сестрину куклу и стал приклеивать на место волосы.
Stretching, Padraic closed his book and put his pipe into the huge iridescent paua shell which served him as an ashtray. Падрик потянулся, закрыл книгу и положил трубку в большую, отливающую всеми цветами радуги раковину пауа, которая служила ему пепельницей.
"Well, Mother, I'm off to bed." - Ну, мать, я пойду лягу.
"Good night, Paddy." - Спокойной ночи, Пэдди.
Fee cleared the dishes off the dining table and got a big galvanized iron tub down from its hook on the wall. Фиа убрала все с обеденного стола, потом сняла с крюка на стене оцинкованную лохань.
She put it at the opposite end of the worktable from Frank, and lifting the massive cast-iron kettle off the stove, filled it with hot water. Поставила ее напротив Фрэнка, на другом конце кухонного стола, налила горячей воды из тяжелого чугуна, что стоял на огне.
Cold water from an old kerosene tin served to cool the steaming bath; swishing soap confined in a wire basket through it, she began to wash and rinse the dishes, stacking them against a cup. От лохани повалил пар, и Фиа подбавила холодной воды из старой жестянки из-под керосина, взяла с проволочной сетки мыло, взбила пену и принялась за посуду: мыла, споласкивала, ставила тарелки ребром.
Frank worked on the doll without raising his head, but as the pile of plates grew he got up silently to fetch a towel and began to dry them. Фрэнк, не поднимая головы, трудился над куклой, но когда на столе выросла груда вымытых тарелок, он молча встал, взял полотенце и принялся их вытирать.
Moving between the worktable and the dresser, he worked with the ease of long familiarity. Опять и опять он переходил от кухонного стола к посудному шкафу, чувствовалась давняя привычка и сноровка.
It was a furtive, fearful game he and his mother played, for the most stringent rule in Paddy's domain concerned the proper delegation of duties. То была для них с матерью тайная и небезопасная игра, ибо одним из строжайших правил, установленных в семье властью Пэдди, было четкое распределение обязанностей.
The house was woman's work, and that was that. Работа по дому - женское дело, и все тут.
No male member of the family was to put his hand to a female task. Никто из мужчин, большой или малый, не должен ничего такого касаться.
But each night after Paddy went to bed Frank helped his mother, Fee aiding and abetting him by delaying her dishwashing until they heard the thump of Paddy's slippers hitting the floor. Но каждый вечер, когда Пэдди отправлялся спать, Фрэнк помогал матери, а Фиа, как настоящая сообщница, нарочно откладывала мытье посуды напоследок, пока не услышит, как в спальне тяжело шлепнутся на пол сброшенные мужем домашние туфли.
Once Paddy's slippers were off he never came back to the kitchen. Раз уж Пэдди их скинул, больше он в кухню не придет.
Fee looked at Frank gently. Фиа ласково посмотрела на сына.
"I don't know what I'd do without you, Frank. - Не знаю, что бы я без тебя делала, Фрэнк.
But you shouldn't. Только напрасно ты это.
You'll be so tired in the morning." Ведь совсем не отдохнешь до утра.
"It's all right, Mum. - Пустяки, мам.
Drying a few dishes won't kill me. Невелик труд вытереть тарелки, не помру.
Little enough to make life easier for you." А тебе хоть немножко да легче.
"It's my job, Frank. - Это моя работа, Фрэнк.
I don't mind." Я не жалуюсь.
"I just wish we'd get rich one of these days, so you could have a maid." - Хоть бы нам когда-нибудь разбогатеть, наняла бы ты себе подмогу.
"That is wishful thinking!" - Вот уж пустые мечты!
She wiped her soapy red hands on the dishcloth and then pressed them into her sides, sighing. - Фиа вытерла кухонным полотенцем мыльные распаренные руки и взялась за поясницу, устало перевела дух.
Her eyes as they rested on her son were vaguely worried, sensing his bitter discontent, more than the normal railing of a workingman against his lot. Со смутной тревогой посмотрела на сына - всякий рабочий человек недоволен своей долей, но в Фрэнке уж слишком кипит горькая обида на судьбу.
"Frank, don't get grand ideas. - Не заносись, Фрэнк, не воображай о себе лишнего.
They only lead to trouble. Такие мысли не доводят до добра.
We're working-class people, which means we don't get rich or have maids. Мы простые люди, труженики, а значит, никогда не разбогатеем и никакой прислуги в подмогу не заведем.
Be content with what you are and what you have. Будь доволен тем, что ты есть и что имеешь.
When you say things like this you're insulting Daddy, and he doesn't deserve it. Когда ты так говоришь, это оскорбительно для папы, а он такого не заслуживает.
You know that. Ты и сам знаешь.
He doesn't drink, he doesn't gamble, and he works awfully hard for us. Он не пьет, не играет, он ради нас работает как каторжный.
Not a penny he earns goes into his own pocket. Ни гроша заработанного не тратит на себя.
It all comes to us." Все - для нас.
The muscular shoulders hunched impatiently, the dark face became harsh and grim. Сын нетерпеливо передернул крепкими плечами, хмурое лицо стало еще мрачней и жестче.
"But why should wanting more out of life than drudgery be so bad? - Да что в этом плохого - хотеть от жизни еще чего-то, чтоб не только весь век гнуть спину?
I don't see what's wrong with wishing you had a maid." Я хочу, чтоб у тебя была в хозяйстве подмога - не понимаю, что тут худого.
"It's wrong because it can't be! - Худо, потому что невозможно!
You know there's no money to keep you at school, and if you can't stay at school how are you ever going to be anything better than a manual worker? Ты же знаешь, у нас нет денег и нельзя тебе учиться дальше, кончить школу, так чем еще ты сможешь заниматься, если не черной работой?
Your accent, your clothes and your hands show that you labor for a living. По тому, как ты говоришь, как одет, по твоим рукам сразу видно, что ты просто рабочий человек.
But it's no disgrace to have calluses on your hands. Но мозолистые руки не позор.
As Daddy says, when a man's hands are callused you know he's honest." Знаешь, как говорит папа: у кого руки в мозолях, тот человек честный.
Frank shrugged and said no more. Фрэнк молча пожал плечами.
The dishes were all put away; Fee got out her sewing basket and sat down in Paddy's chair by the fire, while Frank went back to the doll. Посуду всю убрали; Фиа достала корзинку с шитьем и села в кресло Пэдди у огня, Фрэнк опять склонился над куклой.
"Poor little Meggie!" he said suddenly. - Бедняжка Мэгги! - сказал он вдруг.
"Why?" - Почему это?
"Today, when those wretched chaps were pulling her dolly about, she just stood there crying as if her whole world had fallen to bits." - Да вот сегодня наши сорвиголовы расправлялись с ее куклой, а она только стоит и плачет, будто весь мир рушится.
He looked down at the doll, which was wearing its hair again. - Он поглядел на куклу, волосы снова были на месте.
"Agnes! - Агнес!
Where on earth did she get a name like that?" И откуда она такое имя выкопала?
"She must have heard me talking about Agnes Fortescue-Smythe, I suppose." - Наверно, слышала, как я говорила про Агнес Фотис-кью-Смит.
"When I gave her the doll back she looked into its head and nearly died of fright. - Я ей тогда отдал куклу, а она заглянула в куклину голову и чуть не померла со страху.
Something scared her about its eyes; I don't know what." Глаз куклиных испугалась, уж не знаю почему.
"Meggie's always seeing things that aren't there." - Ей всегда чудится то, чего на самом деле нет.
"It's a pity there isn't enough money to keep the little children at school. - Жаль, не хватает денег, надо бы малышам подольше учиться в школе.
They're so clever." Они у нас такие смышленые.
"Oh, Frank! - Ох, Фрэнк!
If wishes were horses beggars might ride," his mother said wearily. Знаешь, если бы да кабы... - устало сказала мать.
She passed her hand across her eyes, trembling a little, and stuck her darning needle deep into a ball of grey wool. Провела рукой по глазам, одолевая дрожь, и воткнула иглу в клубок серой шерсти.
"I can't do any more. - Не могу больше.
I'm too tried to see straight." Совсем вымоталась, уже и не вижу толком.
"Go to bed, Mum. - Иди спать, мам.
I'll blow out the lamps." Я погашу лампы.
"As soon as I've stoked the fire." - Мне еще надо подбросить дров в печь.
"I'll do that." - Я подброшу.
He got up from the table and put the dainty china doll carefully down behind a cake tin on the dresser, where it would be out of harm's way. Он встал из-за стола, осторожно уложил изящную фарфоровую куклу на посудный шкаф, за противень, подальше от греха.
He was not worried that the boys might attempt further rapine; they were more frightened of his vengeance than of their father's, for Frank had a vicious streak. Впрочем, не стоило беспокоиться, что мальчишки опять на нее покусятся - расправы Фрэнка они боялись больше, чем отцовской кары, потому что крылась в нем какая-то злость.
When he was with his mother or his sister it never appeared, but the boys had all suffered from it. Она никогда не проявлялась при матери и сестре, но всем братьям случалось испытать ее на себе.
Fee watched him, her heart aching; there was something wild and desperate about Frank, an aura of trouble. Фиа смотрела на сына, и сердце ее сжималось: есть во Фрэнке что-то неистовое, отчаянное, что-то в нем предвещает беду.
If only he and Paddy got on better together! Хоть бы он и Пэдди лучше ладили друг с другом!
But they could never see eye to eye, and argued constantly. Но вечно между ними споры и раздоры.
Maybe he was too concerned for her, maybe he was a bit of a mother's boy. Быть может, Фрэнк уж чересчур о ней заботится, может быть, уж слишком к ней привязан.
Her fault, if it was true. Если так, она сама виновата.
Yet it spoke of his loving heart, his goodness. Но ведь это значит, что он добрый, любящее сердце.
He only wanted to make her life a little easier. Он только хочет, чтобы ей жилось хоть немного легче.
And again she found herself yearning for the day when Meggie became old enough to take the burden of it from Frank's shoulders. И опять она с тоской подумала: скорей бы подросла Мэгги, сняла бы с плеч Фрэнка эту заботу.
She picked up a small lamp from the table, then put it down again and walked across to where Frank was squatted before the stove, packing wood into the big firebox and fiddling with the damper. Фиа взяла со стола маленькую лампу, тотчас опять поставила и пошла через кухню к Фрэнку -он сидел на корточках перед очагом, укладывал дрова на завтра, орудовал заслонкой.
His white arm was roped with prominent veins, his finely made hands too stained ever to come clean. На белой коже выше локтей вздувались вены, в руки прекрасной формы, в длинные пальцы въелась уже навеки несмываемая грязь.
Her own hand went out timidly, and very lightly smoothed the straight black hair out of his eyes; it was as close as she could bring herself to a caress. Мать несмело протянула руку, осторожно, едва касаясь, отвела со лба сына и пригладила прямые черные волосы; трудно было бы ждать от нее ласки нежнее.
"Good night, Frank, and thank you." - Спокойной ночи, Фрэнк, спасибо тебе.
The shadows wheeled and darted before the advancing light as Fee moved silently through the door leading into the front part of the house. Выйдя из кухни, Фиа неслышно пошла по дому, и от ее лампы по стенам кружили и метались тени.
Frank and Bob shared the first bedroom; she pushed its door open noiselessly and held the lamp high, its light flooding the double bed in the corner. Первая спальня отведена была Фрэнку с Бобом; мать бесшумно отворила дверь, подняла повыше лампу, свет упал на широкую кровать в углу.
Bob was lying on his back with his mouth sagging open, quivering and twitching like a dog; she crossed to the bed and rolled him over onto his right side before he could pass into a full-fledged nightmare, then stayed looking down at him for a moment. Боб лежал на спине, с открытым ртом, и весь вздрагивал, подергивался, как спящая собака; Фиа подошла, повернула его на правый бок, покуда им еще не окончательно завладел дурной сон, и постояла минуту-другую, глядя на него.
How like Paddy he was! Вылитый отец!
Jack and Hughie were almost braided together in the next room. В соседней комнате Хьюги и Джек будто в один узел связались, не разберешь, кто где.
What dreadful scamps they were! Несносные мальчишки!
Never out of mischief, but no malice in them. Озорники ужасные, но ничуть не злые.
She tried vainly to separate them and restore some sort of order to their bedclothes, but the two curly red heads refused to be parted. Напрасно она пыталась отодвинуть их друг от дружки, хоть как-то расправить одеяло и простыню - две курчавые рыжие головы упрямо прижимались одна к другой.
Softly sighing, she gave up. Фиа тихонько вздохнула и сдалась.
How they managed to be refreshed after the kind of night they passed was beyond her, but they seemed to thrive on it. Непостижимо, как они умудряются вскакивать по утрам свеженькими после такого сна, но им это, видно, только на пользу.
The room where Meggie and Stuart slept was a dingy and cheerless place for two small children; painted a stuffy brown and floored in brown linoleum, no pictures on the walls. Комнатка, где спали Мэгги и Стюарт, была унылая, безрадостная, совсем не для таких малышей: стены выкрашены тусклой коричневой краской, на полу коричневый линолеум, на стенах ни одной картинки.
Just like the other bedrooms. В точности как в других спальнях.
Stuart had turned himself upside down and was quite invisible except for his little nightshirted bottom sticking out of the covers where his head ought to have been; Fee found his head touching his knees, and as usual marveled that he had not suffocated. Стюарт перевернулся в кровати так, что только обтянутая ночной рубашкой попка торчала наружу, там, где должна бы лежать голова; весь, по обыкновению, скорчился, лоб прижат к коленкам, непонятно, как он только не задохнется.
She slid her hand gingerly across the sheet and stiffened. Фиа тихонько просунула руку, тронула простыню и нахмурилась.
Wet again! Опять мокро!
Well, it would have to wait until the morning, when no doubt the pillow would be wet, too. Что ж, с этим придется подождать до утра, а тогда, конечно, и подушка тоже будет мокрая.
He always did that, reversed himself and then wet once more. Он всегда так, перевернется и потом опять обмочится.
Well, one bed-wetter among five boys wasn't bad. Что ж, на пятерых мальчишек только один такой -еще не страшно.
Meggie was curled into a little heap, with her thumb in her mouth and her rag-decorated hair all around her. Мэгги свернулась клубочком, большой палец во рту, волосы, все в лоскутных бантиках, разметались.
The only girl. Единственная дочка.
Fee cast her no more than a passing glance before leaving; there was no mystery to Meggie, she was female. Фиа мельком поглядела на нее и повернулась к двери; в Мэгги нет ничего таинственного, она всего лишь девочка.
Fee knew what her lot would be, and did not envy her or pity her. Известно заранее, какая ее ждет участь, не стоит ни завидовать, ни жалеть.
The boys were different; they were miracles, males alchemized out of her female body. Мальчики - другое дело, каждый - чудо, мужчина, в силу некоей алхимии возникший из ее женского естества.
It was hard not having help around the house, but it was worth it. Нелегко это, когда некому помочь тебе по дому, но мальчики того стоят.
Among his peers, Paddy's sons were the greatest character reference he possessed. В своем кругу Падрика Клири уважают больше всего из-за сыновей.
Let a man breed sons and he was a real man. Есть у человека сыновья - значит, он воистину настоящий человек и настоящий мужчина.
She closed the door to her own bedroom softly, and put the lamp down on a bureau. Она тихо затворила дверь своей спальни и поставила лампу на комод.
Her nimble fingers flew down the dozens of tiny buttons between the high collar and the hips of her dress, then peeled it away from her arms. Проворные пальцы легко пробежали сверху вниз по десяткам крохотных пуговок, от высокого ворота до самых бедер, стянули рукав, другой.
She slipped the camisole off her arms also, and holding it very carefully against her chest, she wriggled into a long flannel nightgown. Высвободив руки, она старательно прижала лиф платья к груди и, вся изгибаясь, изворачиваясь, облачилась в длинную, до пят, фланелевую ночную рубашку.
Only then, decently covered, did she divest herself of camisole, drawers and loosely laced stays. Только тогда, благопристойно укрытая, она окончательно сбросила платье, панталоны и нетуго зашнурованный корсет.
Down came the tightly knotted golden hair, all its pins put into a paua shell on the bureau. Рассыпались по плечам скрученные днем в тугой узел золотистые волосы, шпильки улеглись в раковину пауа на комоде.
But even this, beautiful as it was, thick and shining and very straight, was not permitted freedom; Fee got her elbows up over her head and her hands behind her neck, and began to braid it swiftly. Но и этим прекрасным, густым, блестящим, прямым, как лучи, волосам не дано было свободы - Фиа закинула руки за голову и принялась проворно заплетать косу.
She turned then toward the bed, her breathing unconsciously suspended; but Paddy was asleep, so she heaved a gusty sigh of relief. Потом, бессознательно затаив дыхание, обернулась к постели; но Пэдди уже спал, и у нее вырвался вздох облегчения.
Not that it wasn't nice when Paddy was in the mood, for he was a shy, tender, considerate lover. Не то чтобы ей бывало неприятно, когда Пэдди в настроении, - как любовник он и робок, и нежен, и внимателен.
But until Meggie was two or three years older it would be very hard to have more babies. Но пока Мэгги не стала постарше года на три, было бы слишком тяжело завести еще малышей.
2 Глава 2
When the Clearys went to church on Sundays, Meggie had to stay home with one of the older boys, longing for the day when she, too, would be old enough to go. По воскресеньям семейство Клири отправлялось в церковь, только Мэгги должна была сидеть дома с кем-нибудь из старших мальчиков, и она с нетерпением ждала того дня, когда подрастет и ее тоже станут брать в церковь.
Padraic Cleary held that small children had no place in any house save their own, and his rule held even for a house of worship. Падрик Клири полагал, что маленьким детям нечего делать в чужом доме, пусть даже и в доме божием.
When Meggie commenced school and could be trusted to sit still, she could come to church. Поступит Мэгги в школу, научится сидеть тихо -тогда можно будет ее и в церковь пустить.
Not before. Но не раньше.
So every Sunday morning she stood by the gorse bush at the front gate, desolate, while the family piled into the old shandrydan and the brother delegated to mind her tried to pretend it was a great treat escaping Mass. И вот каждое воскресное утро она стояла у калитки, под кустом утесни-ка, и горестно смотрела, как все семейство усаживается в дряхлую колымагу, а тот из братьев, кому поручено присматривать за нею, Мэгги, прикидывается, будто ему одно удовольствие пропустить мессу.
The only Cleary who relished separation from the rest was Frank. Из всех Клири только Фрэнк и вправду наслаждался, когда мог побыть подальше от остальных.
Paddy's religion was an intrinsic part of his life. Религия занимала в жизни Пэдди совсем особое место.
When he had married Fee it had been with grudging Catholic approval, for Fee was a member of the Church of England; though she abandoned her faith for Paddy, she refused to adopt his in its stead. К его женитьбе католическая церковь отнеслась не слишком одобрительно, потому что Фиа была протестанткой; ради Пэдди она оставила свою веру, но не перешла в мужнину.
Difficult to say why, except that the Armstrongs were old pioneering stock of impeccable Church of England extraction, where Paddy was a penniless immigrant from the wrong side of the Pale. Трудно сказать почему, быть может, дело в том, что сама она была из Армстронгов, старинного рода первопоселенцев, издавна неукоснительно исповедовавших англиканскую веру, Пэдди же только-только приехал из Ирландии, да притом не из английской ее части, и за душой ни гроша.
There had been Armstrongs in New Zealand long before the first "official" settlers arrived, and that was a passport to colonial aristocracy. Армстронги жили в Новой Зеландии задолго до прибытия первых официальных "колонистов" и потому принадлежали к местной аристократии.
From the Armstrong point of view, Fee could only be said to have contracted a shocking m?salliance. С их точки зрения замужество Фионы было не что иное, как постыдный "mesalliance"1.
Roderick Armstrong had founded the New Zealand clan, in a very curious way. Основателем новозеландского клана был Родерик Армстронг, и основал он его прелюбопытным образом.
It had begun with an event which was to have many unforeseen repercussions on eighteenth-century England: the American War of Independence. Все началось событием, которое отозвалось в Англии восемнадцатого века множеством непредвиденных последствий: американской войной за независимость.
Until 1776 over a thousand British petty felons were shipped each year to Virginia and the Carolinas, sold into an indentured servitude no better than slavery. До 1776 года британские корабли ежегодно переправляли в Виргинию и Северную и Южную Каролину свыше тысячи мелких преступников, запроданных по контракту на долгосрочные работы, что, по сути, было ничуть не лучше рабства.
British justice of the time was grim and unflinching; murder, arson, the mysterious crime of "impersonating Egyptians" and larceny to the tune of more than a shilling were punished on the gallows. Британское правосудие тех времен было сурово и непреклонно: убийцы, поджигатели, загадочные преступники, туманно именуемые "виновные в ложном цыганстве", и воры, укравшие на сумму свыше шиллинга, карались смертью на виселице.
Petty crime meant transportation to the Americas for the term of the felon's natural life. Виновного в преступлениях помельче ждала пожизненная ссылка в Америку.
But when in 1776 the Americas were closed, England found herself with a rapidly increasing convict population and nowhere to put it. Но с 1776 года доступ в Америку был закрыт, и перед Англией встала нелегкая задача: число осужденных день ото дня множится, а девать их некуда.
The prisons filled to over-flowing, and the surplus was jammed into rotting hulks moored in the river estuaries. Все узилища переполнены, "излишки" набиты битком в плавучие тюрьмы, гниющие на якорях в устьях рек.
Something had to be done, so something was. Надо было что-то предпринять - ну и предприняли.
With a great deal of reluctance because it meant the expenditure of a few thousand pounds, Captain Arthur Phillip was ordered to set sail for the Great South Land. С великой неохотой, ибо пришлось потратить на это несколько тысяч фунтов, капитану Артуру Филипу велено было отплыть к Великой Южной Земле.
The year was 1787. Шел 1787 год.
His fleet of eleven ships held over one thousand convicts, plus sailors, naval officers and a contingent of marines. На одиннадцати судах капитана Филипа отправились в путь свыше тысячи осужденных, да еще матросы, офицеры и отряд морской пехоты.
No glorious odyssey in search of freedom, this. То отнюдь не было овеянное славой странствие в поисках свободы.
At the end of January 1788, eight months after setting sail from England, the fleet arrived in Botany Bay. В конце января 1788 года, через восемь месяцев после отплытия из Англии, флот прибыл в залив Ботани-Бей.
His Mad Majesty George the Third had found a new dumping ground for his convicts, the colony of New South Wales. Его Сумасшедшее Величество Георг Третий основал новую свалку для своих каторжников -колонию Новый Южный Уэльс.
In 1801, when he was just twenty years of age, Roderick Armstrong was sentenced to transportation for the term of his natural life. В 1801 году, когда ему только-только минуло двадцать, Родерик Армстронг был приговорен к пожизненной ссылке.
Later generations of Armstrongs insisted he came of Somerset gentlefolk who had lost their fortune following the American Revolution, and that his crime was nonexistent, but none of them had ever tried very hard to trace their illustrious ancestor's background. Последующие поколения Армстронгов уверяли, будто он был из сомерсетских дворян, начисто разоренных американской революцией, и ни в каком преступлении не повинен, однако никто никогда всерьез не пытался проверить родословную знаменитого предка.
They just basked in his reflected glory and improvised somewhat. Они лишь грелись в отраженных лучах его славы и кое-что присочиняли от себя.
Whatever his origins and status in English life, the young Roderick Armstrong was a tartar. Каковы бы ни были его происхождение и положение в Англии, молодой Родерик Армстронг был сущий дьявол.
All through the unspeakable eight months' voyage to New South Wales he proved a stubborn, difficult prisoner, further endearing himself to his ship's officers by refusing to die. За восемь месяцев невыразимо тяжкого плавания к Новому Южному Уэльсу он обнаружил крайнее упрямство и несговорчивость и нипочем не поддавался смерти, что еще возвысило его в глазах корабельного начальства.
When he arrived in Sydney in 1803 his behavior worsened, so he was shipped to Norfolk Island and the prison for intractables. Прибыв в 1803 году в Сидней, он повел себя и того несносней, и его отправили на остров Норфолк, в тюрьму для неисправимых.
Nothing improved his conduct. С ним невозможно было сладить.
They starved him; they immured him in a cell so small he could neither sit, stand nor lie; they flogged him to jellied pulp; they chained him to a rock in the sea and let him half-drown. Его морили голодом; бросили в карцер - тесный каменный мешок, где ни стать, ни сесть, ни лечь; стегали бичами так, что вся спина превращалась в кровавое месиво; приковали цепями к скале в море - пускай захлебывается.
And he laughed at them, a skinny collection of bones in filthy canvas, not a tooth in his mouth or an inch of his skin unscarred, lit from within by a fire of bitterness and defiance nothing seemed to quench. А он смеялся в лицо палачам - жалкий скелет, обтянутый прозрачной кожей и еле прикрытый грязным тряпьем, во рту у него не уцелело ни одного зуба, тело сплошь в рубцах и шрамах, но весь он был - вызов, ненависть, и, казалось, ничем это пламя не угасить.
At the beginning of each day he willed himself not to die, and at the end of each day he laughed in triumph to find himself still alive. Каждый свой день он начинал с того, что приказывал себе не умирать - и кончал торжествующим смехом оттого, что все еще жив.
In 1810 he was sent to Van Diemen's Land, put in a chain gang and set to hew a road through the iron-hard sandstone country behind Hobart. В 1810 году его с партией кандальников отправили на Ван-Дименову Землю пробивать дорогу в твердом, как железо, песчанике в пустыне за Хобартом.
At first opportunity he had used his pick to hack a hole in the chest of the trooper commanding the expedition; he and ten other convicts massacred five more troopers by shaving the flesh from their bones an inch at a time until they died screaming in agony. Улучив минуту, Родерик своей киркой пробил дыру в груди начальника конвоя; он и еще десять каторжников разделались с пятью остальными конвоирами, медленно, по ломтику срезая у них мясо с костей - все пятеро изошли криком и умерли в страшных мучениях.
For they and their guards were beasts, elemental creatures whose emotions had atrophied to the subhuman. Ведь и ссыльные, и их стражи были уже не люди, а сущее зверье, дикари, в чьих чувствах не осталось ничего человеческого.
Roderick Armstrong could no more have gone off into his escape leaving his tormentors intact or quickly dead than he could have reconciled himself to being a convict. Родерик Армстронг просто не мог удариться в бега, оставив своих мучителей на свободе или предав скорой смерти, так же как не мог он примириться с участью каторжника.
With the rum and bread and jerky they took from the troopers, the eleven men fought their way through miles of freezing rain forest and came out at the whaling station of Hobart, where they stole a longboat and set off across the Tasman Sea without food, water or sails. Поддерживая силы ромом, хлебом и вяленым мясом, что нашлось у убитых солдат, одиннадцать беглецов под ледяным дождем одолели долгие мили лесной чащи и вышли к гавани китобоев -Хобарту; здесь они украли баркас и без парусов, без воды и пищи решили пересечь Тасманово море.
When the longboat washed ashore on the wild west coast of New Zealand's South Island, Roderick Armstrong and two other men were still alive. Когда баркас вынесло на дикий западный берег Южного острова Новой Зеландии, на борту оставались в живых только Родерик Армстронг и еще двое.
He never spoke of that incredible journey, but it was whispered that the three had survived by killing and eating their weaker companions. Он никогда не рассказывал об этом невообразимом плаванье, но люди перешептывались, будто эти трое потому и выжили, что убили и съели своих более слабых спутников.
That was just nine years after he had been transported from England. Было все это ровно через девять лет после высылки Родерика Армстронга из Англии.
He was yet a young man, but he looked sixty. Он был еще молод, но выглядел на все шестьдесят.
By the time the first officially sanctioned settlers arrived in New Zealand in 1840, he had hewn lands for himself in the rich Canterbury district of the South Island, "married" a Maori woman and sired a brood of thirteen handsome half-Polynesian children. К 1840 году, когда в Новой Зеландии появились первые поселенцы, чей приезд был официально разрешен, Армстронг уже отхватил отличные земли в округе Кентербери на Южном острове, взял себе "жену" из племени маори и стал отцом тринадцати красавцев отпрысков, наполовину полинезийцев.
And by 1860 the Armstrongs were colonial aristocrats, sent their male offspring to exclusive schools back in England, and amply proved by their cunning and acquisitiveness that they were indeed true descendants of a remarkable, formidable man. А к 1860 году Армстронги уже принадлежали к новозеландской аристократии, сыновей отправляли в Англию в самые привилегированные учебные заведения и хитроумием и стяжательством пренаглядно подтвердили, что они и впрямь потомки личности незаурядной и опасной.
Roderick's grandson James had fathered Fiona in 1880, the only daughter among a total of fifteen children. Внук Родерика Джеймс в 1880 году стал отцом Фионы - единственной дочери среди его пятнадцати детей.
If Fee missed the more austere Protestant rites of her childhood, she never said so. Если Фионе и недоставало суровых протестантских обрядов, к которым она привыкла в детстве, она ни разу ни словом об этом не обмолвилась.
She tolerated Paddy's religious convictions and attended Mass with him, saw to it that her children worshipped an exclusively Catholic God. Она вполне терпимо относилась к вере мужа, по воскресеньям ходила с ним слушать мессу, следила за тем, чтобы дети росли католиками.
But because she had never converted, the little touches were missing, like grace before meals and prayers before bed, an everyday holiness. Но сама в католическую веру так и не обратилась, а потому каких-то оттенков не хватало: не читались молитвы перед едой и перед сном, будни не были проникнуты благочестием.
Aside from that one trip into Wahine eighteen months before, Meggie had never been farther from home than the barn and smithy in the hollow. Если не считать единственной поездки в Уэхайн полтора года назад, Мэгги никогда еще не отходила от дома дальше коровника и кузницы в овражке.
On the morning of her first day at school she was so excited she vomited her breakfast, and had to be bundled back into her bedroom to be washed and changed. Утром первого школьного дня она так разволновалась, что после завтрака ее стошнило -пришлось поскорей отнести ее в спальню, вымыть и переодеть.
Off came the lovely new costume of navy blue with a big white sailor collar, on went her horrid brown wincey which buttoned high around her little neck and always felt as if it were choking her. Прощай, чудесная новенькая синяя матроска с широким белым воротником, пришлось опять влезть в противное платье из коричневой фланели с таким тесным высоким воротом на пуговицах, что Мэгги всегда казалось: вот-вот он ее задушит.
"And for heaven's sake, Meggie, next time you feel sick, tell me! - И ради бога, Мэгги, в другой раз, когда тебя затошнит, скажи сразу!
Don't just sit there until it's too late and I've got a mess to clean up as well as everything else! Не сиди и не жди, пока будет поздно и мне, ко всему, придется еще прибирать и чистить за тобой.
Now you're going to have to hurry, because if you're late for the bell Sister Agatha is sure to cane you. А теперь поторапливайся, если опоздаешь к звонку, сестра Агата уж, наверно, тебя побьет.
Behave yourself, and mind your brothers." Веди себя хорошо и слушайся братьев.
Bob, Jack, Hughie and Stu were hopping up and down by the front gate when Fee finally pushed Meggie out the door, her luncheon jam sandwiches in an old satchel. Когда Фиа наконец уложила в старую школьную сумку завтрак Мэгги - хлеб с джемом и легонько вытолкала ее за дверь. Боб, Джек, Хьюги и Стюарт уже подпрыгивали у ворот от нетерпения!
"Come on, Meggie, we'll be late!" Bob shouted, moving off down the road. - Пошли, Мэгги, опаздываем! - крикнул Боб, и они зашагали по дороге.
Meggie followed the dwindling forms of her brothers at a run. Мэгги, еле поспевая, бегом кинулась за братьями.
It was a little after seven o'clock in the morning, and the gentle sun had been up several hours; the dew had dried off the grass except where there was deep shade. Было рано, начало восьмого, а утреннее солнце давно уже пригревало; только в самых тенистых местах на траве еще не высохла роса.
The Wahine road was a wheel-rutted earthen track, two ribbons of dark red separated by a wide band of bright green grass. На Уэхайн вела проселочная дорога, две глубокие колеи - полосы темно-красной глины - разделяла широкая лента ярко-зеленой травы.
White calla lilies and orange nasturtiums flowered profusely in the high grass to either side, where the neat wooden fences of bordering properties warned against trespassing. А по обе стороны в высокой траве цвели во множестве белые лилии, каллы и оранжевые настурции, и аккуратные дощатые заборы предупреждали, что посторонним сюда доступа нет.
Bob always walked to school along the top of the right-hand fences, balancing his leather satchel on his head instead of wearing it haversack style. Боб всегда шел в школу, точно канатоходец, по верху заборов с правой стороны и кожаную сумку с книгами при этом нес не через плечо, а на голове.
The left-hand fence belonged to Jack, which permitted the three younger Clearys domain of the road itself. Левые заборы принадлежали Джеку, и младшим Клири досталась сама дорога.
At the top of the long, steep hill they had to climb from the smithy hollow to where the Robertson road joined the Wahine road, they paused for a moment, panting, the five bright heads haloed against a puffily clouded sky. Из овражка, где стояла кузница, они взобрались по высокому, крутому косогору, где Робертсонова дорога соединялась с Уэхайнской, и приостановились перевести дух; пять ярко-рыжих голов вспыхнули на фоне голубого неба в пушистых белых облачках.
This was the best part, going down the hill; they linked hands and galloped on the grassy verge until it vanished in a tangle of flowers, wishing they had the time to sneak under Mr. Chapman's fence and roll all the way down like boulders. Теперь - лучшая часть пути, под гору; они взялись за руки и пустились вприпрыжку с вершины холма, она быстро скрылась позади, в зарослях цветов... жаль, некогда прокрасться под забором мистера Чепмена и скатиться до самого низа, будто пущенные с горы камни.
It was five miles from the Cleary house to Wahine, and by the time Meggie saw telegraph poles in the distance her legs were trembling and her socks were falling down. От дома Клири до Уэхайна было пять миль, и когда Мэгги увидела вдали телеграфные столбы, у нее дрожали коленки и совсем сползли носки.
Ears tuned for the assembly bell, Bob glanced at her impatiently as she toiled along, hitching at her drawers and giving an occasional gasp of distress. Прислушиваясь - не звонит ли уже школьный колокол. Боб нетерпеливо поглядывал на сестренку - еле тащится, порой поддергивает штанишки и тяжко вздыхает.
Her face under the mass of hair was pink and yet curiously pallid. Розовое лицо ее в рамке густых локонов как-то странно побледнело.
Sighing, Bob passed his satchel to Jack and ran his hands down the sides of his knickers. Боб вздохнул, сунул сумку с книгами Джеку и вытер ладони о штаны.
"Come on, Meggie, I'll piggyback you the rest of the way," he said gruffly, glaring at his brothers in case they had the mistaken idea that he was going soft. - Поди сюда, Мэгги, я тебя дотащу на закорках, -проворчал он и свирепо глянул на братьев - пусть не воображают, будто он разнюнился из-за девчонки.
Meggie scrambled onto his back, heaved herself up enough to lock her legs around his waist, and pillowed her head on his skinny shoulder blissfully. Мэгги вскарабкалась ему на спину, подтянулась повыше, обхватила его ногами, блаженно прислонилась головой к костлявому братнину плечу.
Now she could view Wahine in comfort. Теперь можно с удобством поглядеть на Уэхайн.
There was not much to see. Смотреть-то было не на что.
Little more than a big village, Wahine straggled down each side of a tar-centered road. Уэхайн, беспорядочно раскинувшийся по обе стороны дороги с полосой гудрона посередине, в сущности, был просто большой деревней.
The biggest building was the local hotel, of two stories, with an awning shading the footpath from the sun and posts supporting the awning all along the gutter. Самым большим домом тут была гостиница -двухэтажная, с навесом от солнца - он тянулся над дорожкой, ведущей к крыльцу, и дальше, на столбах, вдоль сточной канавы.
The general store was the next-biggest building, also boasting a sheltering awning, and two long wooden benches under its cluttered windows for passers-by to rest upon. Следующим по величине был универсальный магазин, он тоже мог похвастать навесом для защиты от солнца, да еще под заваленными всякой всячиной витринами стояли две длинные деревянные скамьи, чтобы прохожие могли передохнуть.
There was a flagpole in front of the Masonic hall; from its top a tattered Union Jack fluttered faded in the stiff breeze. Перед зданием муниципалитета красовался флагшток, на ветру полоскался трепаный, линялый государственный флаг.
As yet the town possessed no garage, horseless carriages being limited to a very few, but there was a blacksmith's barn near the Masonic hall, with a stable behind it and a gasoline pump standing stiffly next to the horse trough. Город еще не обзавелся гаражом, экипажи на бензиновом ходу были наперечет, зато по соседству с муниципалитетом имелась кузница и за нею - конюшня, а бензоколонка торчала рядом с колодой, из которой поили лошадей.
The only edifice in the entire settlement which really caught the eye was a peculiar bright-blue shop, very un-British; every other building was painted a sober brown. Лишь один-единственный дом - какая-то лавка - и правда бросался в глаза: престранный, ярко-синий, очень неанглийского вида; все остальные выкрашены были в скромный коричневый цвет.
The public school and the Church of England stood side by side, just opposite the Sacred Heart Church and parish school. Бок о бок стояли англиканская церковь и городская школа, как раз напротив - церковь монастыря Пресвятого Сердца и монастырская школа.
As the Clearys hurried past the general store the Catholic bell sounded, followed by the heavier tolling of the big bell on a post in front of the public school. Мальчики Клири поспешно миновали универсальный магазин, и тут зазвонил колокол монастырской школы, и тотчас отозвался звоном погуще колокол на столбе перед городской школой напротив.
Bob broke into a trot, and they entered the gravel yard as some fifty children were lining up in front of a diminutive nun wielding a willowy stick taller than she was. Боб пустился рысцой, и они вбежали в посыпанный песком двор, там с полсотни детей уже выстраивались в ряд перед монахиней очень маленького роста, у нее в руках была гибкая трость выше нее самой.
Without having to be told, Bob steered his kin to one side away from the lines of children, and stood with his eyes fixed on the cane. Не дожидаясь ее распоряжения. Боб отвел своих в сторону от общего строя и остановился, не сводя глаз с трости.
The Sacred Heart convent was two-storied, but because it stood well back from the road behind a fence, the fact was not easily apparent. Не сразу можно было заметить, что здание монастыря двухэтажное, потому что стояло оно за оградой, поодаль от дороги, в глубине просторного двора.
The three nuns of the Order of the Sisters of Mercy who staffed it lived upstairs with a fourth nun, who acted as housekeeper and was never seen; downstairs were the three big rooms in which school was taught. Четыре монахини ордена милосердных сестер жили в верхнем этаже, одну из них никогда никто не видел - она исполняла должность экономки; три большие комнаты внизу служили классами.
A wide, shady veranda ran all the way around the rectangular building, where on rainy days the children were allowed to sit decorously during their play and lunch breaks, and where on sunny days no child was permitted to set foot. По всем четырем сторонам здания снаружи шла широкая крытая веранда, в дождь ученикам разрешалось чинно сидеть здесь во время перемены и завтрака, но в погожие дни никто из детей не смел сюда сунуться.
Several large fig trees shaded a part of the spacious grounds, and behind the school the land sloped away a little to a grassy circle euphemistically christened "the cricket pitch," from the chief activity that went on in that area. Несколько ветвистых смоковниц давали кое-какую тень просторному двору перед школой, а позади нее пологий спуск вел к поросшему травой кругу, вежливо именуемому "крикетной площадкой" - здесь и правда частенько играли в крикет.
Ignoring muffled sniggers from the lined-up children, Bob and his brothers stood perfectly still while the pupils marched inside to the sound of Sister Catherine plunking Боб и его братья застыли на месте, не обращая внимания на приглушенные смешки остальных, а те вереницей двинулись в дом под звуки гимна
"Faith of Our Fathers" on the tinny school piano. "Вера наших отцов", который бренчала на плохоньком школьном фортепьяно сестра Кэтрин.
Only when the last child had disappeared did Sister Agatha break her rigid pose; heavy serge skirts swishing the gravel aside imperiously, she strode to where the Clearys waited. Лишь когда вся вереница скрылась в дверях, сестра Агата, все время стоявшая точно суровое изваяние, повернулась и, величественно шурша по песку широчайшим саржевым подолом, прошествовала к детям Клири.
Meggie gaped at her, never having seen a nun before. Мэгги уставилась на нее во все глаза - она никогда еще не видела монахини.
The sight was truly extraordinary; three dabs of person, which were Sister Agatha's face and hands, the rest white starched wimple and bib glaring against layers of blackest black, with a massive rope of wooden rosary beads dangling from an iron ring that joined the ends of a wide leather belt around Sister Agatha's stout middle. И правда, необычайное зрелище, живого - только три красных пятна: лицо и руки сестры Агаты, а остальное - ослепительно белый крахмальный чепец и нагрудник, и черным-черны складки необъятного одеяния, да с железной пряжки -кольца, скрепляющего на плотной талии широкий кожаный пояс, свисают тяжелые деревянные четки.
Sister Agatha's skin was permanently red, from too much cleanliness and the pressure of the knifelike edges of the wimple framing the front center of her head into something too disembodied to be called a face; little hairs sprouted in tufts all over her chin, which the wimple ruthlessly squashed double. Кожа сестры Агаты навек побагровела от чрезмерного пристрастия к чистоте и от острых, как бритва, краев чепца, стискивающих голову спереди, и то, что даже трудно назвать лицом, словно существовало само по себе, никак не связанное с телом: на двойном подбородке, немилосердно сжатом тисками того же головного убора, там и сям пучками торчали волосы.
Her lips were quite invisible, compressed into a single line of concentration on the hard business of being the Bride of Christ in a colonial backwater with topsy-turvy seasons when she had taken her vows in the sweet softness of a Killarney abbey over fifty years before. А губ вовсе не видно, озабоченно сжаты в жесткую черту - нелегкая задача быть невестой христовой в такой вот глуши, в далекой колонии, где времена года - и те шиворот навыворот, если дала монашеский обет полвека назад в тихом аббатстве в милом Килларни, на юге милой Ирландии.
Two small crimson marks were etched into the sides of her nose from the remorseless grip of her round, steel-framed spectacles, and behind them her eyes peered out suspiciously, pale-blue and bitter. Стальная оправа круглых очков безжалостно выдавила на переносье сестры Агаты две ярко-красные отметины, из-за стекол подозрительно высматривали блекло-голубые злые глазки.
"Well, Robert Cleary, why are you late?" Sister Agatha barked in her dry, once Irish voice. - Ну, Роберт Клири, почему вы опоздали? -отрывисто рявкнула сестра Агата, в голосе ее не осталось и следа былой ирландской мягкости.
"I'm sorry, Sister," Bob replied woodenly, his blue-green eyes still riveted on the tip of the quivering cane as it waved back and forth. - Простите, сестра Агата, - без всякого выражения сказал Боб, все еще не сводя голубовато-зеленых глаз с тонкой, подрагивающей в воздухе трости.
"Why are you late?" she repeated. - Почему вы опоздали? - повторила монахиня.
"I'm sorry, Sister." - Простите, сестра Агата.
"This is the first morning of the new school year, Robert Cleary, and I would have thought that on this morning if not on others you might have made an effort to be on time." - Начинается новый учебный год, Роберт Клири, и я полагаю, что хотя бы сегодня ты мог постараться прийти вовремя.
Meggie shivered, but plucked up her courage. Мэгги бросило в дрожь, но она собрала все свое мужество.
"Oh, please, Sister, it was my fault!" she squeaked. - Ой, извините, это все из-за меня! - пропищала она.
The pale-blue eyes deviated from Bob and seemed to go through and through Meggie's very soul as she stood there gazing up in genuine innocence, not aware she was breaking the first rule of conduct in a deadly duel which went on between teachers and pupils ad infinitum: never volunteer information. Взгляд блеклых голубых глаз передвинулся с Боба на Мэгги и пронизал ее насквозь; в простоте душевной девочка не подозревала, что нарушила первое правило в нескончаемой войне не на жизнь, а на смерть между учителями и учениками: пока тебя не спросят, молчи.
Bob kicked her swiftly on the leg and Meggie looked at him sideways, bewildered. Боб поспешно лягнул ее по ноге, и Мэгги растерянно покосилась на него.
"Why was it your fault?" the nun demanded in the coldest tones Meggie had ever heard. - Почему из-за тебя? - спросила монахиня. Никогда еще с Мэгги не говорили так сурово.
"Well, I was sick all over the table and it went right through to my drawers, so Mum had to wash me and change my dress, and I made us all late," Meggie explained artlessly. - Ну, меня за столом стошнило, даже до штанишек дошло, и маме пришлось меня вымыть и переодеть, и я всех задержала, - простодушно объяснила Мэгги.
Sister Agatha's features remained expressionless, but her mouth tightened like an overwound spring, and the tip of the cane lowered itself an inch or two. Ничто не дрогнуло в лице сестры Агаты, только рот стал совсем как сжатая до отказа пружина да кончик трости немного опустился.
"Who is this?" she snapped to Bob, as if the object of her inquiry were a new and particularly obnoxious species of insect. - Это еще что? - отрывисто спросила она Боба, словно перед нею появилось какое-то неведомое и до крайности отвратительное насекомое.
"Please, Sister, she's my sister Meghann." - Извините, сестра Агата, это моя сестренка Мэгенн.
"Then in future you will make her understand that there are certain subjects we do not ever mention, Robert, if we are true ladies and gentlemen. - Так объяснишь ей на будущее, Роберт, что есть вещи, о которых воспитанные люди, настоящие леди и джентльмены, никогда не упоминают.
On no account do we ever, ever mention by name any item of our underclothing, as children from a decent household would automatically know. Никогда, ни при каких обстоятельствах мы не называем предметы нашей нижней одежды, в приличных семьях детям это правило внушают с колыбели.
Hold out your hands, all of you." Протяните руки, вы все.
"But, Sister, it was my fault!" Meggie wailed as she extended her hands palms up, for she had seen her brothers do it in pantomime at home a thousand times. - Но ведь это из-за меня! - горестно воскликнула Мэгги и протянула руки ладонями вверх - она тысячу раз видела дома, как это изображали братья.
"Silence!" Sister Agatha hissed, turning on her. - Молчать! - прошипела, обернувшись к ней, сестра Агата.
"It is a matter of complete indifference to me which one of you was responsible. - Мне совершенно неинтересно, кто из вас виноват.
You are all late, therefore you must all be punished. Опоздали все, значит, все заслуживают наказания.
Six cuts." She pronounced the sentence with monotonous relish. Шесть ударов, - с холодным удовлетворением произнесла она приговор.
Terrified, Meggie watched Bob's steady hands, saw the long cane whistle down almost faster than her eyes could follow, and crack sharply against the center of his palms, where the flesh was soft and tender. В ужасе смотрела Мэгги, как Боб протянул недрогнувшие руки и трость так быстро, что не уследить глазами, опять и опять со свистом опускается на раскрытые ладони, на самую чувствительную мякоть.
A purple welt flared up immediately; the next cut came at the junction of fingers and palm, more sensitive still, and the final one across the tips of the fingers, where the brain has loaded the skin down with more sensation than anywhere else save the lips. После первого же удара на ладони вспыхнула багровая полоса, следующий удар пришелся под самыми пальцами, там еще больнее, и третий - по кончикам пальцев, тут кожа самая тонкая и нежная, разве что на губах тоньше.
Sister Agatha's aim was perfect. Сестра Агата целилась метко.
Three more cuts followed on Bob's other hand before she turned her attention to Jack, next in line. Еще три удара достались другой руке, потом сестра Агата занялась следующим на очереди -Джеком.
Bob's face was pale but he made no outcry or movement, nor did his brothers as their turns came; even quiet and tender Stu. Боб сильно побледнел, но ни разу не охнул, не шевельнулся, так же вытерпели наказание и Джек, и даже тихий, хрупкий Стюарт.
As they followed the upward rise of the cane above her own hands Meggie's eyes closed involuntarily, so she did not see the descent. Потом трость поднялась над ладонями Мэгги - и она невольно закрыла глаза, чтоб не видеть, как опустится это орудие пытки.
But the pain was like a vast explosion, a scorching, searing invasion of her flesh right down to the bone; even as the ache spread tingling up her forearm the next cut came, and by the time it had reached her shoulder the final cut across her fingertips was screaming along the same path, all the way through to her heart. Но боль была как взрыв, будто огнем прожгло ладонь до самых костей, отдалось выше, выше, дошло до плеча, и тут обрушился новый удар, а третий, по кончикам пальцев, нестерпимой мукой пронзил до самого сердца.
She fastened her teeth in her lower lip and bit down on it, too ashamed and too proud to cry, too angry and indignant at the injustice of it to dare open her eyes and look at Sister Agatha; the lesson was sinking in, even if the crux of it was not what Sister Agatha intended to teach. Мэгги изо всей силы прикусила нижнюю губу, от стыда и гордости она не могла заплакать, от гнева, от возмущения такой явной несправедливостью не смела открыть глаза и посмотреть на монахиню; урок был усвоен прочно, хотя суть его была отнюдь не в том, чему хотела обучить сестра Агата.
It was lunchtime before the last of the pain died out of her hands. Только к большой перемене боль в руках утихла.
Meggie had passed the morning in a haze of fright and bewilderment, not understanding anything that was said or done. Все утро Мэгги провела как в тумане: испуганная, растерянная, она совершенно не понимала, что говорится и делается вокруг.
Pushed into a double desk in the back row of the youngest children's classroom, she did not even notice who was sharing the desk until after a miserable lunch hour spent huddled behind Bob and Jack in a secluded corner of the playground. В классе для самых младших ее толкнули на парту в последнем ряду, и до безрадостной перемены, отведенной на завтрак, она даже не заметила, кто ее соседка по парте; в перемену она забилась в дальний угол двора, спряталась за спины Боба и Джека.
Only Bob's stern command persuaded her to eat Fee's gooseberry jam sandwiches. Только строгий приказ Боба заставил ее приняться за хлеб с джемом, который приготовила ей Фиа.
When the bell rang for afternoon classes and Meggie found a place on line, her eyes finally began to clear enough to take in what was going on around her. Когда снова зазвонил колокол на уроки и Мэгги нашла свое место в веренице учеников, туман перед глазами уже немного рассеялся, и она стала замечать окружающее.
The disgrace of the caning rankled as sharply as ever, but she held her head high and affected not to notice the nudges and whispers of the little girls near her. Обида на позорное наказание ничуть не смягчилась, но Мэгги высоко держала голову и делала вид, будто ее вовсе не касается, что там шепчут девчонки и почему подталкивают друг друга в бок.
Sister Agatha was standing in front with her cane; Sister Declan prowled up and down behind the lines; Sister Catherine seated herself at the piano just inside the youngest children's classroom door and began toplay Сестра Агата со своей тростью стояла перед рядами учеников; сестра Диклен сновала то вправо, то влево позади них; сестра Кэтрин села за фортепьяно - оно стояло в классе младших, у самой двери, - и в подчеркнуто маршевом ритме заиграла
"Onward, Christian Soldiers" with a heavy emphasis on two-four time. "Вперед, христово воинство".
It was, properly speaking, a Protestant hymn, but the war had rendered it interdenominational. Это был, в сущности, протестантский гимн, но война сделала его и гимном католиков тоже.
The dear children marched to it just like wee soldiers, Sister Catherine thought proudly. Милые детки маршируют под его звуки и впрямь как крохотные солдатики, с гордостью подумала сестра Кэтрин.
Of the three nuns, Sister Declan was a replica of Sister Agatha minus fifteen years of life, where Sister Catherine was still remotely human. Из этих трех монахинь сестра Диклен была точной копией сестры Агаты, только на пятнадцать лет моложе, но в сестре Кэтрин еще оставалось что-то человеческое.
She was only in her thirties, Irish of course, and the bloom of her ardor had not yet entirely faded; she still found joy in teaching, still saw Christ's imperishable Image in the little faces turned up to hers so adoringly. Она, разумеется, была ирландка, всего лишь тридцати лет с хвостиком, и прежний пыл в ней не совсем еще угас; ей все еще радостно было учить детей, и в обращенных к ней восторженных рожицах ей по-прежнему виделось нетленным подобие Христово.
But she taught the oldest children, whom Sister Agatha deemed beaten enough to behave in spite of a young and soft supervisor. Но она вела старший класс, ибо сестра Агата полагала, что старшие уже достаточно биты, чтобы вести себя прилично даже при молодой и мягкосердечной наставнице.
Sister Agatha herself took the youngest children to form minds and hearts out of infantile clay, leaving those in the middle grades to Sister Declan. Сама сестра Агата обучала младших, дабы по-своему вылепить из младенческой глины послушные умы и сердца, а средние классы были предоставлены сестре Диклен.
Safely hidden in the last row of desks, Meggie dared to glance sideways at the little girl sitting next to her. Надежно укрывшись в последнем ряду, Мэгги решилась поглядеть на соседку по парте.
A gap-toothed grin met her frightened gaze, huge black eyes staring roundly out of a dark, slightly shiny face. Пугливо покосилась и увидела широкую беззубую улыбку и круглые черные глазищи на смуглом и словно бы чуть лоснящемся лице.
She fascinated Meggie, used to fairness and freckles, for even Frank with his dark eyes and hair had a fair white skin; so Meggie ended in thinking her deskmate the most beautiful creature she had ever seen. Восхитительное лицо - Мэгги-то привыкла к светлой коже и к веснушкам, ведь даже у Фрэнка, черноволосого и черноглазого, кожа совсем белая, и она быстро решила, что ее соседка - самая красивая девочка на свете.
"What's your name?" the dark beauty muttered out of the side of her mouth, chewing on the end of her pencil and spitting the frayed bits into her empty ink-well hole. - Как тебя зовут? - краешком губ шепнула смуглая красавица; она грызла карандаш и сплевывала кусочки дерева в дырку, где полагалось бы стоять чернильнице.
"Meggie Cleary," she whispered back. - Мэгги Клири, - прошептала в ответ Мэгги.
"You there!" came a dry, harsh voice from the front of the classroom. - Ты, там! - раздался сердитый окрик.
Meggie jumped, looking around in bewilderment. Мэгги подскочила, недоуменно огляделась.
There was a hollow clatter as twenty children all put their pencils down together, a muted rustling as precious sheets of paper were shuffled to one side so elbows could be surreptitiously placed on desks. Послышался приглушенный стук - все двадцать детей разом отложили карандаши - и негромкий шорох отодвигаемых в сторонку драгоценных листков бумаги, чтобы можно было потихоньку облокотиться на парту.
With a heart that seemed to crumple down toward her boots, Meggie realized everyone was staring at her. У Мэгги душа ушла в пятки - все смотрят на нее!
Sister Agatha was coming down the aisle rapidly; Meggie's terror was so acute that had there only been somewhere to flee, she would have run for her life. По проходу между партами быстрым шагом приближалась сестра Агата; Мэгги охватил несказанный ужас; если б было куда, она бросилась бы бежать со всех ног.
But behind her was the partition shutting off the middle grade's room, on either side desks crowded her in, and in front was Sister Agatha. Но позади - перегородка, за которой помещается средний класс, по обе стороны - тесные ряды парт, а впереди сестра Агата.
Her eyes nearly filled her pinched little face as she stared up at the nun in suffocated fear, her hands clenching and unclenching on the desktop. Мэгги побледнела, задохнулась от страха, руки ее на крышке парты то сжимались, то разжимались, она подняла на монахиню огромные, в пол-лица, перепуганные глаза.
"You spoke, Meghann Cleary." - Ты разговаривала, Мэгенн Клири.
"Yes, Sister." - Да, сестра Агата.
"And what did you say?" - Что же ты сказала?
"My name, Sister." - Как меня зовут, сестра Агата.
"Your name!" Sister Agatha sneered, looking around at the other children as if they, too, surely must share her contempt. - Как тебя зовут! - язвительно повторила сестра Агата и обвела взглядом других детей, будто уверенная, что и они разделяют ее презрение.
"Well, children, are we not honored? - Не правда ли, дети, какая честь для нас?
Another Cleary in our school, and she cannot wait to broadcast her name!" В нашей школе появилась еще одна Клири, и ей не терпится всем сообщить, как ее зовут!
She turned back to Meggie. - Она опять повернулась к Мэгги.
"Stand up when I address you, you ignorant little savage! - Встань, когда я с тобой говорю, невежа!
And hold out your hands, please." Изволь протянуть руки.
Meggie scrambled out of her seat, her long curls swinging across her face and bouncing away. Мэгги кое-как поднялась, длинные локоны упали на лицо и опять отскочили.
Gripping her hands together, she wrung them desperately, but Sister Agatha did not move, only waited, waited, waited.... Then somehow Meggie managed to force her hands out, but as the cane descended she snatched them away, gasping in terror. Она отчаянно стиснула руки и все сжимала их, но сестра Агата истуканом стояла над нею и ждала, ждала, ждала... Наконец Мэгги заставила себя протянуть руки, но под взмахом трости задохнулась от ужаса и отдернула их.
Sister Agatha locked her fingers in the bunched hair on top of Meggie's head and hauled her closer, bringing her face up to within inches of those dreadful spectacles. Сестра Агата вцепилась в густые волосы у Мэгги на макушке и подтащила ее к себе, лицом чуть не вплотную к страшным очкам.
"Hold out your hands, Meghann Cleary." - Протяни руки, Мэгенн Клири.
It was said courteously, coldly, implacably. Это было сказано вежливо, холодно, беспощадно.
Meggie opened her mouth and vomited all over the front of Sister Agatha's habit. Мэгги раскрыла рот, и ее стошнило прямо на одеяние сестры Агаты.
There was a horrified intake of breath from every child in the room as Sister Agatha stood with the disgusting sick dripping down her black pleats onto the floor, her face purple with rage and astonishment. Все дети, сколько их было в классе, испуганно ахнули, а сестра Агата стояла багровая от ярости и изумления, и отвратительная жидкость стекала по складкам черной ткани на пол.
Then down came the cane, anywhere it could land on Meggie's body as she flung up her arms to shield her face and cringed, still retching, into the corner. И вот трость пошла лупить Мэгги по чему попало, а девочка скорчилась в углу, вскинув руки, закрывая лицо, и ее все еще тошнило.
When Sister Agatha's arm was so tired it did not want to lift the cane, she pointed toward the door. Наконец сестра Агата выбилась из сил, рука отказывалась поднять трость, и тогда она показала на дверь.
"Go home, you revolting little Philistine," she said, turned on her heel and went through into Sister Declan's classroom. - Иди домой, маленькая дрянь, филистимлянка, -сказала она, круто повернулась и ушла в класс сестры Диклен.
Meggie's frantic gaze found Stu; he nodded his head as if to tell her she must do as she was told, his soft blue-green eyes full of pity and understanding. Вне себя от боли и ужаса, Мэгги оглянулась на Стюарта; он кивнул - мол, уходи, раз тебе велено, в добрых зеленоватых глазах его были жалость и понимание.
Wiping her mouth with her handkerchief, she stumbled through the door and out into the playground. Мэгги вытерла рот платком, спотыкаясь, побрела к двери и вышла во двор.
There were still two hours to go before school was dismissed; she plodded down the street without interest, knowing there was no chance the boys would catch up with her, and too frightened to find somewhere to wait for them. До конца занятий оставалось еще два часа; она понуро плелась по улице, нечего было надеяться, что братья ее нагонят, и она натерпелась такого страху, что не могла сообразить, где бы их подождать.
She had to go home on her own, confess to Mum on her own. Придется самой дойти до дому и самой признаться во всем маме.
Fee nearly fell over her as she staggered out of the back door with a full basket of wet washing. Шатаясь, через силу Фиа вытащила на заднее крыльцо корзину, полную только что выстиранного белья, и едва не споткнулась о Мэгги.
Meggie was sitting on the top-step of the back veranda, her head down, the ends of her bright curls sticky and the front of her dress stained. Девочка сидела на верхней ступеньке, уронив голову в колени, ярко-рыжие локоны на концах слиплись, платье спереди все в пятнах.
Putting down the crushing weight of the basket, Fee sighed, pushed a strand of wayward hair out of her eyes. Фиа опустила непосильную ношу, со вздохом отвела прядь волос, упавшую на глаза.
"Well, what happened?" she demanded tiredly. - Ну, что случилось? - устало спросила она.
"I was sick all over Sister Agatha." - Меня стошнило на сестру Агату.
"Oh, Lord!" - О господи!
Fee said, her hands on her hips. - Фиа взялась руками за ноющую поясницу.
"I got caned, too," Meggie whispered, the tears standing unshed in her eyes. - И еще меня побили, - прошептала Мэгги, в глазах ее стояли непролитые слезы.
"A nice kettle of fish, I must say." Fee heaved her basket up, swaying until she got it balanced. - Весело, что и говорить, - Фиа подняла тяжелую корзину, с трудом выпрямилась.
"Well, Meggie, I don't know what to do with you. - Ума не приложу, как с тобой быть, Мэгги.
We'll have to wait and see what Daddy says." Придется подождать, посмотрим, что скажет папа.
And she walked off across the backyard toward the flapping half-full clotheslines. И она пошла через двор к веревкам, где уже моталась на ветру половина выстиранного белья.
Rubbing her hands wearily around her face, Meggie stared after her mother for a moment, then got up and started down the path to the forge. Мэгги уныло потерла глаза ладонями, поглядела вслед матери, потом встала и поплелась по тропинке вниз, к кузнице.
Frank had just finished shoeing Mr. Robertson's bay mare, and was backing it into a stall when Meggie appeared in the doorway. Когда она стала на пороге, Фрэнк только что подковал гнедую кобылу мистера Робертсона и заводил ее в стойло.
He turned and saw her, and memories of his own terrible misery at school came flooding back to him. Он обернулся, увидел сестру, и его разом захлестнули воспоминания о всех муках, которых он сам когда-то натерпелся в школе.
She was so little, so baby-plump and innocent and sweet, but the light in the eyes had been brutally quenched and an expression lurked there which made him want to murder Sister Agatha. Мэгги еще совсем малышка, такая пухленькая и такая милая чистая душа, но живой огонек у нее в глазах грубо погасили, и в них затаилось такое... убить бы за это сестру Агату!
Murder her, really murder her, take the double chins and squeeze.... Down went his tools, off came his apron; he walked to her quickly. Да-да, убить, стиснуть ее двойной подбородок и придушить... Инструменты полетели на пол, кожаный фартук - в сторону, Фрэнк кинулся к сестренке.
"What's the matter, dear?" he asked, bending over until her face was level with his own. - Что случилось, кроха? - спросил он, низко наклонился и заглянул ей в лицо.
The smell of vomit rose from her like a miasma, but he crushed his impulse to turn away. От девочки противно пахло рвотой, но он овладел собой и не отвернулся.
"Oh, Fruh-Fruh-Frank!" she wailed, her face twisting up and her tears undammed at last. - Ой, ой, Ф-ф-фрэнк! - всхлипнула несчастная Мэгги. Лицо ее скривилось, и, наконец, будто прорвав плотину, хлынули слезы.
She threw her arms around his neck and clung to him passionately, weeping in the curiously silent, painful way all the Cleary children did once they were out of infancy. Она обхватила руками шею Фрэнка, изо всех сил прижалась к нему и заплакала - беззвучно, мучительно зарыдала, так странно плакали все дети Клири, едва выходили из младенческого возраста.
It was horrible to watch, and not something soft words or kisses could heal. На эту боль тяжко смотреть, и тут не поможешь ласковыми словами и поцелуями.
When she was calm again he picked her up and carried her to a pile of sweet-smelling hay near Mr. Robertson's mare; they sat there together and let the horse lip at the edges of their straw bed, lost to the world. Meggie's head was cradled on Frank's smooth bare chest, tendrils of her hair flying around as the horse blew gusty breaths into the hay, snorting with pleasure. Когда Мэгги затихла, Фрэнк взял ее на руки и отнес на кучу душистого сена возле гнедой кобылы Робертсона; они сидели вдвоем, позабыв обо всем на свете, а мягкие лошадиные губы подбирали сено совсем рядом; Мэгги прижалась головой к обнаженной гладкой груди брата, и локоны ее разлетались, когда лошадь раздувала ноздри и громко фыркала от удовольствия.
"Why did she cane all of us, Frank?" Meggie asked. - Почему она побила нас всех, Фрэнк? - спросила Мэгги.
"I told her it was my fault." - Я ведь ей сказала, что мы все из-за меня опоздали.
Frank had got used to her smell and didn't mind it any more; he reached out a hand and absently stroked the mare's nose, pushing it away when it got too inquisitive. Фрэнк уже притерпелся к запаху; протянул руку, рассеянно погладил кобылу по чересчур любопытной морде и легонько оттолкнул ее.
"We're poor, Meggie, that's the main reason. - Мы - бедные, Мэгги, в этом главная причина.
The nuns always hate poor pupils. Монахини всегда ненавидят бедных учеников.
After you've been in Sister Ag's moldy old school a few days you'll see it's not only the Clearys she takes it out on, but the Marshalls and the MacDonalds as well. Вот походишь еще денек-другой в эту паршивую школу и сама увидишь: сестра Агата не только к нам, Клири, придирается, и к Маршаллам тоже, и к Макдональдам.
We're all poor. Все мы бедные.
Now, if we were rich and rode to school in a big carriage like the O'Briens, they'd be all over us like a rash. А были бы богатые, приезжали бы в школу в большой карете, как О'Брайены, так монашки нам бы в ножки кланялись.
But we can't donate organs to the church, or gold vestments to the sacristy, or a new horse and buggy to the nuns. Но мы ж не можем пожертвовать церкви орган, или шитый золотом покров на алтарь, или новую лошадь и коляску для монахинь.
So we don't matter. Чего ж на нас глядеть.
They can do what they like to us. Как хотят, так с нами и расправляются.
"I remember one day Sister Ag was so mad at me that she kept screaming at me, Помню, один раз сестра Агата до того на меня озлилась - стала орать:
'Cry, for the love of heaven! Make a noise, Francis Cleary! "Да заплачешь ты наконец, Фрэнсис Клири? Закричи, доставь мне такое удовольствие!
If you'd give me the satisfaction of hearing you bellow, I wouldn't hit you so hard or so often!' Взвой хоть раз, и я не стану бить тебя так сильно и так часто!"
"That's another reason why she hates us; it's where we're better than the Marshalls and the MacDonalds. Вот тебе и еще причина, почему она нас ненавидит, тут Маршаллам и Макдональдам до нас далеко.
She can't make the Clearys cry. Из нас, Клири, ей слезы не выбить.
We're supposed to lick her boots. Она думает, мы станем лизать ей пятки.
Well, I told the boys what I'd do to any Cleary who even whimpered when he was caned, and that goes for you, too, Meggie. Так вот, я ребятам сказал, что я с ними сделаю, если кто из них захнычет, когда его бьют, и ты тоже запомни, Мэгги.
No matter how hard she beats you, not a whimper. Как бы она тебя ни лупила, и пикнуть не смей.
Did you cry today?" Ты сегодня плакала?
"No, Frank," she yawned, her eyelids drooping and her thumb poking blindly across her face in search of her mouth. - Нет, Фрэнк. Мэгги зевнула, веки сами закрылись, большой палец потянулся ко рту и не сразу попал куда надо.
Frank put her down in the hay and went back to his work, humming and smiling. Фрэнк уложил сестренку на сено и, улыбаясь и тихонько напевая, вернулся к наковальне.
Meggie was still asleep when Paddy walked in. Мэгги еще спала, когда вошел Пэдди.
His arms were filthy from mucking out Mr. Jarman's dairy, his wide-brimmed hat pulled low over his eyes. Руки у него были по локоть в грязи - сегодня он убирал навоз на скотном дворе мистера Джермена, - широкополая шляпа нахлобучена до бровей.
He took in Frank shaping an axle on the anvil, sparks swirling round his head, then his eyes passed to where his daughter was curled up in the hay, with Mr. Robertson's bay mare hanging her head down over the sleeping face. Он окинул взглядом Фрэнка, тот ковал тележную ось, над головой его вихрем кружились искры; потом Пэдди поглядел на дочь - она спала, свернувшись клубочком на куче сена, и гнедая кобыла Робертсона свесила голову над спящим ее лицом.
"I thought this is where she'd be," Paddy said, dropping his riding crop and leading his old roan into the stable end of the barn. - Так я и думал, что она здесь, - сказал Пэдди, отбросил хлыст для верховой езды и повел свою старуху чалую в глубь сарая, к стойлу.
Frank nodded briefly, looking up at his father with that darkling glance of doubt and uncertainty Paddy always found so irritating, then he returned to the white-hot axle, sweat making his bare sides glisten. Фрэнк коротко кивнул, вскинул на отца сумрачный взгляд, в котором Пэдди всегда, к немалой своей досаде, читал какое-то сомнение и неуверенность, и опять занялся раскаленной добела осью; обнаженная спина его блестела от пота.
Unsaddling his roan, Paddy turned it into a stall, filled the water compartment and then mixed bran and oats with a little water for its food. Пэдди расседлал чалую, завел в стойло, налил ей воды, потом приготовил корм - смешал овса с отрубями и плеснул туда же воды.
The animal rumbled affectionately at him when he emptied the fodder into its manger, and its eyes followed him as he walked to the big trough outside the forge, took off his shirt. Чалая тихонько благодарно заржала, когда он наполнил ее кормушку, и проводила его глазами, а Пэдди, на ходу стаскивая с себя рубаху, прошел к большому корыту у входа в кузницу.
He washed arms and face and torso, drenching his riding breeches and his hair. Вымыл руки, лицо, ополоснулся до пояса, при этом намокли и волосы, и штаны.
Toweling himself dry on an old sack, he looked at his son quizzically. Растираясь досуха куском старой мешковины, недоуменно посмотрел на сына.
"Mum told me Meggie was sent home in disgrace. - Мама сказала, Мэгги в школе наказали и отправили домой.
Do you know what exactly happened?" Не знаешь толком, что там стряслось?
Frank abandoned his axle as the heat in it died. Фрэнк отложил остывшую ось.
"The poor little coot was sick all over Sister Agatha." Wiping the grin off his face hastily, Paddy stared at the far wall for a moment to compose himself, then turned toward Meggie. - Бедную дурашку стошнило прямо на сестру Агату. Пэдди уставился на дальнюю стену, торопливо согнал с лица усмешку и тогда лишь как ни в чем не бывало кивнул на Мэгги:
"All excited about going to school, eh?" - Уж так разволновалась, что поступает в школу, а?
"I don't know. - Не знаю.
She was sick before they left this morning, and it held them up long enough to be late for the bell. Ее еще утром стошнило, потому они все задержались и к звонку опоздали.
They all got sixers, but Meggie was terribly upset because she thought she ought to have been the only one punished. After lunch Sister Ag pounced on her again, and our Meggie spewed bread and jam all over Sister Ag's clean black habit." Всем досталось по шесть ударов, и Мэгги ужасно расстроилась - она-то считала, что ее одну должны наказать. А после завтрака сестра Агата опять на нее накинулась, и нашу Мэгги вывернуло прямо на ее чистый черный подол.
"What happened then?" - И дальше что?
"Sister Ag caned her good and proper, and sent her home in disgrace." - Сестра Агата чуть трость об нее не обломала и отправила домой.
"Well, I'd say she's had punishment enough. - Ну, наказана и хватит, подбавлять не стану.
I have a lot of respect for the nuns and I know it isn't our place to question what they do, but I wish they were a bit less eager with the cane. Я наших монахинь очень уважаю, и не нам их судить, а только хотел бы я, чтобы они пореже хватались за палку.
I know they have to beat the three R's into our thick Irish heads, but after all, it was wee Meggie's first day at school." Оно, конечно, приходится им вбивать науки в наши тупые ирландские головы, но, как ни говори, кроха Мэгги нынче только первый раз пошла в школу.
Frank was staring at his father, amazed. Фрэнк смотрел на отца во все глаза.
Not until this moment had Paddy ever communicated man-to-man with his oldest son. Никогда еще Пэдди не говорил со старшим сыном как со взрослым и равным.
Shocked out of perpetual resentment, Frank realized that for all his proud boasting, Paddy loved Meggie more than he did his sons. He found himself almost liking his father, so he smiled without the mistrust. От изумления Фрэнк даже позабыл свою вечную обиду: так вот оно что, хоть Пэдди всегда гордится и хвастает сыновьями, но Мэгги он любит еще больше... Во Фрэнке всколыхнулось доброе чувство к отцу, и он улыбнулся без обычного недоверия.
"She's a bonzer little thing, isn't she?" he asked. - Она у нас малышка первый сорт, правда?
Paddy nodded absently, engrossed in watching her. Пэдди рассеянно кивнул, он все еще не отрываясь глядел на дочь.
The horse blew its lips in and out, flapping; Meggie stirred, rolled over and opened her eyes. Лошадь шумно вздохнула, фыркнула; Мэгги зашевелилась, повернулась и открыла глаза.
When she saw her father standing beside Frank she sat bolt upright, fright paling her skin. Увидела рядом с Фрэнком отца, побледнела от испуга и порывисто села.
"Well, Meggie girl, you've had quite a day, haven't you?" - Что, Мэгги, дочка, нелегкий у тебя денек выдался?
Paddy went over and lifted her out of the hay, gasping as he caught a whiff of her. Пэдци шагнул к ней, подхватил на руки и чуть не ахнул от резкого запаха.
Then he shrugged his shoulders and held her against him hard. Но только дернул плечом и крепче прижал к себе девочку.
"I got caned, Daddy," she confessed. - Меня побили, папочка, - призналась она.
"Well, knowing Sister Agatha, it won't be the last time," he laughed, perching her on his shoulder. - Что ж, насколько я знаю сестру Агату, это не в последний раз, - засмеялся Пэдди и усадил дочь к себе на плечо.
"We'd better see if Mum's got any hot water in the copper to give you a bath. - Пойдем-ка поглядим, наверно, у мамы найдется в котле горячая вода, надо тебя вымыть.
You smell worse than Jarman's dairy." От тебя пахнет похуже, чем на скотном дворе у Джермена.
Frank went to the doorway and watched the two fiery heads bobbing up the path, then turned to find the bay mare's gentle eyes fixed on him. Фрэнк вышел на порог и провожал глазами две огненно-рыжие головы, пока они не скрылись за изгибом тропы, ведущей в гору, потом обернулся и встретил кроткий взгляд гнедой кобылы.
"Come on, you big old bitch. I'll ride you home," he told it, scooping up a halter. - Пошли, старуха, отведу тебя домой, - сказал он и взялся за повод.
Meggie's vomiting turned out to be a blessing in disguise. Приступ рвоты неожиданно принес Мэгги счастье.
Sister Agatha still caned her regularly, but always from far enough away to escape the consequences, which lessened the strength of her arm and quite spoiled her aim. Сестра Агата продолжала бить ее тростью по рукам, но держалась теперь на безопасном расстоянии, а от этого удары были не так сильны и далеко не так метки.
The dark child who sat next to her was the youngest daughter of the Italian man who owned and operated Wahine's bright blue caf?. Смуглая соседка Мэгги по парте оказалась младшей дочерью итальянца - хозяина ярко-синего кафе в Уэхайне.
Her name was Teresa Annunzio, and she was just dull enough to escape Sister Agatha's attention without being so dull that it turned her into Sister Agatha's butt. Звали эту девочку Тереза Аннунцио, и она была туповата - как раз настолько, чтобы не привлекать особого внимания сестры Агаты, но не настолько, чтобы стать для сестры Агаты постоянной мишенью.
When her teeth grew in she was quite strikingly beautiful, and Meggie adored her. Когда у Терезы выросли новые зубы, она стала настоящей красавицей, Мэгги ее обожала.
During lesson breaks in the playground they walked with arms looped around each other's waists, which was the sign that you were "best friends" and not available for courting by anyone else. Каждую перемену они гуляли по двору, обняв друг друга за талию - а это знак, что вы задушевные подруги и никто больше не смеет добиваться вашего расположения.
And they talked, talked, talked. Гуляли и говорили, говорили, говорили.
One lunchtime Teresa took her into the caf? to meet her mother and father and grown-up brothers and sisters. Однажды на большой перемене Тереза повела Мэгги в отцовское кафе и познакомила со своими родителями, со взрослыми братьями и сестрами.
They were as charmed with her golden fire as Meggie was with their darkness, likening her to an angel when she turned her wide, beautifully flecked grey eyes upon them. Все они пришли в восторг от этого золотого огонька, так же как Мэгги восхищалась их смуглой красотой, а когда она поглядела на них серыми глазищами в милых пестрых крапинках, объявили, что она настоящий ангелочек.
From her mother she had inherited an indefinable air of breeding which everyone felt immediately; so did the Annunzio family. От матери Мэгги унаследовала какую-то неуловимую аристократичность - все ощущали ее с первого взгляда, ощутило это и семейство Аннунцио.
As eager as Teresa to woo her, they gave her big fat potato chips fried in sizzling cauldrons of lamb dripping, and a piece of boned fish which tasted delicious, dipped as it was in floury batter and fried in the smoking well of liquid fat along with the chips, only in a separate wire basket. Как и Тереза, они принялись ухаживать за Мэгги, угостили ее хрустящим картофелем, поджаренным в кипящем бараньем сале, и восхитительно вкусной рыбой, без единой косточки, обвалянной с тесте и поджаренной в том же кипящем жиру, только в отдельной проволочной сетке.
Meggie had never eaten food so delicious, and wished she could lunch at the caf? more often. Мэгги никогда еще не пробовала такой чудесной еды и подумала - хорошо бы тут есть почаще.
But this had been a treat, requiring special permission from her mother and the nuns. Но надо еще, чтобы такое удовольствие ей разрешили мать и монахини.
Her conversation at home was all Дома от Мэгги только и слышали:
"Teresa says" and "Тереза сказала",
"Do you know what Teresa did?" until Paddy roared that he had heard more than enough about Teresa. "А знаете, что сделала Тереза?", и наконец Пэдди прикрикнул, что она ему все уши прожужжала своей Терезой.
"I don't know that it's such a good idea to be too thick with Dagos," he muttered, sharing the British community's instinctive mistrust of any dark or Mediterranean people. - Не больно это умно - якшаться с итальяшками, -проворчал он с истинно британским бессознательным недоверием ко всем, у кого темная кожа и кто родом с берегов Средиземного моря.
"Dagos are dirty, Meggie girl, they don't wash too often," he explained lamely, wilting under the look of hurt reproach Meggie gave him. - Итальяшки грязный народ, Мэгги, дочка, они редко моются, - кое-как пояснил он, смешавшись под обиженным и укоризненным взглядом дочери.
Fiercely jealous, Frank agreed with him. Фрэнк, обуреваемый ревностью, поддержал отца.
So Meggie spoke less often of her friend when she was at home. И Мэгги дома стала реже заговаривать о подруге.
But home disapproval couldn't interfere with the relationship, confined as it was by distance to school days and hours; Bob and the boys were only too pleased to see her utterly engrossed in Teresa. Но неодобрение домашних не могло помешать этой дружбе, которую расстояние все равно ограничивало стенами школы; а Боб и младшие мальчики только радовались, что сестра поглощена Терезой.
It left them to career madly around the playground just as if their sister did not exist. Значит, в перемену можно вволю носиться по двору, будто никакой Мэгги тут вовсе и нет.
The unintelligible things Sister Agatha was always writing on the blackboard gradually began to make sense, and Meggie learned that a "+" meant you counted all the numbers up to a total, where a "-" meant you took the numbers on the bottom away from the numbers on the top and wound up with less than you had in the first place. Непонятные закорючки, которые сестра Агата вечно выводила на классной доске, понемногу обретали смысл, и Мэгги узнала, что когда стоит " ", надо сосчитать все цифры вместе, а когда " - " - от того, что написано сверху, отнять то, что ниже, и под конец получится меньше, чем было.
She was a bright child, and would have been an excellent if not brilliant student had she only been able to overcome her fear of Sister Agatha. Она была смышленая и стала бы отличной, даже, пожалуй, блестящей ученицей, если б только могла одолеть страх перед сестрой Агатой.
But the minute those gimlet eyes turned her way and that dry old voice rapped a curt question at her, she stammered and stuttered and could not think. Но едва на нее обращались эти сверлящие глаза и сухой старческий голос бросал ей отрывистый вопрос, Мэгги начинала мямлить и заикаться и уже ничего не соображала.
Arithmetic she found easy, but when called upon to demonstrate her skill verbally she could not remember how many two and two made. Арифметика давалась ей легко, но, когда надо было вслух доказать, как искусно она считает, она забывала, сколько будет дважды два.
Reading was the entrance into a world so fascinating she couldn't get enough of it; but when Sister Agatha made her stand to read a passage out loud, she could hardly pronounce "cat," let alone "miaow." Чтение распахнуло перед нею двери в чудесный, увлекательнейший мир, но когда сестра Агата велела ей встать и громко прочитать несколько строк, она еле могла выговорить "кошка" и совсем запуталась на слове "мяучит".
It seemed to her that she was forever quivering under Sister Agatha's sarcastic comments or flushing bright red because the rest of the class was laughing at her. Казалось, ей навек суждено ежиться под язвительными замечаниями сестры Агаты, краснеть и сгорать от стыда, потому что над нею смеется весь класс.
For it was always her slate Sister Agatha held up to sneer at, always her laboriously written sheets of paper Sister Agatha used to demonstrate the ugliness of untidy work. Ведь это ее грифельную доску сестра Агата с неизменным ехидством выставляет напоказ, ее старательно исписанные листки неизменно приводит в пример грязи и неряшества.
Some of the richer children were lucky enough to possess erasers, but Meggie's only eraser was the tip of her finger, which she licked and rubbed over her nervous mistakes until the writing smudged and the paper came away in miniature sausages. Некоторые ученики из богатых были счастливыми обладателями ластиков, но у Мэгги взамен резинки имелся лишь кончик пальца - послюнив его, она терла и терла сделанную от волнения ошибку, так что отдирались бумажные катышки и выходила одна грязь.
It made holes and was strictly forbidden, but she was desperate enough to do anything to avoid Sister Agatha's strictures. Палец протирал в листке дырки, способ этот строго-настрого запрещался, но Мэгги с отчаяния готова была на все, лишь бы избежать громов и молний сестры Агаты.
Until her advent Stuart had been the chief target of Sister Agatha's cane and venom. До появления Мэгги главной мишенью для трости и злого языка сестры Агаты был Стюарт.
However, Meggie was a much better target, for Stuart's wistful tranquillity and almost saintlike aloofness were hard nuts to crack, even for Sister Agatha. Но Мэгги оказалась куда лучшей мишенью, потому что было в Стюарте печальное спокойствие и отрешенность, точно в каком-то маленьком святом, и через это не удавалось пробиться даже сестре Агате.
On the other hand, Meggie trembled and went as red as a beet, for all she tried so manfully to adhere to the Cleary line of behavior as defined by Frank. А Мэгги хоть и старалась изо всех сил не уронить достоинство рода Клири, как велел ей Фрэнк, но вся дрожала и заливалась краской.
Stuart pitied Meggie deeply and tried to make it easier for her by deliberately sidetracking the nun's anger onto his own head. Стюарт очень жалел ее, старался хотя бы отчасти отвлечь гнев сестры Агаты на себя.
She saw through his ploys immediately, angered afresh to see the Cleary clannishness as much in evidence with the girl as it had always been among the boys. Монахиня мигом разгадывала его хитрости и еще сильней разъярялась от того, как все эти Клири стоят друг за друга, что мальчишки, что девчонки.
Had anyone questioned her as to exactly why she had such a down on the Clearys, she would not have been able to answer. Спроси ее кто-нибудь, чем, собственно, ее так возмущают дети Клири, она не сумела бы ответить.
But for an old nun as embittered by the course her life had taken as Sister Agatha, a proud and touchy family like the Clearys was not easy to swallow. Но старой монахине, озлобленной и разочарованной тем, как сложилась ее жизнь, не так-то легко было примириться с нравом этого гордого и чуткого племени.
Meggie's worst sin was being left-handed. Самым тяжким грехом Мэгги оказалось, что она -левша.
When she gingerly picked up her slate pencil to embark on her first writing lesson, Sister Agatha descended on her like Caesar on the Gauls. Когда она впервые осторожно взялась за грифель на первом своем уроке письма, сестра Агата обрушилась на нее, точно Цезарь на галлов.
"Meghann Cleary, put that pencil down!" she thundered. - Положи грифель, Мэгенн Клири! - прогремела она.
Thus began a battle royal. Так началось великое сражение.
Meggie was incurably and hopelessly left-handed. Мэгги оказалась безнадежной, неизлечимой левшой.
When Sister Agatha forcibly bent the fingers of Meggie's right hand correctly around the pencil and poised it above the slate, Meggie sat there with her head reeling and no idea in the world how to make the afflicted limb do what Sister Agatha insisted it could. Сестра Агата вкладывала ей в правую руку грифель, насильно сгибала пальцы должным образом, а Мэгги недвижимо сидела над грифельной доской, голова у нее шла кругом, и она, хоть убейте, не могла постичь, как заставить эту злосчастную руку исполнять требования сестры Агаты.
She became mentally deaf, dumb and blind; that useless appendage her right hand was no more linked to her thought processes than her toes. Она внутренне деревенела, слепла и глохла; бесполезный придаток - правая рука - так же мало повиновался ее мыслям, как пальцы ног.
She dribbled a line clean off the edge of the slate because she could not make it bend; she dropped her pencil as if paralyzed; nothing Sister Agatha could do would make Meggie's right hand form an A. Рука не слушалась, не сгибалась, как надо, и тянула корявую строку не по доске, а мимо, и, точно парализованная, роняла грифель; и что бы ни делала сестра Агата, эта правая рука не могла вывести букву "А".
Then surreptitiously Meggie would transfer her pencil to her left hand, and with her arm curled awkwardly around three sides of the slate she would make a row of beautiful copper-plate A's. А потом Мэгги потихоньку перекладывала грифель в левую руку и, неловко заслоня доску локтем, выводила длинный ряд четких, будто отпечатанных прописных "А".
Sister Agatha won the battle. Сестра Агата выиграла сражение.
On morning line-up she tied Meggie's left arm against her body with rope, and would not undo it until the dismissal bell rang at three in the afternoon. Утром до уроков она стала привязывать левую руку Мэгги к боку и не развязывала до трех часов дня, до последнего звонка.
Even at lunchtime she had to eat, walk around and play games with her left side firmly immobilized. Даже в большую перемену Мэгги приходилось есть свой завтрак, ходить по двору, играть, не шевеля левой рукой.
It took three months, but eventually she learned to write correctly according to the tenets of Sister Agatha, though the formation of her letters was never good. Так продолжалось три месяца, и под конец она научилась писать правой, как того требовали воззрения сестры Агаты, но почерк у нее навсегда остался неважный.
To make sure she would never revert to using it, her left arm was kept tied to her body for a further two months; then Sister Agatha made the whole school assemble to say a rosary of thanks to Almighty Gor for His wisdom in making Meggie see the error of her ways. Для верности, чтобы она не вспомнила прежнюю привычку, левую руку ей привязывали к боку еще два месяца; а потом сестра Агата собрала учеников на молитву, и вся школа хором возблагодарила господа, который в премудрости своей направил заблудшую Мэгги на путь истинный.
God's children were all right-handed; left-handed children were the spawn of the Devil, especially when redheaded. Все чада господни пользуются правой рукой; левши же - дьяволово семя, тем более, если они еще и рыжие.
In that first year of school Meggie lost her baby plumpness and became very thin, though she grew little in height. В тот первый школьный год Мэгги утратила младенческую пухлость и стала очень худенькая, хотя почти не выросла.
She began to bite her nails down to the quick, and had to endure Sister Agatha's making her walk around every desk in the school holding her hands out so all the children could see how ugly bitten nails were. Она привыкла чуть не до крови обкусывать ногти, и пришлось терпеть, когда сестра Агата в наказание подводила ее с вытянутыми руками к каждой парте и всем и каждому в школе показывала, как безобразны ногти, когда их грызут.
And this when nearly half the children between five and fifteen bit their nails as badly as Meggie did. А ведь половина ребят от пяти до пятнадцати лет грызла ногти не хуже Мэгги.
Fee got out the bottle of bitter aloes and painted the tips of Meggie's fingers with the horrible stuff. Фиа достала пузырек с горьким соком алоэ и намазала этой гадостью кончики пальцев Мэгги.
Everyone in the family was enlisted to make sure she got no opportunity to wash the bitter aloes off, and when the other little girls at school noticed the telltale brown stains she was mortified. Все в доме обязаны были следить, чтобы она не смыла горький сок, а девочки в школе заметили предательские темные пятна, пришлось вытерпеть и это унижение.
If she put her fingers in her mouth the taste was indescribable, foul and dark like sheep-dip; in desperation she spat on her handkerchief and rubbed herself raw until she got rid of the worst of it. Сунешь палец в рот - мерзость жуткая, хуже овечьего мыла; в отчаянии Мэгги смочила слюной носовой платок и терла пальцы чуть не до крови, пока не смягчился немного мерзкий вкус.
Paddy took out his switch, a much gentler instrument than Sister Agatha's cane, and sent her skipping round the kitchen. Пэдди взял хлыст - орудие куда более милосердное, чем трость сестры Агаты, и пришлось Мэгги прыгать по всей кухне.
He did not believe in beating his children on the hands, face or buttocks, only on the legs. Пэдди считал, что детей не следует бить ни по рукам, ни по лицу, ни по ягодицам, а только по ногам.
Legs hurt as much as anywhere, he said, and could not be damaged. Больно не меньше, чем в любом другом месте, говорил он, а вреда никакого не будет.
However, in spite of bitter aloes, ridicule, Sister Agatha and Paddy's switch, Meggie went on biting her nails. И однако, наперекор горькому алоэ, насмешкам, сестре Агате и отцову хлысту, Мэгги продолжала грызть ногти.
Her friendship with Teresa Annunzio was the joy of her life, the only thing that made school endurable. Дружба с Терезой была великой радостью в ее жизни; если б не это, школа стала бы невыносима.
She sat through lessons aching for playtime to come so she could sit with her arm around Teresa's waist and Teresa's arm around hers under the big fig tree, talking, talking. There were tales about Teresa's extraordinary alien family, about her numerous dolls, and about her genuine willow pattern tea set. Все уроки напролет Мэгги только и ждала, когда же настанет перемена и можно будет, обнявшись, сидеть с Терезой в тени смоковницы и говорить, говорить... Тереза рассказывала про свое удивительное итальянское семейство, и про бесчисленных кукол, и про кукольный сервиз -самый настоящий, в китайском стиле, синий с белым.
When Meggie saw the tea set, she was overcome. Увидав наконец этот сервиз, Мэгги задохнулась от восторга.
It had 108 pieces, tiny miniature cups and saucers and plates, a teapot and a sugar bowl and a milk jug and a cream jug, with wee knives and spoons and forks just the right size for dolls to use. Тут было сто восемь предметов: крохотные чашки с блюдцами, тарелки, чайник и сахарница, и молочник, и еще ножи, ложки и вилки, малюсенькие, как раз куклам по руке.
Teresa had innumerable toys; besides being much younger than her nearest sister, she belonged to an Italian family, which meant she was passionately and openly loved, and indulged to the full extent of her father's monetary resources. Терезиным игрушкам счету не было, еще бы: самая младшая, много моложе остальных детей в семье, да притом в семье итальянской, а значит, всеобщая любимица, и отец не жалел денег ей на подарки.
Each child viewed the other with awe and envy, though Teresa never coveted Meggie's Calvinistic, stoic up-bringing. Тереза и Мэгги смотрели друг на дружку с какой-то пугливой, почтительной завистью, хотя Тереза вовсе не хотела бы для себя такого сурового кальвинистского воспитания.
Instead she pitied her. Напротив, она жалела подругу.
Not to be allowed to run to her mother with hugs and kisses? Чтобы нельзя было броситься к матери, обнять ее и расцеловать?
Poor Meggie! Бедная Мэгги!
As for Meggie, she was incapable of equating Teresa's beaming, portly little mother with her own slender unsmiling mother, so she never thought: I wish Mum hugged and kissed me. А Мэгги уж никак не могла равнять сияющую добродушием кругленькую Терезину мамашу со своей стройной неулыбчивой матерью, ей и в мысль не приходило пожелать: вот бы мама меня обняла и поцеловала.
What she did think was: I wish Teresa's mum hugged and kissed me. Думалось совсем по-другому: вот бы Терезина мама обняла меня и поцеловала.
Though images of hugs and kisses were far less in her mind than images of the willow pattern tea set. Впрочем, объятия и поцелуи рисовались ее воображению куда реже, чем кукольный сервиз в китайском стиле.
So delicate, so thin and wafery, so beautiful! Такие чудесные вещицы, такие тоненькие, прозрачные, такие красивые!
Oh, if only she had a willow pattern tea set, and could give Agnes afternoon tea out of a deep blue-and-white cup in a deep blue-and-white saucer! Вот бы иметь такой сервиз и каждый день поить Агнес чаем из темно-синей с белым узорчатой чашки на темно-синем с белым узорчатом блюдце!
During Friday Benediction in the old church with its lovely, grotesque Maori carvings and Maori painted ceiling, Meggie knelt to pray for a willow pattern tea set of her very own. В пятницу, во время службы в старой церкви, украшенной прелестными по наивности маорийскими деревянными скульптурами, с ярко по-маорийски расписанными сводами, Мэгги на коленях молила Бога послать ей китайский кукольный сервиз.
When Father Hayes held the monstrance aloft, the Host peered dimly through the glass window in the middle of its gem-encrusted rays and blessed the bowed heads of the congregation. И вот отец Хейс высоко поднял святые дары, и дух святой засиял в цветных стеклах, в лучах из драгоценных каменьев, и осенил своим благословением склоненные головы прихожан.
All save Meggie, that is, for she didn't even see the Host; she was too busy trying to remember how many plates there were in Teresa's willow pattern tea set. Всех прихожан, кроме Мэгги, она даже не видела его, слишком была занята: вспоминала, сколько же десертных тарелочек в Терезином сервизе.
And when the Maoris in the organ gallery broke into glorious song, Meggie's head was spinning in a daze of ultramarine blue far removed from Catholicism or Polynesia. И когда торжественно запел хор маори на галерее над органом, голову Мэгги кружила ослепительная синь, весьма далекая от католической веры и от Полинезии.
The school year was drawing to a close, December and her birthday just beginning to threaten full summer, when Meggie learned how dearly one could buy the desire of one's heart. Школьный год подходил к концу, настал декабрь, близился день рождения Мэгги, казалось, вот-вот нагрянет настоящее лето, и тут Мэгги узнала, какой дорогой ценой покупается исполнение заветных желаний.
She was sitting on a high stool near the stove while Fee did her hair as usual for school; it was an intricate business. Она сидела на высоком табурете у печки, и Фиа, как обычно, причесывала ее перед школой -задача не из легких.
Meggie's hair had a natural tendency to curl, which her mother considered to be a great piece of good luck. Girls with straight hair had a hard time of it when they grew up and tried to produce glorious wavy masses out of limp, thin strands. Волосы у Мэгги вились от природы - в этом ей, по мнению матери, очень повезло, девочкам с прямыми волосами не так-то легко, когда вырастут, соорудить пышную прическу из жалких вялых прядей.
At night Meggie slept with her almost knee-length locks twisted painfully around bits of old white sheet torn into long strips, and each morning she had to clamber up on the stool while Fee undid the rags and brushed her curls in. На ночь длинные, почти до колен, вьющиеся волосы туго накручивались на белые полоски, оторванные от старой простыни, и каждое утро Мэгги надо было вскарабкаться на табурет, чтобы мать развязала эти лоскуты и причесала ее.
Fee used an old Mason Pearson hairbrush, taking one long, scraggly curl in her left hand and expertly brushing the hair around her index finger until the entire length of it was rolled into a shining thick sausage; then she carefully withdrew her finger from the center of the roll and shook it out into a long, enviably thick curl. Старой серебряной щеткой для волос Фиа расчесывала одну за другой длинные, круто вьющиеся пряди и ловко накручивала на указательный палец, так что получалась толстая блестящая колбаска; тогда, осторожно убрав палец, Фиа встряхивала ее, и получался длинный, на зависть тугой локон.
This maneuver was repeated some twelve times, the front curls were then drawn together on Meggie's crown with a freshly ironed white taffeta bow, and she was ready for the day. Эту операцию приходилось повторить раз двенадцать, потом спереди локоны поднимались на макушку, перевязывались свежевыглаженным бантом из белой тафты - и Мэгги была готова.
All the other little girls wore braids to school, saving curls for special occasions, but on this one point Fee was adamant; Meggie should have curls all the time, no matter how hard it was to spare the minutes each morning. Другие девочки в школу ходили с косичками, а локоны у них появлялись только в торжественных случаях, но на этот счет мать была непреклонна: Мэгги должна ходить только с локонами, как ни трудно по утрам урвать на это время.
Had Fee realized it, her charity was misguided, for her daughter's hair was far and away the most beautiful in the entire school. Фиа не подозревала, что столь благие намерения не вели к добру, ведь у дочери и без того были самые красивые волосы во всей школе.
To rub the fact in with daily curls earned Meggie much envy and loathing. А неизменные локоны ее подчеркивали это и вызывали косые завистливые взгляды.
The process hurt, but Meggie was too used to it to notice, never remembering a time when it had not been done. Возня с локонами была не очень-то приятна, но Мэгги привыкла, ее так причесывали, сколько она себя помнила.
Fee's muscular arm yanked the brush ruthlessly through knots and tangles until Meggie's eyes watered and she had to hang on to the stool with both hands to keep from falling off. В сильной руке матери щетка продиралась сквозь спутанные волосы, безжалостно тянула и дергала, даже слезы выступали на глаза, и приходилось держаться за табурет обеими руками, чтобы не упасть.
It was the Monday of the last week at school, and her birthday was only two days away; she clung to the stool and dreamed about the willow pattern tea set, knowing it for a dream. Был понедельник последней школьной недели, и только два дня оставалось до дня рождения; Мэгги цеплялась за табурет и мечтала о бело-синем кукольном сервизе, хоть и знала, что мечта эта несбыточная.
There was one in the Wahine general store, and she knew enough of prices to realize that its cost put it far beyond her father's slender means. Был такой сервиз в Уэхайнском магазине, и она уже достаточно разбиралась в ценах, чтобы понимать - ее отцу такое не по карману.
Suddenly Fee made a sound, so peculiar it jerked Meggie out of her musing and made the menfolk still seated at the breakfast table turn their heads curiously. Внезапно Фиа так странно охнула, что Мэгги разом очнулась, а муж и сыновья, еще не встававшие из-за стола, удивленно обернулись.
"Holy Jesus Christ!" said Fee. - Боже милостивый! - вырвалось у матери.
Paddy jumped to his feet, his face stupefied; he had never heard Fee take the name of the Lord in vain before. Пэдди вскочил, пораженный, никогда еще он не слыхал, чтобы Фиа поминала имя господне всуе.
She was standing with one of Meggie's curls in her hand, the brush poised, her features twisted into an expression of horror and revulsion. Она застыла со щеткой в руке, с прядью дочериных волос в другой, и лицо ее исказилось от ужаса и отвращения.
Paddy and the boys crowded round; Meggie tried to see what was going on and earned a backhanded slap with the bristle side of the brush which made her eyes water. Пэдди и мальчики окружили их обеих; Мэгги хотела было взглянуть, в чем дело, но ее так стукнули щеткой с жесткой щетиной, что на глаза навернулись слезы.
"Look!" Fee whispered, holding the curl in a ray of sunlight so Paddy could see. - Смотри! - прошептала мужу Фиа и подняла локон на свет.
The hair was a mass of brilliant, glittering gold in the sun, and Paddy saw nothing at first. В ярком солнечном луче густые волосы засверкали как золото, и Пэдди сперва ничего не разглядел.
Then he became aware that a creature was marching down the back of Fee's hand. А потом увидел: по руке Фионы, по тыльной стороне кисти движется нечто живое.
He took a curl for himself, and in among the leaping lights of it he discerned more creatures, going about their business busily. Он перехватил у нее локон и в искрах света разглядел еще немало хлопотливых тварей.
Little white things were stuck in clumps all along the separate strands, and the creatures were energetically producing more clumps of little white things. Волосы были унизаны крохотными белыми пузырьками, и эти твари деловито нанизывали все новые гроздья.
Meggie's hair was a hive of industry. В волосах Мэгги кипела бурная деятельность.
"She's got lice!" Paddy said. - У нее вши! - сказал Пэдди.
Bob, Jack, Hughie and Stu had a look, and like their father removed themselves to a safe distance; only Frank and Fee remained gazing at Meggie's hair, mesmerized, while Meggie sat miserably hunched over, wondering what she had done. Боб, Джек, Хьюги и Стюарт глянули - и, как отец, отступили на безопасное расстояние; только Фиа и Фрэнк, будто околдованные, стояли и смотрели на волосы Мэгги, а она, бедняга, съежилась на табурете, недоумевая, в чем же она провинилась.
Paddy sat down in his Windsor chair heavily, staring into the fire and blinking hard. Пэдди тяжело опустился в свое кресло и хмуро уставился на огонь очага.
"It's that bloody Dago girl!" he said at last, and turned to glare at Fee. - Это все та итальянская паршивка, - сказал он наконец и свирепо посмотрел на жену.
"Bloody bastards, filthy lot of flaming pigs!" - Ублюдки паршивые, сволочи, грязные свиньи!
"Paddy!" - Пэдди!
Fee gasped, scandalized. - Фиа задохнулась от возмущения.
"I'm sorry for swearing, Mum, but when I think of that blasted Dago giving her lice to Meggie, I could go into Wahine this minute and tear the whole filthy greasy caf? down!" he exploded, pounding his fist on his knee fiercely. - Извини за ругань, жена, но ведь это надо же, чтоб Мэгги завшивела из-за паршивой итальяшки!- взорвался Пэдди и яростно стукнул себя кулаком по колену. - Прямо хоть сейчас пойти в Уэхайн и разнести в щепки их поганое кафе!
"Mum, what is it?" Meggie finally managed to say. - Мам, а что там такое? - выговорила наконец Мэгги.
"Look, you dirty little grub!" her mother answered, thrusting her hand down in front of Meggie's eyes. - Вот, смотри, грязнуля! - сказала мать и сунула руку под нос Мэгги.
"You have these things everywhere in your hair, from that Eyetie girl you're so thick with! - Смотри, что ты подхватила от своей подружки, в волосах полно этой гадости.
Now what am I going to do with you?" Что мне теперь с тобой делать?
Meggie gaped at the tiny thing roaming blindly round Fee's bare skin in search of more hirsute territory, then she began to weep. Мэгги в изумлении посмотрела на существо, которое слепо бродило по обнаженной руке Фионы в поисках более волосатой территории, и горько заплакала.
Without needing to be told, Frank got the copper going while Paddy paced up and down the kitchen roaring, his rage increasing every time he looked at Meggie. Не дожидаясь, пока ему скажут, Фрэнк поставил на огонь котел с водой, а Пэдди зашагал по кухне из угла в угол, опять и опять он поглядывал на дочь и все сильней разъярялся.
Finally he went to the row of hooks on the wall inside the back door, jammed his hat on his head and took the long horsewhip from its nail. Наконец подошел к двери заднего крыльца - тут на стене вбиты были в ряд гвозди и крюки, - снял с одного из них хлыст для верховой езды, нахлобучил шляпу.
"I'm going into Wahine, Fee, and I'm going to tell that blasted Dago what he can do with his slimy fish and chips! - Съезжу в Уэхайн, Фиа, скажу этому паршивому итальяшке, пускай со своей жирной рыбой и жареной картошкой катится куда подальше!
Then I'm going to see Sister Agatha and tell her what I think of her, allowing lousy children in her school!" А потом пойду к сестре Агате, ей тоже кое-что выскажу, надо же, держит в школе вшивых ребятишек!
"Paddy, be careful!" Fee pleaded. - Осторожнее, Пэдди! - взмолилась Фиа.
"What if it isn't the Eyetie girl? - Вдруг итальяночка ни при чем?
Even if she has lice, it's possible she might have got them from someone else along with Meggie." Даже если у нее есть насекомые, может быть, и она, и Мэгги подхватили их от кого-нибудь еще.
"Rot!" said Paddy scornfully. - Чепуха! - презрительно фыркнул Пэдди.
He pounded down the back steps, and a few minutes later they heard his roan's hoofs beating down the road. Громко стуча башмаками, он сбежал с крыльца, и через минуту с дороги донесся топот копыт - он пустил чалую вскачь.
Fee sighed, looking at Frank hopelessly. Фиа вздохнула, беспомощно посмотрела на Фрэнка.
"Well, I suppose we'll be lucky if he doesn't land in jail. - Хоть бы он из-за всего этого не угодил в тюрьму.
Frank, you'd better bring the boys inside. Зови мальчиков в дом, Фрэнк.
No school today." В школу сегодня никто не пойдет.
One by one Fee went through her sons' hair minutely, then checked Frank's head and made him do the same for her. Она тщательно осмотрела головы сыновей, одного за другим, проверила Фрэнка и заставила его посмотреть волосы у нее самой.
There was no evidence that anyone else had acquired poor Meggie's malady, but Fee did not intend to take chances. Незаметно было, чтобы еще кто-нибудь заразился болезнью несчастной Мэгги, но Фиа рисковать не собиралась.
When the water in the huge laundry copper was boiling, Frank got the dish tub down from its hanging and filled it half with hot water and half with cold. Когда вода в огромном котле для стирки закипела, Фрэнк снял с крюка лохань, налил пополам кипятка и холодной воды.
Then he went out to the shed and fetched in an unopened five-gallon can of kerosene, took a bar of lye soap from the laundry and started work on Bob. Потом принес из сарая непочатую пятигаллоновую жестянку керосина, кусок простого мыла и принялся за Боба.
Each head was briefly damped in the tub, several cups of raw kerosene poured over it, and the whole draggled, greasy mess lathered with soap. Одному за другим он смачивал братьям головы водой из лохани, щедро поливал керосином и густо намыливал.
The kerosene and lye burned; the boys howled and rubbed their eyes raw, scratching at their reddened, tingling scalps and threatening ghastly vengeance on all Dagos. Получалась противная жирная каша, от нее щипало глаза и ело кожу; мальчишки вопили, терли глаза кулаками, скребли покрасневшие зудящие головы и грозились жестоко отомстить всем итальяшкам.
Fee went to her sewing basket and took out her big shears. Фиа достала из корзинки с шитьем большие ножницы.
She came back to Meggie, who had not dared to move from the stool though an hour and more had elapsed, and stood with the shears in her hand, staring at the beautiful fall of hair. Опять подошла к Мэгги, которая уже больше часа не смела слезть с табурета, и остановилась, глядя на этот водопад сияющих волос.
Then she began to cut it-snip! snip!-untill all the long curls were huddled in glistening heaps on the floor and Meggie's white skin was beginning to show in irregular patches all over her head. А потом защелкала ножницами - раз, раз! - и под конец все длинные локоны обратились в блестящие холмики на полу, а на голове Мэгги кое-где стала просвечивать кожа.
Doubt in her eyes, she turned then to Frank. Тогда Фиа нерешительно посмотрела на Фрэнка.
"Ought I to shave it?" she asked, tight-lipped. - Неужели надо ее обрить? - выговорила она через силу.
Frank put out his hand, revolted. Фрэнк возмущенно вскинулся, поднял руку.
"Oh, Mum, no! - Ну, нет, мам!
Surely not! Ни за что!
If she gets a good douse of kerosene it ought to be enough. Вымыть как следует керосином - и хватит.
Please don't shave it!" Только, пожалуйста, не надо брить!
So Meggie was marched to the worktable and held over the tub while they poured cup after cup of kerosene over her head and scrubbed the corrosive soap through what was left of her hair. И вот Мэгги отвели к рабочему столу, нагнули над лоханью и кружку за кружкой поливали ей голову керосином и терли едким мылом жалкие остатки ее волос.
When they were finally satisfied, she was almost blind from screwing up her eyes against the bite of the caustic, and little rows of blisters had risen all over her face and scalp. Когда с этой работой было покончено, глаза Мэгги почти ничего не видели - так долго и старательно она жмурилась, а на лице и на коже головы высыпали красные пупырышки.
Frank swept the fallen curls into a sheet of paper and thrust it into the copper fire, then took the broom and stood it in a panful of kerosene. Фрэнк смел остриженные волосы на лист бумаги и сунул в печь. Потом окунул метлу в жестянку с керосином.
He and Fee both washed their hair, gasping as the lye seared their skins, then Frank got out a bucket and scrubbed the kitchen floor with sheep-dip. Они с матерью тоже вымыли головы едким мылом, которое жгло кожу так, что дух захватывало, а потом Фрэнк взял ведро и вымыл пол в кухне раствором, которым моют овец.
When the kitchen was as sterile as a hospital they went through to the bedrooms, stripped every sheet and blanket from every bed, and spent the rest of the day boiling, wringing and pegging out the family linen. Наведя в кухне стерильную чистоту, не хуже, чем в больнице, они прошли по спальням, сняли одеяла и простыни со всех кроватей и до вечера кипятили все это, выжимали и развешивали для просушки.
The mattresses and pillows were draped over the back fence and sprayed with kerosene, the parlor rugs were beaten within an inch of their lives. Матрасы и подушки повесили на забор за домом и обрызгали керосином, а ковры в гостиной выбивали так, что только чудом не превратили в лохмотья.
All the boys were put to helping, only Meggie exempted because she was in absolute disgrace. Все мальчики призваны были на помощь, только Мэгги не позвали, на нее и смотреть никто не хотел.
She crawled away behind the barn and cried. От позора она спряталась за сараем и заплакала.
Her head throbbed with pain from the scrubbing, the burns and the blisters; and she was so bitterly ashamed that she would not even look at Frank when he came to find her, nor could he persuade her to come inside. После всех терзаний голова горела, в ушах стоял шум, а еще горше и мучительней был горький стыд; когда Фрэнк ее здесь отыскал, Мэгги даже не подняла на него глаз и, как он ее ни уговаривал, не хотела идти в дом.
In the end he had to drag her into the house by brute force, kicking and fighting, and she had pushed herself into a corner when Paddy came back from Wahine in the late afternoon. В конце концов Фрэнку пришлось тащить ее домой насильно, а Мэгги отбивалась руками и ногами, и когда под вечер вернулся из Уэхайна Пэдди, она забилась в угол.
He took one look at Meggie's shorn head and burst into tears, sitting rocking himself in the Windsor chair with his hands over his face, while the family stood shuffling their feet and wishing they were anywhere but where they were. Вид стриженой дочкиной головы сразил Пэдди -он даже всплакнул, раскачиваясь в кресле и закрыв лицо руками, а домашние стояли вокруг, переминались с ноги на ногу и рады были бы очутиться за тридевять земель.
Fee made a pot of tea and poured Paddy a cup as he began to recover. Фиа вскипятила чайник и, когда муж немного успокоился, налила ему чашку чая.
"What happened in Wahine?" she asked. - Что там случилось, в Уэхайне? - спросила она.
"You were gone an awful long time." - Мы тебя заждались.
"I took the horsewhip to that blasted Dago and threw him into the horse trough, for one thing. - Ну, первым делом я отстегал кнутом этого итальяшку и швырнул его в колоду, из которой лошадей поят.
Then I noticed MacLeod standing outside his shop watching, so I told him what had happened. MacLeod mustered some of the chaps at the pub and we threw the whole lot of those Dagos into the horse trough, women too, and tipped a few gallons of sheep-dip into it. Потом вижу - из своей лавки вышел Мак-Лауд и смотрит, я ему и объяснил, что к чему. Мак-Лауд кликнул в трактире еще ребят, и мы всех итальяшек покидали в эту лошадиную водопойню, и женщин тоже, и налили туда несколько ведер овечьего мыла.
Then I went down to the school and saw Sister Agatha, and I tell you, she was fit to be tied that she hadn't noticed anything. Потом пошел в школу к сестре Агате, и она чуть не сбесилась - как это она раньше ничего не замечала!
She hauled the Dago girl out of her desk to look in her hair, and sure enough, lice all over the place. Вытащила она ту девчонку из-за парты, глядит - а у нее в волосах целый зверинец.
So she sent the girl home and told her not to come back until her head was clean. Ну, отослала ее домой - мол, пока голова не будет чистая, чтоб ноги твоей тут не было.
I left her and Sister Declan and Sister Catherine looking through every head in the school, and there turned out to be a lot of lousy ones. Когда я уходил, она с другими сестрами всех ребят подряд проверяла, и, ясное дело, еще нашлась куча таких.
Those three nuns were scratching themselves like mad when they thought no one was watching." Эти три монашки и сами скребутся вовсю, когда, думают, никто не видит.
He grinned at the memory, then he saw Meggie's head again and sobered. He stared at her grimly. - Вспомнив об этом, он ухмыльнулся, но поглядел на голову Мэгги и опять помрачнел.
"As for you, young lady, no more Dagos or anyone except your brothers. - А ты, барышня, больше не смей водиться ни с итальяшками, ни с кем, хватит с тебя братьев.
If they aren't good enough for you, too bad. А не хватит - тем хуже для тебя.
Bob, I'm telling you that Meggie's to have nothing to do with anyone except you and the boys while she's at school, do you hear?" И ты, Боб, гляди, чтоб она в школе ни с кем больше не зналась, понял?
Bob nodded. Боб кивнул.
"Yes, Daddy." - Понял, пап.
The next morning Meggie was horrified to discover that she was expected to go to school as usual. На другое утро, к великому ужасу Мэгги, ей опять велели идти в школу.
"No, no, I can't go!" she moaned, her hands clutching at her head. - Нет, нет, не пойду! - взмолилась она и обеими руками схватилась за голову.
"Mum, Mum, I can't go to school like this, not with Sister Agatha!" - Мама, мамочка, не могу я такая в школу, там же сестра Агата!
"Oh, yes, you can," her mother replied, ignoring Frank's imploring looks. - Прекрасно можешь, - сказала мать, Фрэнк посмотрел просительно, но она словно и не заметила.
"It'll teach you a lesson." - Вперед будешь умнее.
So off to school went Meggie, her feet dragging and her head done up in a brown bandanna. И повязала голову Мэгги коричневым ситцевым платком, и поплелась она в школу, еле передвигая ноги.
Sister Agatha ignored her entirely, but at playtime the other girls caught her and tore her scarf away to see what she looked like. Сестра Агата ни разу не взглянула в ее сторону, но на перемене девочки сдернули платок, чтобы посмотреть, на что она теперь похожа.
Her face was only mildly disfigured, but her head when uncovered was a horrible sight, oozing and angry. Лицо Мэгги почти не пострадало, но коротко стриженная голова с воспаленной, разъеденной кожей выглядела устрашающе.
The moment he saw what was going on Bob came over, and took his sister away into a secluded corner of the cricket pitch. Тут подоспел на выручку Боб и увел сестру в тихий уголок - на крикетную площадку.
"Don't you take any notice of them, Meggie," he said roughly, tying the scarf around her head awkwardly and patting her stiff shoulders. - Плюнь на них. Мэгги, не обращай внимания, -сердито сказал он, опять неумело повязал ей голову платком, похлопал по закаменелым плечам.
"Spiteful little cats! - Они просто ведьмы.
I wish I'd thought to catch some of those things out of your head; I'm sure they'd keep. Жаль, я не догадался прихватить у тебя с головы несколько штук про запас.
The minute everyone forgot, I'd sprinkle a few heads with a new lot." Только бы эти злюки зазевались, я бы им подпустил в космы.
The other Cleary boys gathered around, and they sat guarding Meggie until the bell rang. Подошли младшие мальчики Клири и до самого звонка сидели и стерегли сестру.
Teresa Annunzio came to school briefly at lunchtime, her head shaven. Тереза Аннунцио забежала в школу только на большой перемене, голову ей дома обрили.
She tried to attack Meggie, but the boys held her off easily. Она хотела поколотить Мэгги, но, конечно, мальчики не дали.
As she backed away she flung her right arm up in the air, its fist clenched, and slapped her left hand on its biceps in a fascinating, mysterious gesture no one understood, but which the boys avidly filed away for future use. Отступая, она высоко вскинула правую руку со сжатым кулаком, а левой похлопала по бицепсу -загадочный ворожейный знак, никто его не понял, но всем мальчикам понравилось - надо перенять!
"I hate you!" Teresa screamed. - Ненавижу тебя! - закричала Тереза.
"Me dad's got to move out of the district because of what your dad did to him!" - Твой отец моему все испортил, теперь нам придется отсюда уехать!
She turned and ran from the playground, howling. - И она, рыдая, убежала.
Meggie held her head up and kept her eyes dry. Мэгги не опустила головы и не проронила ни слезинки.
She was learning. Она училась уму-разуму.
It didn't matter what anyone else thought, it didn't, it didn't! Что бы про тебя ни думали другие, это все равно, все равно, все равно!
The other girls avoided her, half because they were frightened of Bob and Jack, half because the word had got around their parents and they had been instructed to keep away; being thick with the Clearys usually meant trouble of some kind. Девочки теперь ее сторонились - побаивались Боба и Джека, да и родители, прослышав о случившемся, велели детям держаться от нее подальше: так ли, эдак ли, а дружба с кем-либо из Клири обычно к добру не ведет.
So Meggie passed the last few days of school "in Coventry," as they called it, which meant she was totally ostracized. И последние школьные дни Мэгги, как тут выражались, провела "в Ковентри", - это был настоящий бойкот.
Even Sister Agatha respected the new policy, and took her rages out on Stuart instead. Даже сестра Агата не нарушала новую политику и зло срывала уже не на Мэгги, а на Стюарте.
As were all birthdays among the little ones if they fell on a school day, Meggie's birthday celebration was delayed until Saturday, when she received the longed-for willow pattern tea set. Как всегда бывало, когда дни рождения младших детей приходились в будни, праздновать шестилетие Мэгги решили в следующую субботу, и тогда-то она получила заветный сервиз.
It was arranged on a beautifully crafted ultramarine table and chairs made in Frank's nonexistent spare time, and Agnes was seated on one of the two tiny chairs wearing a new blue dress made in Fee's nonexistent spare time. Посуду расставили на красивом голубом столике, - столик вместе с двумя такими же стульями искусно смастерил Фрэнк в минуты досуга (которого у него никогда не бывало), и на одном из этих стульчиков восседала Агнес в новом голубом платье, сшитом Фионой в минуты досуга (которого у нее тоже никогда не бывало).
Meggie stared dismally at the blue-and-white designs gamboling all around each small piece; at the fantastic trees with their funny puffy blossoms, at the ornate little pagoda, at the strangely stilled pair of birds and the minute figures eternally fleeing across the kinky bridge. Г орестно смотрела Мэгги на бело-синие узорчатые чашки и блюдца с веселыми сказочными деревьями в пушистых цветах, с крохотной пышной пагодой и невиданными птицами и с человечками, что вечно спешат перейти выгнутый дугою мостик.
It had lost every bit of its enchantment. Все это начисто утратило былую прелесть.
But dimly she understood why the family had beggared itself to get her the thing they thought dearest to her heart. Но Мэгги смутно понимала, почему родные, урезая себя во всем, поднесли ей, как они думали, самый дорогой ее сердцу подарок.
So she dutifully made tea for Agnes in the tiny square teapot and went through the ritual as if in ecstasy. И, движимая чувством долга, она приготовила для Агнес чай в четырехугольном чайничке и словно бы с восторгом совершила весь положенный обряд чаепития.
And she continued doggedly to use it for years, never breaking or so much as chipping a single piece. И упорно продолжала эту игру много лет, ни одна чашка у нее не разбилась и даже не треснула.
No one ever dreamed that she loathed the willow pattern tea set, the blue table and chairs, and Agnes's blue dress. И никто в доме не подозревал, как ненавистны ей этот сервиз, и голубой столик со стульями, и голубое платье Агнес.
Two days before that Christmas of 1917 Paddy brought home his weekly newspaper and a new stack of books from the library. В 1917 году, за два дня до рождества, Пэдди принес домой свою неизменную еженедельную газету и новую пачку книг из библиотеки.
However, the paper for once took precedence over the books. Однако на сей раз газета оказалась поважнее книг.
Its editors had conceived a novel idea based on the fancy American magazines which very occasionally found their way to New Zealand; the entire middle section was a feature on the war. Ее редакция под влиянием ходких американских журналов, которые хоть и очень редко, но все же попадали и в Новую Зеландию, загорелась новой идеей: вся середина посвящена была войне.
There were blurred photographs of the Anzacs storming the pitiless cliffs at Gallipoli, long articles extolling the bravery of the Antipodean soldier, features on all the Australian and New Zealand winners of the Victoria Cross since its inception, and a magnificent full-page etching of an Australian light horse cavalry-man mounted on his charger, saber at the ready and long silky feathers pluming from under the turned-up side of his slouch hat. Тут были не слишком отчетливые фотографии анзаков2, штурмующих неприступные утесы Г аллиполи, и пространные статьи, прославляющие доблестных воинов Южного полушария, и рассказы обо всех австралийцах и новозеландцах, удостоенных высокого ордена -креста Виктории за все годы, что существует этот орден, и великолепное, на целую страницу, изображение австралийского кавалериста на лихом скакуне: вскинута наотмашь сабля, сбоку широкополой шляпы развеваются шелковистые перья.
At first opportunity Frank seized the paper and read the feature hungrily, drinking in its jingoistic prose, his eyes glowing eerily. Улучив минуту, Фрэнк схватил газету и залпом все это проглотил, он упивался этой ура-патриотической декламацией, в глазах загорелся недобрый огонек.
"Daddy, I want to go!" he said as he laid the paper down reverently on the table. Он благоговейно положил газету на стол. - Я тоже хочу воевать, папа!
Fee's head jerked around as she slopped stew all over the top of the stove, and Paddy stiffened in his Windsor chair, his book forgotten. Фиа вздрогнула, обернулась, расплескав мясной соус по всей плите, а Пэдди выпрямился в кресле, забыв про книгу.
"You're too young, Frank," he said. - Ты еще слишком молод, Фрэнк, - сказал он.
"No, I'm not! I'm seventeen, Daddy, I'm a man! - Ничего подобного, мне уже семнадцать, папа, я взрослый!
Why should the Huns and Turks slaughter our men like pigs while I'm sitting here safe and sound? Как же так, немцы и турки режут наших почем зря, а я тут сижу сложа руки?
It's more than time a Cleary did his bit." Пора уже хоть одному Клири взяться за оружие.
"You're under age, Frank, they won't take you." - Ты несовершеннолетний, Фрэнк, тебя не возьмут в армию.
"They will if you don't object," Frank countered quickly, his dark eyes fixed on Paddy's face. - Возьмут, если ты не будешь против, - возразил Фрэнк и в упор поглядел черными глазами на Пэдди.
"But I do object. - Но я очень даже против.
You're the only one working at the moment and we need the money you bring in, you know that." Сейчас ты у нас один работаешь, и ты прекрасно знаешь, нам не обойтись без твоего заработка.
"But I'll be paid in the army!" - Но в армии мне тоже будут платить!
Paddy laughed. Пэдди засмеялся.
"The 'soldier's shilling' eh? - Солдатское жалованье, да?
Being a blacksmith in Wahine pays a lot better than being a soldier in Europe." Кузнецу в Уэхайне платят куда лучше, чем солдату в Европе.
"But I'll be over there, maybe I'll get the chance to be something better than a blacksmith! - Но там я, может быть, чего-то добьюсь, не останусь на всю жизнь кузнецом!
It's my only way out, Daddy." А иначе мне не выбиться, папа!
"Nonsense! - Чепуха!
Good God, boy, you don't know what you're saying. Ты не знаешь, о чем говоришь, парень.
War is terrible. Война - страшная штука.
I come from a country that's been at war for a thousand years, so I know what I'm saying. Я родом из страны, которая воевала тысячу лет, я-то знаю, что говорю.
Haven't you heard the Boer War chaps talking? Слыхал ты, что рассказывают ветераны бурской?
You go into Wahine often enough, so next time listen. Ты ведь часто ездишь в Уэхайн, так вот, в другой раз послушай их.
And anyway, it strikes me that the blasted English use Anzacs as fodder for the enemy guns, putting them into places where they don't want to waste their own precious troops. И потом, я же вижу, для подлых англичан анзаки просто пушечное мясо, они суют нашего брата в самые опасные места, а своих драгоценных солдат берегут.
Look at the way that saber-rattling Churchill sent our men into something as useless as Gallipoli! Гляди, как этот вояка Черчилль зазря погнал наших на Галлиполи!
Ten thousand killed out of fifty thousand! Из пятидесяти тысяч десять тысяч убито!
Twice as bad as decimation. Вдвое хуже, чем расстрелять каждого десятого.
"Why should you go fighting old Mother England's wars for her? И с какой стати тебе воевать за старуху Англию?
What has she ever done for you, except bleed her colonies white? Что ты видел от нее хорошего? Она только и знает сосать кровь из своих колоний.
If you went to England they'd look down their noses at you for being a colonial. А приедешь в Англию - там все от тебя нос воротят, уроженца колоний и за человека не считают.
En Zed isn't in any danger, nor is Australia. Новой Зеландии эта война не опасна, и Австралии тоже.
It might do old Mother England the world of good to be defeated; it's more than time someone paid her for what she's done to Ireland. А если старуху Англию расколошматят, это ей только на пользу; сколько Ирландия от нее натерпелась, давно пора ей за это поплатиться.
I certainly wouldn't weep any tears if the Kaiser ended up marching down the Strand." Даже если кайзер и промарширует по Стрэнду, будь уверен, я плакать не стану.
"But Daddy, I want to enlist!" - Папа, но мне непременно надо записаться добровольцем!
"You can want all you like, Frank, but you aren't going, so you may as well forget the whole idea. - Надо или не надо, никуда ты не запишешься, Фрэнк, лучше и не думай про это.
You're not big enough to be a soldier." Для солдата ты ростом не вышел.
Frank's face flushed, his lips came together; his lack of stature was a very sore point with him. Фрэнк густо покраснел, стиснул зубы; он всегда страдал из-за своего малого роста.
At school he had always been the smallest boy in his class, and fought twice as many battles as anyone else because of it. В школе он неизменно был меньше всех в классе и потому кидался в драку вдвое чаще любого другого мальчишки.
Of late a terrible doubt had begun to invade his being, for at seventeen he was exactly the same five feet three he had been at fourteen; perhaps he had stopped growing. А в последнее время его терзало страшное подозрение - вдруг он больше не вырастет? Ведь сейчас, в семнадцать, в нем те же пять футов три дюйма, что были в четырнадцать.
Only he knew the agonies to which he subjected his body and his spirit, the stretching, the exercises, the fruitless hoping. Никто не ведал его телесных и душевных мук, не подозревал о тщетных надеждах, о бесплодных попытках при помощи труднейшей гимнастики хоть немного вытянуться.
Smithying had given him a strength out of all proportion to his height, however; had Paddy consciously chosen a profession for someone of Frank's temperament, he could not have chosen better. Между тем работа в кузнице наградила его силой не по росту: старайся Пэдди нарочно выбрать для Фрэнка самое подходящее занятие при его нраве и складе, он и тогда не мог бы выбрать удачнее.
A small structure of pure power, at seventeen he had never been defeated in a fight and was already famous throughout the Taranaki peninsula. Маленький, но крепкий и напористый, в свои семнадцать он в драке еще ни разу не потерпел поражения и уже прославился на весь мыс Таранаки.
All his anger, frustration and inferiority came into a fight with him, and they were more than the biggest, strongest local could contend with, allied as they were to a body in superb physical condition, an excellent brain, viciousness and indomitable will. Даже самый сильный и рослый из здешних парней не мог его побороть, потому что в бою для Фрэнка был выход всей накипевшей злости, чувству ущемленности, недовольству судьбой, и при этом он обладал великолепными мышцами, отличной сметкой, недобрым нравом и несгибаемой волей.
The bigger and tougher they were, the more Frank wanted to see them humbled in the dust. Чем крупней и крепче оказывался противник, тем важней было Фрэнку победить его и унизить.
His peers trod a wide detour around him, for his aggressiveness was well known. Сверстники обходили его стороной - кому охота связываться с таким задирой.
Of late he had branched out of the ranks of youths in his search for challenges, and the local men still talked about the day he had beaten Jim Collins to a pulp, though Jim Collins was twenty-two years old, stood six feet four in his socks and could lift horses. И Фрэнк стал вызывать на бой парней постарше, вся округа толковала о том, как он сделал отбивную котлету из Джима Коллинза, хотя Джиму уже двадцать два, и росту в нем шесть футов четыре дюйма, и он вполне может поднять лошадь.
With his left arm broken and his ribs cracked, Frank had fought on until Jim Collins was a slobbering mass of bloodied flesh at his feet, and he had to be forcibly restrained from kicking the senseless face in. Со сломанной левой рукой и помятыми ребрами Фрэнк продолжал молотить Джима, пока тот, скуля, не свалился окровавленным комом к его ногам, и пришлось удержать его силой, чтобы не пнул уже бесчувственного Джима в лицо.
As soon as the arm healed and the ribs came out of strapping, Frank went into town and lifted a horse, just to show that Jim wasn't the only one who could, and that it didn't depend on a man's size. А едва зажила рука и сняли тугую повязку с ребер, Фрэнк отправился в город и тоже поднял лошадь - пускай все знают, что не только Джиму такое под силу и дело тут не в росте.
As the sire of this phenomenon, Paddy knew Frank's reputation very well and understood Frank's battle to gain respect, though it did not prevent his becoming angry when fighting interfered with the work in the forge. Пэдди знал, какая слава идет о его необыкновенном отпрыске, и прекрасно понимал, что в бою Фрэнк стремится утвердить свое достоинство, однако его сердило, когда эти драки мешали работе в кузнице.
Being a small man himself, Paddy had had his share of fights to prove his courage, but in his part of Ireland he was not diminutive and by the time he arrived in New Zealand, where men were taller, he was a man grown. Пэдди, и сам ростом невеличка, в молодости тоже доказывал свою храбрость кулаками, но в его родном краю немало людей и пониже, а в Новую Зеландию, где народ крупнее, он приехал уже взрослым.
Thus his size was never the obsession with him it was with Frank. И сознание, что он ростом не вышел, не терзало его неотступно, как Фрэнка.
Now he watched the boy carefully, trying to understand him and failing; this one had always been the farthest from his heart, no matter how he struggled against discriminating among his children. И теперь Пэдди осторожно присматривался к парнишке и тщетно силился его понять; сколько ни старался он относиться ко всем детям одинаково, старший никогда не был так дорог ему, как другие.
He knew it grieved Fee, that she worried over the unspoken antagonism between them, but even his love for Fee could not overcome his exasperation with Frank. Он знал, жену это огорчает, ее тревожит вечное молчаливое противоборство между ним и Фрэнком, но даже любовь к Фионе не могла унять постоянную неодолимую досаду на Фрэнка.
Frank's short, finely made hands were spread across the open paper defensively, his eyes riveted on Paddy's face in a curious mixture of pleading and a pride that was too stiff-necked to plead. Коротковатые, но хорошо вылепленные руки Фрэнка прикрыли газетный лист, в глазах, устремленных на отца, странно смешались мольба и гордость - гордость чересчур упрямая, чтобы высказать мольбу вслух.
How alien the face was! Какое чужое лицо у мальчишки!
No Cleary or Armstrong in it, except perhaps a little look of Fee around the eyes, if Fee's eyes had been dark and could have snapped and flashed the way Frank's did on slightest provocation. Нет в нем ничего ни от Клири, ни от Армстронгов, разве только глаза, пожалуй, походили бы на материнские, если бы и у Фионы они были черные и вот так же гневно вспыхивали из-за каждого пустяка.
One thing the lad did not lack, and that was courage. Чего-чего, а храбрости парнишке не занимать.
The subject ended abruptly with Paddy's remark about Frank's size; the family ate stewed rabbit in unusual silence, even Hughie and Jack treading carefully through a sticky, self-conscious conversation punctuated by much shrill giggling. После того, что сказал Пэдди о росте Фрэнка, разговор оборвался; тушеного кролика доедали в непривычном молчании, даже Хьюги и Джек лишь вполголоса перекидывались словечком да поминутно хихикали.
Meggie refused to eat, fixing her gaze on Frank as if he were going to disappear from sight any moment. Мэгги вовсе ничего не ела и не сводила глаз с Фрэнка, будто боялась, что он вот-вот растворится в воздухе.
Frank picked at his food for a decent interval, and as soon as he could excused himself from the table. Фрэнк для приличия еще немного поковырял вилкой в тарелке и спросил разрешения встать из-за стола.
A minute later they heard the axe clunking dully from the woodheap; Frank was attacking the hardwood logs Paddy had brought home to store for the slow-burning fires of winter. Через минуту от поленницы донесся стук топора. Фрэнк яростно накинулся на неподатливые колоды, которые Пэдди добыл про запас, - это твердое дерево горит медленно и дает зимой вдоволь тепла.
When everyone thought she was in bed, Meggie squeezed out of her bedroom window and sneaked down to the woodheap. Когда все думали, что она уже спит, Мэгги приотворила окно и украдкой пробралась к поленнице.
It was a tremendously important area in the continuing life of the house; about a thousand square feet of ground padded and deadened by a thick layer of chips and bark, great high stacks of logs on one side waiting to be reduced in size, and on the other side mosaic-like walls of neatly prepared wood just the right size for the stove firebox. Этот угол двора играл особо важную роль в жизни всего семейства; пространство примерно в тысячу квадратных футов устлано плотным слоем коры и мелких щепок, по одну сторону высятся ряды еще не разделанных бревен, по другую - мозаичная стена аккуратно уложенных ровных поленьев как раз по размеру дровяного ящика в кухне.
In the middle of the open space three tree stumps still rooted in the ground were used as blocks to chop different heights of wood. А посередине остались невыкорчеваны три пня, на которых можно рубить дрова и чурки любой величины.
Frank was not on a block; he was working on a massive eucalyptus log and undercutting it to get it small enough to place on the lowest, widest stump. Фрэнка тут не оказалось - он орудовал над эвкалиптовым бревном, таким огромным, что его не втащить было даже на самый низкий и широкий пень.
Its two-foot-diameter bulk lay on the earth, each end immobilized by an iron spike, and Frank was standing on top of it, cutting it in two between his spread feet. Бревно в два фута в поперечнике лежало на земле, закрепленное на концах железными костылями, а Фрэнк стоял на нем, упористо расставив ноги, и рубил поперек.
The axe was moving so fast it whistled, and the handle made its own separate swishing sound as it slid up and down within his slippery palms. Топор так и мелькал, со свистом рассекая воздух, и рукоятка, стиснутая влажными ладонями, издавала какой-то отдельный шипящий звук.
Up it flashed above his head, down it came in a dull silver blur, carving a wedge-shaped chunk out of the iron-hard wood as easily as if it had been a pine or a deciduous tree. Лезвие молнией вспыхивало над головой Фрэнка, блестело, опускаясь, тусклым серебром и вырубало из ствола клинья с такой легкостью, точно то был не твердый, как железо, эвкалипт, а сосна или какой-нибудь бук.
Sundered pieces of wood were flying in all directions, the sweat was running in streams down Frank's bare chest and back, and he had wound his handkerchief about his brow to keep the sweat from blinding him. Во все стороны летели щепки, голая грудь и спина Фрэнка взмокли, лоб он повязал платком, чтобы пот, стекая, не ел глаза.
It was dangerous work, undercutting; one mistimed or badly directed hack, and he would be minus a foot. Такая рубка - работа опасная, чуть промажешь - и полступни долой.
He had his leather wristbands on to soak up the sweat from his arms, but the delicate hands were ungloved, gripping the axe handle lightly and with exquisitely directed skill. Фрэнк перехватил руки в запястьях ремешками, чтобы впитывали пот, но рукавиц не надел, маленькие крепкие руки держали топорище словно бы без усилия, и каждый удар был на диво искусным и метким.
Meggie crouched down beside his discarded shirt and undervest to watch, awed. Мэгги присела на корточки возле сброшенной Фрэнком рубашки и смотрела пугливо и почтительно.
Three spare axes were lying nearby, for eucalyptus wood blunted the sharpest axe in no time at all. Поблизости лежали три запасных топора - ведь об эвкалипт лезвие тупится в два счета.
She grasped one by its handle and dragged it onto her knees, wishing she could chop wood like Frank. Мэгги втащила один топор за рукоять на колени к себе и позавидовала Фрэнку - вот бы и ей так ловко рубить дрова!
The axe was so heavy she could hardly lift it. Топор тяжеленный, она его насилу подняла.
Colonial axes had only one blade, honed to hair-splitting sharpness, for double-bladed axes were too light for eucalyptus. У новозеландских топоров только одно острое, как бритва, лезвие, ведь обоюдоострые топоры слишком легкие, эвкалипт такими не возьмешь.
The back of the axe head was an inch thick and weighted, the handle passing through it, firmly anchored with small bits of extra wood. А у этого тяжелый обух в дюйм шириной и топорище закреплено в его отверстии намертво вбитыми деревянными клинышками.
A loose axe head could come off in midswing, snap through the air as hard and fast as a cannonball and kill someone. Если топор сидит непрочно, он того и гляди соскочит в воздухе с топорища, промчится, как пушечное ядро, и еще убьет кого-нибудь.
Frank was cutting almost instinctively in the fast-fading light; Meggie dodged the chips with the ease of long practice and waited patiently for him to spy her. Быстро смеркалось, и Фрэнк рубил, полагаясь, кажется, больше на чутье; Мэгги привычно пригибала голову под летящими щепками и терпеливо ждала, пока он ее заметит.
The log was half severed, and he turned himself the opposite way, gasping; then he swung the axe up again, and began to cut the second side. Он уже наполовину перерубил ствол, повернулся, перевел дух; снова занес топор и принялся рубить с другого боку.
It was a deep, narrow gap, to conserve wood and hasten the process; as he worked toward the center of the log the axe head disappeared entirely inside the cut, and the big wedges of wood flew out closer and closer to his body. Он прорубал в бревне узкую глубокую щель - и для скорости, и чтоб не изводить дерево зря на щепу; ближе к сердцевине лезвие почти целиком скрывалось в щели, и крупные щепки летели чуть не прямиком на Фрэнка.
He ignored them, chopping even faster. Но он их будто не замечал и рубил еще быстрей.
The log parted with stunning suddenness, and at the same moment he leaped lithely into the air, sensing that it was going almost before the axe took its last bite. И вдруг - раз! - бревно распалось надвое, но в тот же миг, едва ли не прежде, чем топор нанес последний удар, Фрэнк взвился в воздух.
As the wood collapsed inward, he landed off to one side, smiling; but it was not a happy smile. Обе половины бревна сдвинулись, а Фрэнк после своего кошачьего прыжка стоял в стороне и улыбался, но невеселая это была улыбка.
He turned to pick up a new axe and saw his sister sitting patiently in her prim nightgown, all buttoned up and buttoned down. Он хотел взять другой топор, обернулся и увидел сестру - она терпеливо сидела поодаль в аккуратно застегнутой сверху донизу ночной рубашке.
It was still strange to see her hair clustering in a mass of short ringlets instead of done up in its customary rags, but he decided the boyish style suited her, and wished it could remain so. Странно, непривычно - вместо длинных волос, перевязанных на ночь лоскутками, у нее теперь пышная шапка коротких кудряшек, но пусть бы так и осталось, подумал Фрэнк, с этой мальчишеской стрижкой ей очень славно.
Coming over to her, he squatted down with his axe held across his knees. Он подошел к Мэгги, опустился на корточки, топор положил на колени.
"How did you get out, you little twerp?" - Ты как сюда попала, негодница?
"I climbed through the window after Stu was asleep." - Стюарт заснул, а я вылезла в окно.
"If you don't watch out, you'll turn into a tomboy." - Смотри, совсем мальчишкой станешь.
"I don't mind. - Ну и пускай.
Playing with the boys is better than playing all by myself." С мальчишками играть лучше, чем одной.
"I suppose it is." - Да, наверно.
He sat down with his back against a log and wearily turned his head toward her. - Фрэнк сел, прислонился спиной к огромному бревну, устало поглядел на сестренку.
"What's the matter, Meggie?" - Что стряслось, Мэгги?
"Frank, you're not really going away, are you?" - Фрэнк, неужели ты правда уедешь?
She put her hands with their mangled nails down on his thigh and stared up at him anxiously, her mouth open because her nose was stuffed full from fighting tears and she couldn't breathe through it very well. Руками с обкусанными ногтями она обхватила его коленку и тревожно смотрела снизу вверх ему в лицо, приоткрыв рот - она очень старалась не заплакать, но подступающие слезы уже не давали дышать носом.
"I might be, Meggie." He said it gently. - Может, и уеду, - мягко ответил брат.
"Oh, Frank, you can't! - Ой, нет, Фрэнк, что ты!
Mum and I need you! Нам с мамой никак нельзя без тебя!
Honestly, I don't know what we'd do without you!" Честное слово, просто не знаю, что бы мы без тебя делали!
He grinned in spite of his pain, at her unconscious echoing of Fee's way of speaking. Как ни худо было Фрэнку, он не мог не улыбнуться - малышка сказала это в точности как мать.
"Meggie, sometimes things just don't happen the way you want them to. You ought to know that. - В жизни не все выходит так, как нам хочется, Мэгги, ты это запомни.
We Clearys have been taught to work together for the good of all, never to think of ourselves first. Нас, Клири, всегда учили - трудитесь все вместе на общую пользу, каждый о себе думайте в последнюю очередь.
But I don't agree with that; I think we ought to be able to think of ourselves first. А по-моему, это не правильно, надо, чтоб каждый мог сперва подумать о себе.
I want to go away because I'm seventeen and it's time I made a life for myself. Я хочу уехать, потому что мне уже семнадцать, пора мне строить свою жизнь по-своему.
But Daddy says no, I'm needed at home for the good of the family as a whole. А папа говорит - нет, ты нужен семье дома.
And because I'm not twenty-one, I've got to do as Daddy says." И я должен делать, как он велит, потому что мне еще не скоро будет двадцать один.
Meggie nodded earnestly, trying to untangle the threads of Frank's explanation. Мэгги серьезно кивнула, пытаясь разобраться в этом объяснении.
"Well, Meggie, I've thought long and hard about it. - Так вот, Мэгги, я долго думал, ломал голову.
I'm going away, and that's that. И решил - уеду, и все.
I know you and Mum will miss me, but Bob's growing up fast, and Daddy and the boys won't miss me at all. Я знаю, вам с мамой будет меня не хватать, но уже подрастает Боб, а папа и мальчики по мне скучать не станут.
It's only the money I bring in interests Daddy." Папе только и нужно, чтоб я зарабатывал деньги.
"Don't you like us anymore, Frank?" - Значит, ты нас больше совсем не любишь?
He turned to snatch her into his arms, hugging and caressing her in tortured pleasure, most of it grief and pain and hunger. Фрэнк повернулся, подхватил ее на руки, обнял, обуреваемый мучительной, жадной и горькой нежностью.
"Oh, Meggie! - Мэгги, Мэгги!
I love you and Mum more than all the others put together! Тебя и маму я люблю больше всех на свете!
God, why weren't you older, so I could talk to you? Господи, была б ты постарше, я бы с тобой о многом поговорил!..
Or maybe it's better that you're so little, maybe it's better...." А может, это и лучше, что ты еще кроха, может, так лучше...
He let her go abruptly, struggling to master himself, rolling his head back and forth against the log, his throat and mouth working. Он вдруг выпустил ее и силился овладеть собой, мотал головой, ударяясь затылком о бревно, судорожно глотал, губы его дрожали.
Then he looked at her. Наконец он посмотрел на сестру.
"Meggie, when you're older you'll understand better." - Вот подрастешь, Мэгги, тогда ты меня поймешь.
"Please don't go away, Frank," she repeated. - Пожалуйста, Фрэнк, не уезжай, - повторила она.
He laughed, almost a sob. У него вырвался смех, больше похожий на рыдание.
"Oh, Meggie! - Ох, Мэгги!
Didn't you hear any of it? Неужели ты ничего не слыхала, что я толковал?
Well, it doesn't really matter. Ну, ладно, неважно.
The main thing is you're not to tell anyone you saw me tonight, hear? Главное, ты никому не говори, что видела меня сегодня вечером, слышишь?
I don't want them thinking you're in on it." Не хочу я, чтоб они думали, что ты все знала.
"I did hear, Frank, I heard all of it," Meggie said. - Слышу, Фрэнк, я все-все слышала, - сказала Мэгги.
"I won't say a word to anybody, though, I promise. - И я никому ничего не скажу, честное слово.
But oh, I do wish you didn't have to go away!" Только мне так жалко, что ты уезжаешь!
She was too young to be able to tell him what was no more than an unreasoning something within her heart; who else was there, if Frank went? Она была еще слишком мала и не умела высказать то неразумное, что билось в душе: кто же останется ей, если уйдет Фрэнк?
He was the only one who gave her overt affection, the only one who held her and hugged her. Ведь только он один, не скрываясь, любит ее, он один иной раз обнимет ее и приласкает.
When she was smaller Daddy used to pick her up a lot, but ever since she started at school he had stopped letting her sit on his knee, wouldn't let her throw her arms around his neck, saying, Раньше и папа часто брал ее на руки, но с тех пор, как она ходит в школу, он уже не позволяет ей взбираться к нему на колени и обнимать за шею, говорит:
"You're a big girl now, Meggie." "Ты уже большая, Мэгги".
And Mum was always so busy, so tired, so wrapped in the boys and the house. It was Frank who lay closest to her heart, Frank who loomed as the star in her limited heaven. А мама всегда так занята и такая усталая, у нее столько хлопот: мальчики, хозяйство... Фрэнк -вот кто Мэгги милее всех, вот кто - как звезда на ее нешироком небосклоне.
He was the only one who seemed to enjoy sitting talking to her, and he explained things in a way she could understand. Кажется, только он один рад посидеть и поговорить с ней, и он так понятно все объясняет.
Ever since the day Agnes had lost her hair there had been Frank, and in spite of her sore troubles nothing since had speared her quite to the core. С того самого дня, как Агнес лишилась волос, Фрэнк всегда был рядом, и с тех пор самые горькие горести уж не вовсе разрывали сердце.
Not canes or Sister Agatha or lice, because Frank was there to comfort and console. Можно было пережить и удары трости, и сестру Агату, и вшей, потому что Фрэнк умел успокоить и утешить.
But she got up and managed a smile. Но она встала и нашла в себе силы улыбнуться.
"If you have to go, Frank, then it's all right." - Раз уж тебе непременно надо, Фрэнк, так уезжай, это ничего.
"Meggie, you ought to be in bed, and you'd better be back there before Mum checks. - А тебе пора в постель, Мэгги, пока мама тебя не хватилась.
Scoot, quickly!" Беги скорей!
The reminder drove all else from her head; she thrust her face down and fished for the trailing back of her gown, pulled it through between her legs and held it like a tail in reverse in front of her as she ran, bare feet spurning the splinters and sharp chips. Тут у Мэгги все вылетело из головы: она наклонилась, подцепила подол ночной рубашонки, просунула его сзади наперед, будто хвостик поджала, и, придерживая так, пустилась бегом, босыми ногами прямо по колючим острым щепкам.
In the morning Frank was gone. Утром встали - Фрэнка нет.
When Fee came to pull Meggie from her bed she was grim and terse; Meggie hopped out like a scalded cat and dressed herself without even asking for help with all the little buttons. Фиа пришла будить Мэгги мрачная, говорила отрывисто; Мэгги вскочила с постели как ошпаренная, поспешно оделась и даже не попросила застегнуть ей бесчисленные пуговки.
In the kitchen the boys were sitting glumly around the table, and Paddy's chair was empty. В кухне мальчики уже сидели угрюмо за столом, но стул Пэдди пустовал.
So was Frank's. И стул Фрэнка тоже.
Meggie slid into her place and sat there, teeth chattering in fear. Мэгги проскользнула на свое место и замерла, стуча зубами от страха.
After breakfast Fee shooed them outside dourly, and behind the barn Bob broke the news to Meggie. "Frank's run away," he breathed. После завтрака Фиа велела им всем уходить из кухни, и тогда, уже за сараем, Боб сказал Мэгги, что случилось. - Фрэнк сбежал, - прошептал он.
"Maybe he's just gone into Wahine," Meggie suggested. - Может, он просто поехал в Уэхайн, - ответила Мэгги.
"No, silly! - Да нет же, дурочка!
He's gone to join the army. Он ушел в армию.
Oh, I wish I was big enough to go with him! Эх, жалко, мне лет мало, я бы тоже с ним пошел!
The lucky coot!" Вот счастливчик!
"Well, I wish he was still at home." - А мне жалко, что он ушел, лучше остался бы дома.
Bob shrugged. Боб пожал плечами.
"You're only a girl, and that's what I'd expect a girl to say." - Вот что значит девчонка, ничего ты не понимаешь!
The normally incendiary remark was permitted to pass unchallenged; Meggie took herself inside to her mother to see what she could do. Против обыкновения, Мэгги не вспылила, услыхав такие обидные слова, и пошла в дом -может быть, она пригодится матери.
"Where's Daddy?" she asked Fee after her mother had set her to ironing handkerchiefs. Фиа дала ей утюг, и Мэгги принялась гладить носовые платки. - А где папа? - спросила она.
"Gone in to Wahine." - Поехал в Уэхайн.
"Will he bring Frank back with him?" - Он привезет Фрэнка назад?
Fee snorted. "Trying to keep a secret in this family is impossible. - Попробуйте в этом доме сохранить что-нибудь в секрете! - сердито фыркнула Фиа.
No, he won't catch Frank in Wahine, he knows that. - Нет, в Уэхайне ему Фрэнка уже не найти, он и не надеется.
He's gone to send a telegram to the police and the army in Wanganui. Он даст телеграмму в Уонгануи, полиции и воинскому начальству.
They'll bring him back." Они отошлют Фрэнка домой.
"Oh, Mum, I hope they find him! - Ой, мама, хорошо бы они его нашли!
I don't want Frank to go away!" Не хочу я, чтобы Фрэнк от нас уехал!
Fee slapped the contents of the butter churn onto the table and attacked the watery yellow mound with two wooden pats. Фиа вывернула на стол содержимое маслобойки и стала ожесточенно лупить полужидкий желтый холмик двумя деревянными лопатками.
"None of us want Frank to go away. - Никто не хочет, чтоб Фрэнк от нас уехал.
That's why Daddy's going to see he's brought back." Потому папа и постарается его вернуть.
Her mouth quivered for a moment; she whacked the butter harder. - Губы ее дрогнули, она еще сильней принялась бить по маслу.
"Poor Frank! Poor, poor Frank!" she sighed, not to Meggie but to herself. - Бедный Фрэнк, бедный, бедный Фрэнк! -вздохнула она, забыв про Мэгги.
"I don't know why the children must pay for our sins. - Ну почему, почему дети должны расплачиваться за наши грехи.
My poor Frank, so out of things..." Then she noticed that Meggie had stopped ironing, and shut her lips, and said no more. Бедный мой Фрэнк, такой неприкаянный... Тут она заметила, что Мэгги перестала гладить, плотно сжала губы и не промолвила больше ни слова.
Three days later the police brought Frank back. Через три дня полиция вернула Фрэнка домой.
He had put up a terrific struggle, the Wanganui sergeant on escort duty told Paddy. Сопровождающий его из Уонгануи сержант сказал Падрику, что Фрэнк отчаянно сопротивлялся, когда его задержали.
"What a fighter you've got! - Ну и вояка же он у вас!
When he saw the army lads were a wakeup he was off like a shot, down the steps and into the street with two soldiers after him. Как увидал, что армейских про него предупредили, мигом дал деру - с крыльца да на улицу, двое солдат - за ним.
If he hadn't had the bad luck to run into a constable on patrol, I reckon he'd a got away, too. Я так думаю, он и улепетнул бы, да не повезло -сразу налетел на наш патруль.
He put up a real wacko fight; took five of them to get the manacles on." Дрался как бешеный, пришлось им навалиться на него впятером, только тогда и надели наручники.
So saying, he removed Frank's heavy chains and pushed him roughly through the front gate; he stumbled against Paddy, and shrank away as if the contact stung. С этими словами сержант снял с Фрэнка тяжелую цепь и впихнул его в калитку; Фрэнк чуть не упал, наткнулся на Пэдди и отпрянул, как ужаленный.
The children were skulking by the side of the house twenty feet beyond the adults, watching and waiting. Младшие дети собрались в десятке шагов позади взрослых, выглядывали из-за угла дома, ждали.
Bob, Jack and Hughie stood stiffly, hoping Frank would put up another fight; Stuart just looked on quietly, from out of his peaceful, sympathetic little soul; Meggie held her hands to her cheeks, pushing and kneading at them in an agony of fear that someone meant to hurt Frank. Боб, Джек и Хьюги насторожились в надежде, что Фрэнк опять кинется в драку; Стюарт, кроткая душа, смотрел спокойно, сочувственно; Мэгги схватилась за щеки и сжимала и мяла их ладонями, вне себя от страха - вдруг кто-то обидит Фрэнка.
He turned to look at his mother first, black eyes into grey in a dark and bitter communion which had never been spoken, nor ever was. Прежде всех Фрэнк обернулся к матери, посмотрел в упор, и в его черных глазах, устремленных навстречу ее серым, было угрюмое, горькое понимание, затаенная близость, которая никогда еще, ни разу не выразилась вслух.
Paddy's fierce blue gaze beat him down, contemptuous and scathing, as if this was what he had expected, and Frank's downcast lids acknowledged his right to be angry. Голубые глаза Пэдди обожгли его яростным и презрительным взглядом, ясно сказали - ничего другого я от тебя и не ждал, - и Фрэнк потупился, словно признавая, что гнев этот справедлив.
From that day forward Paddy never spoke to his son beyond common civility. Отныне Пэдди не удостоит сына ни словом сверх самого необходимого, чего требуют приличия.
But it was the children Frank found hardest to face, ashamed and embarrassed, the bright bird brought home with the sky unplumbed, wings clipped, song drowned into silence. Но трудней всего Фрэнку было оказаться лицом к лицу с детьми - со стыдом, с позором вернули домой яркую птицу, так и не пришлось ей взмыть в небо, крылья подрезаны и песнь замерла в горле.
Meggie waited until after Fee had done her nightly rounds, then she wriggled through the open window and made off across the backyard. Мэгги дождалась, пока Фиа не обошла на ночь все спальни, выскользнула в приотворенное окно и побежала на задворки.
She knew where Frank would be, up in the hay in the barn, safe from prying eyes and his father. Она знала, Фрэнк забьется на сеновал, подальше от отца и от всех любопытных взглядов.
"Frank, Frank, where are you?" she said in a stage whisper as she shuffled into the stilly blackness of the barn, her toes exploring the unknown ground in front of her as sensitively as an animal. - Фрэнк, где ты, Фрэнк? - позвала она громким шепотом, пробираясь в безмолвной кромешной тьме сарая, босыми ногами чутко, точно зверек, нащупывая куда ступить.
"Over here, Meggie," came his tired voice, hardly Frank's voice at all, no life or passion to it. - Я здесь, Мэгги, - отозвался усталый голос, совсем не похожий на голос Фрэнка, угасший, безжизненный.
She followed the sound to where he was stretched out in the hay, and snuggled down beside him with her arms as far around his chest as they would reach. И она, подошла туда, где он растянулся на сене, прикорнула у него под боком, обняла, насколько могла дотянуться руками.
"Oh, Frank, I'm so glad you're back," she said. - Ой, Фрэнк, я так рада, что ты вернулся!
He groaned, slid down in the straw until he was lower than she, and put his head on her body. Фрэнк глухо застонал, сполз пониже и уткнулся лбом ей в плечо.
Meggie clutched at his thick straight hair, crooning. Мэгги прижала к себе его голову, гладила густые прямые волосы, бормотала что-то ласковое.
It was too dark to see her, and the invisible substance of her sympathy undid him. В темноте он не мог ее видеть, от нее шло незримое тепло сочувствия, и Фрэнк не выдержал.
He began to weep, knotting his body into slow twisting rails of pain, his tears soaking her nightgown. Он зарыдал, все тело сжималось в тугой узел жгучей боли, от его слез ночная рубашка Мэгги промокла, хоть выжми.
Meggie did not weep. А вот Мэгги не плакала.
Something in her little soul was old enough and woman enough to feel the irresistible, stinging joy of being needed; she sat rocking his head back and forth, back and forth, until his grief expended itself in emptiness. В чем-то она, эта малышка, была уже настолько взрослая и настолько женщина, что ощутила острую неодолимую радость: она нужна! Она прижала к груди голову брата и тихонько покачивалась, будто баюкала его, пока он не выплакался и не затих, опустошенный.
Two ЧАСТЬ II.
1921-1928 Ralph 1921 - 1928. РАЛЬФ
3 Глава 3
The road to Drogheda brought back no memories of his youth, thought Father Ralph de Bricassart, eyes half shut against the glare as his new Daimler bounced along in the rutted wheel tracks that marched through the long silver grass. Эта дорога на Дрохеду ничуть не напоминает о днях юности, думал преподобный Ральф де Брикассар; щурясь, чтоб не так слепил глаза капот новенького "даймлера", он вел машину по ухабистым колеям проселка, ныряющего в высокой серебристой траве.
No lovely misty green Ireland, this. Да, тут вам не милая туманная и зеленая Ирландия.
And Drogheda? А сама здешняя Дрохеда?
No battlefield, no high seat of power. Тоже не поле битвы и не резиденция власти предержащей.
Or was that strictly true? Впрочем, так ли?
Better disciplined these days but acute as ever, his sense of humor conjured in his mind an image of a Cromwellian Mary Carson dealing out her particular brand of imperial malevolence. Живое чувство юмора, которое он, правда, уже научился обуздывать, нарисовало преподобному де Брикассару образ Мэри Карсон - Кромвеля в юбке, распространяющего на всех и вся неподражаемую величественную неблагосклонность.
Not such a highflown comparison, either; the lady surely wielded as much power and controlled as many individuals as any puissant war lord of elder days. Кстати, не такое уж пышное сравнение: бесспорно, сия особа обладает не меньшей властью и держит в руках не меньше судеб, чем любой могущественный военачальник былых времен.
The last gate loomed up through a stand of box and stringybark; the car came to a throbbing halt. За купами самшита и эвкалипта показались последние ворота; отец Ральф остановил машину, но мотор не выключил.
Clapping a disreputable grey broad-brimmed hat on his head to ward off the sun, Father Ralph got out, plodded to the steel bolt on the wooden strut, pulled it back and flung the gate open with weary impatience. Нахлобучил потрепанную и выцветшую широкополую шляпу, чтобы не напекло голову, вылез, устало и нетерпеливо отодвинул железный засов и распахнул ворота.
There were twenty-seven gates between the presbytery in Gillanbone and Drogheda homestead, each one meaning he had to stop, get out of the car, open the gate, get into the car and drive it through, stop, get out, go back to close the gate, then get in the car again and proceed to the next one. От джиленбоунской церкви до усадьбы Дрохеда двадцать семь ворот, и перед каждыми надо останавливаться, вылезать из машины, отворять их, снова садиться за руль, проезжать ворота, останавливаться, снова вылезать, возвращаться, запирать ворота на засов, опять садиться за руль и ехать до следующих ворот.
Many and many a time he longed to dispense with at least half the ritual, scoot on down the track leaving the gates open like a series of astonished mouths behind him; but even the awesome aura of his calling would not prevent the owners of the gates from tarring and feathering him for it. Сколько раз им овладевало желание махнуть рукой по крайней мере на половину этого обряда -мчаться дальше, оставлять за собой все эти ворота открытыми, точно изумленные разинутые рты; но даже его внушающий благоговейное почтение сан не помешал бы тогда владельцам ворот спустить с него шкуру.
He wished horses were as fast and efficient as cars, because one could open and close gates from the back of a horse without dismounting. Жаль, что лошади не так быстры и неутомимы, как автомобиль, ведь открыть и закрыть ворота можно и не слезая с седла.
"Nothing is given without a disadvantage in it," he said, patting the dashboard of the new Daimler and starting off down the last mile of the grassy, treeless Home Paddock, the gate firmly bolted behind him. - Во всякой бочке меда есть своя ложка дегтя, -сказал он, похлопал свою новенькую машину по боку и, оставив за собою накрепко запертые ворота, поехал дальше - до Главной усадьбы оставалась еще миля зеленого луга без единого деревца.
Even to an Irishman used to castles and mansions, this Australian homestead was imposing. Даже на взгляд ирландца, привычный к замкам и роскошным особнякам, это австралийское жилище выглядело внушительно.
Drogheda was the oldest and the biggest property in the district, and had been endowed by its late doting owner with a fitting residence. Ныне покойный владелец Дрохеды, старейшего и самого богатого имения во всей округе, без памяти влюблен был в свои владенья и дом отстроил им под стать.
Built of butter-yellow sandstone blocks hand-hewn in quarries five hundred miles eastward, the house had two stories and was constructed on austerely Georgian lines, with large, many-paned windows and a wide, iron-pillared veranda running all the way around its bottom story. Двухэтажный, построенный в строгом георгианском стиле, дом этот сложен был из отесанных вручную плит кремового песчаника, доставленных из карьера с востока, за пятьсот миль; большие окна с узорчатым переплетом, широкая веранда на металлических опорах опоясывает весь нижний этаж.
Gracing the sides of every window were black wooden shutters, not merely ornamental but useful; in the heat of summer they were pulled closed to keep the interior cool. У всех окон, точно изящная рама, ставни черного дерева - и это не только украшение: в летний зной их закрывают, сохраняя в комнатах прохладу.
Though it was autumn now and the spindling vine was green, in spring the wistaria which had been planted the day the house was finished fifty years before was a solid mass of lilac plumes, rioting all over the outer walls and the veranda roof. На дворе уже осень, и крыша веранды и стены дома обвиты просто сетью зеленой листвы, но весной эта глициния, посаженная полвека назад, когда достроен был дом, все захлестывает буйным цветеньем лиловых кистей.
Several acres of meticulously scythed lawn surrounded the house, strewn with formal gardens even now full of color from roses, wallflowers, dahlias and marigolds. Дом окружен несколькими акрами заботливо ухоженного газона, по этой ровной зелени разбросаны аккуратные, на английский образец, куртины - и даже сейчас еще ярко цветут розы, желтофиоли, георгины и ноготки.
A stand of magnificent ghost gums with pallid white trunks and drifting thin leaves hanging seventy feet above the ground shaded the house from the pitiless sun, their branches wreathed in brilliant magenta where bougainvillaea vines grew intertwined with them. Строй великолепных "призраков" - эвкалиптов с почти белыми стволами и узкими листьями, трепещущими на высоте добрых семидесяти футов, заслоняют дом от безжалостного солнца: их ветви, густо перевитые плетями ярко-лиловой бугенвиллеи, образовали сплошной шатер.
Even those indispensable Outback monstrosities the water tanks were thickly clothed in hardy native vines, roses and wistaria, and thus managed to look more decorative than functional. Даже неизбежные в этом полудиком краю уродливые цистерны-водохранилища укрыты плащом выносливых местных вьюнков, ползучих роз и глициний и ухитряются выглядеть скорее грубой необходимостью, а украшением.
Thanks to the late Michael Carson's passion for Drogheda homestead, he had been lavish in the matter of water tanks; rumor had it Drogheda could afford to keep its lawns green and its flower beds blooming though no rain fell in ten years. До безумия влюбленный в свою Дрохеду покойный Майкл Карсон наставил цистерн с избытком: по слухам, тут хватило бы воды поливать газоны и цветники, даже если бы десять лет кряду не выпало ни капли дождя.
As one approached down the Home Paddock the house and its ghost gums took the eye first, but then one was aware of many other yellow sandstone houses of one story behind it and to each side, interlocking with the main structure by means of roofed ramps smothered in creepers. Тому, кто подъезжал со стороны луга, прежде всего бросался в глаза сам дом и осенявшие его эвкалипты, но потом взгляд замечал по сторонам и немного позади еще одноэтажные постройки из светло-желтого песчаника, соединенные с главным зданием крытыми галереями, тоже захлестнутыми вьющейся зеленью.
A wide gravel driveway succeeded the wheel ruts of the track, curving to a circular parking area at one side of the big house, but also continuing beyond it and out of sight down to where the real business of Drogheda lay: the stockyards, the shearing shed, the barns. Здесь дорога с глубокими колеями переходила в широкую подъездную аллею, усыпанную гравием; она огибала дом сбоку - здесь открывалась круглая площадка для экипажей - и вела дальше, туда, где кипела подлинная жизнь Дрохеды: к скотным дворам, сараям, стригальне.
Privately Father Ralph preferred the giant pepper trees which shaded all these outbuildings and their attendant activities to the ghost gums of the main house. Все эти постройки и связанные с ними работы укрывала тень исполинских перечных деревьев - в душе отец Ральф предпочитал их бледным эвкалиптам, стражам Большого дома.
Pepper trees were dense with pale-green fronds and alive with the sound of bees, just the right lazy sort of foliage for an Outback station. Густая листва перечных деревьев, такая светлая, звенящая неумолчным жужжаньем пчел, таит в себе что-то благодушно-ленивое и как нельзя лучше подходит для фермы в недрах Австралии.
As Father Ralph parked his car and walked across the lawn, the maid waited on the front veranda, her freckled face wreathed in smiles. Отец Ральф поставил машину и пошел к дому, а с веранды уже сияло широчайшей улыбкой ему навстречу осыпанное веснушками лицо горничной.
"Good morning, Minnie," he said. - Доброе утро, Минни, - сказал он.
"Oh, Father, happy it is to see you this fine dear mornin'," she said in her strong brogue, one hand holding the door wide and the other outstretched to receive his battered, unclerical hat. - Доброе утречко, ваше преподобие, да как же приятно вас видеть в такой славный денек! -Выговор у нее был самый ирландский. Одной рукой она распахнула перед гостем дверь, другую заранее протянула за его потрепанной, совсем не подобающей сану шляпой.
Inside the dim hall, with its marble tiles and great brass-railed staircase, he paused until Minnie gave him a nod before entering the drawing room. В просторной полутемной прихожей, где пол выложен был мраморной плиткой и поблескивали медные перила широкой лестницы, отец Ральф помедлил, пока Минни не кивнула ему, давая знак пройти в гостиную.
Mary Carson was sitting in her wing chair by an open window which extended fifteen feet from floor to ceiling, apparently indifferent to the cold air flooding in. Мэри Карсон сидела в кресле, у высокого, во все пятнадцать футов от полу до потолка, раскрытого окна и, видимо, не замечала вливающегося с улицы холода.
Her shock of red hair was almost as bright as it had been in her youth; though the coarse freckled skin had picked up additional splotches from age, for a woman of sixty-five she had few wrinkles, rather a fine network of tiny diamond-shaped cushions like a quilted bed-spread. Густые волосы ее оставались почти такими же ярко-рыжими, как в молодости; на огрубелой веснушчатой коже проступили еще и коричневые пятна - печать старости, но морщин для шестидесяти пяти лет было немного - так, легкая тонкая сетка, словно на пуховом стеганом одеяле.
The only clues to her intractable nature lay in the two deep fissures which ran one on either side of her Roman nose, to end pulling down the corners of her mouth, and in the stony look of the pale-blue eyes. Неукротимый нрав этой женщины угадывался разве только по глубоким резким складкам, идущим от крыльев прямого римского носа к углам рта, да по холодному взгляду бледно-голубых глаз.
Father Ralph crossed the Aubusson carpet silently and kissed her hands; the gesture sat well on a man as tall and graceful as he was, especially since he wore a plain black soutane which gave him something of a courtly air. Отец Ральф прошел по дорогому французскому ковру и молча поцеловал руки хозяйки; при своем высоком росте и непринужденности движений он это проделал с большим изяществом, да еще строгая черная сутана придавала всему его облику особую изысканность.
Her expressionless eyes suddenly coy and sparkling, Mary Carson almost simpered. Невыразительные глаза Мэри Карсон вдруг блеснули смущением, она едва сдержала жеманную улыбку.
"Will you have tea, Father?" she asked. - Выпьете чаю, отец Ральф?
"It depends on whether you wish to hear Mass," he said, sitting down in the chair facing hers and crossing his legs, the soutane riding up sufficiently to show that under it he wore breeches and knee-high boots, a concession to the locale of his parish. - Это зависит от того, хотите ли вы прослушать мессу, - сказал он, сел напротив нее, закинул ногу на ногу, так что под сутаной стали видны брюки для верховой езды и сапоги до колен; в этих краях приходскому священнику иначе одеваться трудно.
"I've brought you Communion, but if you'd like to hear Mass I can be ready to say it in a very few minutes. - Я приехал исповедать вас и причастить, но если хотите прослушать мессу, через несколько минут буду готов начать.
I don't mind continuing my fast a little longer." Я вполне могу попоститься еще немного.
"You're too good to me, Father," she said smugly, knowing perfectly well that he, along with everybody else, did homage not to her but to her money. - Вы чересчур добры ко мне, святой отец, -самодовольно заявила Мэри Карсон, превосходно понимая, что и он, как все прочие, относится столь почтительно не к ней самой, но к ее деньгам.
"Please have tea," she went on. - Пожалуйста, выпейте чаю, - продолжала она.
"I'm quite happy with Communion." - С меня вполне достаточно исповедоваться и получить отпущение грехов.
He kept his resentment from showing in his face; this parish had been excellent for his self-control. На лице его не выразилось ни тени досады -здешний приход был отличной школой самообладания.
If once he was offered the chance to rise out of the obscurity his temper had landed him in, he would not again make the same mistake. Раз уж замаячил случай подняться из ничтожества, в какое он впал из-за своего слишком пылкого нрава, больше он такой ошибки не совершит.
And if he played his cards well, this old woman might be the answer to his prayers. И если тонко повести игру, быть может, эта старуха и есть ответ на его молитвы.
"I must confess, Father, that this past year has been very pleasant," she said. - Должна признаться вам, святой отец, что я очень довольна минувшим годом, - сказала она.
"You're a far more satisfactory shepherd than old Father Kelly was, God rot his soul." - Вы куда более подходящий пастырь, чем был покойный отец Келли, да сгноит господь его душу.
Her voice on the last phrase was suddenly harsh, vindictive. - При последних словах в ее голосе вдруг прорвалась мстительная свирепость.
His eyes lifted to her face, twinkling. Отец Ральф вскинул на нее весело блеснувшие глаза.
"My dear Mrs. Carson! - Дорогая миссис Карсон!
That's not a very Catholic sentiment." Вы высказываете не слишком христианские чувства!
"But the truth. - Зато говорю правду.
He was a drunken old sot, and I'm quite sure God will rot his soul as much as the drink rotted his body." Старик был отъявленный пропойца, и я уверена, господь Бог сгноит его душу, как выпивка сгноила его тело.
She leaned forward. - Она наклонилась к священнику.
"I know you fairly well by this time; I think I'm entitled to ask you a few questions, don't you? - За этот год я неплохо вас узнала, и, надо думать, я вправе задать вам несколько вопросов, как вы полагаете?
After all, you feel free to use Drogheda as your private playground-off learning how to be a stockman, polishing your riding, escaping from the vicissitudes of life in Gilly. В конце концов вам тут, в Дрохеде, живется привольно: изучаете скотоводство, совершенствуетесь в верховой езде, избежали неустроенной жизни в Джилли.
All at my invitation, of course, but I do think I'm entitled to some answers, don't you?" Разумеется, я сама вас пригласила, но, надо думать, я вправе и получить кое-какие ответы, как вы полагаете?
He didn't like to be reminded that he ought to feel grateful, but he had been waiting for the day when she would think she owned him enough to begin demanding things of him. Не так-то приятно услышать это напоминание -сколь многим он ей обязан, но он давно ждал часа, когда она сочтет, что он уже достаточно в ее власти, и начнет предъявлять какие-то требования.
"Indeed you are, Mrs. Carson. - Конечно, это ваше право, миссис Карсон.
I can't thank you enough for permitting me the run of Drogheda, and for all your gifts-my horses, my car." Я вам бесконечно благодарен за доступ в Дрохеду и за все ваши подарки : за лошадей, за машину.
"How old are you?" she asked without further preamble. - Сколько вам лет? - спросила она без перехода.
"Twenty-eight," he replied. - Двадцать восемь.
"Younger than I thought. - Еще меньше, чем я думала.
Even so, they don't send priests like you to places like Gilly. И все равно, таких священников, как вы, обычно не засылают в дыру вроде Джилли.
What did you do, to make them send someone like you out here into the back of beyond?" Чем же вы провинились, что вас сослали в такое захолустье?
"I insulted the bishop," he said calmly, smiling. - Я оскорбил епископа, - спокойно, с улыбкой ответил он.
"You must have! - И, видно, не на шутку!
But I can't think a priest of your peculiar talents can be happy in a place like Gillanbone." Однако, думаю, пастырю с вашими талантами мало радости застрять в таком вот Джиленбоуне.
"It is God's will." - На то Божья воля.
"Stuff and nonsense! - Вздор и чепуха!
You're here because of human failings-your own and the bishop's. Вас привели сюда вполне человеческие слабости -и ваши, и епископа.
Only the Pope is infallible. Один только Папа Римский непогрешим.
You're utterly out of your natural element in Gilly, we all know that, not that we're not grateful to have someone like you for a change, instead of the ordained remittance men they send us usually. В Джилли вам совсем не место, все мы, здешние, это понимаем, хотя, конечно, приятно для разнообразия получить такого духовного отца, обычно к нам шлют неудачников без гроша за душой, кому смолоду была одна дорога - в священники.
But your natural element lies in some corridor of ecclesiastical power, not here among horses and sheep. А вам самое место где-нибудь в высших церковных сферах, а вовсе не тут, с лошадьми да овцами.
You'd look magnificent in cardinal's red." Вам очень к лицу была бы красная кардинальская сутана.
"No chance of that, I'm afraid. - Боюсь, на это надежды нет.
I fancy Gillanbone is not exactly the epicenter of the Archbishop Papal Legate's map. Думаю, архиепископ, наместник Папы Римского, не часто вспоминает о столь отдаленном приходе и едва ли станет искать здесь достойных кардиналов.
And it could be worse. Но могло быть и хуже.
I have you, and I have Drogheda." Здесь у меня есть вы и есть Дрохеда.
She accepted the deliberately blatant flattery in the spirit in which it was intended, enjoying his beauty, his attentiveness, his barbed and subtle mind; truly he would make a magnificent cardinal. Она приняла эту откровенную лесть именно так, как он и рассчитывал: приятно, что он так хорош собой, так внимателен, так умен и остроумен; да, право, из него вышел бы великолепный кардинал.
In all her life she could not remember seeing a better-looking man, nor one who used his beauty in quite the same way. Сколько она себя помнит, никогда не встречала такого красавца - и притом чтобы так своеобразно относился к своей красоте.
He had to be aware of how he looked: the height and the perfect proportions of his body, the fine aristocratic features, the way every physical element had been put together with a degree of care about the appearance of the finished product God lavished on few of His creations. Конечно же, он не может не знать, до чего хорош: высок, безупречно сложен, тонкое аристократическое лицо, во всем облике удивительная гармония и законченность, - далеко не все свои создания господь Бог одаряет столь щедро.
From the loose black curls of his head and the startling blue of his eyes to the small, slender hands and feet, he was perfect. Весь он, от волнистых черных кудрей и изумительных синих глаз до маленьких изящных рук и ступней, поистине совершенство.
Yes, he had to be conscious of what he was. Не может быть, чтобы он этого не сознавал.
And yet there was an aloofness about him, a way he had of making her feel he had never been enslaved by his beauty, nor ever would be. И однако, есть в нем какая-то отрешенность, как-то он дает почувствовать, что не был и не станет рабом своей наружности.
He would use it to get what he wanted without compunction if it would help, but not as though he was enamored of it; rather as if he deemed people beneath contempt for being influenced by it. Без зазрения совести воспользуется ею, если надо, если это поможет достичь какой-то цели, но ничуть при этом не любуясь собою, скорее - так, словно людей, способных поддаться подобным чарам, даже презирать не стоит.
And she would have given much to know what in his past life had made him so. Да, Мэри Карсон дорого бы дала, лишь бы узнать, что же в прошлом Ральфа де Брикассара сделало его таким.
Curious, how many priests were handsome as Adonis, had the sexual magnetism of Don Juan. Любопытно, очень многие священнослужители прекрасны, как Адонис, и влекут к себе женщин неодолимо, как Дон-Жуан.
Did they espouse celibacy as a refuge from the consequences? Быть может, они потому и дают обет безбрачия, что боятся - не довело бы до беды такое обаяние?
"Why do you put up with Gillanbone?" she asked. - Чего ради вы терпите Джиленбоун? - спросила она.
"Why not leave the priesthood rather than put up with it? - Не лучше ли отказаться от сана, чем пойти на такое?
You could be rich and powerful in any one of a number of fields with your talents, and you can't tell me the thought of power at least doesn't appeal to you." При ваших талантах вы достигли бы и богатства, и власти на любом поприще, и не уверяйте меня, что вас не привлекает хотя бы власть.
His left eyebrow flew up. Он приподнял левую бровь.
"My dear Mrs. Carson, you're a Catholic. - Дорогая миссис Карсон, вы ведь католичка.
You know my vows are sacred. Вам известно - обет мой нерушим.
Until my death I remain a priest. Священником я останусь до самой смерти.
I cannot deny it." Я не могу изменить обету.
She snorted with laughter. Она презрительно фыркнула:
"Oh, come now! - Да ну, бросьте!
Do you really believe that if you renounced your vows they'd come after you with everything from bolts of lightning to bloodhounds and shotguns?" Неужели вы и впрямь верите, что, если откажетесь от сана, вас поразят громы небесные или кто-то станет преследовать с собаками и ружьями?
"Of course not. - Конечно, нет.
Nor do I believe you're stupid enough to think fear of retribution is what keeps me within the priestly fold." И точно так же я не верю, что вы столь неумны, чтобы вообразить, будто в лоне святой церкви меня удерживает страх перед возмездием.
"Oho! - Ого!
Waspish, Father de Bricassart! У вас злой язык, отец де Брикассар!
Then what does keep you tied? Так что же тогда вас связывает?
What compels you to suffer the dust, the heat and the Gilly flies? Чего ради вы готовы сносить здешнюю пыль, жару и мух?
For all you know, it might be a life sentence." Почем вы знаете, может быть, ваша каторга в Джилли - пожизненная.
A shadow momentarily dimmed the blue eyes, but he smiled, pitying her. На миг синие глаза его омрачились, но он улыбнулся и посмотрел на собеседницу с жалостью.
"You're a great comfort, aren't you?" - А вы великая утешительница!
His lips parted, he looked toward the ceiling and sighed. - Он поднял глаза к потолку, вздохнул.
"I was brought up from my cradle to be a priest, but it's far more than that. - Меня с колыбели готовили к священному служению, но это далеко не все.
How can I explain it to a woman? Как объяснить это женщине?
I am a vessel, Mrs. Carson, and at times I'm filled with God. Я - сосуд, миссис Карсон, и в иные часы я полон Богом.
If I were a better priest, there would be no periods of emptiness at all. Будь я лучшим слугою церкви, я никогда не бывал бы пуст.
And that filling, that oneness with God, isn't a function of place. И эта полнота, единение с Богом не зависят от того, где я нахожусь.
Whether I'm in Gillanbone or a bishop's palace, it occurs. Она дается мне, все равно, в Джиленбоуне ли я или во дворце епископа.
But to define it is difficult, because even to priests it's a great mystery. Но определить это чувство словами трудно, ибо даже для священнослужителей оно великая тайна.
A divine possession, which other men can never know. Божественный дар, мало кому его дано изведать.
That's it, perhaps. Вот, пожалуй, так.
Abandon it? Расстаться с ним?
I couldn't." Этого бы я не мог.
"So it's a power, is it? - Значит, и это власть, так?
Why should it be given to priests, then? Но почему она дается именно священникам?
What makes you think the mere smearing of chrism during an exhaustingly long ceremony is able to endow any man with it?" По-вашему, человек обретает ее только оттого, что во время длиннейшей утомительнейшей церемонии его мазнут елеем? Да с чего вы это вообразили?
He shook his head. Он покачал головой.
"Look, it's years of life, even before getting to the point of ordination. - Послушайте, ведь посвящению в духовный сан предшествуют многие годы.
The careful development of a state of mind which opens the vessel to God. Тщательно готовишь дух свой, чтобы он мог стать сосудом господним.
It's earned! Благодать надо заслужить!
Every day it's earned. И это труд ежедневный, ежечасный.
Which is the purpose of the vows, don't you see? В этом и есть смысл священнического обета, неужели вы не понимаете?
That no earthly things come between the priest and his state of mind-not love of a woman, nor love of money, nor unwillingness to obey the dictates of other men. Дабы ничто земное не могло стать между служителем церкви и состоянием его духа - ни любовь к женщине, ни любовь к деньгам, ни нежелание смиряться перед другими людьми.
Poverty is nothing new to me; I don't come from a rich family. Бедность для меня не внове - я родом из небогатой семьи.
Chastity I accept without finding it difficult to maintain. Сохранять целомудрие мне ничуть не трудно.
And obedience? А смирение?
For me, it's the hardest of the three. Для меня это из трех задач самая трудная.
But I obey, because if I hold myself more important than my function as a receptacle for God, I'm lost. Но я смиряюсь, ибо если поставлю самого себя выше своего долга быть сосудом господним, я погиб.
I obey. Я смиряюсь.
And if necessary, I'm willing to endure Gillanbone as a life sentence." И, если надо, я готов терпеть Джиленбоун до конца дней моих.
"Then you're a fool," she said. - Тогда вы болван, - сказала она.
"I, too, think that there are more important things than lovers, but being a receptacle for God isn't one of them. - Я тоже считаю, что есть вещи поважнее любовниц, но роль сосуда божьего не из их числа.
Odd. Странно.
I never realized you believed in God so ardently. Никогда не думала, что вы так пылко веруете.
I thought you were perhaps a man who doubted." Мне казалось, вам не чужды сомнения.
"I do doubt. - Они мне и не чужды.
What thinking man doesn't? Какой мыслящий человек не знает сомнений?
That's why at times I'm empty." Оттого-то подчас я и ощущаю пустоту.
He looked beyond her, at something she couldn't see. - Он смотрел поверх ее головы, на что-то ее взгляду недоступное.
"Do you know, I think I'd give up every ambition, every desire in me, for the chance to be a perfect priest?" - Знаете ли вы, что я отказался бы от всех своих желаний, от всех честолюбивых помыслов, лишь бы стать воистину совершенным пастырем?
"Perfection in anything," she said, "is unbearably dull. - Совершенство в чем бы то ни было - скука смертная! - сказала Мэри Карсон.
Myself, I prefer a touch of imperfection." - Что до меня, я предпочитаю толику несовершенства.
He laughed, looking at her in admiration tinged with envy. Он засмеялся, посмотрел на нее с восхищением и не без зависти.
She was a remarkable woman. Да, что и говорить, Мэри Карсон женщина незаурядная!
Her widowhood was thirty-three years old and her only child, a son, had died in infancy. Тридцать три года назад она осталась вдовой, единственный ее ребенок, сын, умер в младенчестве.
Because of her peculiar status in the Gillanbone community she had not availed herself of any of the overtures made to her by the more ambitious males of her acquaintance; as Michael Carson's widow she was indisputably a queen, but as someone's wife she passed control of all she had to that someone. Из-за особого своего положения в джиленбоунском обществе она не удостоила согласием даже самых честолюбивых претендентов на ее руку и сердце; ведь как вдова Майкла Карсона она была, бесспорно, королевой здешних мест, выйди же она за кого-то замуж, пришлось бы передать ему право на все свои владения.
Not Mary Carson's idea of living, to play second fiddle. Нет, играть в жизни вторую скрипку - это не для Мэри Карсон.
So she had abjured the flesh, preferring to wield power; it was inconceivable that she should take a lover, for when it came to gossip Gillanbone was as receptive as a wire to an electrical current. И она отреклась от радостей плоти, предпочитая оставаться самовластной владычицей; о том, чтобы завести любовника, нечего было и думать -сплетни распространялись в Джиленбоуне, как электрический ток по проводам.
To prove herself human and weak was not a part of her obsession. А она отнюдь не жаждала показать, что не чужда человеческих слабостей.
But now she was old enough to be officially beyond the drives of the body. Но теперь она достаточно стара, принято считать, что это возраст, когда плотские побуждения остались в прошлом.
If the new young priest was assiduous in his duties to her and she rewarded him with little gifts like a car, it was not at all incongruous. Если новый молодой священник старательно исполняет долг ее духовного отца и она вознаграждает его усердие маленькими подарками вроде автомобиля, тут нет ничего неприличного.
A staunch pillar of the Church all her life, she had supported her parish and its spiritual leader in fitting fashion even when Father Kelly had hiccuped his way through the Mass. Всю свою жизнь Мэри Карсон была неколебимой опорой католической церкви, надлежащим образом поддерживала свой приход и его пастыря духовного даже тогда, когда отец Келли перемежал чтение молитв во время службы пьяной икотой.
She was not alone in feeling charitably inclined toward Father Kelly's successor; Father Ralph de Bricassart was deservedly popular with every member of his flock, rich or poor. Она не единственная благоволит к преемнику отца Келли: отец Ральф де Брикассар заслужил признание всей паствы, богачи и бедняки тут оказались единодушны.
If his more remote parishioners could not get into Gilly to see him, he went to them, and until Mary Carson had given him his car he had gone on horseback. Если прихожане с далеких окраин не могут приехать к нему в Джилли, он сам их навещает, и пока Мэри Карсон не подарила ему автомобиль, пускался в путь верхом.
His patience and kindness had brought him liking from all and sincere love from some; Martin King of Bugela had expensively refurnished the presbytery, Dominic O'Rourke of Dibban-Dibban paid the salary of a good housekeeper. За его терпение и доброту все питают к нему приязнь, а иные искренне полюбили; Мартин Кинг из Бугелы, не скупясь, заново обставил церковный дом, Доминик О'Рок из Диббен-Диббена оплачивает отличную экономку.
So from the pedestal of her age and her position Mary Carson felt quite safe in enjoying Father Ralph; she liked matching her wits against a brain as intelligent as her own, she liked outguessing him because she was never sure she actually did outguess him. Итак, вознесенная на пьедестал своего возраста и положения, Мэри Карсон без опаски наслаждается обществом отца Ральфа; приятно состязаться в остроумии с противником столь же тонкого ума, приятно превзойти его в проницательности - ведь на самом-то деле никогда нет уверенности, что она и вправду его превосходит.
"Getting back to what you were saying about Gilly not being the epicenter of the Archbishop Papal Legate's map," she said, settling deeply into her chair, "what do you think would shake the reverend gentleman sufficiently to make Gilly the pivot of his world?" - Да, так вот, вы говорили, наместник Папы, наверно, не часто вспоминает о столь отдаленном приходе, - сказала она, поглубже усаживаясь в кресле. - А как по-вашему, что могло бы поразить сего святого мужа настолько, чтобы он сделал Джилли осью своей деятельности?
The priest smiled ruefully. Отец Ральф невесело усмехнулся.
"Impossible to say. - Право, не знаю.
A coup of some sort? Что-нибудь необычайное?
The sudden saving of a thousand souls, a sudden capacity to heal the lame and the blind.... But the age of miracles is past." Внезапное спасение тысячи душ разом, внезапно открывшийся дар исцелять хромых и слепых... Но время чудес миновало.
"Oh, come now, I doubt that! - Ну, бросьте, в этом я сильно сомневаюсь.
It's just that He's altered His technique. Просто господь Бог переменил технику.
These days He uses money." В наши дни он пускает в ход деньги.
"What a cynic you are! - Вы циничная женщина!
Maybe that's why I like you so much, Mrs. Carson." Может быть, поэтому вы мне так нравитесь, миссис Карсон.
"My name is Mary. - Меня зовут Мэри.
Please call me Mary." Пожалуйста, зовите меня просто Мэри.
Minnie came in wheeling the tea trolley as Father de Bricassart said, И горничная Минни вкатила в комнату чайный столик в ту самую минуту, как отец де Брикассар произнес:
"Thank you, Mary." - Благодарю вас, Мэри.
Over fresh bannocks and anchovies on toast, Mary Carson sighed. Над горячими лепешками и поджаренным хлебом с анчоусами Мэри Карсон вздохнула:
"Dear Father, I want you to pray especially hard for me this morning." - Я хочу, чтобы сегодня вы молились за меня с удвоенным усердием, дорогой отец Ральф.
"Call me Ralph," he said, then went on mischievously, - Зовите меня просто Ральф, - сказал он и продолжал не без лукавства:
"I doubt it's possible for me to pray any harder for you than I normally do, but I'll try." - Право, не знаю, можно ли молиться за вас еще усерднее, чем я молюсь обычно, но - попытаюсь.
"Oh, you're a charmer! - О, вы прелесть!
Or was that remark innuendo? Или это злой намек?
I don't usually care for obviousness, but with you I'm never sure if the obviousness isn't actually a cloak for something deeper. Вообще-то я не люблю откровенной лести, но с вами никогда не знаешь, пожалуй, в этой откровенности кроется смысл более глубокий.
Like a carrot before a donkey. Некая приманка, клок сена перед носом у осла.
Just what do you really think of me, Father de Bricassart? В сущности, что вы обо мне думаете, отец де Брикассар?
I'll never know, because you'll never be tactless enough to tell me, will you? Этого я никогда не узнаю, у вас никогда не хватит бестактности сказать мне правду, не так ли?
Fascinating, fascinating...But you must pray for me. Прелестно, очаровательно... Однако молиться обо мне вы обязаны.
I'm old, and I've sinned much." Я стара и грешила много.
"Age creeps on us all, and I, too, have sinned." - Все мы не становимся моложе, и я тоже грешен.
A dry chuckle escaped her. "I'd give a lot to know how you've sinned! У нее вырвался короткий смешок, - Дорого бы я дала, чтобы узнать ваши грехи!
Indeed, indeed I would." She was silent for a moment, then changed the subject. Да-да, можете поверить! - она помолчала минуту, потом круто переменила тему:
"At this minute I'm minus a head stockman." - Я осталась без старшего овчара.
"Again?" - Опять?
"Five in the past year. - За минувший год сменилось пятеро.
It's getting hard to find a decent man." Все труднее найти порядочного работника.
"Well, rumor hath it you're not exactly a generous or a considerate employer." - Ну, по слухам, вы не слишком заботливая и щедрая хозяйка.
"Oh, impudent!" she gasped, laughing. - Какая дерзость! - ахнула она и засмеялась.
"Who bought you a brand-new Daimler so you wouldn't have to ride?" - А кто купил вам новехонький "даймлер", чтобы избавить вас от поездок верхом?
"Ah, but look how hard I pray for you!" - Да, но ведь как усердно я молюсь за спасение вашей души!
"If Michael had only had half your wit and character, I might have loved him," she said abruptly. - Будь у Майкла хоть половина вашего ума и твердости, наверно, я бы его любила, - вдруг сказала Мэри Карсон.
Her face changed, became spiteful. Лицо ее стало злым и презрительным.
"Do you think I'm without a relative in the world and must leave my money and my land to Mother Church, is that it?" - Вы что же думаете, у меня нет никого родных и я должна оставить свои деньги и свою землю святой церкви, так что ли?
"I have no idea," he said tranquilly, pouring himself more tea. - Понятия не имею, - спокойно отозвался Ральф и налил себе еще чаю.
"As a matter of fact, I have a brother with a large and thriving family of sons." - Имейте в виду, у меня есть брат, счастливый папаша множества сыновей.
"How nice for you," he said demurely. - Очень рад за вас, - пресерьезно заявил священник.
"When I married I was quite without worldly goods. - Когда я выходила замуж, у меня не было ни гроша.
I knew I'd never marry well in Ireland, where a woman has to have breeding and background to catch a rich husband. И я знала, что в Ирландии мне замужеством ничего не поправить: там, чтобы подцепить богатого мужа, нужно хорошее воспитание, происхождение и связи.
So I worked my fingers to the bone to save my passage money to a land where the rich men aren't so fussy. И я работала как каторжная, копила на билет в страну, где состоятельные люди не столь разборчивы.
All I had when I got here were a face and a figure and a better brain than women are supposed to have, and they were adequate to catch Michael Carson, who was a rich fool. Когда я приехала сюда, у меня только и было что лицо да фигура да побольше ума, чем принято ждать от женщины, и этого хватило, чтобы поймать богатого дурня Майкла Карсона.
He doted on me until the day he died." Он обожал меня до самой своей смерти.
"And your brother?" he prompted, thinking she was going off at a tangent. - А что же ваш брат? - подсказал отец Ральф, думая, что она забыла, с чего начала.
"My brother is eleven years younger than I am, which would make him fifty-four now. - Брат на одиннадцать лет моложе меня, стало быть, сейчас ему пятьдесят четыре.
We're the only two still alive. Нас осталось в живых только двое.
I hardly know him; he was a small child when I left Galway. Я его почти не знаю; когда я уехала из Г олуэя, он был еще маленький.
At present he lives in New Zealand, though if he emigrated to make his fortune he hasn't succeeded. Теперь он живет в Новой Зеландии, но если перебрался туда, чтобы разбогатеть, это ему не удалось.
"But last night when the station hand brought me the news that Arthur Teviot had packed his traps and gone, I suddenly thought of Padraic. А вот вчера вечером, когда с фермы пришел скотник и сказал, что Артур Тевиет собрал свои пожитки и дал тягу, я вдруг подумала о Падрике.
Here I am, not getting any younger, with no family around me. Я тут старею, рядом ни души родной.
And it occurred to me that Paddy is an experienced man of the land, without the means to own land. А ведь у Пэдди опыт, на земле он работать умеет, а своей земли нет и купить не на что.
Why not, I thought, write to him and ask him to bring himself and his sons here? Вот я и подумала, почему бы не написать ему -пускай приезжает и сыновей привезет.
When I die he'll inherit Drogheda and Michar Limited, as he's my only living relative closer than some unknown cousins back in Ireland." После моей смерти ему останутся и Дрохеда, и "Мичар Лимитед", и ведь он единственный ближе мне по крови, чем какие-то там родичи в Ирландии, седьмая вода на киселе, я их даже и не знаю.
She smiled. Она улыбнулась.
"It seems silly to wait, doesn't it? - Ждать глупо, правда?
He might as well come now as later, get used to running sheep on the black soil plains, which I'm sure is quite different from sheep in New Zealand. С таким же успехом он может приехать сюда прямо теперь, пускай привыкает разводить овец на наших черноземных равнинах, у нас ведь не Новая Зеландия, все по-другому.
Then when I'm gone he can step into my shoes without feeling the pinch." И тогда после моей смерти он будет чувствовать себя вполне спокойно в роли хозяина.
Head lowered, she watched Father Ralph closely. Она опустила голову и исподлобья зорко всматривалась в священника.
"I wonder you didn't think of it earlier," he said. - Странно, почему вы не подумали об этом раньше, - сказал он.
"Oh, I did. - А я думала.
But until recently I thought the last thing I wanted was a lot of vultures waiting anxiously for me to breathe my last. Но до недавнего времени мне вовсе не хотелось, чтобы стая стервятников только и дожидалась, когда я наконец помру.
Only lately the day of my demise seems a lot closer than is used to, and I feel...oh, I don't know. А теперь, похоже, мой смертный час приближается, и у меня такое чувство... ну, не знаю.
As if it might be nice to be surrounded by people of my own flesh and blood." Может быть, приятно, когда вокруг не чужие, а кровная родня.
"What's the matter, do you think you're ill?" he asked quickly, a real concern in his eyes. - А что случилось, вам кажется, вы серьезно больны? - быстро спросил отец Ральф, и в глазах его была неподдельная тревога.
She shrugged. Мэри Карсон пожала плечами.
"I'm perfectly all right. - Я совершенно здорова.
Yet there's something ominous about turning sixty-five. Но когда уже стукнуло шестьдесят пять, в этом есть что-то зловещее.
Suddenly old age is not a phenomenon which will occur; it has occurred." Вдруг понимаешь: старость это не что-то такое, что может с тобой случиться, - оно уже случилось.
"I see what you mean, and you're right. - Да, понимаю, вы правы.
It will be very pleasant for you, hearing young voices in the house." Вам утешительно будет слышать в доме молодые голоса.
"Oh, they won't live here," she said. - Ну нет, жить они здесь не будут, - возразила она.
"They can live in the head stockman's house down by the creek, well away from me. - Пускай поселятся в доме старшего овчара у реки, подальше от меня.
I'm not fond of children or their voices." Я вовсе не в восторге от детей и от детского крика.
"Isn't that a rather shabby way to treat your only brother, Mary? Even if your ages are so disparate?" - А вам не совестно так обращаться с единственным братом, Мэри, хоть он и много моложе вас?
"He'll inherit-let him earn it," she said crudely. - Он унаследует все мое состояние - пускай сперва потрудится, - отрезала Мэри Карсон.
Fiona Cleary was delivered of another boy six days before Meggie's ninth birthday, counting herself lucky nothing but a couple of miscarriages had happened in the interim. За неделю до того, как Мэгги исполнилось девять, Фиона Клири родила еще одного сына, но перед этим, как она считала, ей везло: несколько лет детей не прибавлялось, только и случились два выкидыша.
At nine Meggie was old enough to be a real help. В девять лет Мэгги стала уже настоящей помощницей.
Fee herself was forty years old, too old to bear children without a great deal of strength-sapping pain. А Фионе минуло сорок - возраст немалый, носить и рожать уже не под силу.
The child, named Harold, was a delicate baby; for the first time anyone could ever remember, the doctor came regularly to the house. И мальчик, Хэролд, родился слабеньким; впервые на памяти семьи в дом зачастил доктор.
And as troubles do, the Cleary troubles multiplied. И, как водится, пошла беда за бедой.
The aftermath of the war was not a boom, but a rural depression. После войны в сельском хозяйстве вместо расцвета настал упадок.
Work became increasingly harder to get. Все трудней становилось найти работу.
Old Angus MacWhirter delivered a telegram to the house one day just as they were finishing tea, and Paddy tore it open with trembling hands; telegrams never held good news. Однажды вечером, когда кончили ужинать, старик Энгус Мак-Уэртер доставил в дом Клири телеграмму, и Пэдди вскрыл ее дрожащими руками: телеграммы добрых вестей не приносят.
The boys gathered round, all save Frank, who took his cup of tea and left the table. Мальчики стеснились вокруг, только Фрэнк взял чашку чая и вышел из-за стола.
Fee's eyes followed him, then turned back as Paddy groaned. Фиа проводила его глазами и обернулась, услышав, как охнул Пэдди.
"What is it?" she asked. - Что случилось? - спросила она.
Paddy was staring at the piece of paper as if it held news of a death. Пэдди смотрел на листок бумаги такими глазами, словно тот возвещал чью-то смерть.
"Archibald doesn't want us." - Это от Арчибальда, мы ему не нужны.
Bob pounded his fist on the table savagely; he had been so looking forward to going with his father as an apprentice shearer, and Archibald's was to have been his first pen. Боб яростно грохнул кулаком по столу: он давно мечтал пойти с отцом работать помощником стригаля и начать должен был на ферме Арчибальда.
"Why should he do a dirty thing like this to us, Daddy? - Почему он так подло нас подвел, папа?
We were due to start there tomorrow." Нам же завтра надо было приступать!
"He doesn't say why, Bob. - Он не пишет почему, Боб.
I suppose some scab contractor undercut me." Наверно, какой-нибудь гад нанялся за меньшую плату и перебежал мне дорогу.
"Oh, Paddy!" Fee sighed. - Ох, Пэдди, - вздохнула Фиа.
Baby Hal began to cry from the big bassinet by the stove, but before Fee could move Meggie was up; Frank had come back inside the door and was standing, tea in hand, watching his father narrowly. В колыбели у очага заплакал маленький Хэл, но Фиа еще и шевельнуться не успела, а Мэгги уже очутилась около него; вернулся Фрэнк, стал на пороге с чашкой в руке и не сводил глаз с отца.
"Well, I suppose I'll have to go and see Archibald," Paddy said at last. - Что ж, видно, придется мне съездить потолковать с Арчибальдом, - сказал наконец Пэдди.
"It's too late now to look for another shed to replace his, but I do think he owes me a better explanation than this. - Теперь уже поздно искать другое место, но пускай объяснит толком, почему он меня подвел.
We'll just have to hope we can find work milking until Willoughby's shed starts in July." Будем надеяться, что пока нас хоть на дойку где-нибудь возьмут, а в июле начнется стрижка у Уиллоуби.
Meggie pulled a square of white towel from the huge pile sitting by the stove warming and spread it carefully on the work table, then lifted the crying child out of the wicker crib. Из груды белья, что лежало для тепла рядом с печкой, Мэгги вытащила пеленку, аккуратно разостлала на рабочем столе, вынула из плетеной колыбели плачущего младенца.
The Cleary hair glittered sparsely on his little skull as Meggie changed his diaper swiftly, and as efficiently as her mother could have done. На голове у него золотился яркий, под стать всем Клири, редкий пушок; Мэгги проворно и ловко, не хуже матери, перепеленала братишку.
"Little Mother Meggie," Frank said, to tease her. "I'm not!" she answered indignantly. - Мамочка Мэгги, - поддразнил Фрэнк, - Ничего подобного! - сердито отозвалась она.
"I'm just helping Mum." - Просто я помогаю маме.
"I know," he said gently. - Я знаю, - мягко сказал Фрэнк.
"You're a good girl, wee Meggie." - Ты у нас умница, малышка Мэгги.
He tugged at the white taffeta bow on the back of her head until it hung lopsided. Он подергал бант из белой тафты у нее на затылке и свернул его на сторону.
Up came the big grey eyes to his face adoringly; over the nodding head of the baby she might have been his own age, or older. Мэгги вскинула серые глазищи, посмотрела на Фрэнка с обожанием. Над мотающейся головкой младенца лицо ее казалось почти взрослым.
There was a pain in his chest, that this should have fallen upon her at an age when the only baby she ought to be caring for was Agnes, now relegated forgotten to the bedroom. У Фрэнка защемило сердце - ну почему на нее это свалилось, она сама еще ребенок, ей бы нянчиться только с куклой, но та теперь забыта, сослана в спальню.
If it wasn't for her and their mother, he would have been gone long since. Если бы не Мэгги и не мать, Фрэнк бы давным-давно ушел из дому.
He looked at his father sourly, the cause of the new life creating such chaos in the house. Он угрюмо посмотрел на отца - вот кто виноват, что в семье появилось еще одно живое существо и все перевернуто вверх дном.
Served him right, getting done out of his shed. Теперь отца не взяли на ферму, где он всегда стриг овец, и поделом.
Somehow the other boys and even Meggie had never intruded on his thoughts the way Hal did; but when Fee's waistline began to swell this time, he was old enough himself to be married and a father. Почему-то ни другие мальчики, ни даже Мэгги не вызывали у него таких мыслей, как Хэл; но на этот раз, когда талия матери начала округляться, Фрэнк был уже достаточно взрослый, мог бы уже и сам жениться и стать отцом семейства.
Everyone except little Meggie had been uncomfortable about it, his mother especially. Все, кроме малышки Мэгги, чувствовали себя неловко, а мать - особенно.
The furtive glances of the boys made her shrink like a rabbit; she could not meet Frank's eyes or quench the shame in her own. Мальчики исподтишка ее оглядывали, и она пугливо съеживалась, и пристыженно отводила глаза, и не могла выдержать взгляд Фрэнка.
Nor should any woman go through that, Frank said to himself for the thousandth time, remembering the horrifying moans and cries which had come from her bedroom the night Hal was born; of age now, he hadn't been packed off elsewhere like the others. Ни одна женщина не должна бы переживать такое, в тысячный раз говорил себе Фрэнк, вспоминая, какие душераздирающие стоны и вопли доносились из спальни матери в ночь, когда родился Хэл; Фрэнка, уже взрослого, не отправили тогда к соседям, как остальных.
Served Daddy right, losing his shed. А теперь отец потерял работу, получил от ворот поворот, так ему и надо.
A decent man would have left her alone. Порядочный человек уже оставил бы жену в покое.
His mother's head in the new electric light was spun gold, the pure profile as she looked down the long table at Paddy unspeakably beautiful. Мать смотрела через весь длинный стол на Пэдди, при свете недавно проведенного электричества ее волосы были точно золотая пряжа, правильный профиль такой красоты - не сказать словами.
How had someone as lovely and refined as she married an itinerant shearer from the bogs of Galway? Как же это случилось, что она, такая прелестная, такая утонченная, вышла за бродягу, стригаля-сезонника родом с болот Голуэя?
Wasting herself and her Spode china, her damask table napery and her Persian rugs in the parlor that no one ever saw, because she didn't fit in with the wives of Paddy's peers. И пропадает она тут понапрасну, как и ее сервиз тонкого фарфора, и красивые полотняные скатерти, и персидские ковры в гостиной, никто ничего этого не видит, потому что жены таких, как Пэдди, ее чуждаются.
She made them too conscious of their vulgar loud voices, their bewilderment when faced with more than one fork. При ней им неловко, они вдруг замечают, что слишком крикливы, неотесаны и не знают, как обращаться со столовым прибором, если в нем больше одной вилки.
Sometimes on a Sunday she would go into the lonely parlor, sit down at the spinet under the window and play, though her touch had long gone from want of time to practice and she could no longer manage any but the simplest pieces. Иногда в воскресенье мать одиноко садилась в гостиной за маленький клавесин у окна и играла, хотя за недосугом, без практики, пальцы ее давно утратили беглость и она справлялась теперь лишь с самыми простыми пьесками.
He would sit beneath the window among the lilacs and the lilies, and close his eyes to listen. В такие часы Фрэнк прятался под окном, среди сирени и лилий, закрывал глаза и слушал.
There was a sort of vision he had then, of his mother clad in a long bustled gown of palest pink shadow lace sitting at the spinet in a huge ivory room, great branches of candles all around her. И тогда ему виделось: мать в длинном пышном платье из нежнейших бледно-розовых кружев сидит за клавесином в огромной комнате цвета слоновой кости, озаренная сияньем свеч в великолепных канделябрах.
It would make him long to weep, but he never wept anymore; not since that night in the barn after the police had brought him home. От этого видения ему хотелось плакать, но теперь он уже никогда не плачет - с того памятного вечера в сарае, с тех пор, как полиция вернула его домой.
Meggie had put Hal back in the bassinet, and gone to stand beside her mother. Мэгги опять уложила Хэла в колыбель и отошла к матери.
There was another one wasted. Вот и эта пропадает понапрасну.
The same proud, sensitive profile; something of Fiona about her hands, her child's body. Тот же гордый тонкий профиль; и в руках, и в совсем еще детской фигурке тоже что-то от матери.
She would be very like her mother when she, too, was a woman. Когда вырастет, она будет вылитая мать.
And who would marry her? А кто тут на ней женится?
Another oafish Irish shearer, or a clodhopping yokel from some Wahine dairy farm? Тоже какой-нибудь ирландец-стригаль или тупой мужлан с молочной фермы под Уэхайном?
She was worth more, but she was not born to more. Она достойна лучшей участи, но рождена не для лучшего.
There was no way out, that was what everyone said, and every year longer that he lived seemed to bear it out. Выхода никакого нет, так все говорят, и с каждым годом все непоправимей убеждаешься, что это правда.
Suddenly conscious of his fixed regard, Fee and Meggie turned together, smiling at him with the peculiar tenderness women save for the most beloved men in their lives. Внезапно ощутив на себе его взгляд, и Фиа, и Мэгги обернулись, одарили его несказанно нежной улыбкой - так улыбаются женщины только самым дорогим и любимым.
Frank put his cup on the table and went out to feed the dogs, wishing he could weep, or commit murder. Фрэнк поставил чашку на стол и вышел за дверь кормить собак. Если бы он мог заплакать или убить кого-нибудь!
Anything which might banish the pain. Что угодно, лишь бы избавиться от этой боли!
Three days after Paddy lost the Archibald shed, Mary Carson's letter came. Через три дня после того, как Пэдди потерял работу у Арчибальда, пришло письмо от Мэри Карсон.
He had opened it in the Wahine post office the moment he collected his mail, and came back to the house skipping like a child. Он прочел его тут же на почте в Уэхайне, как только получил, и вернулся домой вприпрыжку, точно маленький.
"We're going to Australia!" he yelled, waving the expensive vellum pages under his family's stunned noses. - Мы едем в Австралию! - заорал он и помахал перед ошарашенным семейством дорогой веленевой бумагой.
There was silence, all eyes riveted on him. Тишина, все глаза прикованы к Пэдди.
Fee's were shocked, so were Meggie's, but every male pair had lit with joy. Frank's blazed. Во взгляде Фионы испуг, и во взгляде Мэгги тоже, но глаза мальчиков радостно вспыхнули, а у Фрэнка горят как уголья.
"But, Paddy, why should she think of you so suddenly after all these years?" Fee asked after she had read the letter. - Пэдди, но почему она вдруг вспомнила о тебе после стольких лет? - спросила Фиа, прочитав письмо.
"Her money's not new to her, nor is her isolation. - Она ведь не со вчерашнего дня богата и одинока.
I never remember her offering to help us before." И я не припомню, чтобы она хоть раз предложила помочь нам.
"It seems she's frightened of dying alone," he said, as much to reassure himself as Fee. - Похоже, ей стало страшно помереть в одиночестве, - сказал Пэдди, пытаясь успокоить не только жену, но и себя.
"You saw what she wrote: - Ты же видишь, что она пишет:
'I am not young, and you and your boys are my heirs. "Я уже не молода, ты и твои сыновья - мои наследники.
I think we ought to see each other before I die, and it's time you learned how to run your inheritance. Я думаю, нам следует увидеться, пока я жива, и тебе пора научиться управлять своим наследством.
I have the intention of making you my head stockman-it will be excellent training, and those of your boys who are old enough to work may have employment as stockmen also. Я намерена сделать тебя старшим овчаром, это будет отличная практика, и твои старшие сыновья тоже могут работать овчарами.
Drogheda will become a family concern, run by the family without help from outsiders.'" Дрохеда станет семейным предприятием, можно будет обойтись без посторонних".
"Does she say anything about sending us the money to get to Australia?" Fee asked. - А она не пишет, пришлет она нам денег на дорогу? - спросила Фиа.
Paddy's back stiffened. Пэдди выпрямился.
"I wouldn't dream of dunning her for that!" he snapped. Сказал, как отрезал: - И не подумаю у нее клянчить!
"We can get to Australia without begging from her; I have enough put by." Доберемся до Австралии на свои деньги; у меня кое-что отложено, хватит.
"I think she ought to pay our way," Fee maintained stubbornly, and to everyone's shocked surprise; she did not often voice an opinion. - А по-моему, ей следовало бы оплатить наш переезд, - упрямо повторила Фиа к общему изумлению и растерянности: не часто ей случалось перечить мужу.
"Why should you give up your life here and go off to work for her on the strength of a promise given in a letter? - С какой стати ты все здесь бросишь и поедешь работать на нее только потому, что она тебе что-то пообещала в письме?
She's never lifted a finger to help us before, and I don't trust her. Она прежде ни разу и пальцем не шевельнула, чтобы нам помочь, и я ей не доверяю.
All I ever remember your saying about her was that she had the tightest clutch on a pound you'd ever seen. Я только помню: ты всегда говорил, что другой такой скряги свет не видал.
After all, Paddy, it's not as if you know her so very well; there was such a big gap between you in age, and she went to Australia before you were old enough to start school." В конце концов, Пэдци, ты ведь ее почти не знаешь; ты гораздо моложе ее, и она уехала в Австралию, когда ты даже еще в школу не ходил.
"I don't see how that alters things now, and if she is tight-fisted, all the more for us to inherit. - По-моему, сейчас это все уже неважно, а если она скуповата, что ж, тем больше останется нам в наследство.
No, Fee, we're going to Australia, and we'll pay our own way there." Нет, Фиа, мы едем в Австралию и за дорогу заплатим сами.
Fee said no more. Фиа больше не спорила.
It was impossible to tell from her face whether she resented being so summarily dismissed. И по лицу ее нельзя было понять, рассердило ли ее, что муж поставил на своем.
"Hooray, we're going to Australia!" Bob shouted, grabbing at his father's shoulder. - Ура, мы едем в Австралию! - крикнул Боб и ухватил отца за плечи.
Jack, Hughie and Stu jigged up and down, and Frank was smiling, his eyes seeing nothing in the room but something far beyond it. Джек, Хьюги и Стюарт прыгали от восторга, а Фрэнк улыбался, заглядевшись на что-то далеко за стенами этой комнаты, видное лишь ему одному.
Only Fee and Meggie wondered and feared, hoping painfully it would all come to nothing, for their lives could be no easier in Australia, just the same things under strange conditions. Только Фионой и Мэгги овладели сомнения и страх, и они мучительно надеялись, что, может быть, эта затея еще сорвется, ведь им в Австралии легче не станет - их ждут те же заботы и хлопоты, только все вокруг будет чужое, непривычное.
"Where's Gillanbone?" Stuart asked. - Джиленбоун - это где? - спросил Стюарт.
Out came the old atlas; poor though the Clearys were, there were several shelves of books behind the kitchen dining table. Вытащили старый географический атлас; хотя семья и жила в постоянной нужде, но на кухне позади обеденного стола имелось несколько полок с книгами.
The boys pored over yellowing pages until they found New South Wales. Мальчики впились в пожелтевшие от времени листы и наконец отыскали Новый Южный Уэльс.
Used to small New Zealand distances, it didn't occur to them to consult the scale of miles in the bottom left-hand corner. Привыкшие к малым новозеландским расстояниям, они не догадались свериться с масштабом, указанным в левом нижнем углу карты.
They just naturally assumed New South Wales was the same size as the North Island of New Zealand. И, само собой, решили, что Новый Южный Уэльс не больше Северного острова Новой Зеландии.
And there was Gillanbone, up toward the top left-hand corner; about the same distance from Sydney as Wanganui was from Auckland, it seemed, though the dots indicating towns were far fewer than on the North Island map. А в левом верхнем углу карты отыскался и Джиленбоун - пожалуй, не дальше от Сиднея, чем Уонгануи от Окленда, хотя кружки и точки -города - встречались гораздо реже, чем на карте Северного острова.
"It's a very old atlas," Paddy said. - Это очень старый атлас, - сказал Пэдди.
"Australia is like America, growing in leaps and bounds. - Австралия вроде Америки, она растет не постепенно, а скачками.
I'm sure there are a lot more towns these days." Теперь там наверняка стало больше городов.
They would have to go steerage on the ship, but it was only three days after all, not too bad. На пароходе придется ехать четвертым классом, но не беда, ведь это всего три дня.
Not like the weeks and weeks between England and the Antipodes. Не то что долгие недели, когда перебираешься из Англии в другое полушарие.
All they could afford to take with them were clothes, china, cutlery, household linens, cooking utensils and those shelves of precious books; the furniture would have to be sold to cover the cost of shipping Fee's few bits and pieces in the parlor, her spinet and rugs and chairs. С собой можно будет взять только одежду, посуду, постельное белье, кухонную утварь да вот эту драгоценность - книги; мебель придется продать, иначе не хватит денег перевезти скромную обстановку Фиониной гостиной - ее клавесин, ковры, стулья.
"I won't hear of your leaving them behind," Paddy told Fee firmly. - Я не допущу, чтобы ты от всего этого отказалась, - решительно заявил жене Пэдди.
"Are you sure we can afford it?" - Но разве такой расход нам по карману?
"Positive. - Безусловно.
As to the other furniture, Mary says she's readying the head stockman's house and that it's got everything we're likely to be needing. А что до остальной мебели, Мэри пишет, для нас приготовят дом прежнего старшего овчара и там есть все, что нам может понадобиться.
I'm glad we don't have to live in the same house as Mary." Я рад, что нам не придется жить с ней под одной крышей.
"So am I," said Fee. - Я тоже, - сказала Фиа.
Paddy went into Wanganui to book them an eight-berth steerage cabin on the Wahine; strange that the ship and their nearest town should have the same name. Пэдди поехал в Уонгануи и взял билеты в восьмиместную каюту четвертого класса на "Уэхайне"; странно, пароход назывался так же, как ближайший к ним город.
They were due to sail at the end of August, so by the beginning of that month everyone started realizing the big adventure was actually going to happen. Отплывал он в конце августа, и уже с начала месяца все стали понимать, что великое событие и вправду состоится.
The dogs had to be given away, the horses and the buggy sold, the furniture loaded onto old Angus MacWhirter's dray and taken into Wanganui for auction, Fee's few pieces crated along with the china and linen and books and kitchen goods. Надо было отдать собак, продать лошадей и двуколку, мебель погрузить на подводу старика Энгуса Мак-Уэртера и отправить в Уонгануи на распродажу, а немногие вещи из приданого Фионы упаковать заодно с посудой, бельем, книгами и кухонной утварью.
Frank found his mother standing by the beautiful old spinet, stroking its faintly pink, streaky paneling and looking vaguely at the powdering of gold dust on her fingertips. Фрэнк застал мать возле прелестного старинного клавесина - она поглаживала чуть розоватое, в тонких прожилках дерево и задумчиво смотрела на следы позолоты, оставляющей пыльцу на кончиках пальцев.
"Did you always have it, Mum?" he asked. - У тебя всегда был этот клавесин, мам? - спросил Фрэнк.
"Yes. - Да
What was actually mine they couldn't take from me when I married. Мои собственные вещи у меня не могли отнять, когда я выходила замуж.
The spinet, the Persian carpets, the Louis Quinze sofa and chairs, the Regency escritoire. Этот клавесин, персидские ковры, кушетку и стулья в стиле Людовика Пятнадцатого, письменный столик эпохи регентства.
Not much, but they were rightfully mine." Не так уж много, но все это было мое по праву.
The grey, wistful eyes stared past his shoulder at the oil painting on the wall behind him, dimmed with age a little, but still showing clearly the golden-haired woman in her pale-pink lace gown, crinolined with a hundred and seven flounces. Печальные серые глаза ее смотрели мимо Фрэнка на стену, на маслом писанный портрет - от времени краски немного поблекли, но еще хорошо можно было разглядеть золотоволосую женщину в пышном наряде из нежных бледно-розовых кружев - в кринолине и несметных оборках.
"Who was she?" he asked curiously, turning his head. Фрэнк обернулся и тоже посмотрел на портрет. - Кто она такая? - с любопытством спросил он.
"I've always wanted to know." - Я давно хотел спросить.
"A great lady." - Одна знатная дама.
"Well, she's got to be related to you; she looks like you a bit." - Наверно, она тебе родня. Немножко на тебя похожа.
"Her? A relation of mine?" - Мы в родстве?
The eyes left their contemplation of the picture and rested on her son's face ironically. - Фиа оторвалась от созерцания портрета и насмешливо посмотрела на сына.
"Now, do I look as if I could ever have had a relative like her?" - Неужели по мне похоже, что у меня могла быть такая родственница?
"Yes." - Да
"You've cobwebs in your brain; brush them out." - Опомнись, у тебя каша в голове.
"I wish you'd tell me, Mum." - Ты бы рассказала мне все как есть, мам.
She sighed and shut the spinet, dusting the gold off her fingers. Фиа вздохнула, закрыла клавесин, стряхнула с пальцев золотую пыльцу.
"There's nothing to tell, nothing at all. - Тут нечего рассказывать, совершенно нечего.
Come on, help me move these things into the middle of the room, so Daddy can pack them." Помоги-ка мне выдвинуть эти вещи на середину комнаты, папа их запакует.
The voyage was a nightmare. Переезд оказался сущим мученьем.
Before the Wahine was out of Wellington harbor they were all seasick, and they continued to be seasick all the way across twelve hundred miles of gale-stirred, wintry seas. Еще прежде, чем "Уэхайн" вышел из Веллингтонской гавани, семью одолела морская болезнь и не отпускала до конца, пока не остались позади тысяча двести миль штормового зимнего моря.
Paddy took the boys up on deck and kept them there in spite of the bitter wind and constant spray, only going below to see his women and baby when some kind soul volunteered to keep an eye on his four miserable, retching boys. Пэдди вывел сыновей на палубу и держал их тут, хоть и хлестал ветер и поминутно обдавало пеной, и лишь когда какая-нибудь добрая душа вызывалась присмотреть за его несчастными, измученными рвотой мальчишками, спускался в каюту проведать жену с дочерью и малыша.
Much though he yearned for fresh air, Frank had elected to remain below to guard the women. Фрэнк тоже томился по глотку свежего воздуха, но все же оставался при матери и Мэгги.
The cabin was tiny, stifling and reeked of oil, for it was below the water line and toward the bow, where the ship's motion was most violent. В тесной душной каюте воняло нефтью, она помещалась ниже ватерлинии, близко к носу, и качка была жестокая.
Some hours out of Wellington Frank and Meggie became convinced their mother was going to die; the doctor, summoned from first class by a very worried steward, shook his head over her pessimistically. После первых же часов плавания Фрэнк и Мэгги решили, что мать умирает; врач, вызванный из первого класса встревоженным стюардом, мрачно покачал головой.
"Just as well it's only a short voyage," he said, instructing his nurse to find milk for the baby. - Хорошо еще, что переезд не длинный, - сказал он и велел сестре милосердия принести молока для младенца.
Between bouts of retching Frank and Meggie managed to bottle-feed Hal, who didn't take to it kindly. Между приступами морской болезни Фрэнк и Мэгги ухитрялись поить Хэла из бутылочки (хотя он упрямился и не брал соску).
Fee had stopped trying to vomit and had sunk into a kind of coma, from which they could not rouse her. Фиону больше не выворачивало, она лежала, как мертвая, и они не могли привести ее в чувство.
The steward helped Frank put her in the top bunk, where the air was a little less stale, and holding a towel to his mouth to stem the watery bile he still brought up, Frank perched himself on the edge beside her, stroking the matted yellow hair back from her brow. Стюард помог Фрэнку уложить ее на верхнюю койку, где дышалось немного легче, и, прижимая ко рту полотенце, потому что его и самого понемножку рвало желчью, Фрэнк примостился рядом на краю койки и отводил со лба матери спутанные золотистые волосы.
Hour after hour he stuck to his post in spite of his own sickness; every time Paddy came in he was with his mother, stroking her hair, while Meggie huddled on a lower berth with Hal, a towel to her mouth. Как ни худо ему было, он часами оставался на посту; и всякий раз Пэдди заставал в каюте ту же картину: Фрэнк сидит около матери и гладит ее по волосам, а Мэгги, с полотенцем у рта, скорчилась на нижней койке возле Хэла.
Three hours out of Sydney the seas dropped to a glassy calm and fog stole in furtively from the far Antarctic, wrapping itself about the old ship. Через три часа после стоянки в Сиднее море утихло, и старый пароход обволокло туманом, который подкрался по зеркальной глади с далекой Антарктики.
Meggie, reviving a little, imagined it bellowed regularly in pain now the terrible buffeting was over. Опять и опять выла сирена - и Мэгги, немного пришедшей в себя, чудилось, что теперь, когда жестокие удары в борта прекратились, старая посудина вопит от боли.
They inched through the gluey greyness as stealthily as a hunted thing until that deep, monotonous bawl sounded again from somewhere on the superstructure, a lost and lonely, indescribably sad noise. "Уэхайн" еле-еле, крадучись, двигался в липкой серой мгле, точно преследуемый зверь, и опять откуда-то сверху доносился хриплый, на одной ноте, вопль - одинокий, безнадежный, бесконечно унылый.
Then all around them the air was filled with mournful bellows as they slipped through ghostly smoking water into the harbor. А потом все вокруг заполнилось такими же горестными воплями, и по курящейся призрачными свитками тумана воде они скользнули в гавань.
Meggie never forgot the sound of foghorns, her first introduction to Australia. На всю жизнь запомнила Мэгги эти голоса гудков в тумане, которыми встретила ее Австралия.
Paddy carried Fee off the Wahine in his arms, Frank following with the baby, Meggie with a case, each of the boys stumbling wearily under some kind of burden. Пэдди снес жену с парохода на руках, за ним шли Фрэнк с малышом, Мэгги с чемоданом, и каждый мальчик, устало спотыкаясь, тащил какую-нибудь поклажу.
They had come into Pyrmont, a meaningless name, on a foggy winter morning at the end of August, 1921. В Пирмонт - название, которое ничего им не говорило, - они прибыли туманным зимним утром, кончался август 1921 года.
An enormous line of taxis waited outside the iron shed on the wharf; Meggie gaped round-eyed, for she had never seen so many cars in one place at one time. За огромным железным навесом пристани ждала нескончаемая вереница такси; Мэгги изумленно раскрыла глаза, никогда еще она не видела такого множества автомобилей сразу.
Somehow Paddy packed them all into a single cab, its driver volunteering to take them to the People's Palace. Пэдди кое-как втиснул все семейство в одну машину, шофер которой вызвался отвезти их в Народный дворец.
"That's the place for youse, mate," he told Paddy. - Место для тебя в самый раз, приятель, - пояснил он.
"It's a hotel for the workingman run by the Sallies." - Вроде гостиницы для рабочего человека, а хозяйки там из Армии спасения.
The streets were thronged with cars seeming to rush in all directions; there were very few horses. Улицы кишели автомобилями, мчащимися, кажется, сразу во все стороны; лошадей почти не было видно.
They stared raptly out of the taxi windows at the tall brick buildings, the narrow winding streets, the rapidity with which crowds of people seemed to merge and dissolve in some strange urban ritual. Из окон такси ребята Клири восторженно глядели на высоченные кирпичные дома, на узкие извилистые улицы, их поражало, как быстро собирались и вновь рассеивались толпы, будто исполняя некий странный городской обряд.
Wellington had awed them, but Sydney made Wellington look like a small country town. Веллингтон внушил им почтение, но перед Сиднеем и Веллингтон казался просто захолустным городишкой.
While Fee rested in one of the myriad rooms of the warren the Salvation Army fondly called the People's Palace, Paddy went off to Central Railway Station to see when they could get a train for Gillanbone. Пока Фиона отдыхала в одной из бесчисленных ячеек огромного улья - дома Армии спасения, любовно именуемого Народным дворцом, Пэдди собрался на Центральный вокзал узнать, когда будет поезд до Джиленбоуна.
Quite recovered, the boys clamored to go with him, for they had been told it was not very far, and that the way was all shops, including one which sold squill candy. Мальчики уже совсем пришли в себя и запросились с ним: они прослышали, что это не очень далеко и по дороге полно магазинов, в том числе лавка, где торгуют засахаренным морским луком.
Envying their youth, Paddy yielded, for he wasn't sure how strong his own legs were after three days of seasickness. Пэдди уступил, завидуя их мальчишеской прыти, сам он после трех дней морской болезни еще не очень уверенно держался на ногах.
Frank and Meggie stayed with Fee and the baby, longing to go, too, but more concerned that their mother be better. Фрэнк и Мэгги остались возле Фионы и малыша, им тоже очень хотелось пойти, но куда важней им было, чтобы полегчало матери.
Indeed, she seemed to gain strength rapidly once off the ship, and had drunk a bowl of soup and nibbled a slice of toast brought to her by one of the workingman's bonneted angels. Впрочем, на твердой земле силы быстро к ней возвращались, она выпила чашку бульона, принесенного ангелом-хранителем в чепце, и даже пощипала ломтик поджаренного хлеба.
"If we don't go tonight, Fee, it's a week until the next through train," Paddy said when he returned. И тут вернулся Пэдди. - Если мы не поедем сегодня, Фиа, следующего прямого поезда ждать целую неделю, - сказал он.
"Do you think you could manage the journey tonight?" - Как скажешь, под силу тебе двинуться нынче же вечером?
Fee sat up, shivering. Фиа, вздрагивая, села.
"I can manage." - Ничего, как-нибудь справлюсь.
"I think we ought to wait," Frank said hardily. - По-моему, надо подождать, - смело вмешался Фрэнк.
"I don't think Mum's well enough to travel." - Мама еще, по-моему, очень слаба для дороги.
"What you don't seem to understand, Frank, is that if we miss tonight's train we have to wait a whole week, and I just don't have the price of a week's stay in Sydney in my pocket. - Ты, видно, не понимаешь, Фрэнк, если мы упустим нынешний поезд, придется целую неделю жить тут, в Сиднее, нет у меня на это денег.
This is a big country, and where we're going isn't served by a daily train. Австралия - страна большая, туда, куда нам надо, поезда не каждый день ходят.
We could get as far as Dubbo on any one of three trains tomorrow, but then we'd have to wait for a local connection, and they told me we'd suffer a lot more traveling that way than if we make the effort to catch tonight's express." Завтра есть три поезда на Даббо, но там надо будет ждать местного, и мне сказали, мы так больше намучаемся, лучше уж поднатужиться и поехать нынче прямым.
"I'll manage, Paddy," Fee repeated. - Я справлюсь, Пэдди, - повторила Фиа.
"I've got Frank and Meggie; I'll be all right." - При мне Фрэнк и Мэгги, ничего со мной не случится.
Her eyes were on Frank, pleading for his silence. Взглядом она умоляла Фрэнка молчать.
"Then I'll send Mary a telegram now, telling her to expect us tomorrow night." - Тогда я сейчас отправлю телеграмму, чтоб Мэри ждала нас завтра вечером.
Central Station was bigger than any building the Clearys had ever been inside, a vast glass cylinder which seemed simultaneously to echo and absorb the din of thousands of people waiting beside battered, strapped suitcases and fixedly watching a giant indicator board which men with long poles altered by hand. Центральный вокзал был громаден, в такое здание им попадать еще не случалось - исполинский стеклянный цилиндр словно бы и отзывался эхом, и в то же время поглощал шум и голоса тысяч людей, что ждали подле своих потрепанных, перехваченных ремнями или веревками чемоданов, не сводя глаз с большой доски-указателя, на которой служащие при помощи длинных шестов меняли сведения о поездах.
In the gathering evening darkness they found themselves a part of the throng, their eyes on the steel concertina gates of platform five; though shut, they bore a large hand-painted sign saying GILLANBONE MAIL. В густеющих сумерках семейство Клири слилось с толпой, все глаза прикованы были к железной решетке - раздвижным воротам, ведущим на платформу номер пять, сейчас ворота были закрыты, но на них висела доска с надписью, выведенной от руки: "Джиленбоунский почтовый".
On platform one and platform two a terrific activity heralded the imminent departure of the Brisbane and Melbourne night expresses, passengers crowding through the barriers. На платформах номер один и номер два поднялась суматоха, возвещая о близком отправлении вечерних скорых на Брисбен и Мельбурн, и пассажиры хлынули наружу.
Soon it was their turn, as the gates of platform five squashed themselves open and the people began eagerly to move. Скоро настал и черед Клири - створки ворот перед пятой платформой сложились гармошкой, и народ заторопился на перрон.
Paddy found them an empty second-class compartment, put the older boys by the windows and Fee, Meggie and the baby by the sliding doors which led into the long corridor connecting compartments. Пэдди отыскал свободное купе второго класса, усадил старших мальчиков к окнам, а Фиону, Мэгги и малыша - у двери, дверь отодвигалась в сторону, и за нею был длинный коридор, соединявший все купе.
Faces would peer in hopefully in sight of a spare seat, to vanish horrified at the sight of so many young children. В окно заглядывали с платформы, надеясь найти незанятое место, и сразу шарахались при виде такого множества детворы.
Sometimes being a large family was an advantage. Иногда и у большой семьи есть свои преимущества.
The night was cold enough to warrant unstrapping of the big tartan traveling rugs all the suitcases bore on their outsides; though the carriage was not heated, steel boxes full of hot ashes lay along the floor radiating warmth, and no one had expected heating anyway because nothing in Australia or New Zealand was ever heated. Ночь была холодная, пришлось отвязать от чемоданов прикрученные к ним сбоку дорожные пледы; вагон не отапливался, но от расставленных на полу железных ящиков с горячими угольями шло тепло, а отопления в поезде никто и не ждал -ни в Австралии, ни в Новой Зеландии его никогда не бывало.
"How far is it, Daddy?" Meggie asked as the train drew out, clanking and rocking gently across an eternity of points. - Пап, а нам далеко ехать? - спросила Мэгги, когда поезд тронулся, постукивая и покачиваясь на бесчисленных стыках рельс.
"A long way further than it looked on our atlas, Meggie. - Гораздо дальше, чем видно было по нашему атласу, Мэгги.
Six hundred and ten miles. Шестьсот десять миль.
We'll be there late tomorrow afternoon." Будем на месте завтра поздно вечером.
The boys gasped, but forgot it at the blossoming of a fairyland of lights outside; everyone clustered at the windows and watched while the first miles flew by and still the houses did not diminish. Мальчики ахнули, но тут же обо всем забыли, завороженные: снаружи расцвела огнями сказочная страна; они прильнули к окнам, летела миля за милей, а перед глазами все мелькали дома.
The speed increased, the lights grew scattered and finally went out, replaced by a constant flurry of sparks streaming past in a howling wind. Потом поезд еще ускорил бег, огни поредели и наконец исчезли, только мчались мимо уносимые воющим ветром искры.
When Paddy took the boys outside so Fee could feed Hal, Meggie gazed after them longingly. Потом Пэдди вышел с мальчиками в коридор, чтобы Фиа могла накормить малыша, и Мэгги с грустью поглядела им вслед.
These days it seemed she was not to be included as one of the boys, not since the baby had disrupted her life and chained her to the house as firmly as her mother was. Видно, прошло то время, когда можно было не разлучаться с братьями, после рождения Хэла вся ее жизнь перевернулась, и она прикована к дому совсем как мама.
Not that she really minded, she told herself loyally. А впрочем, она не в обиде, подумала Мэгги -преданная старшая сестра.
He was such a dear little fellow, the chief delight of her life, and it was nice to have Mum treat her as another grown-up lady. Малыш такой славный, он - самая большая ее радость, и еще так приятно, что мама теперь обращается с нею как со взрослой.
What caused Mum to grow babies she had no idea, but the result was lovely. Совершенно неизвестно, отчего рождаются дети, но маленький Хэл - прелесть.
She gave Hal to Fee; the train stopped not long after, creaking and squealing, and seemed to stand hours panting for breath. Она подала его матери; вскоре поезд остановился и стоял целую вечность, пыхтя от усталости.
She was dying to open the window and look out, but the compartment was growing very cold in spite of the hot ashes on the floor. Мэгги ужасно хотелось открыть окно и выглянуть, но в купе, несмотря на ящики с угольями, становилось все холоднее.
Paddy came in from the corridor with a steaming cup of tea for Fee, who put Hal back on the seat, glutted and sleepy. Вошел Пэдди, принес Фионе чашку горячего чая, и она отложила сытого сонного Хэла на скамью.
"What is it?" she asked. - Где мы стоим? - спросила она.
"A place called Valley Heights. - Это место называется Верхняя долина.
We take on another engine here for the climb to Lithgow, the girl in the refreshment room said." Буфетчица сказала, тут нам прицепят второй паровоз, иначе не одолеть подъем до Литгоу.
"How long have I got to drink this?" - А я успею выпить этот чай?
"Fifteen minutes. - Есть еще пятнадцать минут.
Frank's getting you some sandwiches and I'll see the boys are fed. Фрэнк сейчас принесет тебе сандвичи, а я пригляжу, чтобы все мальчики поели.
Our next refreshment stop is a placed called Blayney, much later in the night." В следующий раз можно будет поесть только поздно вечером на станции Блэйни.
Meggie shared her mother's cup of hot, sugary tea, suddenly unbearably excited, and gobbled her sandwich when Frank brought it. Мэгги выпила пополам с матерью горячий сладкий чай и наспех проглотила кусок хлеба с маслом, который принес Фрэнк, ею вдруг овладело нестерпимое волнение.
He settled her on the long seat below baby Hal, tucked a rug firmly around her, and then did the same for Fee, stretched out full length on the seat opposite. Фрэнк уложил ее на длинной скамье в ногах у маленького Хэла, укутал пледом, потом так же старательно укрыл Фиону, которая вытянулась на скамье напротив.
Stuart and Hughie were bedded down on the floor between the seats, but Paddy told Fee that he was taking Bob, Frank and Jack several compartments down to talk to some shearers, and would spend the night there. Стюарта и Хьюги уложили на полу между скамьями, но Пэдди сказал жене, что Боба, Фрэнка и Джека уведет в купе немного дальше по коридору, потолкует с едущими там стригалями и там же все они переночуют.
It was much nicer than the ship, clicking along to the rhythmic huff-a-huff of the two engines, listening to the wind in the telegraph wires, the occasional flurry of furious huffs as steel wheels slipped on sloping steel rails, frantically sought traction; Meggie went to sleep. В поезде оказалось куда приятней, чем на пароходе, слышно было, как свистит ветер в телеграфных проводах, под размеренное пыхтенье двух паровозов постукивали стальные колеса, а иногда злобно взвизгивали на крутых поворотах, словно вот-вот соскользнут с рельс и отчаянно стараются удержаться; Мэгги уснула.
In the morning they stared, awed and dismayed, at a landscape so alien they had not dreamed anything like it existed on the same planet as New Zealand. Утром они застыли у окна, испуганные, встревоженные - никогда они не думали, что такое возможно на одной планете с Новой Зеландией.
The rolling hills were there certainly, but absolutely nothing else reminiscent of home. Правда, и тут расстилалась холмистая равнина, но ничто, ничто больше не напоминало о родных краях.
It was all brown and grey, even the trees! Все какое-то бурое и серое, даже деревья!
The winter wheat was already turned a fawnish silver by the glaring sun, miles upon miles of it rippling and bending in the wind, broken only by stands of thin, spinding, blue-leafed trees and dusty clumps of tired grey bushes. Под ослепительным солнцем уже изжелта серебрилась озимая пшеница, зыбились и клонились на ветру колосья, лишь кое-где среди нескончаемых полей вставала рощица высоких тощих деревьев с голубоватой листвой или чахлая поросль пропыленных серых кустиков.
Fee's stoical eyes surveyed the scene without changing expression, but poor Meggie's were full of tears. Фиона смотрела на эту картину со стоическим спокойствием, не меняясь в лице, но бедная Мэгги чуть не плакала.
It was horrible, fenceless and vast, without a trace of green. Что за ужас эта пустыня, ни единой живой изгороди, ни пятнышка зелени...
From freezing night it turned to scorching day as the sun climbed toward its zenith and the train racketed on and on and on, stopping occasionally in some tiny town full of bicycles and horse-drawn vehicles; cars were scarce out here, it seemed. Солнце поднималось все выше, и холод ночи сменился палящим зноем, а поезд с грохотом несся все дальше и дальше, лишь изредка останавливаясь в каком-нибудь крохотном городишке, где полно было велосипедов и конных повозок, но почти не было заметно автомобилей.
Paddy opened both the windows all the way in spite of the soot which swirled in and settled on everything; it was so hot they were gasping, their heavy New Zealand winter clothing sticking and itching. Пэдди открыл, насколько возможно, оба окна, хотя в них и летела и все покрывала сажа; они задыхались от жары, потели в плотной одежде, рассчитанной на новозеландскую зиму, кожа зудела.
It did not seem possible that anywhere outside of hell could be so hot in winter. Казалось, только в аду может стоять зимой такая жара.
Gillanbone came with the dying sun, a strange small collection of ramshackle wooden and corrugated iron buildings along either side of one dusty wide street, treeless and tired. В Джиленбоун приехали уже на закате, это оказалось престранное место - горсточка ветхих деревянных домов и построек из рифленого железа, всего одна широкая улица, пыльная, унылая, нигде ни дерева.
The melting sun had licked a golden paste over everything, and gave the town a transient gilded dignity which faded even as they stood on the platform watching. Заходящее солнце мазнуло по всему этому золотой кистью и на миг облагородило, но приезжие еще не сошли с перрона, а позолота уже померкла.
It became once more a typical settlement on the very edge of the Back of Beyond, a last outpost in a steadily diminishing rainfall belt; not far away westward began two thousand miles of the Never-Never, the desert lands where it could not rain. И опять перед ними зауряднейший поселок в дальней дали, на глухой безвестной окраине -последний очаг цивилизации на самом краю плодородных земель; чуть западней раскинулось на две тысячи миль безлюдье, безводная пустыня Невер-Невер, где никогда не бывает дождя.
A resplendent black car was standing in the station yard, and striding unconcernedly toward them through the inches-deep dust came a priest. Возле станции стоял великолепный черный автомобиль, и, преспокойно шагая по толстому слою пыли, к семейству Клири приближался католический священник.
His long soutane made him seem a figure out of the past, as if he did not move on feet like ordinary men, but drifted dreamlike; the dust rose and billowed around him, red in the last of the sunset. В своей длинной сутане он словно вышел из прошлого, и, казалось, не переступает ногами, как все люди, но плывет по воздуху, точно сновидение; пыль вздымалась и клубилась вокруг него и алела в последних лучах заката.
"Hello, I'm Father de Bricassart," he said, holding out his hand to Paddy. - Здравствуйте, я пастырь здешнего прихода де Брикассар, - сказал он Пэдди и протянул руку.
"You have to be Mary's brother; you're the living image of her." - Вы, очевидно, брат Мэри; вы с ней похожи как две капли воды.
He turned to Fee and lifted her limp hand to his lips, smiling in genuine astonishment; no one could spot a gentlewoman quicker than Father Ralph. - Он обернулся к Фионе, поднес ее слабую руку к губам, в улыбке его было неподдельное удивление: отец Ральф с первого взгляда умел отличить женщину благородного происхождения.
"Why, you're beautiful!" he said, as if it were the most natural remark in the world for a priest to make, and then his eyes went onward to the boys, standing together in a huddle. - О, да вы красавица! - сказал он, словно такой комплимент в устах священника звучит как нельзя естественней; потом глаза его обратились на тесную кучку сыновей Клири.
They rested for a moment with puzzled bewilderment on Frank, who had charge of the baby, and ticked off each boy as they got smaller and smaller. Мгновение он озадаченно смотрел на Фрэнка с малышом на руках, потом оглядел одного за другим мальчиков, от старших к младшим.
Behind them, all by herself, Meggie stood gaping up at him with her mouth open, as if she were looking at God. Позади них, на отшибе, стояла Мэгги и смотрела на него, приоткрыв рот, будто на самого Господа Бога.
Without seeming to notice how his fine serge robe wallowed in the dust, he stepped past the boys and squatted down to hold Meggie between his hands, and they were firm, gentle, kind. Словно не замечая, что пачкает в пыли тонкую шелковую сутану, отец Ральф прошел мимо мальчиков, присел на корточки перед Мэгги и взял ее за плечи, руки у него были крепкие, добрые и ласковые.
"Well! And who are you?" he asked her, smiling. - Ну, а ты кто такая? - спросил он с улыбкой.
"Meggie," she said. - Мэгги, - ответила она.
"Her name's Meghann." Frank scowled, hating this beautiful man, his stunning height. - Ее зовут Мэгенн, - сердито буркнул Фрэнк, он сразу возненавидел этого на удивление рослого статного красавца.
"My favorite name, Meghann." - Мэгенн - мое любимое имя.
He straightened, but held Meggie's hand in his. - Отец де Брикассар выпрямился, но руку Мэгги не выпустил.
"It will be better for you to stay at the presbytery tonight," he said, leading Meggie toward the car. - Вам лучше сегодня переночевать у меня, - сказал он, ведя Мэгги к машине.
"I'll drive you out to Drogheda in the morning; it's too far after the train ride from Sydney." - Завтра утром я отвезу вас в Дрохеду; это слишком далеко, а вы только-только с поезда.
Aside from the Hotel Imperial, the Catholic church, school, convent and presbytery were the only brick edifices in Gillanbone, even the big public school having to content itself with timber frame. Помимо гостиницы "Империал" в Джиленбоуне из кирпича построены были католическая церковь и при ней школа, монастырь и дом священника; даже большая городская школа скромно размещалась в дощатых стенах.
Now that darkness had fallen, the air had grown incredibly chill; but in the presbytery lounge a huge log fire was blazing, and the smell of food came tantalizingly from somewhere beyond. С наступлением сумерек вдруг резко похолодало; но тут, в гостиной, жарко пылали в огромном камине поленья и откуда-то из глубины дома тянуло вкуснейшими запахами.
The housekeeper, a wizened old Scotswoman with amazing energy, bustled about showing them their rooms, chattering all the while in a broad western Highlands accent. Экономка, сморщенная, сухонькая, на диво живая и проворная шотландка, развела всех по комнатам, ни на минуту при этом не умолкая.
Used to the touch-me-not reserve of the Wahine priests, the Clearys found it hard to cope with Father Ralph's easy, cheerful bonhomie. Семейство Клири, привыкшее к холодной неприступности уэхайнских пастырей, никак не могло освоиться с веселым, непринужденным добродушием отца Ральфа.
Only Paddy thawed, for he could remember the friendliness of the priests in his native Galway, their closeness to lesser beings. Один Пэдди сразу оттаял, он еще не забыл дружелюбных священнослужителей родного Голуэя, которые не чуждались своей паствы.
The rest ate their supper in careful silence and escaped upstairs as soon as they could, Paddy reluctantly following. Остальные за едой осторожно помалкивали и после ужина поспешили улизнуть наверх. Пэдди нехотя последовал за ними.
To him, his religion was a warmth and a consolation; but to the rest of his family it was something rooted in fear, a do-it-or-thou-shalt-be-damned compulsion. Он-то в своей католической вере обретал тепло и утешение; но остальных членов семьи она только держала в страхе и покорности: поступай, как велено, не то будешь проклят вовеки.
When they had gone, Father Ralph stretched out in his favorite chair, staring at the fire, smoking a cigarette and smiling. Когда они ушли, отец Ральф откинулся в своем излюбленном кресле; он покуривал, смотрел в огонь и улыбался.
In his mind's eye he was passing the Clearys in review, as he had first seen them from the station yard. Перед его мысленным взором снова проходили один за другим все Клири, какими он увидел их в первые минуты на станции.
The man so like Mary, but bowed with hard work and very obviously not of her malicious disposition; his weary, beautiful wife, who looked as if she ought to have descended from a landaulet drawn by matched white horses; dark and surly Frank, with black eyes, black eyes; the sons, most of them like their father, but the youngest one, Stuart, very like his mother, he'd be a handsome man when he grew up; impossible to tell what the baby would become; and Meggie. Глава семьи, удивительно похожий на Мэри, но согнутый тяжелым трудом и, в отличие от сестры, по природе явно не злой; его красивая измученная жена, - ей впору бы выйти из элегантной коляски, которую примчала пара белых лошадей; хмурый Фрэнк, у него черные волосы и глаза черные... глаза - черные! Другие сыновья все в отца, только младший, Стюарт, очень похож на мать, вот кто будет красив, когда вырастет; что получится из младенца, пока неизвестно; и, наконец, Мэгти.
The sweetest, the most adorable little girl he had ever seen; hair of a color which defied description, not red and not gold, a perfect fusion of both. Премилая, очаровательная девчурка; волосы такого цвета, что не передать словами - не медно-рыжие и не золотые, какой-то редкостный сплав того и другого.
And looking up at him with silver-grey eyes of such a lambent purity, like melted jewels. И как она подняла на него серебристо-серые глаза, изумительно чистые, сияющие, точно растаявшие жемчужины.
Shrugging, he threw the cigarette stub into the fire and got to his feet. Отец Ральф пожал плечами, бросил окурок в камин и поднялся.
He was getting fanciful in his old age; melted jewels, indeed! Видно, он стареет, вот и разыгрывается воображение; растаявшие жемчужины, не угодно ли!
More likely his own eyes were coming down with the sandy blight. Вот у него, наверно, глаза сдают от вечной пыли и песка.
In the morning he drove his overnight guests to Drogheda, so inured by now to the landscape that he derived great amusement from their comments. Наутро он повез гостей в Дрохеду; они уже освоились с видом этой новой, незнакомой земли и очень забавляли де Брикассара, высказывая вслух свои впечатления.
The last hill lay two hundred miles to the east; this was the land of the black soil plains, he explained. Последние холмы остались на двести миль восточное, объяснил он им, а здесь раскинулась черноземная равнина.
Just sweeping, lightly timbered grasslands as flat as a board. Просторы почти безлесные, луга, ровные и гладкие, как доска.
The day was as hot as the previous one, but the Daimler was a great deal more comfortable to travel in than the train had been. День настал такой же знойный, как накануне, но ехать в "даймлере" было куда удобнее, чем в поезде.
And they had started out early, fasting, Father Ralph's vestments and the Blessed Sacrament packed carefully in a black case. Выехали спозаранку, натощак, в черном чемодане сложены были облачение отца Ральфа и святые дары.
"The sheep are dirty!" said Meggie dolefully, gazing at the many hundreds of rusty-red bundles with their questing noses down into the grass. - Овцы тут грязные, - огорчилась Мэгги, глядя, как сотни рыжеватых шерстяных клубков тычутся носами в траву.
"Ah, I can see I ought to have chosen New Zealand," the priest said. - Да, видно, надо было мне поселиться в Новой Зеландии, - вздохнул отец Ральф.
"It must be like Ireland, then, and have nice cream sheep." - Должно быть, она похожа на Ирландию, и овцы там беленькие и чистенькие.
"Yes, it is like Ireland in many ways; it has the same beautiful green grass. - Это верно, с Ирландией там много похожего. И трава такая же зеленая, любо смотреть.
But it's wilder, a lot less tamed," Paddy answered. Только места более дикие, земли невозделанные, -отозвался Пэдди.
He liked Father Ralph very much. Отец Ральф пришелся ему очень по душе.
Just then a group of emus lurched to their feet and commenced to run, fleet as the wind, their ungainly legs a blur, their long necks stretched out. И тут из травы тяжело поднялись несколько страусов эму и помчались как ветер, вытянув длинные шеи, неразличимо быстро перебирая нескладными голенастыми ногами.
The children gasped and burst out laughing, enchanted at seeing giant birds which ran instead of flying. Мальчики ахнули от изумления, потом расхохотались: вот чудеса, какие огромные птицы - и не летают, а бегают!
"What a pleasure it is not to have to get out and open these wretched gates," Father Ralph said as the last one was shut behind them and Bob, who had done gate duty for him, scrambled back into the car. - Как приятно, что мне не приходится вылезать и открывать эти злосчастные ворота, - сказал отец Ральф, когда Боб, который проделывал это вместо него, закрыл за "даймлером" последние ворота и опять забрался в машину.
After the shocks Australia had administered to them in bewildering rapidity, Drogheda homestead seemed like a touch of home, with its gracious Georgian fa?ade and its budding wistaria vines, its thousands of rose-bushes. После стольких неожиданностей, которыми, не давая передышки, ошеломляла их Австралия, в усадьбе с приветливым домом в георгианском стиле, обвитым едва зацветающей глицинией и окруженным несчетными кустами роз, им почудилось что-то родное.
"Are we going to live here?" Meggie squeaked. - Вот тут мы будем жить? - пискнула Мэгги.
"Not exactly," the priest said quickly. - Не совсем, - поспешно сказал отец Ральф.
"The house you're going to live in is about a mile further on, down by the creek." - Вы будете жить в доме у реки, примерно за милю отсюда.
Mary Carson was waiting to receive them in the vast drawing room and did not rise to greet her brother, but forced him to come to her as she sat in her wing chair. Мэри Карсон ждала их в большой гостиной, она сидела в своем глубоком кресле и не поднялась навстречу брату, пришлось ему подойти к ней через всю комнату.
"Well, Paddy," she said pleasantly enough, looking past him fixedly to where Father Ralph stood with Meggie in his arms, and her little arms locked tightly about his neck. - Здравствуй, Пэдди, - сказала она довольно любезно, но смотрела при этом мимо: взгляд ее прикован был к отцу Ральфу, тот стоял с девочкой на руках, маленькие руки обвились вокруг его шеи.
Mary Carson got up ponderously, without greeting Fee or the children. Мэри Карсон величественно поднялась, ни с Фионой, ни с детьми она здороваться не стала.
"Let us hear Mass immediately," she said. - Давайте сейчас же послушаем мессу, - сказала она.
"I'm sure Father de Bricassart is anxious to be on his way.". - Отец де Брикассар, без сомнения, спешит.
"Not at all, my dear Mary." - Нисколько, дорогая Мэри.
He laughed, blue eyes gleaming. - Он засмеялся, синие глаза его весело блестели.
"I shall say Mass, we'll all have a good hot breakfast at your table, and then I've promised Meggie I'll show her where she's going to live." - Я отслужу мессу, вы угостите нас отличным горячим завтраком, а после этого я обещал показать Мэгги, где она будет жить.
"Meggie," said Mary Carson. - Мэгги, - повторила Мэри Карсон.
"Yes, this is Meggie. - Да, ее зовут Мэгги.
Which rather begins the introductions at the tail, doesn't it? Но, пожалуй, знакомство начинается не с того конца?
Let me begin at the head, Mary, please. Разрешите мне представить всех по порядку, Мэри.
This is Fiona." Это Фиона.
Mary Carson nodded curtly, and paid scant attention as Father Ralph ran through the boys; she was too busy watching the priest and Meggie. Мэри Карсон коротко кивнула и почти не слушала, как отец Ральф одного за другим называет ей мальчиков: она неотрывно следила за священником и Мэгги.
4 Глава 4
The head stockman's house stood on piles some thirty feet above a narrow gulch fringed with tall, straggling gum trees and many weeping willows. Дом старшего овчара стоял на сваях, футов на тридцать возвышаясь над узким ущельем, густо окаймленным плакучими ивами, среди которых кое-где высились одинокие эвкалипты.
After the splendor of Drogheda homestead it was rather bare and utilitarian, but in its appurtenances it was not unlike the house they had left behind in New Zealand. После великолепия Дрохеды он казался голым и скучным - крыша над головой, и только, зато он был удобный и этим напоминал прежний их дом в Новой Зеландии.
Solid Victorian furniture filled the rooms to overflowing, smothered in fine red dust. И в комнатах полным-полно солидной викторианской мебели, которую покрывала тончайшая красноватая пыль.
"You're lucky here, you have a bathroom," Father Ralph said as he brought them up the plank steps to the front veranda; it was quite a climb, for the piles upon which the house was poised were fifteen feet high. - Вам повезло, тут есть даже ванная, - сказал отец Ральф, ведя приезжих по деревянным ступеням к передней веранде; подъем оказался не маленький; сваи, на которых стоял дом, были вышиной в пятнадцать футов.
"In case the creek runs a banker," Father Ralph explained. - Это на случай половодья, - пояснил отец Ральф.
"You're right on it here and I've heard it can rise sixty feet in a night." - Вы тут над самой речкой, а я слышал, иной раз вода за одну ночь поднимается на шестьдесят футов.
They did indeed have a bathroom; an old tin bath and a chipped water heater stood in a walled-off alcove at the end of the back veranda. И правда, здесь имелась ванная: старая жестяная ванна и дровяная колонка помещались в огороженном конце задней веранды.
But, as the women found to their disgust, the lavatory was nothing more than a hole in the ground some two hundred yards away from the house, and it stank. Но, к брезгливому удивлению Фионы и Мэгги, уборная была просто ямой, вырытой в каких-нибудь двухстах шагах от дома, и от нее исходило зловоние.
After New Zealand, primitive. После Новой Зеландии это казалось дикостью.
"Whoever lived here wasn't very clean," Fee said as she ran her finger through the dust on the sideboard. - Видно, не слишком чистоплотные люди здесь жили, - заметила Фиона, проводя пальцем по пыльному буфету.
Father Ralph laughed. Отец Ральф засмеялся.
"You'll fight a losing battle trying to get rid of that," he said. - Не пробуйте бороться с пылью, вам ее не победить, - сказал он.
"This is the Outback, and there are three things you'll never defeat-the heat, the dust and the flies. - Здесь, на краю света, у вас три неодолимых врага - жара, пыль и мухи.
No matter what you do, they'll aways be with you." Как бы вы ни старались, вам от них не избавиться.
Fee looked at the priest. Фиа подняла на него глаза.
"You're very good to us, Father." - Вы очень добры к нам, ваше преподобие.
"And why not? - Как же иначе?
You're the only relatives of my very good friend, Mary Carson." Вы - единственные родные моего доброго друга Мэри Карсон.
She shrugged, unimpressed. Фиа слегка пожала плечами.
"I'm not used to being on friendly terms with a priest. - Я не привыкла к дружескому отношению служителей церкви.
In New Zealand they kept themselves very much to themselves." В Новой Зеландии они держатся очень обособленно.
"You're not a Catholic, are you?" - Вы ведь не католичка?
"No, Paddy's the Catholic. - Нет. Пэдди - католик.
Naturally the children have been reared as Catholics, every last one of them, if that's what's worrying you." Дети, естественно, все до единого воспитаны в католической вере, пусть это вас не беспокоит.
"It never occurred to me. - Я и не думал беспокоиться.
Do you resent it?" А вам это неприятно?
"I really don't care one way or the other." - Право, мне все равно.
"You didn't convert?" - Сами вы не обратились в католическую веру?
"I'm not a hypocrite, Father de Bricassart. - Я не лицемерка, отец де Брикассар.
I had lost faith in my own church, and I had no wish to espouse a different, equally meaningless creed." Я утратила веру в ту церковь, к которой принадлежала, и не желала обращаться к другой религии, столь же бессмысленной.
"I see." - Понимаю.
He watched Meggie as she stood on the front veranda, peering up the track toward Drogheda big house. - Священник следил глазами за Мэгги; стоя на передней веранде, она вглядывалась в дорогу, ведущую наверх, к большому дому хозяйки Дрохеды.
"She's so pretty, your daughter. - Очень хорошенькая у вас дочка.
I have a fondness for titian hair, you know. У меня, знаете, слабость к тициановским волосам.
Hers would have sent the artist running for his brushes. У нее они такие, что Тициан сразу схватился бы за кисти.
I've never seen exactly that color before. Никогда прежде не видел точно такого оттенка.
Is she your only daughter?" Дочь у вас только одна?
"Yes. - Да
Boys run in both Paddy's family and my own; girls are unusual." И у меня и у Пэдди в роду больше все мальчики, девочки у нас редкость.
"Poor little thing," he said obscurely. - Бедняжка, - непонятно сказал отец де Брикассар.
After the crates arrived from Sydney and the house took on a more familiar look with its books, china, ornaments and the parlor filled with Fee's furniture, things began to settle down. Потом из Сиднея прибыл багаж, расставлены были по местам книги, посуда, кое-какие украшения, а в гостиной - клавесин и другие вещи Фионы, и в доме стало привычнее, жизнь понемногу входила в колею.
Paddy and the boys older than Stu were away most of the time with the two station hands Mary Carson had retained to teach them the many differences between sheep in northwest New South Wales and sheep in New Zealand. Пэдди и мальчики, кроме младшего, Стюарта, почти все время проводили с двумя работниками, которых Мэри Карсон задержала на ферме, чтобы они обучили приезжих хозяйничать, ведь на северо-западе Нового Южного Уэльса овцеводство поставлено совсем не так, как в Новой Зеландии.
Fee, Meggie and Stu discovered the differences between running a house in New Zealand and living in the head stockman's residence on Drogheda; there was a tacit understanding they would never disturb Mary Carson herself, but her housekeeper and her maids were just as eager to help the women as her station hands were to help the men. А Фиа, Мэгги и Стюарт убедились - хозяйничать в доме старшего овчара Дрохеды совсем не то, что в прежнем их доме в Новой Зеландии; подразумевалось, что беспокоить Мэри Карсон ни в коем случае не следует, но ее экономка и остальные служанки так же рады были помочь женской половине семейства Клири, как работники фермы - Падрику и его сыновьям.
Drogheda was, everyone learned, a world in itself, so cut off from civilization that after a while even Gillanbone became no more than a name with remote memories. Скоро оказалось, что Дрохеда - нечто обособленное, самодовлеющее, отрезанное от всего цивилизованного мира, и даже Джиленбоун понемногу стал всего лишь названием, от него мало что осталось в памяти.
Within the bounds of the great Home Paddock lay stables, a smithy, garages, innumerable sheds storing everything from feed to machinery, dog kennels and runs, a labyrinthine maze of stockyards, a mammoth shearing shed with the staggering number of twenty-six stands in it, and yet another jigsaw puzzle of yards behind it. Г раницы огромной усадьбы вмещали и конюшни, и кузницу, и гаражи, и множество хозяйственных построек, где хранились всяческие запасы и припасы, от провизии до инструментов и машин; тут и псарня, собачий питомник, сложный лабиринт скотных дворов, гигантская стригальня, где могут работать сразу ни много ни мало двадцать шесть стригалей, и за нею еще головоломная путаница всяческих хозяйственных дворов.
There were fowl runs, pigpens, cow bails and a dairy, quarters for the twenty-six shearers, small shacks for the rouseabouts, two other, smaller, houses like their own for stockmen, a jackaroos' barracks, a slaughter yard, and woodheaps. Тут птичники, свинарники, коровники с помещениями для дойки, маслодельня, жилища для двадцати шести стригалей, хибарки для сезонников, еще два дома вроде отведенного семье Клири, но поменьше, для других овчаров, барак для новичков, бойня и нескончаемые штабеля дров.
All this sat in just about the middle of a treeless circle whose diameter measured three miles: the Home Paddock. Все это размещается примерно посередине круглой луговины трех миль в поперечнике и называется "Главная усадьба".
Only at the point where the head stockman's house lay did the conglomeration of buildings almost touch the forests beyond. Лишь в одной точке, у дома старшего овчара, это скопище разноместных построек почти вплотную примыкает к лесу.
However, there were many trees around the sheds, yards and animal runs, to provide welcome and necessary shade; mostly pepper trees, huge, hardy, dense and sleepily lovely. Однако и между сараями, дворами и выгонами растет немало деревьев, они дарят такую необходимую и отрадную тень; по большей части это перечные деревья - огромные, могучие, с густой, дремотной, чудесной листвой.
Beyond in the long grass of the Home Paddock, horses and milch cows grazed drowsily. А за ними, в высокой траве приусадебного выгона, лениво пасутся лошади и молочные коровы.
The deep gully beside the head stockman's house had a shallow, sluggish stream of muddy water at its bottom. По дну глубокого оврага возле дома, где поселились Клири, вяло струится мелкая, мутная неспешная речонка.
No one credited Father Ralph's tale of its rising sixty feet overnight; it didn't seem possible. Невозможно поверить рассказу отца Ральфа, будто она иногда за одну ночь поднимается на шестьдесят футов.
Water from this creek was pumped up by hand to service the bathroom and kitchen, and it took the women a long time to get used to washing themselves, the dishes and the clothes in greenish-brown water. Воду для ванной и кухни накачивают ручным насосом из этой речушки, и Фиона с Мэгги не скоро привыкли мыться, мыть посуду и стирать в этой зеленовато-бурой воде.
Six massive corrugated-iron tanks perched on wooden derricklike towers caught rain from the roof and provided them with drinking water, but they learned they must use it very sparingly, that it was never to be used for washing. На прочных деревянных опорах, похожих на буровые вышки, громоздятся шесть солидных баков рифленого железа, и когда идет дождь, в них сбегает с крыши вода для питья - выяснилось, что ее нужно очень беречь и ни в коем случае не тратить на стирку.
For there was no guarantee as to when the next rains might come to fill the tanks up. Ведь никто не знает, когда опять пойдет дождь и наполнит баки.
The sheep and cattle drank artesian water, not tapped from an easily accessible water table, but true artesian water brought from over three thousand feet below the surface. Овец и коров поят водой из артезианского колодца - не из неглубокого, легкодоступного пласта, но из настоящей артезианской скважины, уходящей на глубину больше трех тысяч футов.
It gushed at boiling point from a pipe at what was called the borehead, and ran through tiny channels fringed with poisonously green grass to every paddock on the property. Вода эта бьет ключом из трубы у так называемого водоема и по узеньким канавкам, окаймленным ядовито-зеленой травой, разбегается во все загоны, сколько их есть в имении.
These channels were the bore drains, and the heavily sulphurated, mineral-laden water they contained was not fit for human consumption. Это дренажные канавы, и вода в них, насыщенная серой и минеральными солями, для людей не годится.
At first the distances staggered them; Drogheda had two hundred and fifty thousand acres. Поначалу всех Клири ошеломили здешние расстояния: в Дрохеде насчитывается двести пятьдесят тысяч акров.
Its longest boundary stretched for eighty miles. Самая длинная граница имения тянется на восемьдесят миль.
The homestead was forty miles and twenty-seven gates away from Gillanbone, the only settlement of any kind closer than a hundred and six miles. От Джиленбоуна до дома Мэри Карсон сорок миль и двадцать семь ворот, - и никакого другого жилья не сыщешь ближе чем за сто шесть миль.
The narrow eastern boundary was formed by the Barwon River, which was what the locals called this northern course of the Darling River, a great muddy thousand-mile stream that finally joined the Murray River and surged out into the southern ocean fifteen hundred miles away in South Australia. К востоку владения Мэри Карсон сужаются клином, и границей им служит Баруон - так местные жители называют реку Дарлинг в северном ее течении, - этот огромный мутный поток тянется на тысячу миль и под конец сливается с Мурреем и впадает в Индийский океан за полторы тысячи миль, на самом юге Австралии.
Gillan Creek, which ran in the gully beside the head stockman's house, merged into the Barwon two miles beyond the Home Paddock. Джиленкрик, речка в ущелье возле теперешнего жилища Клири, впадает в Баруон за две мили от Главной усадьбы.
Paddy and the boys loved it. Падрику и мальчикам сразу полюбились новые места.
Sometimes they spent days on end in the saddle, miles away from the homestead; camping at night under a sky so vast and filled with stars it seemed they were a part of God. Случалось, они целые дни проводили в седле, за много миль от дома, и ночевали под открытым небом, таким глубоким, таким звездным, что под ним словно и сам приобщаешься к богу.
The grey-brown land swarmed with life. На бурой, непривычного цвета земле кишмя кишит жизнь.
Kangaroos in flocks of thousands streamed leaping through the trees, taking fences in their stride, utterly lovely in their grace and freedom and numbers; emus built their nests in the middle of the grassy plain and stalked like giants about their territorial boundaries, taking fright at anything strange and running fleeter than horses away from their dark-green, football-sized eggs; termites built rusty towers like miniature skyscrapers; huge ants with a savage bite poured in rivers down mounded holes in the ground. Меж деревьями проносятся огромными прыжками тысячные стада кенгуру, шутя перемахивают через изгороди, и нельзя налюбоваться ими, такими легкими в движениях, такими свободными; на равнинах, в высокой траве, гнездятся эму - шагают, точно гиганты часовые, вокруг своих жилищ, но пугаются всего непривычного и убегают быстрей любого коня прочь от своих темно-зеленых яиц величиною с футбольный мяч; термиты возводят башни цвета ржавчины, подобные крохотным небоскребам; свирепые кусачие муравьи-великаны темными потоками вливаются в похожие на кратеры отверстия в почве.
The bird life was so rich and varied there seemed no end to new kinds, and they lived not in ones and twos but in thousands upon thousands: tiny green-and-yellow parakeets Fee used to call lovebirds, but which the locals called budgerigars; scarlet-and-blue smallish parrots called rosellas; big pale-grey parrots with brilliant purplish-pink breasts, underwings and heads, called galahs; and the great pure white birds with cheeky yellow combs called sulphur-crested cockatoos. А птицам всех видов и пород и вовсе нет числа, и живут они не поодиночке и не парами, но многотысячными стаями: крохотные желто-зеленые попугайчики (Фиа называет их неразлучниками), и небольшие ярко-красные с голубым, и крупные светло-серые попугаи гала с яркой лилово-розовой грудью и такой же головой и под крыльями, и огромные какаду, белоснежные, с вызывающим ярко-желтым хохолком.
Exquisite tiny finches whirred and wheeled, so did sparrows and starlings, and the strong brown kingfishers called kookaburras laughed and chuckled gleefully or dived for snakes, their favorite food. Порхают и кружат в воздухе крохотные прелестные зяблики, и воробьи, и скворцы, хохочут и весело хихикают крепкие коричневые зимородки-кукабурра и с разлету подхватывают с земли змей - свое излюбленное лакомство.
They were well-nigh human, all these birds, and completely without fear, sitting in hundreds in the trees peering about with bright intelligent eyes, screaming, talking, laughing, imitating anything that produced a sound. Во всех этих птицах есть что-то почти человеческое, бесстрашные, они сотнями сидят в ветвях, поглядывая вокруг быстрыми смышлеными глазами, трещат, болтают, смеются, подражают всем голосам и звукам на свете.
Fearsome lizards five or six feet long pounded over the ground and leaped lithely for high tree branches, as at home off the earth as on it; they were goannas. Страхолюдные ящерицы длиною в пять - шесть футов топают по земле, а потом легкий прыжок -и они уже высоко на дереве; и внизу, и в вышине они чувствуют себя как дома; это гоанны.
And there were many other lizards, smaller but some no less frightening, adorned with horny triceratopean ruffs about their necks, or with swollen, bright-blue tongues. Водится тут и множество других ящериц, помельче, но подчас не менее страшных с виду; одни, точно динозавры, красуются в ожерельях колючих роговых наростов, другие дразнятся толстыми ярко-синими языками.
Of snakes the variety was almost endless, and the Clearys learned that the biggest and most dangerous-looking were often the most benign, while a stumpy little creature a foot long might be a death adder; carpet snakes, copper snakes, tree snakes, red-bellied black snakes, brown snakes, lethal tiger snakes. Змеям самых разных пород и обличий поистине счету нет, и скоро выяснилось, что самые большие и грозные на взгляд обычно наименее опасны, а короткая толстая змейка не длиннее фута может оказаться смертельно ядовитой гадюкой; тут есть и ковровые питоны, медянки, древесные змеи, и черные, краснобрюхие и коричневые, и несущие верную смерть тигровые змеи.
And insects! А насекомые!
Grasshoppers, locusts, crickets, bees, flies of all sizes and sorts, cicadas, gnats, dragonflies, giant moths and so many butterflies! Кузнечики, сверчки, саранча, пчелы, мухи всех видов и размеров, цикады, москиты, стрекозы, огромные мотыльки и всевозможные бабочки!
The spiders were dreadful, huge hairy things with a leg span of inches, or deceptively small and deadly black things lurking in the lavatory; some lived in vast wheeling webs slung between trees, some rocked inside dense gossamer cradles hooked among grass blades, others dived into little holes in the ground complete with lids which shut after them. Ужасны пауки - огромные, мохнатые, с лапами длиною в несколько дюймов, и обманчиво маленькие ядовитые черные твари, которые прячутся в отхожем месте; иные живут в огромной круглой, точно колесо, сети, натянутой меж деревьев, другие качаются в тончайшей густого плетения паутинной колыбели, подвешенной к травинкам, третьи зарываются в земляные норы и захлопывают за собой дверку.
Predators were there, too: wild pigs frightened of nothing, savage and flesh-eating, black hairy things the size of fully grown cows; dingoes, the wild native dogs which slunk close to the ground and blended into the grass; crows in hundreds carking desolately from the blasted white skeletons of dead trees; hawks and eagles, hovering motionless on the air currents. Хватает и хищников: дикие кабаны, черные волосатые зверюги ростом с корову, плотоядные, свирепые, ничего на свете не боятся; дикие собаки динго шныряют, крадучись, чуть ли не ползком, и сливаются цветом с травой; стаи воронья уныло каркают, облепляя белесые скелеты иссохших мертвых деревьев; недвижно парят в вышине ястребы и орлы.
From some of these the sheep and cattle had to be protected, especially when they dropped their young. От многих хищников надо оберегать коров и овец, особенно в ту пору, когда появляется потомство.
The kangaroos and rabbits ate the precious grass; the pigs and dingoes ate lambs, calves and sick animals; the crows pecked out eyes. Кенгуру и кролики поедают драгоценную траву; кабаны и динго пожирают ягнят, телят, заболевших животных; вороны выклевывают им глаза.
The Clearys had to learn to shoot, then carried rifles as they rode, sometimes to put a suffering beast out of its misery, sometimes to fell a boar or a dingo. Молодым Клири пришлось научиться стрелять, и они стали ездить с ружьями - порой надо покончить с мучениями раненого животного, порой случается подстрелить кабана или динго.
This, thought the boys exultantly, was life. Вот это жизнь! - с восторгом думали мальчики.
Not one of them yearned for New Zealand; when the flies clustered like syrup in the corners of their eyes, up their noses, in their mouths and ears, they learned the Australian trick and hung corks bobbing from the ends of strings all around the brims of their hats. Никто из них не тосковал о Новой Зеландии; мошкара липла к уголкам глаз, забивалась в ноздри, в рот, в уши, но они научились отпугивать ее, переняв чисто австралийскую уловку -подвесили к полям шляп куски пробки на бечевках.
To prevent crawlies from getting up inside the legs of their baggy trousers they tied strips of kangaroo hide called bowyangs below their knees, giggling at the silly-sounding name, but awed by the necessity. Чтобы ползучая насекомая мелочь не забиралась снизу в их мешковатые штаны, они перевязывали штанины ниже колен ремешками из кенгуровой кожи, назывались эти штуки смешно - тетивашки, но без них было не обойтись.
New Zealand was tame compared to this; this was life. Да, вот она, настоящая жизнь, не то что пресная скука Новой Зеландии!
Tied to the house and its immediate environs, the women found life much less to their liking, for they had not the leisure or the excuse to ride, nor did they have the stimulation of varying activities. Их матери и сестре, привязанным к дому, в Австралии нравилось куда меньше, ведь у них не находилось ни досуга, ни предлогов для поездок верхом и все их занятия угнетали однообразием.
It was just harder to do what women always did: cook, clean, wash, iron, care for babies. Одни и те же вечные женские заботы - стряпать, убирать, стирать, гладить, нянчить малыша, только здесь все это труднее.
They battled the heat, the dust, the flies, the many steps, the muddy water, the nearly perennial absence of men to carry and chop wood, pump water, kill fowls. Против тебя жара, пыль и мухи, крутые лестницы, мутная вода, а мужчины вечно в отлучке, и некому принести и нарубить дров, накачать воды, зарезать курицу к обеду.
The heat especially was hard to bear, and it was as yet only early spring; even so, the thermometer out on the shady veranda reached a hundred degrees every day. Несносней всего жара, а ведь только еще начинается весна; и однако, на тенистой веранде термометр день за днем показывает сто3.
Inside the kitchen with the range going, it was a hundred and twenty degrees. А в кухне, когда топится плита, доходит до ста двадцати.
Their many layers of clothing were close-fitting and designed for New Zealand, where inside the house it was almost always cool. Одежда всех Клири приспособлена была для Новой Зеландии, где в доме прохладно и надеваешь одно на другое, и все плотное, прилегающее.
Mary Carson, exercising gently by walking down to see her sister-in-law, looked at Fee's high-necked, floor-length calico gown superciliously. Мэри Карсон, прогуливаясь, зашла однажды к невестке и окинула надменным взглядом миткалевое платье Фионы, длинное, до полу, с высоким воротом.
She herself was clad in the new fashion, a cream silk dress coming only halfway down her calves, with loose elbow sleeves, no waist and a low d?colletage. Сама она была одета по новой моде: кремовое шелковое платье с большим вырезом - свободное, не в талию, и лишь до половины закрывает икры, широкие рукава едва доходят до локтей.
"Really, Fiona, you're hopelessly old-fashioned," she said, glancing round the parlor with its fresh coat of cream paint, the Persian carpets and the spindly priceless furniture. - Право, Фиона, вы безнадежно старомодны, -сказала Мэри, оглядывая гостиную, заново окрашенную кремовой краской, персидские ковры и хрупкую старинную мебель.
"I have no time to be anything else," Fee said, curtly for her when acting as hostess. - У меня нет времени гнаться за модой, - сказала Фиона резковато, чего в роли хозяйки никогда себе не позволяла.
"You'll have more time now, with the men away so much and fewer meals to get. - Теперь у вас будет больше времени, мужчины ваши вечно в разъездах, не надо кормить столько народу.
Raise your hems and stop wearing petticoats and stays, or you'll die when summer comes. Укоротите свои платья, перестаньте носить нижние юбки и корсет, не то летом вы умрете.
It can get fifteen to twenty degrees hotter than this, you know." Имейте в виду, будет еще жарче градусов на пятнадцать, на двадцать.
Her eyes dwelled on the portrait of the beautiful blond woman in her Empress Eug?nie crinoline. - Взгляд Мэри Карсон остановился на портрете белокурой красавицы в кринолине времен императрицы Евгении.
"Who's that?" she asked, pointing. - Кто это? - спросила она и показала пальцем.
"My grandmother." - Моя бабушка.
"Oh, really? - Вот как?
And the furniture, the carpets?" И эта обстановка, и ковры?
"Mine, from my grandmother." - Мне подарила бабушка.
"Oh, really? - Вот как?
My dear Fiona, you've come down in the world, haven't you?" Значит, этот брак лишил вас положения в обществе и, наверно, очень многого, дорогая Фиона?
Fee never lost her temper, so she didn't now, but her thin lips got thinner. Фиа никогда не теряла самообладания, не потеряла и на этот раз, только плотнее сжала тонкие губы.
"I don't think so, Mary. - Не думаю, Мэри.
I have a good man; you ought to know that." У меня хороший муж; вы должны бы это знать.
"But penniless. - Но у него ни гроша.
What was your maiden name?" Как ваша девичья фамилия?
"Armstrong." - Армстронг.
"Oh, really? - Вот как?
Not the Roderick Armstrong Armstrongs?" Неужели родня Родерику Армстронгу?
"He's my oldest brother. - Это мой старший брат.
His namesake was my great-grandfather." Его назвали Родериком в честь моего прадеда.
Mary Carson rose, flapping her picture hat at the flies, which were not respecters of person. Мэри Карсон поднялась, отмахиваясь нарядной широкополой шляпой от мух, которые не питают почтения даже к столь важным особам.
"Well, you're better born than the Clearys are, even if I do say so myself. - Что ж, вы по рождению выше, чем мы, Клири, я готова это признать.
Did you love Paddy enough to give all that up?" Неужели вы настолько полюбили Пэдди, чтобы от всего этого отказаться?
"My reasons for what I do," said Fee levelly, "are my business, Mary, not yours. - Почему я так поступила, мое дело, - ровным голосом сказала Фиа. - Вас это не касается, Мэри.
I do not discuss my husband, even with his sister." Я не намерена обсуждать моего мужа даже с его сестрой.
The lines on either side of Mary Carson's nose got deeper, her eyes bulged slightly. Складки у губ Мэри Карсон прорезались глубже, она вытаращила глаза.
"Hoity-toity!" - Фу-ты ну-ты!
She did not come again, but Mrs. Smith, her housekeeper, came often, and repeated Mary Carson's advice about their clothes. Больше она не появлялась, но ее экономка, миссис Смит, приходила часто - и тоже посоветовала одеть семью по-другому.
"Look," she said, "there's a sewing machine in my quarters which I never use. - Послушайте, у меня есть швейная машина, она мне совсем не нужна.
I'll have a couple of the rouseabouts carry it down. Я велю двум работникам принести ее к вам.
If I do need to use it, I'll come down here." А если мне когда-нибудь понадобится шить, я сама к вам приду.
Her eyes strayed to baby Hal, rolling on the floor gleefully. - Глаза ее остановились на маленьком Хэле, который весело катался по полу.
"I like to hear the sound of children, Mrs. Cleary." - Я люблю слушать детские голоса, миссис Клири.
Once every six weeks the mail came by horse-drawn dray from Gillanbone; this was the only contact with the outside world. Раз в полтора месяца конная повозка доставляла из Джиленбоуна почту - вот и вся связь с внешним миром.
Drogheda possessed a Ford truck, another specially constructed Ford truck with a water tank on its tray, a model-T Ford car and a Rolls-Royce limousine, but no one ever seemed to use them to go into Gilly save Mary Carson infrequently. В Дрохеде имелись два грузовика - "форда", из них один - приспособленный под перевозку водяной цистерны, да еще легковой "форд" и роскошный "ролле-ройс", но, кажется, никто никогда ими не пользовался, в Джилли ездила изредка одна лишь Мэри Карсон.
Forty miles was as far as the moon. Добираться за сорок миль - все равно что до луны.
Bluey Williams had the mail contract for the district and took six weeks to cover his territory. Непоседа Уильяме, окружной почтальон, за полтора месяца еле поспевал объехать весь свой округ.
His flat-topped dray with its ten-foot wheels was drawn by a magnificent team of twelve draft horses, and was loaded with all the things the outlying stations ordered. Его крытую повозку с плоским верхом, на огромных колесах десяти футов в поперечнике, груженную всякой всячиной, какую только могли заказать самые отдаленные фермы, тащила великолепная упряжка в дюжину ломовых коней.
As well as the Royal Mail, he carried groceries, gasoline in forty-four-gallon drums, kerosene in square five-gallon cans, hay, bags of corn, calico bags of sugar and flour, wooden chests of tea, bags of potatoes, farm machinery, mail-order toys and clothes from Anthony Hordern's in Sydney, plus anything else that had to be brought in from Gilly or Outside. Кроме писем и газет, Уильяме развозил бакалею, бензин в железных бочках на сорок четыре галлона, керосин в четырехугольных пятигаллоновых бидонах, сено, зерно, муку, сахар и картошку мешками, чай в деревянных ящиках, сельскохозяйственные машины, заказанные по почте игрушки и одежду из магазина Энтони Хордерна в Сиднее и вообще все, что только требовалось переправить из Джилли или из далеких больших городов.
Moving at the clipping rate of twenty miles a day, he was welcomed wherever he stopped, plied for news and weather far away, handed the scribbled scraps of paper carefully wrapped around money for goods he would purchase in Gilly, handed the laboriously written letters which went into the canvas sack marked Лошади двигались мерным шагом, по двадцать миль в день, и где ни останавливался Уильяме, его встречали радушно, расспрашивали про новости, про погоду в дальних краях, вручали аккуратно завернутые в бумажку деньги на новые покупки в Джилли и отдавали старательно написанные письма, которые тут же укладывались в брезентовый мешок с надписью
"Royal GVR Mail." "Почта".
West of Gilly there were only two stations on the route, Drogheda closer in, Bugela farther out; beyond Bugela lay the territory that got mail only once every six months. К западу от Джилли на дороге было лишь два больших имения: поближе - Дрохеда, подальше -Бугела; а за Бугелой лежала местность, куда почта попадала только раз в полгода.
Bluey's dray swung in a great zigzagging are through all the stations southwest, west and northwest, then returned to Gilly before setting out eastward, a smaller journey because Booroo town took over sixty miles east. По громадной извилистой дуге Непоседа объезжал все юго-западные, западные и северо-западные фермы и возвращался в Джилли, после чего оставалось съездить к востоку -путешествие недлинное, всего миль шестьдесят, дальше действовала уже почта города Буру.
Sometimes he brought people sitting beside him on his unsheltered leather seat, visitors or hopefuls looking for work; sometimes he took people away, visitors or discontented stockmen or maids or rouseabouts, very occasionally a governess. The squatters owned cars to transport themselves, but those who worked for the squatters depended upon Bluey for transport as well as goods and letters. Изредка Уильяме кого-нибудь привозил - рядом с ним, на кожаном облучке, ничем не защищенный от солнца, сидел гость или работяга без гроша за душой; иногда он кого-нибудь увозил - гостя или недовольных прежним местом овчаров, горничных, сезонников, редко-редко -гувернантку; у фермеров-скотоводов были для разъездов свои машины, но тех, кто работал на фермеров, не только снабжал письмами и товарами, но и выручал транспортом один Непоседа Уильяме.
After the bolts of cloth Fee had ordered came on the mail, she sat down at the donated sewing machine and began to make loose dresses in light cotton for herself and Meggie, light trousers and overalls for the men, smocks for Hal, curtains for the windows. Когда прибыли с почтой заказанные рулоны материи, Фиа уселась за швейную машину -подарок миссис Смит - и принялась шить свободные платья из светлого ситца для себя и Мэгги, легкие штаны и комбинезоны для мужчин, платьица для Хэла, занавески на окна.
There was no doubt it was cooler minus layers of underwear and tightly fitting outerwear. Что и говорить, когда скинули плотную облегающую одежду и несколько слоев белья, стало куда прохладнее.
Life was lonely for Meggie, only Stuart at the house among the boys. Мэгги жилось одиноко, в доме из мальчиков оставался один Стюарт.
Jack and Hughie were off with their father learning to be stockmen-jackaroos, the young apprentices were called. Джек и Хьюги разъезжали с отцом, учились ходить за овцами - новичков в этом деле здесь называли желторотиками.
Stuart wasn't company the way Jack and Hughie used to be. Стюарт не годился в товарищи для игр, какими были прежде Джек и Хьюги.
He lived in a world all his own, a quiet little boy who preferred to sit for hours watching the behavior of a throng of ants than climb trees, whereas Meggie adored to climb trees and thought Australian gums were marvelous, of infinite variety and difficulty. Маленький, тихий, он жил в каком-то своем отдельном мире, мог бы часами сидеть на одном месте и глядеть, как непрерывной вереницей взбираются на дерево муравьи, а Мэгги любила сама лазить по деревьям и с восторгом жевала смолу: ее в Австралии так много, и вся разная!
Not that there was much time for tree-climbing, or ant-watching for that matter. Но, по правде сказать, не очень-то они успевали лазить по деревьям или любоваться муравьями.
Meggie and Stuart worked hard. И у Мэгги, и у Стюарта работы было по горло.
They chopped and carried the wood, dug holes for refuse, tended the vegetable garden and looked after the fowls and pigs. Они кололи и таскали дрова, копали ямы для отбросов, гнули спину на огороде и присматривали за курами и свиньями.
They also learned how to kill snakes and spiders, though they never ceased to fear them. И к тому же учились убивать змей и пауков, хотя так и не перестали их бояться.
The rainfall had been mediocrely good for several years; the creek was low but the tanks were about half full. Несколько лет кряду дождей выпадало почти достаточно; в речке воды было мало, но в цистернах примерно до половины.
The grass was still fairly good, but apparently nothing to its lush times. И трава еще неплохая, хотя далеко не такая сочная, как в лучшие времена.
"It will probably get worse," said Mary Carson grimly. - Наверно, будет хуже, - мрачно предсказала Мэри Карсон.
But they were to know flood before they encountered a full-fledged drought. Но прежде настоящей засухи им довелось испытать наводнение.
Halfway through January the country caught the southern edge of the northwest monsoons. В середине января эти места задело южным крылом налетающих с северо-запада муссонов.
Captious in the extreme, the great winds blew to suit themselves. Эти могучие ветры бесконечно коварны и изменчивы.
Sometimes only the far northern tips of the continent felt their drenching summer rains, sometimes they traveled far down the Outback and gave the unhappy urbanites of Sydney a wet summer. Порой они приносят летние ливни лишь на краешек австралийского материка, а порой врываются глубоко, до самого Сиднея, и оделяют злосчастных горожан дождливым летом.
That January the clouds stormed dark across the sky; torn into sodden shreds by the wind, and it began to rain; not a gentle downpour but a steady, roaring deluge which went on and on. На этот раз в январе небо внезапно затянули черные набрякшие тучи, ветер рвал их в клочья, и хлынул дождь - не быстрый проливной дождик, но дождь упорный, яростный, сущий потоп, и не было ему конца.
They had been warned; Bluey Williams had turned up with his dray loaded high and twelve spare horses behind him, for he was moving fast to get through his rounds before the rains made further provisioning of the stations impossible. Их предостерегли заранее; явился Непоседа Уильяме с повозкой, нагруженной до отказа, и с дюжиной запасных лошадей - он спешил снабдить округу всем необходимым, пока дожди не отрезали путь к дальним фермам.
"Monsoons are comin'," he said, rolling a cigarette and indicating piles of extra groceries with his whip. - Идут муссоны, - сказал он, свертывая самокрутку, и кнутом показал на груды провизии, припасенной сверх обычного.
"The Cooper an' the Barcoo an' the Diamantina are runnin' real bankers an' the Overflow is overflowin'. - Реки того гляди выйдут из берегов - и Купер, и Барку, и Дайамантина, а Разлив уже разлился.
The whole Queenslan' Outback's two foot under water an' them poor buggers is tryin' to find a rise in the groun' to put the sheep on." Весь Квинсленд на два фута покрыло водой, они там, бедняги, ищут хоть какой холмик, куда бы повыше загнать овец.
Suddenly there was a controlled panic; Paddy and the boys worked like madmen, moving the sheep out of the low-lying paddocks and as far away from the creek and the Barwon as they could. Внезапно поднялась сдерживаемая тревога; Пэдди и мальчики работали как бешеные, переводили овец с низинных выгонов как можно дальше от своей речки и от Баруона.
Father Ralph turned up, saddled his horse and set off with Frank and the best team of dogs for two uncleared paddocks alongside the Barwon, while Paddy and the two stockmen each took a boy in other directions. Приехал отец Ральф, оседлал свою лошадь и вместе с Фрэнком и лучшими собаками поспешил на выгоны, лежащие по берегу Баруона, а Пэдди и оба овчара, прихватив по одному из мальчиков, разъехались каждый в свою сторону.
Father Ralph was an excellent stockman himself. Отец Ральф и сам был превосходный овчар.
He rode a thoroughbred chestnut mare Mary Carson had given him, clad in faultlessly tailored buff jodhpurs, shiny tan knee boots, and a spotless white shirt with its sleeves rolled up his sinewy arms and its neck open to show his smooth brown chest. Он ехал на чистокровной каурой кобыле - подарке Мэри Карсон - в светло-коричневых безупречного покроя брюках для верховой езды, в коричневых, начищенных до блеска высоких сапогах, в белоснежной рубашке, рукава закатаны и открывают мускулистые руки, ворот распахнут и открывает гладкую загорелую грудь.
In baggy old grey twill trousers tied with bowyangs and a grey flannel undershirt, Frank felt like a poor relation. Фрэнк в серой фланелевой нижней рубашке и старых мешковатых штанах из серой саржи, перетянутых ниже колен ремешками, чувствовал себя жалким ничтожеством.
Which was what he was, he thought wryly, following the straight figure on the dainty mare through a stand of box and pine beyond the creek. Да так оно и есть, сердито подумал он, проезжая за стройным всадником на изящной лошадке среди самшитов и сосен заречной рощи.
He himself rode a hard-mouthed piebald stock horse, a mean-tempered beast with a will of its own and a ferocious hatred of other horses. Под Фрэнком была норовистая пегая племенная кобыла, злобная, упрямая скотина, которая люто ненавидела всех других лошадей.
The dogs were yelping and cavorting in excitement, fighting and snarling among themselves until parted with a flick from Father Ralph's viciously wielded stock whip. Взбудораженные собаки лаяли, прыгали, рычали друг на друга и сцепились было, но присмирели, когда отец Ральф безжалостно и метко хлестнул по ним пастушьим кнутом.
It seemed there was nothing the man couldn't do; he was familiar with the coded whistles setting the dogs to work, and plied his whip much better than Frank, still learning this exotic Australian art. Казалось, этот человек умеет все на свете, он знал, как свистом подать собакам любую команду, и кнутом владел куда лучше Фрэнка, который только еще учился этому редкостному искусству австралийских пастухов.
The big Queensland blue brute that led the dog pack took a slavish fancy to the priest and followed him without question, meaning Frank was very definitely the second-string man. Громадный свирепый квинслендский пес-вожак проникся преданной любовью к отцу Ральфу и покорно следовал за ним, явно не считая Фрэнка хозяином.
Half of Frank didn't mind; he alone among Paddy's sons had not taken to life on Drogheda. Фрэнка это почти не обижало; из сыновей Пэдди ему одному не полюбилась жизнь в Дрохеде.
He had wanted nothing more than to quit New Zealand, but not to come to this. Он отчаянно рвался из Новой Зеландии - но вовсе не за тем, что нашел здесь.
He hated the ceaseless patrolling of the paddocks, the hard ground to sleep on most nights, the savage dogs which could not be treated as pets and were shot if they failed to do their work. Он возненавидел нескончаемые объезды выгонов и эту жесткую землю, на которой приходилось спать чуть не каждую ночь, и этих злобных псов -их не приласкаешь, и если они плохо несут свою пастушью службу, их пристреливают.
But the ride into the gathering clouds had an element of adventure to it; even the bending, cracking trees seemed to dance with an outlandish joy. Но ехать верхом, когда над головой сгущаются тучи, - это уже попахивает приключением; и даже деревья не просто со скрипом гнутся под порывами ветра, но будто приплясывают в диком веселье.
Father Ralph worked like a man in the grip of some obsession, sooling the dogs after unsuspecting bands of sheep, sending the silly woolly things leaping and bleating in fright until the low shapes streaking through the grass got them packed tight and running. Отец Ральф неутомим, точно одержимый, подстрекает и горячит собак, напускает на рассеянных по равнине ничего не подозревающих овец, быстрые тени стелются в траве, гонят перед собою безмозглые клубки шерсти - и те скачут, блеют в страхе и, наконец сбитые в кучу, бегут, куда надо.
Only having the dogs enabled a small handful of men to operate a property the size of Drogheda; bred to work sheep or cattle, they were amazingly intelligent and needed very little direction. Не будь собак, горсточке людей нипочем бы не управиться с таким огромным имением, как Дрохеда; специально обученные пасти коров и овец, эти псы на диво умны и почти не нуждаются в приказаниях.
By nightfall Father Ralph and the dogs, with Frank trying to do his inadequate best behind them, had cleared all the sheep out of one paddock, normally several days' work. К ночи отец Ральф, с помощью собак и Фрэнка, который тянулся за ними, как мог, вывел с одного выгона всех овец - обычно на эту работу уходит несколько дней.
He unsaddled his mare near a clump of trees by the gate to the second paddock, talking optimistically of being able to get the stock out of it also before the rain started. У ворот второго выгона, где росли несколько деревьев, он расседлал свою кобылку и сказал бодро, что, пожалуй, они и с этого участка сумеют вывести стадо прежде, чем хлынет дождь.
The dogs were sprawled flat out in the grass, tongues lolling, the big Queensland blue fawning and cringing at Father Ralph's feet. Собаки, высунув языки, растянулись в траве, свирепый квинслендец-вожак раболепно льнул к ногам священника.
Frank dug a repulsive collection of kangaroo meat out of his saddlebag and flung it to the dogs, which fell on it snapping and biting at each other jealously. Фрэнк вытащил из переметной сумы мерзкого вида куски кенгурового мяса, швырнул собакам, и они, огрызаясь и оттирая друг друга, накинулись на еду.
"Bloody awful brutes," he said. - Паршивое зверье, - сказал Фрэнк.
"They don't behave like dogs; they're just jackals." - Прямо шакалы какие-то, порядочные собаки так себя не ведут.
"I think these are probably a lot closer to what God intended dogs should be," said Father Ralph mildly. - Мне кажется, господь бог скорее всего задумал собак именно такими, - мягко возразил отец Ральф.
"Alert, intelligent, aggressive and almost untamed. - Они проворны, умны, воинственны, и их почти невозможно приручить.
For myself, I prefer them to the house-pet species." Мне они, признаться, больше по вкусу, чем балованные комнатные собачки.
He smiled. - Он улыбнулся.
"The cats, too. - Вот и кошки тоже.
Haven't you noticed them around the sheds? Вы видели, какие кошки на скотном дворе?
As wild and vicious as panthers; won't let a human being near them. Дикие, злобные, сущие пантеры; ни за что не подпустят к себе человека.
But they hunt magnificently, and call no man master or provider." Но охотятся превосходно и вовсе не нуждаются, чтобы люди их опекали и кормили.
He unearthed a cold piece of mutton and a packet of bread and butter from his saddlebag, carved a hunk from the mutton and handed the rest to Frank. Он извлек из своей переметной сумы кусок холодной баранины, хлеб, масло, отрезал ломоть баранины, остальную протянул Фрэнку.
Putting the bread and butter on a log between them, he sank his white teeth into the meat with evident enjoyment. Положил хлеб и масло на бревно между ними и с явным наслаждением впился белыми зубами в мясо.
Thirst was slaked from a canvas water bag, then cigarettes rolled. Жажду утолили из брезентовой фляжки, потом свернули по самокрутке.
A lone wilga tree stood nearby; Father Ralph indicated it with his cigarette. Неподалеку стояло одинокое дерево вилга; отец Ральф указал на него самокруткой.
"That's the spot to sleep," he said, unstrapping his blanket and picking up his saddle. - Вот место для ночевки, - сказал он, снял с лошади седло, отвязал одеяло.
Frank followed him to the tree, commonly held the most beautiful in this part of Australia. Фрэнк пошел за ним к вилге - дереву, которое считают самым красивым в этой части Австралии.
Its leaves were dense and a pale lime green, its shape almost perfectly rounded. Крона его почти круглая, листва светло-зеленая, очень густая.
The foliage grew so close to the ground that sheep could reach it easily, the result being that every wilga bottom was mown as straight as a topiary hedge. Ветви спускаются совсем низко, их легко достают овцы, и потому снизу каждое дерево как бы подстрижено ровно-ровно, будто живая изгородь в саду.
If the rain began they would have more shelter under it than any other tree, for Australian trees were generally thinner of foliage than the trees of wetter lands. Вилга всего надежней укроет от дождя, ведь у других деревьев Австралии листва не такая густая, как в землях, которые богаче влагой.
"You're not happy, Frank, are you?" Father Ralph asked, lying down with a sigh and rolling another smoke. Отец Ральф вздохнул, лег и приготовился снова закурить. - Вы несчастливы, Фрэнк, я не ошибаюсь? - спросил он.
From his position a couple of feet away Frank turned to look at him suspiciously. "What's happy?" - А что это такое - счастье?
"At the moment, your father and brothers. - Сейчас счастливы ваш отец и братья.
But not you, not your mother, and not your sister. А вы, ваша мама и сестра - нет.
Don't you like Australia?" Вам не нравится в Австралии?
"Not this bit of it. - Здесь - нет.
I want to go to Sydney. Я хочу перебраться в Сидней.
I might have a chance there to make something of myself." Может, там я сумею чего-то добиться.
"Sydney, eh? - В Сидней?
It's a den of iniquity." Father Ralph was smiling. Но ведь это гнездилище порока, - улыбнулся отец Ральф.
"I don't care! - Ну и пускай!
Out here I'm stuck the same way I was in New Zealand; I can't get away from him." Тут я связан по рукам и ногам, все равно как было в Новой Зеландии; никуда от него не денусь.
"Him?" - От него?
But Frank had not meant to say it, and would say no more. Но у Фрэнка это вырвалось ненароком, и он не желал продолжать.
He lay looking up at the leaves. Лежал и смотрел вверх, на листья.
"How old are you, Frank?" - Сколько вам лет, Фрэнк?
"Twenty-two." - Двадцать два.
"Oh, yes! - Вот как!
Have you ever been away from your people?" А вы когда-нибудь жили отдельно от родных?
"No." - Нет.
"Have you even been to a dance, had a girlfriend?" - Ходили когда-нибудь на танцы? Была у вас подружка?
"No." - Нет.
Frank refused to give him his title. Фрэнк не желал прибавлять, как положено, "ваше преподобие".
"Then he'll not hold you much longer." - Тогда он, наверно, скоро вас отпустит.
"He'll hold me until I die." - Он меня не отпустит, пока я жив.
Father Ralph yawned, and composed himself for sleep. Отец Ральф зевнул, улегся поудобнее.
"Good night," he said. - Спокойной ночи, - сказал он.
In the morning the clouds were lower, but the rain held off all day and they got the second paddock cleared. Утром тучи спустились еще ниже, но дождя все не было, и за день они вывели овец еще с одного выгона.
A slight ridge ran clear across Drogheda from northeast to southwest; it was in these paddocks the stock were concentrated, where they had higher ground to seek if the water rose above the escarpments of the creek and the Barwon. Через всю землю Дрохеды, с северо-востока на юго-запад, тянулась гряда невысоких холмов - на этих-то выгонах и собирали сейчас стада, тут можно будет искать убежища от воды, если реки выйдут из берегов.
The rain began almost on nightfall, as Frank and the priest hurried at a fast trot toward the creek ford below the head stockman's house. Дождь начался уже к ночи, и Фрэнк со священником рысью пустились к броду через речку пониже дома Клири.
"No use worrying about blowing them now!" Father Ralph shouted. - Не жалейте лошадь, сейчас не до того! - крикнул отец Ральф.
"Dig your heels in, lad, or you'll drown in the mud!" - Гоните вовсю, не то потонете в грязи!
They were soaked within seconds, and so was the hard-baked ground. В считанные секунды они вымокли до нитки - и так же мгновенно размокла прокаленная зноем почва.
The fine, nonporous soil became a sea of mud, miring the horses to their hocks and setting them floundering. Она ничуть не впитывала влагу и обратилась в море жидкой грязи, лошади еле переступали в ней, увязая чуть не по колено.
While the grass persisted they managed to press on, but near the creek where the earth had been trodden to bareness they had to dismount. По траве еще удавалось двигаться быстро, но ближе к реке, где все давно вытоптал скот, всадникам пришлось спешиться.
Once relieved of their burdens, the horses had no trouble, but Frank found it impossible to keep his balance. Без седоков лошади пошли легче, но Фрэнк не держался на ногах.
It was worse than a skating rink. Это было хуже всякого катка.
On hands and knees they crawled to the top of the creek bank, and slid down it like projectiles. На четвереньках они карабкались вверх по крутому берегу, скользили и снова скатывались обратно.
The stone roadway, which was normally covered by a foot of lazy water, was under four feet of racing foam; Frank heard the priest laugh. Мощенную камнем дорогу неторопливая вода обычно покрывала на месте переправы едва на фут, а сейчас тут мчался пенный поток в четыре фута глубиной; Фрэнк вдруг услышал -священник смеется.
Urged on by shouts and slaps from sodden hats, the horses managed to scramble up the far bank without mishap, but Frank and Father Ralph could not. Лошадей подбадривали криками, хлопали по бокам насквозь промокшими шляпами, и они в конце концов благополучно выбрались на другой берег, но Фрэнку и отцу Ральфу это не удавалось.
Every time they tried, they slid back again. Опять и опять они пытались одолеть косогор и всякий раз сползали вниз.
The priest had just suggested they climb a willow when Paddy, alerted by the appearance of riderless horses, came with a rope and hauled them out. Отец Ральф предложил залезть на иву, но тут Пэдди, встревоженный появлением лошадей без седоков, подоспел с веревкой и втащил их наверх.
Smiling and shaking his head, Father Ralph refused Paddy's offer of hospitality. Пэдди пригласил отца Ральфа зайти к ним, но тот улыбнулся и покачал головой.
"I'm expected at the big house," he said. - Меня ждут в Большом доме, - сказал он.
Mary Carson heard him calling before any of her staff did, for he had chosen to walk around to the front of the house, thinking it would be easier to reach his room. Мэри Карсон услышала его голос прежде, нем кто-либо из прислуги, - он обошел дом кругом, рассчитав, что с парадного хода легче попадет в отведенную ему комнату.
"You're not coming inside like that," she said, standing on the veranda. - Ну нет, в таком виде вы не войдете, - сказала она ему с веранды.
"Then be a dear, get me several towels and my case." - Тогда сделайте одолжение, дайте мне несколько полотенец и мой чемодан.
Unembarrassed, she watched him peel off his shirt, boots and breeches, leaning against the half-open window into her drawing room as he toweled the worst of the mud off. Нисколько не смущаясь, она стояла у полуоткрытого окна гостиной и смотрела, как он стянул мокрую рубашку, сапоги, брюки и стирает с себя жидкую грязь.
"You're the most beautiful man I've ever seen, Ralph de Bricassart," she said. - Никогда не видела мужчины красивее вас, Ральф де Брикассар, - сказала она.
"Why is it so many priests are beautiful? - Почему среди священников так много красавцев?
The Irishness? Ирландская кровь сказывается?
They're rather a handsome people, the Irish. Ирландцы ведь красивый народ.
Or is it that beautiful men find the priesthood a refuge from the consequences of their looks? Или красивые мужчины ищут в сане защиту, ведь такая наружность осложняет жизнь?
I'll bet the girls in Gilly just eat their hearts out over you." Ручаюсь, все девчонки в Джилли чахнут от любви к вам.
"I learned long ago not to take any notice of love-sick girls." He laughed. - Я давно уже научился не обращать внимания на влюбчивых девиц, - засмеялся он.
"Any priest under fifty is a target for some of them, and a priest under thirty-five is usually a target for all of them. - Некоторые способны влюбиться во всякого священника моложе пятидесяти, а если священнику нет тридцати пяти, в него, как правило, влюблены все.
But it's only the Protestant girls who openly try to seduce me." Но откровенно соблазнить меня пытаются только протестантки.
"You never answer my questions outright, do you?" - О чем вас ни спросишь, ответа начистоту не жди- так? - сказала Мэри Карсон.
Straightening, she laid her palm on his chest and held it there. Выпрямилась и положила ладонь ему на грудь.
"You're a sybarite, Ralph, you lie in the sun. - Вы сибарит, Ральф, вы принимаете солнечные ванны.
Are you as brown all over?" Что же, у вас всюду такой загар?
Smiling, he leaned his head forward, then laughed into her hair, his hands unbuttoning the cotton drawers; as they fell to the ground he kicked them away, standing like a Praxiteles statue while she toured all the way around him, taking her time and looking. Он с улыбкой наклонился, усмехнулся ей в волосы, расстегнул полотняные кальсоны; они соскользнули наземь, он отбросил их ногой и стоял, точно статуя, изваянная Праксителем, а Мэри обошла его и неторопливо осмотрела со всех сторон.
The last two days had exhilarated him, so did the sudden awareness that she was perhaps more vulnerable than he had imagined; but he knew her, and he felt quite safe in asking, События последних двух дней веселили его, развеселила и внезапная мысль - а ведь Мэри Карсон, пожалуй, гораздо уязвимее, чем он воображал! Однако он неплохо знал ее и потому бесстрашно спросил:
"Do you want me to make love to you, Mary?" - Вы что же, Мэри, хотите, чтобы я занялся с вами любовью?
She eyed his flaccid penis, snorting with laughter. Она оглядела вяло поникший знак его мужского достоинства, насмешливо фыркнула:
"I wouldn't dream of putting you to so much trouble! - И в мыслях не было так вас утруждать!
Do you need women, Ralph?" А вам нужна женщина, Ральф?
His head reared back scornfully. Он презрительно вскинул голову.
"No!" - Нет!
"Men?" - Мужчина?
"They're worse than women. - Они еще хуже, чем женщины.
No, I don't need them." Нет, никто мне не нужен.
"How about yourself?" - Так что же, обходитесь сами?
"Least of all." - Ни малейшего желания.
"Interesting." - Любопытно.
Pushing the window all the way up, she stepped through into the drawing room. - Она шагнула обратно в гостиную.
"Ralph, Cardinal de Bricassart!" she mocked. - Ральф, кардинал де Брикассар! - съехидничала напоследок.
But away from those discerning eyes of his she sagged back into her wing chair and clenched her fists, the gesture which rails against the inconsistencies of fate. Но, уйдя от его проницательного взгляда, сникла в своем глубоком кресле, стиснула кулаки, охваченная бессильной злобой на капризы судьбы.
Naked, Father Ralph stepped off the veranda to stand on the barbered lawn with his arms raised above his head, eyes closed; he let the rain pour over him in warm, probing, spearing runnels, an exquisite sensation on bare skin. Отец Ральф, обнаженный, сошел с веранды на подстриженный газон и остановился - руки закинуты за голову, веки сомкнуты; он подставлял все тело теплым, вкрадчивым, покалывающим струйкам дождя, и они чудесно ласкали незащищенную кожу.
It was very dark. Стало совсем темно.
But he was still flaccid. Но в нем сохранялось все то же вялое спокойствие.
The creek broke its banks and the water crept higher up the piles of Paddy's house, farther out across the Home Paddock toward the homestead itself. Речка вышла из берегов, сваи, на которых стоял дом Пэдци, все глубже уходили в воду, она подкрадывалась по Главной усадьбе к Большому дому.
"It will go down tomorrow," said Mary Carson when Paddy went to report, worried. - Завтра начнет спадать, - сказала Мэри Карсон, когда встревоженный Пэдди пришел сказать ей об этом.
As usual, she was right; over the next week the water ebbed and finally returned to its normal channels. Как всегда, она оказалась права: на следующей неделе вода понемногу убывала и наконец вернулась в обычное русло.
The sun came out, the temperature zoomed to a hundred and fifteen in the shade, and the grass seemed to take wing for the sky, thigh-high and clean, bleached brilliant as gilt, hurting the eyes. Выглянуло солнце, воздух раскалился до ста пятнадцати в тени, и трава будто взлетела в небо -высокая, чуть не по пояс, свежая, сверкающая бледным золотом так, что слепило глаза.
Washed and dusted, the trees glittered, and the hordes of parrots came back from wherever they had gone while the rain fell to flash their rainbow bodies amid the timber, more loquacious than ever. Блестела отмытая от пыли листва деревьев, вернулись орды попугаев, которые неведомо где укрывались во время дождя, - теперь они снова мелькали в ветвях всеми цветами радуги и тараторили пуще прежнего.
Father Ralph had returned to succor his neglected parishioners, serene in the knowledge his knuckles would not be rapped; under the pristine white shirt next to his heart resided a check for one thousand pounds. Отец Ральф возвратился к своей заброшенной было пастве, невозмутимый и довольный: выговор за отлучку ему не грозит, ведь у самого сердца, под белой священнической сорочкой, покоится чек на тысячу фунтов.
The bishop would be ecstatic. Епископ будет в восторге.
The sheep were moved back to their normal pasture and the Clearys were forced to learn the Outback habit of siesta. Овец перегнали обратно на пастбища, и семейству Клири пришлось выучиться обычаю здешнего края - сиесте.
They rose at five, got everything done before midday, then collapsed in twitching, sweating heaps until five in the afternoon. Вставали в пять утра, заканчивали все дела к полудню и валились без сил, обливались потом, ворочались и не находили себе места до пяти вечера.
This applied both to the women at the house and the men in the paddocks. Так было и с женщинами в доме, и с мужчинами на выгонах.
Chores which could not be done early were done after five, and the evening meal eaten after the sun had gone down at a table outside on the veranda. Работа, которую нельзя было сделать до полудня, заканчивалась после пяти, ужинали после захода солнца, стол был выставлен на веранду.
All the beds had been moved outside as well for the heat persisted through the night. Постели тоже пришлось вытащить из дому, потому что жара не спадала и к ночи.
It seemed as if the mercury had not gone below a century in weeks, day or night. Кажется, ртуть уже целую вечность ни днем, ни ночью не опускалась ниже ста.
Beef was a forgotten memory, only a sheep small enough to last without tainting until it was all eaten. Про говядину и думать забыли, в пищу годились только барашки поменьше, - их успевали съесть, пока мясо не испортится.
Their palates longed for a change from the eternal round of baked mutton chops, mutton stew, shepherd's pie made of minced mutton, curried mutton, roast leg of mutton, boiled pickled mutton, mutton casserole. И все жаждали разнообразия, всем опостылели вечные бараньи отбивные, тушеная баранина, пастуший пирог из бараньего фарша, баранина под соусом кэрри, жареная баранья нога, баранина с пряностями, вареная, соленая, баранина во всех видах.
But at the beginning of February life changed abruptly for Meggie and Stuart. Но в начале февраля жизнь Мэгги и Стюарта круто изменилась.
They were sent to the convent in Gillanbone to board, for there was no school closer. Их отослали в Джиленбоун, в монастырскую школу с пансионом, потому что ближе учиться было негде.
Hal, said Paddy, could learn by correspondence from Blackfriars School in Sydney when he was old enough, but in the meantime, since Meggie and Stuart were used to teachers, Mary Carson had generously offered to pay for their board and tuition at the Holy Cross convent. Хэл, когда подрастет, будет учиться заочно, в школе, которую устроили доминиканцы в Сиднее, сказал Пэдди, но Мэгги и Стюарт привыкли к учителям, и Мэри Карсон великодушно предложила платить за пансион и ученье в монастыре Креста господня.
Besides, Fee was too busy with Hal to supervise correspondence lessons as well. Притом у Фионы слишком много хлопот с маленьким Хэлом, некогда ей следить еще и за тем, как они учатся.
It had been tacitly understood from the beginning that Jack and Hughie would go no further with their educations; Drogheda needed them on the land, and the land was what they wanted. С самого начала подразумевалось, что образование Джека и Хьюги закончено: Дрохеде они нужны были для работы на земле, а им только того и хотелось.
Meggie and Stuart found it a strange, peaceful existence at Holy Cross after their life on Drogheda, but especially after the Sacred Heart in Wahine. Странной показалась Мэгги и Стюарту после Дрохеды, а главное - после школы Пресвятого Сердца в Уэхайне мирная жизнь в монастыре Креста господня.
Father Ralph had subtly indicated to the nuns that this pair of children were his prot?g?s, their aunt the richest woman in New South Wales. Отец Ральф тонко дал монахиням понять, что эти двое детей - его подопечные, а их тетка - самая богатая женщина в Новом Южном Уэльсе.
So Meggie's shyness was transformed from a vice into a virtue, and Stuart's odd isolation, his habit of staring for hours into illimitable distances, earned him the epithet "saintly." И вот застенчивость Мэгги преобразилась из порока в добродетель, а Стюарт своей необычайной отрешенностью, привычкой часами смотреть куда-то в невообразимую даль заслужил прозвище "маленького святого".
It was very peaceful indeed, for there were very few boarders; people of the district wealthy enough to send their offspring to boarding school invariably preferred Sydney. Да, тут жилось очень мирно, потому что пансионеров было совсем мало: жители округа, достаточно богатые, чтобы учить своих отпрысков в закрытой школе с пансионом, неизменно предпочитали посылать их в Сидней.
The convent smelled of polish and flowers, its dark high corridors awash with quietness and a tangible holiness. В джиленбоунском монастыре пахло лаком и цветами, в полутемных коридорах с высокими сводами обдавало тишиной и явственно ощутимым благочестием.
Voices were muted, life went on behind a black thin veil. Все говорили вполголоса, жизнь проходила словно за тончайшей черной вуалью.
No one caned them, no one shouted at them, and there was always Father Ralph. Детей никто не лупил тростью, никто на них не кричал, и притом был на свете отец Ральф.
He came to see them often, and had them to stay at the presbytery so regularly he decided to paint the bedroom Meggie used a delicate apple green, buy new curtains for the windows and a new quilt for the bed. Он постоянно навещал их и так часто брал к себе домой, что даже перекрасил спальню, где ночевала Мэгги, в нежно-зеленый цвет, купил новые занавески на окна и новое одеяло.
Stuart continued to sleep in a room which had been cream and brown through two redecorations; it simply never occurred to Father Ralph to wonder if Stuart was happy. Стюарт по-прежнему спал в комнате, которую дважды окрашивали все так же - кремовой с коричневым; отец Ральф вовсе не задумывался, хорошо ли Стюарту.
He was the afterthought who to avoid offense must also be invited. Просто он спохватился, что надо пригласить еще и его, чтобы не было обиды.
Just why he was so fond of Meggie Father Ralph didn't know, nor for that matter did he spend much time wondering about it. Отец Ральф и сам не знал, почему он так привязался к Мэгги, да, по правде говоря, и не удосужился спросить себя об этом.
It had begun with pity that day in the dusty station yard when he had noticed her lagging behind; set apart from the rest of her family by virtue of her sex, he had shrewdly guessed. Началось с того, что ему стало ее жаль в тот давний день на пыльном вокзале, когда он заметил ее растерянную, позади всех; она в семье на отшибе, потому что девочка, с неизменной проницательностью догадался он.
As to why Frank also moved on an outer perimeter, this did not intrigue him at all, nor did he feel moved to pity Frank. Но его ничуть не заинтересовало, почему в стороне держался и Фрэнк, и жалости к Фрэнку он тоже не ощутил.
There was something in Frank which killed tender emotions: a dark heart, a spirit lacking inner light. Было во Фрэнке что-то такое, что убивало и нежность, и сочувствие - этому угрюмому сердцу не хватало внутреннего света.
But Meggie? А Мэгги?
She had moved him unbearably, and he didn't really know why. Она тогда нестерпимо растрогала отца Ральфа, и, право же, он не понимал отчего.
There was the color of her hair, which pleased him; the color and form of her eyes, like her mother's and therefore beautiful, but so much sweeter, more expressive; and her character, which he saw as the perfect female character, passive yet enormously strong. Да, ему нравятся эти необыкновенного цвета волосы, и цвет и разрез ее глаз - глаза у нее материнские и уже поэтому красивые, но еще милее, выразительнее; и характер истинно женский: податливость, но притом безграничная сила.
No rebel, Meggie; on the contrary. All her life she would obey, move within the boundaries of her female fate. Мэгги отнюдь не мятежная душа, совсем напротив.
Yet none of it added up to the full total. Всю свою жизнь она будет покоряться, смиренная узница своей женской доли.
Perhaps, had he looked more deeply into himself, he might have seen that what he felt for her was the curious result of time, and place, and person. Но нет, это еще не все.
No one thought of her as important, which meant there was a space in her life into which he could fit himself and be sure of her love; she was a child, and therefore no danger to his way of life or his priestly reputation; she was beautiful, and he enjoyed beauty; and, least acknowledged of all, she filled an empty space in his life which his God could not, for she had warmth and a human solidity. Загляни он в себя поглубже, он, быть может, понял бы, что его чувство к этой девочке рождено странным сочетанием времени, места и характера.
Because he could not embarrass her family by giving her gifts, he gave her as much of his company as he could, and spent time and thought on redecorating her room at the presbytery; not so much to see her pleasure as to create a fitting setting for his jewel. Никто о ней всерьез не думает, а значит, есть в ее жизни пустота, которую он может заполнить и наверняка заслужит ее привязанность; она еще совсем ребенок и, значит, ничем не грозит его образу жизни и его доброму имени пастыря; она красива, а все красивое доставляет ему удовольствие; и, наконец, - в этом он меньше всего склонен был себе признаться, - она сама заполняла пустоту в его жизни, которую не мог заполнить бог, потому что она живое любящее существо, способное ответить теплом на тепло.
No pinchbeck for Meggie. Осыпать ее подарками нельзя, чтобы не ставить в неловкое положение семью, а потому он старался почаще с ней видеться и немало времени и выдумки потратил, заново отделывая для нее комнату в церковном доме - не столько затем, чтобы порадовать девочку, главное - чтобы создать достойную оправу для своей жемчужины.
At the beginning of May the shearers arrived on Drogheda. Ничто дешевое, второсортное для нее не годится.
Mary Carson was extraordinarily aware of how everything on Drogheda was done, from deploying the sheep to cracking a stock whip; she summoned Paddy to the big house some days before the shearers came, and without moving from her wing chair she told him precisely what to do down to the last little detail. В начале мая в Дрохеду собрались стригали.
Used to New Zealand shearing, Paddy had been staggered by the size of the shed, its twenty-six stands; now, after the interview with his sister, facts and figures warred inside his head. От Мэри Карсон ни один пустяк не ускользал в Дрохеде - ни распределение отар по выгонам, ни взмах пастушьего кнута; за несколько дней до прихода стригалей она вызвала к себе Пэдди и, как всегда утопая в глубоком кресле, подробно, до мелочей распорядилась, что и как надо делать.
Not only would Drogheda sheep be shorn on Drogheda, but Bugela and Dibban-Dibban and Beel-Beel sheep as well. Падрика, привычного к скромным масштабам Новой Зеландии, с первых дней ошеломил огромный сарай-стригальня с отделениями для двадцати шести мастеров; и теперь, после разговора с сестрой, от цифр и прочих сведений у него гудело в голове.
It meant a grueling amount of work for every soul on the place, male and female. Оказалось, в Дрохеде стригут не только своих овец, но еще и овец из Бугелы, Диббен-Диббена и Бил-Била.
Communal shearing was the custom and the stations sharing Drogheda's shearing facilities would naturally pitch in to help, but the brunt of the incidental work inevitably fell on the shoulders of those on Drogheda. А это значит, что все и каждый в имении, и мужчины и женщины, должны работать без роздыха.
The shearers would bring their own cook with them and buy their food from the station store, but those vast amounts of food had to be found; the ramshackle barracks with kitchen and primitive bathroom attached had to be scoured, cleaned and equipped with mattresses and blankets. По обычаю, стрижка овец - работа общая, и жители окрестных ферм, которые пользуются отлично оборудованной для этого Дрохедой, всячески стараются помочь, но тяжелее всех неминуемо приходится здешним.
Not all stations were as generous as Drogheda was to its shearers, but Drogheda prided itself on its hospitality, and its reputation as a "bloody good shed.". Стригали приводят кого-нибудь, кто стряпает на всю артель, провизию покупают в Дрохеде, но надо, чтобы здешних запасов хватило, надо загодя вычистить, вымыть старые, сколоченные кое-как бараки, и кухню при них, и нехитрую пристройку для мытья, наготовить тюфяков и одеял.
For this was the one activity in which Mary Carson participated, so she didn't stint her purse. Не все фермы устраивали стригалей с такими удобствами, но Дрохеда гордилась своим гостеприимством и славой "распрекрасного места для стрижки".
Not only was it one of the biggest sheds in New South Wales, but it required the very best men to be had, men of the Jackie Howe caliber; over three hundred thousand sheep would be shorn there before the shearers loaded their swags into the contractor's old Ford truck and disappeared down the track to their next shed. Ни в каких других общих начинаниях Мэри Карсон участия не принимала, зато уж тут она не скупилась.
Frank had not been home for two weeks. Ее стригальня была не только одной из крупнейших в Новом Южном Уэльсе, но и требовала лучших стригалей, мастеров вроде Джеки Хау; больше трехсот тысяч овец надо будет остричь, прежде чем стригали погрузят свои закатанные в одеяла пожитки в старый грузовик подрядчика и покатят туда, где их ждет еще работа.
With old Beerbarrel Pete the stockman, a team of dogs, two stock horses and a light sulky attached to an unwilling nag to hold their modest needs, they had set out for the far western paddocks to bring the sheep in, working them closer and closer, culling and sorting. Фрэнк уже две недели не был дома.
It was slow, tedious work, not to be compared with that wild muster before the floods. Вдвоем со старым овчаром Питом Пивной Бочкой, прихватив двух запасных лошадей, собак и двуколку, нагруженную их нехитрыми пожитками, которую нехотя волокла ленивая кляча, он ездил на дальние западные участки: надо было пригнать оттуда овец, постепенно сводить их вместе, отбирать и сортировать.
Each paddock had its own stock-yards, in which some of the grading and marking would be done and the mobs held until it was their turn to come in. Тягучая, утомительная работа, ничего похожего на ту неистовую гонку перед наводнением.
The shearing shed yards accommodated only ten thousand sheep at a time, so life wouldn't be easy while the shearers were there; it would be a constant flurry of exchanging mobs, unshorn for shorn. На каждом участке свои загоны, там можно отчасти распределить и пометить овец, пока не придет их черед.
When Frank stepped into his mother's kitchen she was standing beside the sink at a never-ending job, peeling potatoes. При самой стригальне размещаются зараз только десять тысяч овец, так что все время, пока работают стригали, вздохнуть будет некогда -знай мотайся взад-вперед, заменяй уже остриженных овец нестрижеными.
"Mum, I'm home!" he said, joy in his voice. В кухне Фрэнк застал мать за ее вечной, нескончаемой работой: она стояла у раковины и чистила картошку.
As she swung around her belly showed, and his two weeks away lent his eyes added perception. - Мам, это я! - весело окликнул он.
"Oh, God!" he said. Она круто обернулась, и, после двух недель, что они не виделись, Фрэнк сразу заметил ее живот.
Her eyes lost their pleasure in seeing him, her face flooded with scarlet shame; she spread her hands over her ballooning apron as if they could hide what her clothes could not. - О господи! - вырвалось у него.
Frank was shaking. Радость в ее глазах погасла, лицо залилось краской стыда; она прикрыла руками вздувшийся фартук, будто руки могли спрятать то, чего уже не прятала одежда.
"The dirty old goat!" Фрэнка затрясло.
"Frank, I can't let you say things like that. - Мерзкий старый козел!
You're a man now, you ought to understand. - Не смей так говорить, Фрэнк.
This is no different from the way you came into the world yourself, and it deserves the same respect. Ты уже взрослый, должен понимать.
It isn't dirty. Ты и сам появился на свет не иначе, и это заслуживает не меньшего уважения.
When you insult Daddy, you insult me." Ничего мерзкого тут нет.
"He had no right! Когда ты оскорбляешь папу, ты оскорбляешь и меня.
He should have left you alone!" Frank hissed, wiping a fleck of foam from the corner of his trembling mouth. - Он не имеет права!
"It isn't dirty," she repeated wearily, and looked at him from her clear tired eyes as if she had suddenly decided to put shame behind her forever. Мог бы оставить тебя в покое! - прошипел Фрэнк, в углу его дрожащих губ вскипел пузырек пены, он отер рот ладонью.
"It's not dirty, Frank, and nor is the act which created it." - Тут нет ничего мерзкого, - устало повторила Фиона и так посмотрела на сына ясными измученными глазами, словно решила раз навсегда избавиться от стыда.
This time his face reddened. - Никакой тут нет мерзости, Фрэнк, и в том, отчего дети родятся, - тоже.
He could not continue to meet her gaze, so he turned and went through into the room he shard with Bob, Jack and Hughie. Теперь побагровел Фрэнк.
Its bare walls and little single beds mocked him, mocked him, the sterile and featureless look to it, the lack of a presence to warm it, a purpose to hallow it. Не в силах больше выдержать взгляд матери, он повернулся и пошел в комнату, которую делил с Бобом, Джеком и Хьюги.
And her face, her beautiful tired face with its prim halo of golden hair, all alight because of what she and that hairy old goat had done in the terrible heat of summer. Ее голые стены и узкие кровати насмехаются над ним, да, насмехаются, такие скучные, безликие, некому вдохнуть в них жизнь, нечему освятить их, придать им смысл.
He could not get away from it, he could not get away from her, from the thoughs at the back of his mind, from the hungers natural to his age and manhood. А лицо матери, прекрасное усталое лицо в строгом ореоле золотистых волос, все светится из-за того, чем она и этот волосатый старый козел занимались в нестерпимую летнюю жару.
Mostly he managed to push it all below consciousness, but when she flaunted tangible evidence of her lust before his eyes, threw her mysterious activity with that lecherous old beast in his very teeth.... How could he think of it, how could he consent to it, how could he bear it? Никуда от этого не уйти, никуда не уйти от матери, от тайных, подавляемых мыслей, от желаний, таких естественных, ведь он уже взрослый, он мужчина.
He wanted to be able to think of her as totally holy, pure and untainted as the Blessed Mother, a being who was above such things though all her sisters throughout the world be guilty of it. Чаще всего удается вытеснить их из сознания, но когда она выставляет перед ним явный знак своих вожделений, похваляется загадочными действиями, которым предается с этим похотливым старым скотом... Нет сил думать об этом, как с этим мириться, как это вынести?
To see her proving his concept of her wrong was the road to madness. Почему она не может быть непорочно святой, чистой и незапятнанной, как сама богоматерь, почему не стоит выше этого, пусть даже в этом виновны все женщины на всем свете!
It had become necessary to his sanity to imagine that she lay with that ugly old man in perfect chastity, to have a place to sleep, but that in the night they never turned toward each other, or touched. Oh, God! А она прямо и открыто подтверждает, что виновна, - от этого можно сойти с ума.
A scraping clang made him look down, to find he had twisted the brass rail of the bed's foot into an S. Чтобы не лишиться рассудка, он давно уже себе внушал, будто она ложится рядом со старым уродом, сохраняя полнейшее целомудрие, надо же ей где-то спать, но никогда они ночью не обернутся, не коснутся друг друга... О черт!
"Why aren't you Daddy?" he asked it. Что-то заскрипело, звякнуло, и Фрэнк опустил глаза - оказалось, он согнул спиралью медную перекладину в изножье кровати.
"Frank," said his mother from the doorway. - Жаль, что ты не папашина шея, - сказал он ей.
He looked up, black eyes glittering and wet like rained-upon coal. - Фрэнк... В дверях стояла мать.
"I'll end up killing him," he said. Он вскинул голову, черные влажные глаза блестели, точно уголь под дождем.
"If you do that, you'll kill me," said Fee, coming to sit upon the bed. - Когда-нибудь я его убью.
"No, I'd free you!" he countered wildly, hopefully. - Этим ты убьешь и меня, - сказала Фиа, подошла и села на его постель.
"Frank, I can never be free, and I don't want to be free. - Нет, я тебя освобожу! - горячо, с надеждой возразил он.
I wish I knew where your blindness comes from, but I don't. - Не буду я свободна, Фрэнк, и не нужна мне эта свобода.
It isn't mine, nor is it your father's. Хотела бы я понять, почему ты такой слепой, да никак не пойму.
I know you're not happy, but must you take it out on me, and on Daddy? Why do you insist upon making everything so hard? Это у тебя не от меня и не от отца. Я знаю, ты не чувствуешь себя счастливым, но неужели надо вымещать это на мне и на папе? Почему ты так стараешься все усложнять?
Why?" Почему?
She looked down at her hands, looked up at him. - Она опустила глаза, потом снова посмотрела на сына.
"I don't want to say this, but I think I have to. - Не хотела я говорить, но приходится.
It's time you found yourself a girl, Frank, got married and had a family of your own. Пора тебе выбрать девушку, Фрэнк, женись, обзаведись семьей.
There's room on Drogheda. В Дрохеде места довольно.
I've never been worried about the other boys in that respect; they don't seem to have your nature at all. Я никогда в этом смысле не тревожилась за других мальчиков; они, видно, по природе совсем другие.
But you need a wife, Frank. А тебе нужна жена, Фрэнк.
If you had one, you wouldn't have time to think about me." Когда женишься, тебе уже некогда будет думать обо мне.
He had turned his back upon her, and wouldn't turn around. Фрэнк стоял к ней спиной и не оборачивался.
For perhaps five minutes she sat on the bed hoping he would say something, then she sighed, got up and left. Минут пять она сидела на краю постели, все надеялась дождаться от него хоть слова, потом со вздохом поднялась и вышла.
5 Глава 5
After the shearers had gone and the district had settled into the semi-inertia of winter came the annual Gillanbone Show and Picnic Races. После отъезда стригалой, когда вся округа поуспокоилась, настроясь на зимний лад, настало время ежегодной Джиленбоунской выставки и скачек.
It was the most important event in the social calendar, and went on for two days. То были главные местные праздники, и продолжались они два дня.
Fee didn't feel well enough to go, so Paddy drove Mary Carson into town in her Rolls-Royce without his wife to support him or keep Mary's tongue in its silent position. Фионе нездоровилось, и когда Пэдди повез Мэри Карсон в город в ее "роллс-ройсе", рядом не было жены, его надежной опоры, чье присутствие заставило бы Мэри придержать язык.
He had noticed that for some mysterious reason Fee's very presence quelled his sister, put her at a disadvantage. Пэдди уже давно заметил - непонятно почему при Фионе его сестра как-то притихает и теряет самоуверенность.
Everyone else was going. Остальные все поехали.
Under threat of death to behave themselves, the boys rode in with Beerbarrel Pete, Jim, Tom, Mrs. Smith and the maids in the truck, but Frank left early on his own in the model-T Ford. Мальчикам, пригрозив самыми страшными карами, велели вести себя прилично, и они вместе с Питом Пивной Бочкой, Джимом, Томом, миссис Смит и служанками набились в грузовик, но Фрэнк отправился спозаранку один на легковом "фордике".
The adults of the party were all staying over for the second day's race meeting; for reasons known best to herself, Mary Carson declined Father Ralph's offer of accommodation at the presbytery, but urged Paddy to accept it for himself and Frank. Взрослая часть всей компании оставалась и на второй день, на скачки; из соображений, известных только ей одной, Мэри Карсон отклонила приглашение отца Ральфа, однако настояла, чтобы у него в доме переночевали Пэдди с Фрэнком.
Where the two stockmen and Tom, the garden rouseabout, stayed no one knew, but Mrs. Smith, Minnie and Cat had friends in Gilly who put them up. Где нашли ночлег другие два овчара и Том, младший садовник, никого не интересовало, а миссис Смит, Минни и Кэт остановились у своих приятельниц в Джилли.
It was ten in the morning when Paddy deposited his sister in the best room the Hotel Imperial had to offer; he made his way down to the bar and found Frank standing at it, a schooner of beer in his hand. В десять утра Пэдди отвел сестру в лучший номер, каким располагала гостиница "Империал"; потом спустился в бар и у стойки увидел Фрэнка с огромной кружкой пива в руках.
"Let me buy the next one, old man," Paddy said genially to his son. - Теперь я угощаю, старик, - весело сказал он сыну.
"I've got to take Auntie Mary to the Picnic Races luncheon, and I need moral sustenance if I'm going to get through the ordeal without Mum." - Мне придется отвезти тетю Мэри на торжественный завтрак, так надо подкрепиться, а то без мамы мне с этаким испытанием не справиться.
Habit and awe are harder to overcome than people realize until they actually try to circumvent the conduct of years; Frank found he could not do what he longed to do, he could not throw the contents of his glass in his father's face, not in front of a bar crowd. Привычный почтительный страх въедается прочно, это понимаешь только тогда, когда впервые пытаешься разорвать его многолетние путы; оказалось, Фрэнк при всем желании просто не в силах выплеснуть пиво отцу в лицо, да еще на глазах у всех в баре.
So he downed what was left of his beer at a gulp, smiled a little sickly and said, И он допил остатки, криво улыбнулся.
"Sorry, Daddy, I've promised to meet some blokes down at the showground." - Извини, папа, я обещал встретиться на выставке с приятелями.
"Well, off you go, then. - Ну, тогда иди.
But here, take this and spend it on yourself. На-ка вот, возьми на расходы.
Have a good time, and if you get drunk don't let your mother find out." Желаю весело провести время, а если напьешься, постарайся, чтоб мать не заметила.
Frank stared at the crisp blue five-pound note in his hand, longing to tear it into shreds and fling them in Paddy's face, but custom won again; he folded it, put it in his fob pocket and thanked his father. Фрэнк уставился на хрустящую синюю бумажку -пять фунтов - разорвать бы ее, швырнуть клочки Пэдди в лицо! Но привычка опять взяла верх, он сложил новенькую бумажку, сунул в нагрудный карман и поблагодарил отца.
He couldn't get out of the bar quickly enough. И со всех ног бросился вон из бара.
In his best blue suit, waistcoat buttoned, gold watch secured by a gold Chain and a weight made from a nugget off the Lawrence goldfields, Paddy tugged at his celluloid collar and looked down the bar for a face he might recognize. Пэдди - в парадном синем костюме, жилет застегнут доверху, золотая цепочка с брелоком, тяжелым самородком с приисков Лоренса, надежно удерживает в кармане золотые часы -поправил тугой целлулоидный воротничок и огляделся: не найдется ли в баре знакомого лица.
He had not been into Gilly very often during the nine months since he arrived on Drogheda, but his position as Mary Carson's brother and heir apparent meant that he had been treated very hospitably whenever he had been in town, and that his face was well remembered. За девять месяцев, с приезда в Дрохеду, он нечасто бывал в Джилли, но его-то, брата и, по всей видимости, наследника Мэри Карсон, все знали в лицо, и всякий раз он встречал в городе самый радушный прием.
Several men beamed at him, voices offered to shout him a beer, and he was soon in the middle of a comfortable little crowd; Frank was forgotten. Несколько человек заулыбались ему, несколько голосов окликнули, предлагая выпить пива, очень быстро его окружила небольшая, но дружелюбная компания; и он позабыл о Фрэнке.
Meggie's hair was braided these days, no nun being willing (in spite of Mary Carson's money) to attend to its curling, and it lay in two thick cables over her shoulders, tied with navy-blue ribbons. Мэгги теперь ходила уже не в локонах (несмотря на деньги Мэри Карсон, ни одной монахине не хотелось об этом заботиться), по плечам ее сбегали две туго заплетенные толстые косы с темно-синими бантами.
Clad in the sober navy-blue uniform of a Holy Cross student, she was escorted across the lawn from the convent to the presbytery by a nun and handed over to Father Ralph's housekeeper, who adored her. Монахиня приводила ее в скромном темно-синем форменном платье воспитанницы монастырской школы через монастырскую лужайку в дом отца Ральфа и передавала с рук на руки экономке - та девочку обожала.
"Och, it's the wee bairn's bonnie Hielan' hair," she explained to the priest once when he questioned her, amused; Annie wasn't given to liking little girls, and had deplored the presbytery's proximity to the school. - Ох и красота же волосы у крошки, такие только в наших горах увидишь, - с сильным шотландским выговором объяснила она однажды отцу Ральфу; его забавляла эта неожиданная пылкость: вообще-то Энни отнюдь не питала нежных чувств к детям и соседство школы ей совсем не нравилось.
"Come now, Annie! - Полно вам, Энни!
Hair's inanimate; you can't like someone just because of the color of her hair" he said, to tease her. Волосы ведь неживые, нельзя же кого-то полюбить только за цвет волос, - поддразнил он.
"Ah, weel, she's a puir wee lassie-skeggy, ye ken." - Ну, она же милая, бедняжечка - есть такие неубереги, сами знаете.
He didn't ken at all, but he didn't ask her what "skeggy" meant, either, or pass any remarks about the fact that it rhymed with Meggie. Нет, отец Ральф не знал и не стал спрашивать, что это за слово "неубереги", и не сказал вслух, что оно даже по звучанию своему подходит к Мэгги.
Sometimes it was better not to know what Annie meant, or encourage her by paying much attention to what she said; she was, in her own parlance, fey, and if she pitied the child he didn't want to be told it was because of her future rather than her past. Порой не стоит вникать в смысл речей Энни и поощрять ее излишним вниманием; Энни недаром называет себя вещуньей - и вот жалеет девочку, а ему вовсе не хочется услышать, что жалости достойно не столько прошлое Мэгги, сколько будущее.
Frank arrived, still trembling from his encounter with his father in the bar, and at a loose end. Явился Фрэнк, его все еще трясло после встречи с отцом, и он не знал, куда себя девать.
"Come on, Meggie, I'll take you to the fair," he said, holding out his hand. - Пойдем, Мэгги, я сведу тебя на ярмарку, - сказал он и протянул руку.
"Why don't I take you both?" - Может быть, я отведу вас обоих?
Father Ralph asked, holding out his. - И отец Ральф тоже подал ей руку.
Sandwiched between the two men she worshipped, and hanging on to their hands for dear life, Meggie was in seventh heaven. И вот Мэгги идет между двумя людьми, которых боготворит, и крепко-крепко держится за их руки - она на седьмом небе.
The Gillanbone showground lay on the banks of the Barwon River, next door to the racecourse. Джиленбоунская выставка располагается на берегу Баруона, рядом с ипподромом.
Though the floods were six months gone, the mud had not completely dried, and the eager feet of early comers had already pulped it to a mire. Хотя после наводнения минуло полгода, почва еще не просохла и, растоптанная собравшимися пораньше нетерпеливыми зеваками, уже обратилась в жидкую грязь.
Beyond the stalls of sheep and cattle, pigs and goats, the prime and perfect live-stock competing for prizes, lay tents full of handicrafts and cooking. За стойлами для отборных, первоклассных овец и коров, свиней и коз, соперничающих за награды, разбиты были палатки со всяческой снедью и кустарными поделками местных умельцев.
They gazed at stock, cakes, crocheted shawls, knitted baby clothes, embroidered tablecloths, cats and dogs and canaries. Племенной скот и печенье, вязаные шали и вязаные кофточки и капоры для младенцев, вышитые скатерти, кошки, собаки, канарейки -есть на что посмотреть.
On the far side of all this was the riding ring, where young equestrians and equestriennes cantered their bob-tailed hacks before judges who looked, it seemed to a giggling Meggie, rather like horses themselves. А дальше, за всем этим, - скаковой круг, здесь молодые всадники и всадницы на скакунах с подстриженными хвостами гарцуют перед судьями, - судьи и сами очень похожи на лошадей, решила Мэгги и не удержалась, хихикнула.
Lady riders in magnificent serge habits perched sidesaddle on tall horses, their top hats swathed with tantalizing wisps of veiling. Наездницы в великолепных амазонках тонкой шерсти, в цилиндрах, кокетливо обмотанных тончайшей вуалью с развевающимися концами, сидят бочком на высоченных лошадях.
How anyone so precariously mounted and hatted could stay unruffled upon a horse at anything faster than an amble was beyond Meggie's imagination, until she saw one splendid creature take her prancing animal over a series of difficult jumps and finish as impeccable as before she started. Мэгги просто понять не могла, как можно в такой шляпе и при такой непрочной посадке удержаться на лошади и сохранить пристойный вид, если она хоть немножко ускорит шаг, но тут на глазах у Мэгги одна блистательная дама заставила своего гордого коня проделать ряд сложнейших прыжков и скачков - и до конца выглядела безупречно.
Then the lady pricked her mount with an impatient spur and cantered across the soggy ground, reining to a halt in front of Meggie, Frank and Father Ralph to bar their progress. А потом эта дама нетерпеливо пришпорила коня, проскакала галопом по размокшему полю и остановилась как раз перед Мэгги, Фрэнком и отцом Ральфом, преграждая им путь.
The leg in its polished black boot hooked round the saddle was unhooked, and the lady sat truly on the side of her saddle, her gloved hands extended imperiously. Перекинула ногу в черном лакированном сапожке через седло и, сидя уже совсем боком, на самом краешке, повелительно простерла руки, затянутые в перчатки:
"Father! - Отец Ральф!
Be so kind as to help me dismount!" Будьте столь любезны, помогите мне спешиться!
He reached up to put his hands around her waist, her hands on his shoulders, and swung her lightly down; the moment her heels touched the ground he released her, took her mount's reins in his hand and walked on, the lady beside him, matching his stride effortlessly. Он протянул руки, взял ее за талию, она оперлась на его плечи, и он легко снял ее с седла, а как только ее сапожки коснулись земли, отпустил эту тонкую талию, взял лошадь под уздцы и повел; молодая особа пошла рядом, без труда применяясь к его походке.
"Will you win the Hunting, Miss Carmichael?" he asked in tones of utter indifference. - Вы выиграете Охотничий заезд, мисс Кармайкл?- без малейшего интереса осведомился священник.
She pouted; she was young and very beautiful, and that curious impersonal quality of his piqued her. Она капризно надула губы; она была молода, очень хороша собой, и ее явно задело странное равнодушие отца Ральфа.
"I hope to win, but I can't be sure. - Надеюсь выиграть, но не вполне в этом уверена.
Miss Hopeton and Mrs. Anthony King both compete. У меня ведь серьезные соперницы - мисс Хоуптон и миссис Энтони Кинг.
However, I shall win the Dressage, so if I don't win the Hunting I shan't repine." Однако состязания по выездке я рассчитываю выиграть, так что если в Охотничьем заезде и не выиграю, огорчена не буду.
She spoke with beautifully rounded vowels, and with the oddly stilted phraseology of a young lady so carefully reared and educated there was not a trace of warmth or idiom left to color her voice. Она говорила так гладко, так правильно, до странности чопорно - то была речь благородной особы, столь воспитанной и образованной, что ни живое чувство, ни единое образное слово не скрашивали эту речь.
As he spoke to her Father Ralph's own speech became more pear-shaped, and quite lost its beguiling hint of Irishness; as if she brought back to him a time when he, too, had been like this. И отец Ральф, обращаясь к ней, тоже заговорил округлыми фразами, приглаженными словами, без следа обаятельной ирландской живости, словно чопорная красавица вернула его к тем временам, когда он и сам был таким.
Meggie frowned, puzzled and affected by their light but guarded words, not knowing what the change in Father Ralph was, only knowing there was a change, and not one to her liking. Мэгги нахмурилась, озадаченная, неприятно удивленная: как легко, но и осторожно они перебрасываются словами, как переменился отец Ральф - непонятно, в чем перемена, но она есть и ей, Мэгги, перемена эта совсем не нравится.
She let go Frank's hand, and indeed it had become difficult for them to continue walking abreast. Мэгги выпустила руку Фрэнка, да и трудно им теперь стало идти всем в ряд.
By the time they came to a wide puddle Frank had fallen behind them. Когда они подошли к широченной луже, Фрэнк уже далеко отстал.
Father Ralph's eyes danced as he surveyed the water, almost a shallow pond; he turned to the child whose hand he had kept in his firmly, and bent down to her with a special tenderness the lady could not mistake, for it had been entirely lacking in his civil exchanges with her. Отец Ральф оглядел лужу - она была больше похожа на неглубокий пруд, - и глаза его весело блеснули; он обернулся к девочке, которую по-прежнему крепко держал за руку, наклонился к ней с особенной нежностью - это мисс Кармайкл мигом почувствовала - вот чего не хватало их учтивой светской беседе.
"I wear no cloak, darling Meggie, so I can't be your Sir Walter Raleigh. - Я не ношу плаща, Мэгги, милая, и потому не могу бросить его к твоим ногам, как сэр Уолтер Роли.
I'm sure you'll excuse me, my dear Miss Carmichael "-the reins were passed to the lady-"but I can't permit my favorite girl to muddy her shoes, now can I?" Вы, конечно, извините меня, дорогая мисс Кармайкл, - тут он передал ей поводья ее коня, -но не могу же я допустить, чтобы моя любимица запачкала башмачки, не так ли?
He picked Meggie up and tucked her easily against his hip, leaving Miss Carmichael to collect her heavy trailing skirts in one hand, the reins in her other, and splash her way across unaided. Он легко подхватил Мэгги под мышку и прижал ее к боку, предоставив мисс Кармайкл одной рукой подобрать тяжелую длинную юбку, другой - поводья и шлепать по воде без посторонней помощи.
The sound of Frank's hoot of laugher just behind them didn't improve her temper; on the far side of the puddle she left them abruptly. За спиной у них громко захохотал Фрэнк, от чего настроение красавицы отнюдь не стало лучше, и, перейдя лужу, она круто свернула в другую сторону.
"I do believe she'd kill you if she could," Frank said as Father Ralph put Meggie down. Отец Ральф спустил Мэгги наземь. - Вот ей-богу, она бы рада вас убить, - сказал Фрэнк.
He was fascinated by this encounter and by Father Ralph's deliberate cruelty. Он был в восторге от этой встречи и от рассчитанной жестокости отца Ральфа.
She had seemed to Frank so beautiful and so haughty that no man could gainsay her, even a priest, yet Father Ralph had wantonly set out to shatter her faith in herself, in that heady femininity she wielded like a weapon. Такая красавица и такая гордая, кажется, ни один мужчина перед ней не устоит, даже и священник, а вот отец Ральф безжалостно сокрушил ее веру в себя, в силу дерзкой женственности, которая служила ей оружием.
As if the priest hated her and what she stood for, Frank thought, the world of women, an exquisite mystery he had never had the opportunity to plumb. Как будто он, священник, ненавидит ее и все, что она олицетворяет, этот женский мир, утонченный и таинственный, куда Фрэнку еще не случилось проникнуть.
Smarting from his mother's words, he had wanted Miss Carmichael to notice him, the oldest son of Mary Carson's heir, but she had not so much as deigned to admit he existed. Уязвленный словами матери, он очень хотел, чтобы мисс Кармайкл его заметила: как-никак, он старший сын наследника Мэри Карсон, а она даже не удостоила его взглядом, будто его и нет вовсе.
All her attention had been focused on the priest, a being sexless and emasculated. Она была поглощена этим попом, а ведь он существо бесполое.
Even if he was tall, dark and handsome. Хоть и высокий, и смуглый, и красавец, а все равно не мужчина.
"Don't worry, she'll be back for more of the same," said Father Ralph cynically. - Не беспокойтесь, она так просто не угомонится,- язвительно усмехнулся отец Ральф.
"She's rich, so next Sunday she'll very ostentatiously put a ten-pound note in the plate." - Она ведь богата и в ближайшее воскресенье всем напоказ пожертвует церкви десять фунтов.
He laughed at Frank's expression. - Он засмеялся, глядя на изумленное лицо Фрэнка.
"I'm not so much older than you, my son, but in spite of my calling I'm a very worldly fellow. - Я не намного старше вас, сын мой, но хоть я и священник, а человек очень даже практический.
Don't hold it against me; just put it down to experience." Не ставьте это мне в укор; просто я много в жизни повидал.
They had left the riding ring behind and entered the amusement part of the grounds. Ипподром остался позади, они вышли на площадь, отведенную для всевозможных увеселений.
To Meggie and Frank alike it was enchantment. И Фрэнк и Мэгги вступили сюда, как в волшебную страну.
Father Ralph had given Meggie five whole shillings, and Frank had his five pounds; to own the price of admission to all those enticing booths was wonderful. Отец Ральф дал Мэгги целых пять шиллингов, у Фрэнка - пять фунтов; какое счастье, когда можешь заплатить за вход в любой заманчивый балаган.
Crowds thronged the area, children running everywhere, gazing wide-eyed at the luridly and somewhat inexpertly painted legends fronting tattered tents: The Fattest Lady in the World; Princess Houri the Snake Dancer (See Her Fan the Flames of a Cobra's Rage!); The India Rubber Man; Goliath the World's Strongest Man; Thetis the Mermaid. Народу полным-полно, всюду снует детвора, круглыми глазами глядит на завлекательные, подчас довольно неуклюже намалеванные надписи над входом в потрепанные парусиновые шатры: "Самая толстая женщина в мире"; "Принцесса-Гурия, Танец со змеями (спешите видеть, она разжигает ярость Кобры!)"; "Человек без костей из Индии"; "Голиаф, Величайший Силач на Земле"; "Русалка Фетида, Морская Дева".
At each they paid their pennies and watched raptly, not noticing Thetis's sadly tarnished scales or the toothless smile on the cobra. Дети выкладывали монетки и зачарованно глядели на все эти чудеса и не замечали, как потускнела чешуя русалки и как беззубо ухмыляется кобра.
At the far end, so big it required a whole side for itself, was a giant marquee with a high boardwalk along its front, a curtainlike frieze of painted figures stretching behind the entire length of the board bridge, menacing the crowd. В дальнем конце площадки, во всю ее ширину -огромный шатер, перед ним высокий дощатый помост, а над помостом протянуто размалеванное полотнище, подобие фриза, с которого грозят зрителям нарисованные фигуры.
A man with a megaphone in his hand was shouting to the gathering people. И какой-то человек закричал в рупор собравшейся толпе:
"Here it is, gents, Jimmy Sharman's famous boxing troupe! - Внимание, господа публика! Перед вами знаменитая команда боксеров Джимми Шармена!
Eight of the world's greatest prize fighters, and a purse to be won by any chap game to have a go!" Восемь лучших в мире боксеров! Храбрецы, испытайте свои силы, победитель получает денежный приз!
Women and girls were trickling out of the audience as fast as men and boys came from every direction to swell it, clustering thickly beneath the boardwalk. Женщины и девушки стали выбираться из толпы, и так же поспешно со всех сторон подходили мужчины, молодые парни и подростки теснились к самому помосту.
As solemnly as gladiators parading at the Circus Maximus, eight men filed onto the bridge and stood, bandaged hands on hips, legs apart, swaggering at the admiring oohs of the crowd. Торжественно, совсем как гладиаторы, выходящие на арену в цирке древнего Рима, вереницей выступили на помост восемь человек и стали: перебинтованные в запястьях руки уперлись в бока, ноги расставлены, - стоят, красуются под восхищенные ахи и охи толпы.
Meggie thought they were wearing underclothes, for they were clad in long black tights and vests with closely fitting grey trunks from waists to midthighs. На всех черные, в обтяжку, фуфайки и длинные трико, а поверх тоже облегающие серые трусы до половины ляжек, - Мэгги решила, что они вышли в нижнем белье.
On their chests, big white Roman capitals said JIMMY SHARMAN'S TROUPE. На груди у всех белыми большими буквами выведено: "Команда Джимми Шармена".
No two were the same size, some big, some small, some in between, but they were all of particularly fine physique. Они разного роста - есть и очень высокие, и средние, и низенькие, но все на редкость крепкие и складные.
Chatting and laughing to each other in an offhand manner that suggested this was an everyday occurrence, they flexed their muscles and tried to pretend they weren't enjoying strutting. Болтают друг с другом, пересмеиваются, небрежно поигрывают мускулами, словом, прикидываются, будто обстановка самая что ни на есть будничная и общее внимание ничуть им не льстит.
"Come on, chaps, who'll take a glove?" the spruiker was braying. - Ну, ребята, кто примет вызов? - орал в рупор зазывала.
"Who wants to have a go? - Кто хочет попытать счастья?
Take a glove, win a fiver!" he kept yelling between the booms of a bass drum. Прими вызов, выиграй пятерку! - опять и опять вопил он, и крики его перемежались гулкой дробью барабана.
"I will!" Frank shouted. - Принимаю! - крикнул Фрэнк.
"I will, I will!" - Иду! Иду!
He shook off Father Ralph's restraining hand as those around them in the throng who could see Frank's diminutive size began to laugh and good-naturedly push him to the front. Отец Ральф хотел было его удержать, но Фрэнк стряхнул его руку, а вокруг в толпе, кто поближе, засмеялись, увидав, что храбрец небольшого росточка, и начали добродушно подталкивать его вперед.
But the spruiker was very serious as one of the troupe extended a friendly hand and pulled Frank up the ladder to stand at one side of the eight already on the bridge. Один из команды дружески протянул руку и помог Фрэнку взобраться по крутой лесенке на помост и стать рядом с восьмеркой, а зазывала с величайшей серьезностью объявил:
"Don't laugh, gents. - Не смейтесь, господа публика!
He's not very big but he is the first to volunteer! Он не очень велик ростом, зато первый охотник сразиться.
It isn't the size of the dog in the fight, you know, it's the size of the fight in the dog! Сами знаете, не тот храбрец, кто великан, а тот великан, кто храбрец!
Come on now, here's this little bloke game to try-what about some of you big blokes, eh? Ну-ка, вот малыш принял вызов, а вы, верзилы, что жметесь?
Put on a glove and win a fiver, go the distance with one of Jimmy Sharman's troupe!" Кто примет вызов и выиграет пятерку, кто померяется силами с молодцами Джимми Шармена?
Gradually the ranks of the volunteers increased, the young men self-consciously clutching their hats and eyeing the professionals who stood, a band of elite beings, alongside them. Понемногу набрались и еще охотники - молодые парни смущенно мяли в руках шляпы и почтительно глядели на стоящих рядом профессионалов, на избранных и недосягаемых.
Dying to stay and see what happened, Father Ralph reluctantly decided it was more than time he removed Meggie from the vicinity, so he picked her up and turned on his heel to leave. Отцу Ральфу очень хотелось посмотреть, чем все это кончится, но ничего не поделаешь, давно пора увести отсюда Мэгги, решил он, опять подхватил ее, круто повернулся и пошел было прочь.
Meggie began to scream, and the farther away he got, the louder she screamed; people were beginning to look at them, and he was so well known it was very embarrassing, not to mention undignified. Мэгги завизжала и с каждым его шагом визжала все громче; на них уже глазели, это было очень неловко, хуже того - неприлично, ведь отец Ральф лицо в городе всем известное.
"Now look, Meggie, I can't take you in there! - Послушай, Мэгги, я не могу повести тебя туда!
Your father would flay me alive, and rightly!" Твой отец спустит с меня шкуру - и будет прав!
"I want to stay with Frank, I want to stay with Frank!" she howled at the top of her voice, kicking and trying to bite. - Я хочу к Фрэнку, я хочу к Фрэнку! - во все горло завопила Мэгги, она отчаянно брыкалась и пыталась укусить его руку.
"Oh, shit!" said Father Ralph. - Вот бред собачий! - сказал отец Ральф.
Yielding to the inevitable, he dug into his pocket for the required coins and approached the open flap of the marquee, one eye cocked for any of the Cleary boys; but they were nowhere to be seen, so he presumed they were safely trying their luck with the horseshoes or gorging themselves on meat pies and ice cream. И покорился неизбежному, нашарил в кармане мелочь и двинулся ко входу в балаган, косясь по сторонам - нет ли тут кого из мальчиков Клири; но никого из них не было видно - должно быть, состязаются в искусстве набросить подкову на гвоздь либо уплетают пирожки с мясом и мороженое.
"You can't take her in there, Father!" the foreman said, shocked. - Девочке сюда нельзя, святой отец, - удивленно и негодующе сказал зазывала.
Father Ralph lifted his eyes heavenward. Отец Ральф возвел глаза к небу.
"If you'll only tell me how we can get her away from here without the entire Gilly police force arresting us for molesting a child, I'll gladly gol But her brother volunteered and she's not about to leave her brother without a fight that will make your chaps look like amateurs!" - Я и рад бы уйти, научите - как? На ее крик сбежится вся джиленбоунская полиция, и нас арестуют за жестокое обращение с ребенком. Ее старший брат будет бороться с одним из ваших молодцов, ей непременно надо посмотреть, как он выйдет победителем.
The foreman shrugged. Тот пожал плечами.
"Well, Father, I can't argue with you, can I? - Что ж, святой отец, не мое дело с вами спорить, верно?
In you go, but keep her out of the way, for-ah-pity's sake. Только ради... э-э... только, сделайте милость, глядите, чтоб она не путалась под ногами.
No, no, Father, put your money back in your pocket; Jimmy wouldn't like it." Нет-нет, уберите свои деньги, Джимми с вас денег не возьмет.
The tent seemed full of men and boys, milling around a central ring; Father Ralph found a place at the back of the crowd against the canvas wall, hanging on to Meggie for dear life. Балаган заполняли мужчины и мальчишки, все теснились к арене посередине; крепко сжимая руку Мэгги, отец Ральф отыскал свободное место позади всех, у брезентовой стенки.
The air was foggy from tobacco smoke and redolent with sawdust they had thrown down to absorb the mud. Воздух был сизый от табачного дыма, и славно пахло опилками, которыми туг для чистоты посыпали пол.
Frank, gloves already on his hands, was the first challenger of the day. Фрэнк был уже в перчатках, ему предстояло драться первому.
Though it was unusual, it was not unknown for a man out of the crowd to last the distance against one of the professional boxers. Добровольцу из толпы случается, хоть и не часто, выдержать схватку с боксером-профессионалом.
Admittedly they weren't the best in the world, but they did include some of the best in Australia. Правда, команда Джимми Шармена была не бог весть что, но в нее входили и несколько первоклассных боксеров Австралии.
Put up against a flyweight because of his size, Frank knocked him out with the third punch he threw, and offered to fight someone else. Из-за малого роста Фрэнка против него выставили боксера наилегчайшего веса - Фрэнк уложил его с третьего удара и вызвался сразиться с кем-нибудь еще.
By the time he was on his third professional the word had got around, and the tent was so jammed they could not fit another eager spectator inside. К тому времени, когда он дрался с третьим из команды, об этом прослышали на площади, и в балаган набилось полно народу, яблоку некуда упасть.
He had hardly been touched by a glove, the few blows he had taken only provoking his ever-smoldering rage. Противникам почти не удавалось задеть Фрэнка, а немногие их удары, попавшие в цель, только разжигали постоянно тлеющую в нем ярость.
He was wild-eyed, almost spitting in passion, each of his opponents wearing Paddy's face, the yells and cheers of the crowd throbbing in his head like a vast single voice chanting Go! Глаза у него стали бешеные, он весь кипел, в каждом противнике ему чудился Пэдди, в восторженных воплях зрителей слышалась одна могучая песнь:
Go! "Бей!
Go! Бей! Бей!"
Oh, how he had ached for the chance to fight, denied him since coming to Drogheda! Ох, как он жаждал случая подраться, до чего недоставало ему драки с тех самых пор, как он попал в Дрохеду!
For to fight was the only way he knew of ridding himself of anger and pain, and as he landed the felling punch he thought the great dull voice in his ears changed its song, to Kill! Драться! Он ведь не знал иного способа излить боль и гнев - и когда валил противника с ног, ему слышалось, могучий голос твердит уже иную песню: "Убей!
Kill! Убей!
Kill! Убей!"
Then they put him with one of the real champions, a lightweight under orders to keep Frank at a distance and find out if he could box as well as he could punch. Потом против него выставили настоящего чемпиона-легковеса, которому велено было держать Фрэнка на расстоянии и выяснить, так ли он хорош в дальнем бою, как в ближнем.
Jimmy Sharman's eyes were shining. У Джимми Шармена заблестели глаза.
He was always on the lookout for champions, and these little country shows had yielded several. Он всегда был начеку - не сыщется ли новый чемпион, и на таких вот представлениях в глухих городках уже открыл несколько "звезд".
The lightweight did as he was told, hard-pressed in spite of his superior reach, while Frank, so possessed by his hunger to kill that dancing, elusive figure he saw nothing else, went after him. Легковес выполнял что велено, и ему приходилось туго, хоть руки у него были длиннее, а Фрэнк, одержимый одним неистовым желанием - свалить, одолеть, прикончить, - видел одно: враг неуловим, все приплясывает, все ускользает - и преследовал его неотступно.
He learned with every clinch and flurry of blows, one of those strange people who even in the midst of titanic rage still can think. И из каждого захвата и из града ударов извлекал все новые уроки, ибо принадлежал к той странной породе людей, что даже в порыве страшнейшей ярости способны думать.
And he lasted the distance, in spite of the punishment those expert fists had meted out; his eye was swelling, his brow and lip cut. И он продержался весь раунд, как ни жестоко отделали его опытные кулаки чемпиона; глаз у него заплыл, бровь и губа рассечены.
But he had won twenty pounds, and the respect of every man present. Но он выиграл двадцать фунтов - и уважение всех зрителей.
Meggie wriggled from Father Ralph's slackened clasp and bolted from the tent before he could catch hold of her. Улучив минуту, Мэгги вывернулась из рук отца Ральфа и кинулась вон из балагана, он не успел ее удержать.
When he found her outside she had been sick, and was trying to clean her splattered shoes with a tiny handkerchief. Вышел следом и увидел, что ее стошнило и она пытается вытереть крохотным носовым платком забрызганные башмаки.
Silently he gave her his own, stroking her bright, sobbing head. Он молча подал ей свой платок, погладил огненную головку, которая вздрагивала от рыданий.
The atmosphere inside had not agreed with his gorge either, and he wished the dignity of his calling permitted him the relief of releasing it in public. "Do you want to wait for Frank, or would you rather we went now?" В балагане его и самого мутило, но увы, сан не позволял давать себе волю на людях. - Хочешь подождать Фрэнка или, может быть, пойдем?
"I'll wait for Frank," she whispered, leaning against his side, so grateful for his calmness and sympathy. - Обожду Фрэнка, - прошептала Мэгги и прислонилась к его боку, благодарная за это ненавязчивое сочувствие.
"I wonder why you tug so at my nonexistent heart?" he mused, deeming her too sick and miserable to listen but needing to voice his thoughts aloud, as do so many people who lead a solitary life. - Не понимаю, откуда у тебя такая власть над моим несуществующим сердцем? - сказал он в раздумье, полагая, что она, ослабевшая, жалкая, не слушает, и, как многие, кто живет в одиночестве, уступая потребности высказать свои мысли вслух.
"You don't remind me of my mother and I never had a sister, and I wish I knew what it was about you and your wretched family.... Have you had a hard life, my little Meggie?" - Ты ничуть не похожа на мою мать, сестры у меня никогда не было, просто не пойму, что же это такое в тебе и в твоем несчастном семействе... Очень трудно тебе живется, моя маленькая Мэгги?
Frank came out of the tent, a piece of sticking plaster over his eye, dabbing at his torn lip. Из балагана вышел Фрэнк, промахивая платком рассеченную губу, бровь залеплена куском пластыря.
For the first time since Father Ralph had met him, he looked happy; the way most men did after what one knew was a good night in bed with a woman, thought the priest. Впервые за все время их знакомства лицо у него счастливое - должно быть, так выглядит большинство мужчин после того, что называется "неплохо провести ночь с женщиной", подумал священник.
"What's Meggie doing here?" he snarled, not quite down from the exaltation of the ring. - Почему тут Мэгги? - свирепо спросил Фрэнк, еще взвинченный после боя.
"Short of binding her hand and foot, not to mention gagging her, there was no way I could keep her out," said Father Ralph tartly, not pleased at having to justify himself, but not sure Frank wouldn't have a go at him, too. - Удержать ее можно было бы только одним способом: связать по рукам и ногам и, конечно, заткнуть рот кляпом, - едко ответил отец Ральф; не очень-то приятно оправдываться, но, пожалуй, Фрэнк и на него может кинуться с кулаками.
He wasn't in the least afraid of Frank, but he was afraid of creating a scene in public. Он опасался вовсе не Фрэнка, но скандала на людях.
"She was frightened for you, Frank; she wanted to be near enough to you to see for herself that you were all right. - Она испугалась за вас, Фрэнк, и хотела быть поближе, своими глазами убедиться, что с вами ничего худого не случилось.
Don't be angry with her; she's upset enough already." Не надо на нее сердиться, она и без того переволновалась.
"Don't you dare let Daddy know you were within a mile of this place," Frank said to Meggie. - Не смей рассказывать папе, что ты сюда совалась, - сказал сестре Фрэнк.
"Do you mind if we cut the rest of our tour short?" the priest asked. - Если не возражаете, может быть, на этом закончим нашу прогулку? - предложил священник.
"I think we could all do with a rest and a cup of tea at the presbytery." - Я думаю, всем нам не помешает отдохнуть и выпить горячего чаю у меня дома.
He pinched the tip of Meggie's nose. - Он легонько ущипнул Мэгги за кончик носа.
"And you, young lady, could do with a good wash." - А вам, молодая особа, не помешает еще и хорошенько вымыться.
Paddy had had a tormenting day with his sister, at her beck and call in a way Fee never demanded, helping her pick her fastidious, cross-patch way through the Gilly mud in imported guipure lace shoes, smiling and chatting with the people she greeted royally, standing by her side as she presented the emerald bracelet to the winner of the principal race, the Gillanbone Trophy. Пэдди весь день состоял при сестре, и это была сущая пытка, Фиона никогда им так не помыкала; старухе надо было помогать, когда она, брюзжа и фыркая, пробиралась во французских шелковых туфельках по джиленбоунской грязи; улыбаться и что-то говорить людям, которых она удостаивала кивком свысока; стоять рядом, когда она вручала победителю главного заезда Джиленбоунский приз - изумрудный браслет.
Why they had to spend all the prize money on a woman's trinket instead of handing over a gold-plated cup and a nice bundle of cash was beyond him, for he did not understand the keenly amateur nature of the race meeting, the inference that the people who entered horses didn't need vulgar money, instead could carelessly toss the winnings to the little woman. Пэдди, хоть убейте, не понимал, с какой стати, чем бы вручить кубок с золотой пластинкой и солидную сумму наличными, все призовые деньги ухлопали на женскую побрякушку, - слишком чужда была ему сугубо любительская природа этих состязаний; подразумевалось, что люди, занимающиеся конным спортом, не нуждаются в презренном металле и могут пустить выигрыш на ветер ради женщины.
Horry Hopeton, whose bay gelding King Edward had won the emerald bracelet, already possessed a ruby, a diamond and a sapphire bracelet from other years; he had a wife and five daughters and said he couldn't stop until he had won six bracelets. Хорри Хоуптон, чей гнедой мерин Король Эдуард выиграл этот изумрудный браслет, в прошлые годы уже стал обладателем других браслетов -рубинового, бриллиантового и сапфирового, но сказал, что не успокоится, пока не наберет полдюжины: у него была жена и пять дочерей.
Paddy's starched shirt and celluloid collar chafed, the blue suit was too hot, and the exotic Sydney sea-food they had served with champagne at luncheon had not agreed with his mutton-inured digestion. В крахмальной сорочке и целлулоидном воротничке Пэдди было не по себе, он парился в плотном синем костюме, желудок, привычный к баранине, плохо мирился с экзотической сиднейской закуской из крабов и моллюсков, которую подавали к шампанскому на торжественном завтраке.
And he had felt a fool, thought he looked a fool. И он чувствовал себя дурак дураком и не сомневался, что вид у него дурацкий.
Best though it was, his suit smacked of cheap tailoring and bucolic unfashionableness. Его лучший костюм плохо сшит и откровенно старомоден, так и разит глубокой провинцией.
They were not his kind of people, the bluff tweedy graziers, the lofty matrons, the toothy, horsy young women, the cream of what the Bulletin called "the squattocracy." И все вокруг ему чужие - все эти шумные, напористые скотоводы, и их солидные высокомерные жены, и долговязые, зубастые молодые женщины (в них и самих есть что-то лошадиное) - все эти сливки того, что местный "Бюллетень" именует "скваттократией"4.
For they were doing their best to forget the days in the last century when they had squatted on the land and taken vast tracts of it for their own, had it tacitly acknowledged as their own with federation and the arrival of home rule. Ведь они изо всех сил стараются забыть о тех днях, когда в прошлом веке они переселились сюда, в Австралию, и захватили обширные земли, которые потом, с созданием Федерации и самоуправления, власти молчаливо признали их собственностью.
They had become the most envied group of people on the continent, ran their own political part, sent their children to exclusive Sydney schools, hobnobbed with the visiting Prince of Wales. Эта верхушка вызывает в стране всеобщую зависть, эти люди образовали свою политическую партию, посылают своих детей в аристократические школы в Сиднее, запросто принимают у себя принца Уэльского, когда он является в Австралию с визитом.
He, plain Paddy Cleary, was a workingman. А он, Пэдди Клири, - простой человек, рабочий.
He had absolutely nothing in common with these colonial aristocrats, who reminded him of his wife's family too much for comfort. И ничего у него нет общего с этими колониальными аристократами, слишком неприятно напоминают они ему семейство его жены.
So when he came into the presbytery lounge to find Frank, Meggie and Father Ralph relaxed around the fire and looking as if they had spent a wonderful, carefree day, it irritated him. И когда вечером в гостиной отца Ральфа он застал Фрэнка, Мэгги и самого хозяина у пылающего камина - спокойных, довольных, сразу видно, провели день беззаботно и весело, - его взяла досада.
He had missed Fee's genteel support unbearably and he still disliked his sister as much as he had back in his early childhood in Ireland. Ему отчаянно не хватало незаметной, но надежной поддержки жены, а сестру он терпеть не мог, пожалуй, не меньше, чем когда-то в раннем детстве, в Ирландии.
Then he noticed the sticking plaster over Frank's eye, the swollen face; it was a heaven-sent excuse. И вдруг он заметил пластырь над глазом Фрэнка, его опухшее лицо, и несказанно обрадовался предлогу для вспышки.
"And how do you think you're going to face your mother looking like that?" he yelled. - Ты как же это покажешься матери на глаза в таком виде? - заорал он.
"Not a day out of my sight and you're back at it again, picking fights with anyone who looks at you sideways!" - Чуть за тобой не уследи, ты опять за старое, кто на тебя косо ни поглядит, сразу лезешь а драку.
Startled, Father Ralph jumped to his feet with a soothing noise half-uttered; but Frank was quicker. Пораженный отец Ральф вскочил, раскрыл было рот - примирить, успокоить, но Фрэнк опередил его.
"I earned myself money with this!" he said very softly, pointing to the plaster. - Я на этом заработал деньги, - очень тихо сказал он, показывая на пластырь.
"Twenty pounds for a few minutes' work, better wages than Auntie Mary pays you and me combined in a month! - Двадцать фунтов за несколько минут, тетушка Мэри нам с тобой двоим за месяц столько не платит!
I knocked out three good boxers and lasted the distance with a lightweight champion in Jimmy Sharman's tent this afternoon. Нынче в балагане Джимми Шармена я уложил троих классных боксеров и продержался целый раунд против чемпиона в легком весе.
And I earned myself twenty pounds. И заработал себе двадцать фунтов.
It may not fit in with your ideas of what I ought to do, but this afternoon I earned the respect of every man present!" Может, по-твоему, мне и не следует этим заниматься, а только нынче сколько народу там было, все меня зауважали!
"A few tired, punch-drunk old has-beens at a country show, and you're full of it? - Управился с парочкой выдохшихся перестарков на захолустном представлении да и возгордился?
Grow up, Frank! Пора подрасти, Фрэнк!
I know you can't grow any more in body, but you might make an effort for your mother's sake to grow in mind!" Понятно, росту в тебе уже не прибавится, но хоть бы ради матери постарался ума прибавить!
The whiteness of Frank's face! Как побледнел Фрэнк!
Like bleached bones. Лицо - точно выбеленная непогодой кость.
It was the most terrible insult a man could offer him, and this was his father; he couldn't strike back. Выслушать жесточайшее оскорбление, да еще от кого - от родного отца, и нельзя ответить тем же.
His breathing started coming from the bottom of his chest with the effort of keeping his hands by his sides. Он задыхался, еле пересиливая себя, чтобы не пустить в ход кулаки.
"No has-beens, Daddy. - Никакие они не перестарки, папа.
You know who Jimmy Sharman is as well as I do. Ты не хуже меня знаешь, кто такой Джимми Шармен.
And Jimmy Sharman himself said I had a terrific future as a boxer; he wants to take me into his troupe and train me. И сам Джимми Шармен сказал, из меня выйдет классный боксер, он хочет взять меня в команду и сам будет тренировать.
And he wants to pay me! Да еще станет мне платить!
I may not grow any bigger, but I'm big enough to lick any man ever born-and that goes for you, too, you stinking old he-goat!" Может, росту во мне и не прибавится, зато силы хватает, я кого хочешь разделаю под орех - и тебя тоже, ты, вонючий старый козел!
The inference behind the epithet was not lost on Paddy; he went as white as his son. Пэдди прекрасно понял намек, скрытый в последних словах, и тоже страшно побледнел.
"Don't you dare call me that!" - Да как ты смеешь!
"What else are you? - А кто ж ты есть?
You're disgusting, you're worse than a ram in rut! Скот похотливый!
Couldn't you leave her alone, couldn't you keep your hands off her?" Ты что, не можешь оставить ее в покое? Не можешь не приставать к ней?
"No, no, no!" Meggie screamed. - Не надо, не надо! - закричала Мэгги.
Father Ralph's hands bit into her shoulders like claws and held her painfully against him. Отец Ральф будто когтями впился ей в плечи, больно прижал к себе.
The tears poured down her face, she twisted to free herself frantically and vainly. Слезы струились у нее по щекам, она отчаянно, тщетно старалась вырваться.
"No, Daddy, no! - Не надо, папочка!
Oh, Frank, please! Ой, Фрэнк, не надо!
Please, please!" she shrilled. Пожалуйста, не надо! - пронзительно кричала она.
But the only one who heard her was Father Ralph. Но ее слышал один только отец Ральф.
Frank and Paddy faced each other, the dislike and the fear, each for the other, admitted at last. Фрэнк и Пэдди стояли лицом к лицу, страх и враждебность наконец обрели выход.
The dam of mutual love for Fee was breached and the bitter rivalry for Fee acknowledged. Плотина, которая прежде их сдерживала - общая любовь к Фионе, - прорвалась, ожесточенное соперничество из-за нее вышло наружу.
"I am her husband. - Я ей муж.
It is by God's grace we are blessed with our children," said Paddy more calmly, fighting for control. И господь благословил нас детьми, - сказал Пэдди спокойнее, силясь овладеть собой.
"You're no better than a shitty old dog after any bitch you can stick your thing into!" - Ты гнусный кобель, ты на каждую сучку рад вскочить!
"And you're no better than the shitty old dog who fathered you, whoever he was! - А ты весь в гнусного кобеля - своего папашу, уж не знаю, кто он там был!
Thank God I never had a hand in it!" shouted Paddy, and stopped. Слава богу, я-то тут ни при чем! - заорал Пэдди... и осекся.
"Oh, dear Jesus!" - Боже милостивый!
His rage quit him like a howling wind, he sagged and shriveled and his hands plucked at his mouth as if to tear out the tongue which had uttered the unutterable. - Его бешенство разом утихло, он обмяк, съежился, точно проколотый воздушный шар, руками зажал себе рот, казалось, он готов вырвать свой язык, который произнес непроизносимое.
"I didn't mean it, I didn't mean it! - Я не то хотел сказать! Не то!
I didn't mean it!" Не то!
The moment the words were out Father Ralph let go of Meggie and grabbed Frank. Едва у Пэдди вырвались роковые слова, отец Ральф выпустил Мэгги и кинулся на Фрэнка.
He had Frank's right, arm twisted behind him, his own left arm around Frank's neck, throttling him. Вывернул его правую руку назад, своей левой обхватил за шею, так что едва не задушил.
And he was strong, the grip paralyzing; Frank fought to be free of him, then suddenly his resistance flagged and he shook his head in submission. Он был силен, и хватка у него оказалась железная; Фрэнк пытался высвободиться, потом перестал сопротивляться, покорно покачал головой.
Meggie had fallen to the floor and knelt there, weeping, her eyes going from her brother to her father in helpless, beseeching agony. Мэгги упала на пол и так и осталась на коленях, заливаясь слезами, и только беспомощно, с отчаянной мольбой смотрела то на отца, то на брата.
She didn't understand what had happened, but she knew it meant she couldn't keep them both. Она не понимала, что произошло, но чувствовала - одного из них она теряет.
"You meant it," Frank croaked. - Именно то самое ты и хотел сказать, - хрипло вымолвил Фрэнк.
"I must always have known it! - Наверно, я всегда это знал!
I must always have known it." Наверно, знал!
He tried to turn his head to Father Ralph. - Он попытался повернуть голову к священнику.
"Let me go, Father. - Отпустите меня, отец Ральф.
I won't touch him, so help me God I won't." Я его не трону, клянусь богом, не трону.
"So help you God? - Клянешься богом?
God rot your souls, both of you! If you've ruined the child I'll kill you!" the priest roared, the only one angry now. Да будьте вы прокляты богом вовеки, вы оба! -прогремел отец Ральф, единственный, в ком теперь кипел гнев. - Если вы погубили девочку, я вас убью!
"Do you realize I had to keep her here to listen to this, for fear if I took her away you'd kill each other while I was gone? Мне пришлось оставить ее здесь, чтоб она все это слышала, потому что я боялся - уведу ее, а вы тем временем друг друга прикончите, понятно это вам?
I ought to have let you do it, you miserable, self-centered cretins!" И лучше бы прикончили, напрасно я вам помешал, остолопы безмозглые, только о себе и думаете!
"It's all right, I'm going," Frank said in a strange, empty voice. - Ладно, я ухожу, - тусклым, не своим голосом сказал Фрэнк.
"I'm going to join Jimmy Sharman's troupe, and I won't be back." - Я поступаю в команду Джимми Шармена и никогда не вернусь.
"You've got to come back!" Paddy whispered. - Ты должен вернуться! - еле слышно выговорил Пэдди.
"What can I tell your mother? - Что я скажу твоей матери?
You mean more to her than the rest of us put together. Ты ей дороже всех нас вместе взятых.
She'll never forgive me!" Она мне вовек не простит!
"Tell her I went to join Jimmy Sharman because I want to be someone. - Скажи ей, я поступил к Джимми Шармену, потому что хочу чего-то добиться.
It's the truth." Это чистая правда.
"What I said-it wasn't true, Frank." - То, что я сказал... это не правда, Фрэнк.
Frank's alien black eyes flashed scornfully, the eyes the priest had wondered at the first time he saw them; what were grey-eyed Fee and blue-eyed Paddy doing with a black-eyed son? Черные глаза Фрэнка сверкнули презрением -чужие, неуместные глаза в этой семье, они озадачили отца Ральфа еще тогда, в день первой встречи: откуда у сероглазой Фионы и голубоглазого Пэдди взялся черноглазый сын?
Father Ralph knew his Mendelian laws, and didn't think even Fee's greyness made it possible. Отец Ральф знаком был с учением Менделя и полагал, что даже серые глаза Фионы этого никак не объясняют.
Frank picked up his hat and coat. Фрэнк взял пальто и шапку.
"Oh, it was true! - Ну, ясно, это правда!
I must always have known it. Наверно, я всегда это знал.
The memories of Mum playing her spinet in a room you could never have owned! Мне вспоминалось, мама играла на своем клавесине в комнате, какой у тебя сроду не было!
The feeling you hadn't always been there, that you came after me. И я чувствовал: тебя раньше не было, я был до тебя.
That she was mine first." Сперва она была моя.
He laughed soundlessly. - Он беззвучно засмеялся.
"And to think all these years I've blamed you for dragging her down, when it was me. - Надо же, сколько лет я клял тебя, думал, ты затащил ее в болото, а это все из-за меня.
It was me!" Из-за меня!
"It was no one, Frank, no one!" the priest cried, trying to pull him back. - Тут никто не виноват, Фрэнк, никто! -воскликнул священник и схватил его за, плечо.
"It's a part of God's great unfathomable plan; think of it like that!" - Неисповедимы пути господни, поймите это!
Frank shook off the detaining hand and walked to the door with his light, deadly, tiptoed gait. Фрэнк стряхнул его руку и легким, неслышным своим шагом, шагом опасного крадущегося зверя пошел к выходу.
He was born to be a boxer, thought Father Ralph in some detached corner of his brain, that cardinal's brain. Да, он прирожденный боксер, мелькнуло в мозгу отца Ральфа - в бесстрастном мозгу прирожденного кардинала.
"God's great unfathomable plan!" mocked the young man's voice from the door. - "Неисповедимы пути господни!" - передразнил с порога Фрэнк.
"You're no better than a parrot when you act the priest, Father de Bricassart! - Когда вы разыгрываете пастыря духовного, вы просто попугай, преподобный де Брикассар!
I say God help you, because you're the only one of us here who has no idea what he really is!" Да помилуй Бог вас самого, вот что я вам скажу, из всех нас вы тут один понятия не имеете, что вы такое на самом деле!
Paddy was sitting in a chair, ashen, his shocked eyes on Meggie as she huddled on her knees by the fire, weeping and rocking herself back and forth. Пэдди, мертвенно-бледный, сидя на стуле, не сводил испуганных глаз с Мэгги, а она съежилась на коленях у камина и все плакала и раскачивалась взад и вперед.
He got up to go to her, but Father Ralph pushed him roughly away. Он встал, шагнул было к ней, но отец Ральф грубо оттолкнул его.
"Leave her alone. - Оставьте ее.
You've done enough! Вы уже натворили бед!
There's whiskey in the sideboard; take some. Возьмите там в буфете виски, выпейте.
I'm going to put the child to bed, but I'll be back to talk to you, so don't go. И не уходите, я уложу девочку, а потом вернусь, поговорим.
Do you hear me, man?" Слышите вы меня?
"I'll be here, Father. - Я не уйду, ваше преподобие.
Put her to bed." Уложите ее в постель.
Upstairs in the charming apple-green bedroom the priest unbuttoned the little girl's dress and chemise, made her sit on the edge of the bed so he could pull off her shoes and stockings. Наверху, в уютной светло-зеленой спаленке, отец Ральф расстегнул на девочке платье и рубашку, усадил ее на край кровати, чтобы снять башмаки и чулки.
Her nightdress lay on the pillow where Annie had left it; he tugged it over her head and decently down before he removed her drawers. Ночная рубашка, приготовленная заботливой Энни, лежала на подушке; отец Ральф надел ее девочке через голову, скромно натянул до пят, потом снял с нее штанишки.
And all the while he talked to her about nothing, silly stories of buttons refusing to come undone, and shoes stubbornly staying tied, and ribbons that would not come off. И все время что-то болтал о пустяках - пуговицы, мол, не хотят расстегиваться, и шнурки от башмаков нарочно не развязываются, и ленты не желают выплетаться из кос.
It was impossible to tell if she heard him; with their unspoken tales of infant tragedies, of troubles and pains beyond her years, the eyes stared drearily past his shoulder. Не понять было, слышит ли Мэгги эти глупые прибаутки; остановившимися глазами она безрадостно смотрела куда-то поверх его плеча, и в глазах этих была невысказанная повесть слишком ранних трагедий, недетских страданий и горя, тяжкого не по годам.
"Now lie down, my darling girl, and try to go to sleep. - Ну, теперь ложись, девочка моя дорогая, и постарайся уснуть.
I'll be back in a little while to see you, so don't worry, do you hear? Скоро я опять к тебе приду, ни о чем не тревожься, слышишь?
We'll talk about it then." И тогда обо всем поговорим.
"Is she all right?" asked Paddy as he came back into the lounge. - Как она? - спросил Пэдди, когда отец Ральф вернулся в гостиную.
Father Ralph reached for the whiskey bottle standing on the sideboard, and poured a tumbler half full. Священник взял с буфета бутылку и налил себе полстакана виски.
"I don't honestly know. - По совести сказать, не знаю.
God in heaven, Paddy, I wish I knew which is an Irishman's greater curse, the drink or the temper. Бог свидетель, Пэдди, хотел бы я понять, что для ирландца худший бич - его страсть к выпивке или бешеный нрав?
What possessed you to say that? Какая нелегкая вас дернула сказать это?
No, don't even bother answering! Нет, не трудитесь отвечать!
The temper. Тот самый нрав.
It's true, of course. Конечно, это правда.
I knew he wasn't yours the moment I first saw him." Я знал, что он вам не сын, понял с первого взгляда.
"There's not much misses you, is there?" - Вы, видно, все замечаете?
"I suppose not. - Многое.
However, it doesn't take much more than very ordinary powers of observation to see when the various members of my parish are troubled, or in pain. Впрочем, довольно и самой обыкновенной наблюдательности, чтобы увидеть - кто-то из моих прихожан встревожен или страдает.
And having seen, it is my duty to do what I can to help." А когда я вижу такое, мой долг - помочь, насколько это в моих силах.
"You're very well liked in Gilly, Father." - Вас в Джилли очень любят, ваше преподобие.
"For which no doubt I may thank my face and my figure," said the priest bitterly, unable to make it sound as light as he had intended. - Без сомнения, этим я обязан моей наружности. -Священник хотел сказать это небрежно, но, против его воли, в словах прозвучала горечь.
"Is that what you think? - Вон вы как думаете?
I can't agree, Father. Нет, ваше преподобие, я не согласен.
We like you because you're a good pastor." Мы вас любим, потому что вы хороший пастырь.
"Well, I seem to be thoroughly embroiled in your troubles, at any rate," said Father Ralph uncomfortably. - Ну, во всяком случае, я, видно, уже по уши увяз в ваших неприятностях, - не без смущения сказал отец Ральф.
"You'd best get it off your chest, man." - Так что давайте выкладывайте, что у вас на душе, приятель.
Paddy stared into the fire, which he had built up to the proportions of a furnace while the priest was putting Meggie to bed, in an excess of remorse and frantic to be doing something. Пэдди уставился на горящие поленья - он терзался раскаянием, не находил себе места и, чтобы хоть чем-то заняться, пока священник укладывал Мэгги, развел в камине целый костер.
The empty glass in his hand shook in a series of rapid jerks; Father Ralph got up for the whiskey bottle and replenished it. Пустой стакан так и прыгал в его трясущейся руке; отец Ральф встал за бутылкой и налил ему еще виски.
After a long draft Paddy sighed, wiping the forgotten tears from his face. Пэдди жадно выпил, вздохнул, утер лицо - раньше он не замечал, что по щекам текут слезы.
"I don't know who Frank's father is. - Я и сам не знаю, кто отец Фрэнка.
It happened before I met Fee. Мы с Фионой после познакомились.
Her people are practically New Zealand's first family socially, and her father had a big wheat-and-sheep property outside Ashburton in the South Island. Ее родные в Новой Зеландии, можно сказать, самые видные люди, у отца за Ашбертоном, на Южном острове, громадное имение, там и овцы, и пшеница.
Money was no object, and Fee was his only daughter. Деньгам счету нет, а Фиа у него единственная.
As I understand it, he'd planned her life for her-a trip to the old country, a debut at court, the right husband. Я так понимаю, он для нее всю жизнь загодя обдумал: съездит она в Англию, представят ее ко двору, найдут подходящего мужа.
She had never lifted a hand in the house, of course. В доме она, понятно, ни до какой работы не касалась.
They had maids and butlers and horses and big carriages; they lived like lords. У них всего хватало: и горничные, и дворецкие, и лошади, и кареты... Жили как важные господа.
"I was the dairy hand, and sometimes I used to see Fee in the distance, walking with a little boy about eighteen months old. Я там работал подручным на маслобойне, бывало, видел издали - Фиа гуляет с мальчонкой, годика полтора ему.
The next thing, old James Armstrong came to see me. И вот раз приходит ко мне сам Джеймс Армстронг.
His daughter, he said, had disgraced the family; she wasn't married and she had a child. Дочь, говорит, опозорила семью - незамужняя, а родила.
It had been hushed up, of course, but when they tried to get her away her grandmother made such a fuss they had no choice but to keep her on the place, in spite of the awkwardness. Тогда это, конечно, замяли, хотели сплавить ее подальше, да помешала бабушка, до того расходилась - делать нечего, хоть и неловко, а оставили они ее в доме.
Now the grandmother was dying, there was nothing to stop them getting rid of Fee and her child. А теперь, говорит мне Джеймс, эта бабушка помирает, и уж без нее они от дочки с ее младенцем непременно избавятся.
I was a single man, James said; if I'd marry her and guarantee to take her out of the South Island, they'd pay our traveling expenses and an additional five hundred pounds. А я, мол, человек одинокий; коли женюсь на ней да обещаю увезти ее с Южного острова, они нам дадут денег на дорогу и еще сверх того пятьсот фунтов.
"Well, Father, it was a fortune to me, and I was tired of the single life. Что ж, ваше преподобие, для меня пятьсот фунтов - богатство, и одинокая жизнь надоела.
But I was always so shy I was never any good with the girls. Только я всегда был стеснительный, перед девушками робел.
It seemed like a good idea to me, and I honestly didn't mind the child. Ну и подумал, может, оно и нехудо получится, а что ребенок, так я вовсе не против.
The grandmother got wind of it and sent for me, even though she was very ill. Бабушка про это прослышала и, хоть совсем уже плоха была, послала за мной.
She was a tartar in her day, I'll bet, but a real lady. Голову прозакладываю, прежде она была сущая ведьма, но что благородная дама - это точно.
She told me a bit about Fee, but she didn't say who the father was, and I didn't like to ask. Она мне рассказала малость про Фиону, но про то, кто отец малыша, - ни звука, и мне неохота было спрашивать.
Anyway, she made me promise to be good to Fee -she knew they'd have Fee off the place the minute she was dead, so she had suggested to James that they find Fee a husband. Ну и вот, взяла она с меня слово, что Фиа от меня зла не увидит... она понимала: только она помрет -они свою дочку в два счета из дому выгонят, вот и подсказала Джеймсу, мол, сыщите ей мужа.
I felt sorry for the poor old thing; she was terribly fond of Fee. Я тогда старушку пожалел, Фиа ей была дороже всех на свете.
"Would you believe, Father, that the first time I was ever close enough to Fee to say hello to her was the day I married her?" Хотите верьте, хотите нет, ваше преподобие, а я с Фионой первое слово сказал только в тот день, когда мы повенчались.
"Oh, I'd believe it," the priest said under his breath. - Охотно верю, - прошептал отец Ральф.
He looked at the liquid in his glass, then drained it and reached for the bottle, filling both glasses. Поглядел на свой стакан, залпом выпил виски, потянулся к бутылке и заново наполнил оба стакана.
"So you married a lady far above you, Paddy." - Значит, вы женились на знатной особе, Пэдди, много выше вас по рождению.
"Yes. - Ну да.
I was frightened to death of her at first. Поначалу я ее до смерти боялся.
She was so beautiful in those days, Father, and so...out of it, if you know what I mean. Она в ту пору была такая красавица, отец Ральф, и такая... сторонняя, что ли, как бы это путем объяснить.
As if she wasn't even there, as if it was all happening to someone else." Будто ее здесь и нет, будто все это не с ней, а с кем другим происходит.
"She's still beautiful, Paddy," said Father Ralph gently. - Она и сейчас красавица, Пэдди, - мягко сказал отец Ральф.
"I can see in Meggie what she must have been like before she began to age." - Я по Мэгги вижу, какая была ее мать, пока не начала стареть.
"It hasn't been an easy life for her, Father, but I don't know what else I could have done. - Ей нелегко жилось, ваше преподобие, но не отказываться же мне было?
At least with me she was safe, and not abused. Со мной она, по крайности, пристроена, и уже никто не мог над ней измываться.
It took me two years to get up the courage to be-well, a real husband to her. Целых два года я набирался храбрости, покуда... ну, покуда не стал ей мужем по-настоящему.
I had to teach her to cook, to sweep a floor, wash and iron clothes. И пришлось ее всему научить: стряпать, полы подметать, стирать, гладить.
She didn't know how. Она ничего не умела.
"And never once in all the years we've been married, Father, has she ever complained, or laughed, or cried. И ни разу за все годы, что мы женаты, ваше преподобие, ни единого разу она не пожаловалась, и не засмеялась, и не заплакала.
It's only in the most private part of our life together that she ever displays any feeling, and even then she never speaks. Только в самые-самые секретные минуты, когда мы с ней вместе, видно, что Фиа не бесчувственная, и даже тогда она ни словечка не скажет.
I hope she will, yet I don't want her to, because I always have the idea if she did, it would be has name she'd say. Я все надеюсь, может, заговорит, и не хочу тоже, почему-то боюсь, вдруг она того по имени назовет.
Oh, I don't mean she doesn't like me, or our children. Нет-нет, я не говорю, что она ко мне или к детям худо относится.
But I love her so much, and it just seems to me she hasn't got that sort of feeling left in her. Но я-то ее люблю всей душой, а она, думается, больше уже ничего такого почувствовать не может.
Except for Frank. Только к Фрэнку.
I've always known she loved Frank more than the rest of us put together. Я всегда знал: Фрэнка она любит больше нас всех, вместе взятых.
She must have loved his father. Наверно, его отца она любила.
But I don't know a thing about the man, who he was, why she couldn't marry him." Только мне про него ничего не известно, кто он был такой, почему ей нельзя было за него выйти.
Father Ralph looked down at his hands, blinking. Отец Ральф, понурясь и часто мигая, смотрел на свои руки.
"Oh, Paddy, what hell it is to be alive! - Ох, Пэдди, какая адская пытка - жизнь!
Thank God I haven't the courage to try more than the fringe of it." Слава богу, у меня только и хватило мужества ходить по самому ее краешку.
Paddy got up, rather unsteadily. Пэдди, пошатываясь, поднялся.
"Well, I've done it now, Father, haven't I? - Ну вот, наделал я дел, верно, ваше преподобие?
I've sent Frank away, and Fee will never forgive me." Выгнал Фрэнка, теперь Фиа мне вовек не простит.
"You can't tell her, Paddy. - Вы не можете ей это сказать, Пэдди.
No, you mustn't tell her, ever. Нет, вы не должны ей рассказывать, ни в коем случае.
Just tell her Frank ran away with the boxers and leave it at that. Скажите просто, что Фрэнк сбежал с боксерами, и довольно.
She knows how restless Frank's been; she'll believe you." Она знает, какой он беспокойный, она вам поверит.
"I couldn't do that, Father!" Paddy was aghast. - Не могу же я ей соврать! - ужаснулся Пэдди.
"You've got to, Paddy. - Надо, Пэдди.
Hasn't she known enough pain and misery? Неужели она мало страдала и мучилась?
Don't heap more on her head." Не взваливайте на нее нового горя.
And to himself he thought: Who knows? А про себя священник подумал: как знать?
Maybe she'll learn to give the love she has for Frank to you at last, to you and the little thing upstairs. Быть может, любовь, которую она отдавала Фрэнку, она научится наконец дарить и тебе - тебе и той крошке наверху.
"You really think that, Father?" - Вы и правда так думаете, ваше преподобие?
"I do. - Да, так.
What happened tonight must go no further." О том, что сегодня случилось, больше никто знать не должен.
"But what about Meggie? - А как же Мэгги?
She heard it all." Она все слышала.
"Don't worry about Meggie, I'll take care of her. - О Мэгги не тревожьтесь, это я улажу.
I don't think she understood more of what went on than that you and Frank quarreled. Думаю, она не все поняла, знает только, что вы с Фрэнком поссорились.
I'll make her see that with Frank gone, to tell her mother of the quarrel would only be an additional grief. Я ей объясню: раз Фрэнк уехал, сказать матери про вашу ссору - значит только еще сильней ее огорчить.
Besides, I have a feeling Meggie doesn't tell her mother much to begin with." Впрочем, мне кажется, Мэгги далеко не всем делится с матерью.
He got up. - Он поднялся.
"Go to bed, Paddy. - Идите спать, Пэдди.
You've got to seem normal and dance attendance on Mary tomorrow, remember?" Не забудьте, завтра вам надо быть таким же, как всегда, и в придачу плясать под дудку Мэри.
Meggie was not asleep; she was lying with eyes wide in the dim light of the little lamp beside her bed. Мэгги еще не спала: она лежала с широко раскрытыми глазами, слабо освещенная ночником у постели.
The priest sat down beside her and noticed her hair still in its braids. Отец Ральф сел рядом и тут заметил, что косы ее все еще заплетены.
Carefully he untied the navy ribbons and pulled gently until the hair lay in a rippling, molten sheet across the pillow. Он аккуратно развязал темно-синие ленты и осторожно отделял прядь за прядью, пока ее волосы не покрыли сплошь подушку волнистым расплавленным золотом.
"Frank has gone away, Meggie," he said. - Фрэнк уехал, Мэгги, - сказал он.
"I know, Father." - Я знаю, ваше преподобие.
"Do you know why, darling?" - А знаешь почему, детка?
"He had a fight with Daddy." - Он поссорился с папой.
"What are you going to do?" - Что ты теперь будешь делать?
"I'm going to go with Frank. - Я уеду с Фрэнком.
He needs me." Я ему нужна.
"You can't, my Meggie." - Ты не можешь уехать, маленькая моя Мэгги.
"Yes, I can. - Нет, могу.
I was going to find him tonight, but my legs wouldn't hold me up, and I don't like the dark. Я хотела сегодня его искать, только у меня ноги не идут, и я не люблю, когда темно.
But in the morning I'll look for him." А утром пойду его искать.
"No, Meggie, you mustn't. - Нет, Мэгги, так нельзя.
You see, Frank's got his own life to lead, and it's time he went away. Пойми, Фрэнку нужно по-своему устроить свою жизнь, пора ему уехать.
I know you don't want him to go away, but he's been wanting to go for a long time. Я знаю, тебе этого не хочется, но он-то давно уже хотел уйти из дому.
You mustn't be selfish; you've got to let him live his own life." Нельзя думать только о себе, дай ему жить по-своему.
The monotony of repetition, he thought, keep on drumming it in. - Отцу Ральфу показалось, что, опять и опять повторяя одно и то же, он внушит ей эту мысль.
"When we grow up it's natural and right for us to want a life away from the home we grew up in, and Frank is a grown man. - Когда мы становимся взрослыми, это наше право и наше естественное желание - узнать другую жизнь, выйти из стен родного дома, а Фрэнк уже взрослый.
He ought to have his own home now, his own wife and family. Пора ему обзавестись собственным домом, и женой, и своей семьей.
Do you see that, Meggie? Понимаешь, Мэгги?
The fight between your daddy and Frank was only a sign of Frank's wanting to go. Фрэнк с твоим папой потому и поссорились, что Фрэнку непременно хочется уйти.
It didn't happen because they don't like each other. Вовсе не потому так получилось, что они не любят друг друга.
It happened because that's the way a lot of young men leave home, it's a sort of excuse. Очень многие молодые люди именно так и уходят из дому, это для них как бы предлог.
The fight was just an excuse for Frank to do what he's been wanting to do for a long time, an excuse for Frank to leave. Эта ссора для Фрэнка просто предлог, чтобы поступить так, как ему очень давно хотелось, предлог, чтобы уйти из дому.
Do you understand that, my Meggie?" Ты поняла, моя Мэгги?
Her eyes shifted to his face and rested there. Она посмотрела ему прямо в лицо.
They were so exhausted, so full of pain, so old. Такие усталые глаза были у нее, такие страдальческие, совсем не детские.
"I know," she said. - Я знаю, - сказала она.
"I know. - Знаю.
Frank wanted to go away when I was a little girl, and he didn't go. Фрэнк хотел уйти, когда я была маленькая, и не вышло.
Daddy brought him back and made him stay with us." Папа его вернул и заставил жить с нами.
"But this time Daddy isn't going to bring him back, because Daddy can't make him stay now. - Но на этот раз папа не станет возвращать Фрэнка, потому что теперь он уже не может заставить его остаться.
Frank has gone for good, Meggie. Фрэнк ушел навсегда, Мэгги.
He isn't coming back." Он не вернется.
"Won't I ever see him again?" - И я больше никогда его не увижу?
"I don't know," he answered honestly. - Не знаю, - честно признался отец Ральф.
"I'd like to say of course you will, but no one can predict the future, Meggie, even priests." - Я и рад бы тебе ответить: конечно, увидишь, но никто не может предсказать будущее, Мэгги, даже священник.
He drew a breath. - Он перевел дух.
"You mustn't tell Mum there was a fight, Meggie, do you hear me? - Не говори маме, что они поссорились, Мэгги, слышишь?
It would upset her very much, and she isn't well." Это очень, очень ее расстроит, а она не совсем здорова.
"Because there's going to be another baby?" - Потому что у нас скоро будет еще ребеночек?
"What do you know about that?" - А что ты об этом знаешь?
"Mum likes growing babies; she's done it a lot. - Мама любит отращивать малюток, она много отрастила.
And she grows such nice babies, Father, even when she isn't well. И у нее такие милые малютки получаются, ваше преподобие, даже когда она нездорова.
I'm going to grow one like Hal myself, then I won't miss Frank so much, will I?" Я тоже одного отращу, вроде Хэла, тогда мне не так скучно будет без Фрэнка, правда?
"Parthenogenesis," he said. "Good luck, Meggie. - Партеногенез5, - промолвил отец Ральф - Желаю удачи, Мэгги.
Only what if you don't manage to grow one?" Только вдруг ты не сумеешь отрастить ребеночка?
"I've still got Hal," she said sleepily, nestling down. - Ну, у меня есть Хэл, - сонно пробормотала Мэгги, сворачиваясь клубком.
Then she said, Потом спросила:
"Father, will you go away, too? - Ваше преподобие, а вы тоже уедете?
Will you?" Вы тоже?
"One day, Meggie. - Когда-нибудь уеду, Мэгги.
But not soon, I think, so don't worry. Но, наверно, не скоро, так что не волнуйся.
I have a feeling I'm going to be stuck in Gilly for a long, long time," answered the priest, his eyes bitter. Чует мое сердце, что я надолго, очень надолго застрял в Джилли, - сказал священник, и в глазах его была горечь.
6 Глава 6
There was no help for it, Meggie had to come home. Ничего не поделаешь, пришлось Мэгги вернуться домой.
Fee could not manage without her, and the moment he was left alone at the convent in Gilly, Stuart went on a hunger strike, so he too came back to Drogheda. Фиа не могла справляться без нее, а Стюарт, оставшись один в Джиленбоунском монастыре, тотчас начал голодовку - и таким образом тоже вернулся в Дрохеду.
It was August, and bitterly cold. Настал уже август и принес жестокие холода.
Just a year since they had arrived in Australia; but this was a colder winter than last. Прошел ровно год с их приезда в Австралию, но эта зима оказалась много холоднее.
The rain was absent and the air was so crisp it hurt the lungs. Дождей нет, от морозного воздуха перехватывает дыхание.
Up on the tops of the Great Divide three hundred miles to the east, snow lay thicker than in many years, but no rain had fallen west of Burren Junction since the monsoonal drenching of the previous summer. На вершинах Большого водораздела, встающего за триста миль к востоку, такой толстый слой снега, какого не видано многие годы, но с минувшего лета, после ливней, принесенных тогда муссонами, западнее Бэррен Джанкшен не выпало ни капли дождя.
People in Gilly were speaking of another drought: it was overdue, it must come, perhaps this would be it. Опять надо ждать засухи, говорили в Джиленбоуне, пора ей быть, давно уж не было, видно, теперь не миновать.
When Meggie saw her mother, she felt as if an awful weight settled upon her being; maybe a leaving-behind of childhood, a presentiment of what it was to be a woman. Outwardly there was no change, aside from the big belly; but inwardly Fee had slowed down like a tired old clock, running time down and down until it was forever stilled. Мэгги увидела мать после долгой разлуки - и словно страшная тяжесть ее придавила; быть может, то уходило детство, всколыхнулось предчувствие - вот что значит быть женщиной... С виду Фиа как будто не переменилась, только живот большой; но что-то в ней ослабело, будто пружина в старых усталых часах, которые все замедляют и замедляют ход, пока не остановятся навсегда.
The briskness Meggie had never known absent from her mother had gone. Не стало прежней, так свойственной Фионе живости движений.
She picked her feet up and put them down again as if she was no longer sure of the right way to do it, a sort of spiritual fumbling got into her gait; and there was no joy in her for the coming baby, not even the rigidly controlled content she had shown over Hal. Теперь она неуверенно переставляла ноги, словно позабыла, как это делается, в самой ее походке появилась растерянность; и она совсем не радовалась будущему ребенку, не было даже того тщательно сдерживаемого довольства, с каким она ждала Хэла.
That little red-haired fellow was toddling all over the house, constantly into everything, but Fee made no attempt to discipline him, or even supervise his activities. А этот маленький рыжик теперь ковылял по всему дому, поминутно лез куда не надо, но Фиа и не пыталась приучать его к порядку или хотя бы следить, чем он там занят.
She plodded in her self-perpetuating circle of stove, worktable and sink as if nothing else existed. Она брела все по тому же вечному кругу - от плиты к кухонному столу, от стола к раковине - и уж ничего больше не замечала вокруг.
So Meggie had no choice; she simply filled the vacuum in the child's life and became his mother. И у Мэгги не оставалось выбора, она заполнила пустоту в жизни малыша и стала ему матерью.
It wasn't any sacrifice, for she loved him dearly and found him a helpless, willing target for all the love she was beginning to want to lavish on some human creature. Это вовсе не было жертвой, ведь она нежно любила братишку, и он так беспомощно, так охотно принимал всю любовь, которую ей уже хотелось на кого-то излить.
He cried for her, he spoke her name before all others, he lifted his arms to her to be picked up; it was so satisfying it filled her with joy. Он всегда звал ее, ее имя научился говорить прежде всех других, к ней просился на руки; и это так радовало, это было счастье.
In spite of the drudgery, the knitting and mending and sewing, the washing, the ironing, the hens, all the other jobs she had to do, Meggie found her life very pleasant. Наперекор нудным повседневным заботам, вязала ли она, шила, чинила, стирала и гладила, кормила ли кур или выполняла иную работу по дому, Мэгги все равно была довольна жизнью.
No one ever mentioned Frank, but every six weeks Fee would lift her head when she heard the mail call, and for a while be animated. Никто не упоминал о Фрэнке, но каждые полтора месяца, заслышав издали рожок почтальона, Фиа вскидывала голову и ненадолго оживлялась.
Then Mrs. Smith would bring in their share of whatever had come, and when it contained no letter from Frank the small burst of painful interest would die. А потом миссис Смит приносила все, что пришло на имя Клири, письма от Фрэнка там не оказывалось, и мимолетное болезненное оживление вновь угасало.
There were two new lives in the house. В доме появились два новых человечка.
Fee was delivered of twins, two more tiny red-haired Cleary boys, christened James and Patrick. Фиа родила близнецов, еще двух рыженьких Клири, их назвали Джеймс и Патрик.
The dearest little fellows, with their father's sunny disposition and his sweetness of nature, they became common property immediately they were born, for beyond giving them milk Fee took no interest in them. Такие славные мальчишки, все в отца -неунывающие, доброжелательные, они с первых дней оказались на общем попечении, сама Фиа почти не обращала на них внимания, только грудью кормила.
Soon their names were shortened to Jims and Patsy; they were prime favorites with the women up at the big house, the two spinster maids and the widowed childless housekeeper, who were starved for the deliciousness of babies. Вскоре их стали называть коротко - Джиме и Пэтси; они сделались любимцами женщин в Большом доме - двух старых дев - горничных и бездетной вдовы - экономки миссис Смит, все три давно истосковались по этой радости - нянчиться с малышами.
It was made magically easy for Fee to forget them-they had three very eager mothers-and as time went on it became the accepted thing that they should spend most of their waking hours up at the big house. Появление сразу трех любящих матерей помогло Фионе на диво легко забыть о близнецах, и вскоре уже само собой разумелось, что они, когда не спят, почти все время проводят в Большом доме.
Meggie just didn't have time to take them under her wing as well as managing Hal, who was extremely possessive. Мэгги просто недосуг было взять их под свое крылышко, дай бог управиться с Хэлом, тот не желал с ней расставаться ни на минуту.
Not for him the awkward, unpracticed blandishments of Mrs. Smith, Minnie and Cat. Неловкие, подобострастные заигрывания миссис Смит, Минни и Кэт Хэлу не по вкусу.
Meggie was the loving nucleus of Hal's world; he wanted no one but Meggie, he would have no one but Meggie. Мэгги - вот любящее средоточие его мирка, никто ему больше не нужен, никого он больше не желает - только Мэгги!
Bluey Williams traded in his lovely draft horses and his massive dray for a truck and the mail came every four weeks instead of every six, but there was never a word from Frank. Непоседа Уильяме сменял своих отличных ломовых лошадей и огромный фургон на грузовик, и теперь почта приходила чаще - раз не в полтора месяца, а в месяц, но от Фрэнка по-прежнему ни слова.
And gradually his memory slipped a little, as memories do, even those with so much love attached to them; as if there is an unconscious healing process within the mind which mends up in spite of our desperate determination never to forget. И понемногу воспоминание о нем блекло, как всегда блекнут воспоминания, даже самые дорогие сердцу; словно помимо нашего сознания душа исцеляется и заживают раны, как бы ни была велика наша отчаянная решимость ничего не забыть.
To Meggie, an aching fading of the way Frank had looked, a blurring of the beloved lineaments to some fuzzy, saintlike image no more related to the real Frank than a holy-picture Christ to what must have been the Man. К Мэгги исцеление приходило с ноющей грустью: уже не вспомнить, какой он был, Фрэнк, смутны стали милые черты, их заслонил некий до святости просветленный облик, так же мало схожий с настоящим Фрэнком, как иконописный Христос - с тем, каким, наверно, был Сын человеческий.
And to Fee, from out of those silent depths in which she had stilled the evolution of her soul, a substitution. А к Фионе из тех молчаливых глубин, где безмолвно совершалось движение ее души, пришло на смену новое чувство.
It came about so unobtrusively that no one noticed. Происходило это исподволь, никто ничего не замечал.
For Fee kept herself folded up with quietness, and a total undemonstrativeness; the substitution was an inner thing no one had time to see, except the new object of her love, who made no outward sign. Ведь Фиа всегда замыкалась в молчании, в непроницаемой сдержанности; и эту глубинную внутреннюю перемену никто не успевал уловить, ее ощутил лишь тот, на кого теперь обратилась ее любовь, но не подавал виду.
It was a hidden, unspoken thing between them, something to buffer their loneliness. Это потаенное, невысказанное соединяло их и облегчало им груз одиночества.
Perhaps it was inevitable, for of all her children Stuart was the only one like her. Пожалуй, иначе и не могло быть, ведь из всех детей один только Стюарт пошел в мать.
At fourteen he was as big a mystery to his father and brothers as Frank had been, but unlike Frank he engendered no hostility, no irritation. В свои четырнадцать лет он был для отца и братьев такой же неразрешимой загадкой, как прежде Фрэнк, но, в отличие от Фрэнка, не вызывал досады и враждебности.
He did as he was told without complaint, worked as hard as anyone and created absolutely no ripples in the pool of Cleary life. Не жалуясь, исполнял все, что ведено, работал ничуть не меньше других и ничем не возмущал тишь да гладь в доме.
Though his hair was red he was the darkest of all the boys, more mahogany and his eyes were as clear as pale water in the shade, as if they reached all the way back in time to the very beginning, and saw everything as it really was. Он был рыжий, как все мальчики, но темнее -волосы цвета красного дерева, а глаза, ясные, прозрачные, словно ключевая вода в тени, казалось, проникли в глубь времен, к началу начал и все видели таким, как оно есть.
He was also the only one of Paddy's sons who promised adult handsomeness, though privately Meggie thought her Hal would outshine him when it came his turn to grow up. И он единственный из сыновей Пэдди обещал стать красивым мужчиной, хотя Мэгги в душе не сомневалась, что Хэл, когда вырастет, затмит его.
No one ever knew what Stuart was thinking; like Fee, he spoke little and never aired an opinion. Никто не знал, о чем Стюарт думает: он, как Фиа, был не щедр на слова и никогда ни о чем не высказывал своего мнения.
And he had a curious knack of being utterly still, as still within himself as he was in body, and to Meggie, closest to him in age, it seemed he could go somewhere no one else could ever follow. И еще он умел как-то чудно затихать, будто замирало в неподвижности не только тело, но и душа, и сестре, с которой они были погодки, казалось, он куда-то уходит, куда больше никому нет доступа.
Father Ralph expressed it another way. Отец Ральф определял это по-другому.
"That lad isn't human!" he had exclaimed the day he dumped a hunger-striking Stuart back at Drogheda after he was left at the convent minus Meggie. - У этого паренька все не по-людски! - воскликнул он в день, когда привез Стюарта домой из монастыря, где тот без Мэгги устроил голодовку.
"Did he say he wanted to go home? - Хоть бы он сказал, что хочет домой!
Did he say he missed Meggie? Хоть бы сказал, что скучает без Мэгги!
No! Ничего подобного!
He just stopped eating and patiently waited for the reason why to sink into our thick skulls. Просто взял и перестал есть и терпеливо ждет, пока эти тупые головы сообразят, с чего это он.
Not once did he open his mouth to complain, and when I marched up to him and yelled did he want to go home, he simply smiled at me and nodded!" И ни словечка жалобы. Пришел я к нему, заорал: ты что, домой хочешь? - а он только улыбнулся и кивнул!
But as time went on it was tacitly assumed that Stuart would not go out into the paddocks to work with Paddy and the other boys, even though in age he might have. Но со временем как-то молчаливо признано было, что Стюарт не пойдет работать на выгонах с Пэдди и с братьями, хоть он уже не маленький.
Stu would remain on guard at the house, chop the wood, take care of the vegetable garden, do the milking-the huge number of duties the women had no time for with three babies in the house. Его дело оставаться при доме, колоть дрова, присматривать за огородом, доить корову - счету нет хозяйственным заботам, а когда на руках трое малых детей, женщинам всюду не поспеть.
It was prudent to have a man about the place, albeit a half-grown one; it gave proof of other men close by. Да и осторожности ради пускай будет в доме мужчина, хоть и не взрослый, вроде как знак, что есть и другие поблизости.
For there were visitors-the clump of strange boots up the plank steps to the back veranda, a strange voice saying: Мало ли кто заявится посторонний - громыхнут чужие сапоги по деревянным ступеням задней веранды, чужой голос окликнет:
"Hullo, Missus, got a bit of tucker for a man?" - Эй, хозяйка, не накормите прохожего человека?
The Outback had swarms of them, swagmen humping their blueys from station to station, down from Queensland and up from Victoria, men who had lost their luck or were chary of holding a regular job, preferring to tramp on foot thousands of miles in search of only they knew what. В здешней глуши они кишмя кишат - сезонники с закатанными в синее одеяло пожитками на горбу скитаются от фермы к ферме, кто из Квинсленда, кто из Виктории; бедолаги, кому не повезло, и такие, кто побаивается связать себя постоянной работой, а предпочитает топать тысячи миль в поисках неведомо чего.
Mostly they were decent fellows, who appeared, ate a huge meal, packed a bit of donated tea and sugar and flour in the folds of their blueys, then disappeared down the track headed for Barcoola or Narrengang, battered old billycans bouncing, skinny dogs belly down behind them. Почти все они люди порядочные: придут, наедятся досыта, сунут в складки одеяла что им дадут - немного чаю, сахару, муки - и уходят по большой дороге, держа путь на Барколу или Нарранганг, позвякивая помятыми жестяными котелками, и за ними плетутся тощие псы.
Australian itinerants rarely rode; they walked. Австралийские путники редко ездят верхом; они передвигаются на своих двоих.
Occasionally a bad man would come, on the lookout for women whose men were away; with a view to robbery, not rape. Но изредка появляется и недобрый гость, высматривает дом, где остались одни женщины, без мужчин, не для насилия - для грабежа.
Thus Fee kept a shotgun standing loaded in a corner of the kitchen where the babies couldn't get to it, and made sure she was closer to it than her visitor until her expert eye assessed his character. А потому в углу кухни, там, где не достанут малыши, всегда был прислонен к стене заряженный дробовик, и Фиа держалась к нему поближе, пока наметанным глазом не определит, каков он, захожий человек.
After Stuart was officially allotted the house as his domain, Fee passed the shotgun to him gladly. Когда Стюарту поручили заботу о доме, Фиа с радостью передала ему дробовик.
Not all the visitors were swaggies, though they were in the majority; there was the Watkins man in his old model-T, for instance. Не все захожие люди оказывались сезонниками, хотя таких было больше всего; к примеру, появлялся на старом "фордике" приказчик из магазина Уоткинса.
He carried everything from horse liniment to fragrant soap unlike the rock-hard stuff Fee made in the laundry copper from fat and caustic; he had lavender water and eau de cologne, powders and creams for sun-dried faces. Он привозил все, что угодно, от лошадиной мази до душистого мыла, совсем не похожего на жесткие катыши из смеси жира и соды, которые варила Фиа в котле прачечной; привозил он и лавандовую воду, одеколон, пудру и крем для обожженной солнцем кожи.
There were certain things one never dreamed of buying from anyone but the Watkins man; like his ointment, better by far than any drugstore or prescription salve, capable of healing anything from a rent in the side of a work dog to an ulcer on a human shin. Иные вещи никому и в голову бы не пришло купить у другого, только у продавца от Уоткинса; к примеру, имелся у него бальзам, с каким не сравнятся самолучшие аптечные снадобья и притирания, он заживлял все на свете: и разодранный бок овчарки, и язву на ноге у человека.
The women would crowd around in every kitchen he visited, waiting eagerly for him to pop open his big suitcase of wares. В какую бы кухню ни заглянул приказчик Уоткинса, туда толпой сбегались женщины и нетерпеливо ждали, когда он откинет крышку большущего чемодана со своим товаром.
And there were other salesmen, less regular patrollers of the back-blocks than the Watkins man but equally welcome, hawking everything from tailor-made cigarettes and fancy pipes to whole bolts of material, sometimes even luridly seductive underwear and lavishly beribboned stays. Наезжали сюда, на край света, и другие торговцы, правда, не столь аккуратно, а от случая к случаю, но им тоже радовались, и чего они только не предлагали - от сигарет машинной набивки и причудливых курительных трубок до тканей в рулонах, а порой даже дьявольски соблазнительное белье и сверх меры изукрашенные лентами корсеты.
They were so starved, these women of the Outback, limited to maybe one or two trips a year into the nearest town, far from the brilliant shops of Sydney, far from fashions and feminine furbelows. А здешним женщинам едва ли раз или два в год удавалось съездить в ближайший город, и они так истосковались, отрезанные от роскошных магазинов Сиднея, от новинок моды и от всяких женских безделушек.
Life seemed mostly flies and dust. В жизни, кажется, только и осталось, что мухи да пыль.
There had not been any rain in a long time, even a sprinkle to settle the dust and drown the flies; for the less rain, the more flies, the more dust. Дождя давным-давно не было, хоть бы побрызгал, прибил бы немного пыль, угомонил бы мух; ведь чем меньше дождя, тем больше мух и пыли.
Every ceiling was festooned with long, lazily spinning helixes of sticky flypaper, black with bodies within a day of being tacked up. Со всех потолков свисают и лениво поворачиваются в воздухе длинные спиральные ленты клейкой бумаги, черные от налипших за день мух.
Nothing could be left uncovered for a moment without becoming either an orgy or a graveyard for the flies, and tiny speckles of fly dirt dewed the furniture, the walls, the Gillanbone General Store calendar. Ни одну тарелку или кастрюлю ни на миг нельзя оставить неприкрытой, она тотчас обращается либо в пиршественный стол для мух, либо в мушиное кладбище; мухами засижены стены, мебель, красочный календарь-реклама джиленбоунского универсального магазина.
And oh, the dust! А уж пыль!
There was no getting away from it, that fine-grained brown powder which seeped into even tightly lidded containers, dulled freshly washed hair, made the skin gritty, lay in the folds of clothes and curtains, smeared a film across polished tables which resettled the moment it was whisked away. Никакого спасения нет от этой тончайшей бурой пыли, она проникает под самые плотные крышки, набивается в складки одежды и занавесок, скрипит на коже, от нее тускнеют только что вымытые волосы и гладкие, полированные столы, сотрешь эту мутную пленку, не успеешь оглянуться - она снова тут как тут.
The floors were thick with it, from carelessly wiped boots and the hot dry wind drifting it through the open doors and windows; Fee was forced to roll up her Persian carpets in the parlor and have Stuart nail down linoleum she bought sight unseen from the store in Gilly. На полу она лежит толстым слоем, занесенная башмаками, как их ни вытирай, и сухим жарким ветром, задувающим в распахнутые окна и двери; Фионе пришлось свернуть в гостиной персидские ковры, взамен она велела Стюарту прибить линолеум - выписала какой попало из Джиленбоуна.
The kitchen, which took most of the traffic from outside, was floored in teak planks bleached to the color of old bones by endless scrubbing with a wire brush and lye soap. В кухне, куда больше всего заходило народу с улицы, дощатый пол без конца скребли проволочной мочалкой и щелочным мылом, и он стал белесьм, точно старая кость.
Fee and Meggie would strew it with sawdust Stuart carefully collected from the woodheap, sprinkle the sawdust with precious particles of water and sweep the damp, pungent-fragrant mess away out of doors, down off the veranda onto the vegetable garden, there to decompose itself to humus. Фиа и Мэгги посыпали его опилками, которые Стюарт бережно собирал у поленницы, скупо сбрызгивали драгоценной водой и потом выметали влажную, остро пахнущую смолой массу за дверь, с веранды и дальше - на огород, где она понемногу превратится в перегной.
But nothing kept the dust at bay for long, and after a while the creek dried up to a string of waterholes, so that there was no water to be pumped up from it to kitchen or bathroom. Но ничто не могло остановить наступление пыли, а речка вскоре пересохла, обратилась в цепочку неглубоких луж, и уже неоткуда было накачать воды для кухни и ванной.
Stuart took the tank truck out to the borehead and brought it back full, emptied it into one of the spare rain tanks, and the women had to get used to a different kind of horrible water on dishes and clothes and bodies, worse than muddy creek water. Стюарт съездил с автомобилем-цистерной к Водоему, привез ее полную, вылил свою добычу в запасной бак, и женщинам пришлось привыкать мыться, мыть посуду и стирать водой, отвратительной по-другому, еще хуже, чем мутная вода из речки.
The rank, sulphur-smelling minerally stuff had to be wiped off dishes scrupulously, and made the hair dull and coarse, like straw. Эта оказалась жесткая, отдавала едким серным запахом, посуду после нее надо было тщательно вытирать, а вымытые волосы делались тусклыми и сухими, как солома.
What little rain water they had was used strictly for drinking and cooking. Дождевой воды в запасе осталось совсем мало, и ее надо было беречь только для питья и стряпни.
Father Ralph watched Meggie tenderly. Отец Ральф с нежностью наблюдал за Мэгги.
She was brushing Patsy's curly red head, Jims standing obediently but a little rockily waiting for his turn, both pairs of bright blue eyes turned up to her adoringly. Она расчесывала рыжие кудряшки Пэтси, а Джиме стоял рядом, чуть покачиваясь на еще нетвердых ногах, и послушно ждал своей очереди; две пары сияющих голубых глаз с обожанием смотрели на сестру.
Just like a tiny mother, she was. Мэгги - настоящая маленькая мама.
It had to be a thing born in them, he mused, that peculiar obsession women had for infants, else at her age she would have regarded it as a duty rather than pure pleasure, and been off to do something more alluring as fast as she could. Должно быть, это у женщин врожденное, размышлял отец Ральф, это поразительное пристрастие к младенцам, иначе для девочки ее лет возня с ними была бы не удовольствием, а всего лишь обязанностью и она спешила бы, чуть только можно, сбежать и заняться чем-нибудь поинтереснее.
Instead she was deliberately prolonging the process, crimping Patsy's hair between her fingers to shape waves out of its unruliness. А она нарочно длит это причесывание, закручивает волосы Пэтси пальцами, чтоб не курчавились как попало, а легли волнами.
For a while the priest was charmed with her activity, then he whacked the side of his dusty boot with his crop and stared moodily off the veranda toward the big house, hidden by its ghost gums and vines, the profusion of station buildings and pepper trees which lay between its isolation and this hub of station life, the head stockman's residence. Несколько минут священник любовался ею, потом ударил хлыстом по запыленному сапогу для верховой езды и хмуро поглядел с веранды туда, где, окутанный плетями глицинии, за призрачными эвкалиптами и перечными деревьями, за всевозможными сараями и службами, отделенный всем этим, от жилища старшего овчара - от оси, вокруг которой вращалась вся жизнь фермы, - скрывался Большой дом.
What plot was she weaving, that old spider up there at the center of her vast web? Что она замышляет, старая паучиха, что за новые сети она ткет, сидя там, посреди своей паутины?
"Father, you're not watching!" Meggie accused him. - Отец Ральф, вы не смотрите! - с упреком сказала Мэгги.
"I'm sorry, Meggie. - Извини, Мэгги.
I was thinking." Я задумался.
He turned back to her as she finished with Jims; the three of them stood watching him expectantly until he bent and scooped the twins up, one on either hip. Он обернулся, Мэгги уже причесала Джимса, и все трое стояли и вопросительно смотрели на него; наконец он наклонился, подхватил близнецов, одного правой рукой, другого левой.
"Let's go and see your Auntie Mary, shall we?" - Что ж, идемте в гости к тетушке Мэри, так, что ли?
Meggie followed him up the track carrying his crop and leading the chestnut mare; he toted the infants with easy familiarity and seemed not to mind, though it was almost a mile from the creek to the big house. Мэгги пошла за ним по дороге, она несла его хлыст и вела в поводу каурую кобылу, а отец Ральф с легкостью как ни в чем не бывало нес под мышками малышей, хотя от речки до Большого дома почти миля ходу.
At the cookhouse he relinquished the twins to an ecstatic Mrs. Smith and passed on up the walkway to the main house with Meggie by his side. У домика, где помещалась кухня, он передал близнецов с рук на руки восторженно просиявшей миссис Смит и повел Мэгги по дорожке к Большому дому.
Mary Carson was sitting in her wing chair. Мэри Карсон восседала в своем глубоком кресле.
She hardly ever moved from it these days; there was not the necessity any more with Paddy so capable of overseeing things. Последнее время она его почти не покидала; да в этом больше и не было надобности, всеми делами имения превосходно управлял Пэдди.
As Father Ralph came in holding Meggie's hand, her malevolent gaze beat the child's down; Father Ralph felt the increase in Meggie's pulse rate and squeezed her wrist sympathetically. Когда вошел отец Ральф, держа Мэгги за руку, она уставилась на девочку таким недобрым взглядом, что Мэгги опустила глаза, под пальцами отца Ральфа чаще затрепетала жилка ее пульса, и он сочувственно сжал ее руку.
The little girl dropped her aunt a clumsy curtsy, murmuring an inaudible greeting. Малышка неловко присела, здороваясь с теткой, и пролепетала что-то невнятное.
"Go to the kitchen, girl, have your tea with Mrs. Smith," said Mary Carson curtly. - Иди на кухню, девочка, выпьешь там чаю с миссис Смит, - отрывисто распорядилась Мэри Карсон.
"Why don't you like her?" Father Ralph asked as he sank into the chair he had come to think of as his own. Отец Ральф опустился в кресло, которое уже привык считать своим. - Почему вы ее так не любите? - спросил он.
"Because you do," she answered. - Потому что ее любите вы, - был ответ.
"Oh, come now!" - Полноте, Мэри!
For once she made him feel at a loss. - Чуть ли не впервые он растерялся.
"She's just a waif, Mary." - Мэгги очень одинокий ребенок.
"That's not what you see in her, and you know it." - Вы не потому с ней нянчитесь и сами это знаете.
The fine blue eyes rested on her sardonically; he was more at ease. Великолепные синие глаза смерили ее язвительным взглядом; отец Ральф почувствовал себя увереннее.
"Do you think I tamper with children? - Вы, кажется, полагаете, что я растлитель малолетних?
I am, after all, a priest!" Как-никак я - священник!
"You're a man first, Ralph de Bricassart! - Вы прежде всего мужчина, Ральф де Брикассар!
Being a priest makes you feel safe, that's all." Как священник вы чувствуете себя в безопасности, вот и все.
Startled, he laughed. Ошеломленный, он засмеялся.
Somehow he couldn't fence with her today; it was as if she had found the chink in his armor, crept inside with her spider's poison. Почему-то сегодня ему не удается отбивать ее выпады; похоже, она отыскала трещинку в его доспехах и забралась туда со своим паучьим ядом.
And he was changing, growing older perhaps, becoming reconciled to obscurity in Gillanbone. А он уже не тот, быть может, стареет, привыкает к прозябанию в джиленбоунской глуши.
The fires were dying; or was it that he burned now for other things? Гаснет былой огонь; или, может быть, теперь его воспламеняет не то, что прежде?
"I am not a man," he said. - Я не мужчина, - сказал он.
"I am a priest.... It's the heat, maybe, the dust and the flies.... But I am not a man, Mary. - Я священник... Может быть, меня одолела жара, и пыль, и мухи... Но я не мужчина, Мэри.
I'm a priest." Я священник.
"Oh, Ralph, how you've changed!" she mocked. - Ах, как вы изменились, Ральф! - съехидничала она.
"Can this be Cardinal de Bricassart I hear?" - Вас ли я слышу, кардинал де Брикассар!
"It isn't possible," he said, a passing unhappiness in his eyes. - Это невозможно. - На миг глаза его затуманились печалью.
"I don't think I want it anymore." - Кажется, мне это больше и не нужно.
She began to laugh, rocking back and forth in her chair, watching him. Она засмеялась, покачиваясь в кресле, пристально глядя на собеседника.
"Don't you, Ralph? - Вот как, Ральф?
Don't you? Кардинальство вам не нужно?
Well, I'll let you stew a little while longer, but your day of reckoning is coming, never doubt it. Что ж, я предоставлю вам еще немного помучиться, но будьте уверены, час расплаты придет.
Not yet, not for two or three years, perhaps, but it will come. Еще не завтра, быть может, года через два, через три, но он придет.
I'll be like the Devil, and offer you-Enough said! Я как Сатана-искуситель предложу вам... пока молчок!
But never doubt I'll make you writhe. Но будьте уверены, я готовлю вам адские муки.
You're the most fascinating man I've ever met. Никогда я не встречала мужчины обворожительнее.
You throw your beauty in our teeth, contemptuous of our foolishness. Своей красотой вы бросаете нам вызов и презираете нас за безрассудство.
But I'll pin you to the wall on your own weakness, I'll make you sell yourself like any painted whore. Но я припру вас к стене вашей же слабостью, и вы продадите себя, как последняя размалеванная шлюха.
Do you doubt it?" Не верите?
He leaned back, smiling. Он с улыбкой откинулся на спинку кресла.
"I don't doubt you'll try. - Верю, что попытаетесь.
But I don't think you know me as well as you think you do." Но едва ли вы уж так хорошо меня знаете, как вам кажется.
"Do I not? - Вот как?
Time will tell, Ralph, and only time. I'm old; I have nothing but time left to me." Время покажет, Ральф, только время покажет, Я стара, у меня только одно и осталось - время.
"And what do you think I have?" he asked. - А у меня что осталось, по-вашему?
"Time, Mary, nothing but time. Время, Мэри, только время.
Time, and dust, and flies." Время, и пыль, и мухи.
The clouds heaped themselves in the sky, and Paddy began to hope for rain. В небе собирались тучи, и Пэдди стал надеяться на дождь.
"Dry storms," said Mary Carson. - Будет пыльная буря, - сказала Мэри Карсон.
"We won't get rain out of this. - Эти тучи дождя не принесут.
We won't get any rain for a long time." Нам еще долго ждать дождя.
If the Clearys thought they had seen the worst that Australia could offer in the way of climatic harshness, it was because they hadn't yet experienced the dry storms of drought-dogged plains. Напрасно члены семейства Клири воображали, будто уже изведали злейшие выходки сурового климата Австралии, их ждало еще одно испытание - пыльные бури на выжженных засухой равнинах.
Bereft of soothing dampness, the dryness of the earth and the air rubbed each other raw and crackling, an irritating friction which built up and up and up until it could end only in a gargantuan dissipation of accumulated energy. Лишенные умиротворяющей влаги, иссохшая земля и воздух с треском терлись друг о друга, едва ли не высекая искры, напряжение все нарастало и не могло в конце концов не разрядиться гигантским взрывом скопившейся энергии.
The sky dropped and darkened so much Fee had to light the lamps indoors; out in the stockyards the horses shivered and jumped at the slightest noise; the hens sought their perches and sank their heads into apprehensive breasts; the dogs fought and snarled; the tame pigs which rooted among the rubbish of the station dump burrowed their snouts into the dust and peered out of it with bright, skittish eyes. Небо спустилось совсем низко и так почернело, что Фионе пришлось зажечь в доме лампы; на конюшне лошади вздрагивали и артачились от малейшего шума; куры забирались на насест и пугливо прятали голову под крыло; псы рычали и лезли в драку; домашние свиньи перестали рыться в отбросах на помойке, поглубже уткнулись носами в пыль и только поглядывали по сторонам быстрыми блестящими глазками.
Brooding forces pent in the heavens struck fear into the bones of all living things, as the vast deep clouds swallowed the sun whole and prepared to spew solar fire over the earth. Все живое трепетало перед мрачными силами, заключенными в небесах, где огромные непроглядные тучи поглотили солнце и готовились низвергнуть пламя его на землю.
Thunder came marching from far away with increasing tread, tiny flickers on the horizon cast soaring billows into sharp relief, crests of startling whiteness foamed and curled over midnight-blue depths. Из дальней дали, все ускоряя шаги, надвигался гром, малые вспышки на горизонте четко высвечивали очертания высоко громоздящихся туч, над иссиня-черными, как полночь, глубинами пенились ослепительно белые закрученные гребни.
Then, with a roaring wind that sucked up the dust and flung it stinging in eyes and ears and mouths, came the cataclysm. И вот с воем налетел вихрь, взвил столбы пыли, швырнул ее, колючую, в глаза, в уши, в рот, и все рухнуло.
No longer did they try to imagine the biblical wrath of God; they lived through it. Теперь Пэдди и его домашним нетрудно было вообразить гнев Господень, как его живописует Библия: они ощутили его на себе.
No man could have kept himself from jumping when the thunder cracked-it exploded with the noise and fury of a disintegrating world-but after a while the assembled household grew so inured to it they crept out onto the veranda and stared across the creek at the far paddocks. От ударов грома все вздрагивали, никто не мог удержаться - гремело яростно, оглушительно, будто шар земной распадался на куски, - но постепенно все, кто был в доме, притерпелись к этому грохоту, немного осмелели, вышли на веранду и неотрывно смотрели за реку, на дальние выгоны.
Great forks of lightning stood ribbed in veins of fire all around the sky, dozens of bolts each and every moment; naphtha flashes in chains streaked across the clouds, in and out the billows in a fantastic hide-and-seek. Каждый миг десятки исполинских ветвистых молний вставали по всему горизонту и огнем полосовали небо; вереницы ядовито-синих вспышек проносились, ныряя в тучах, будто играли в какие-то фантастические прятки.
Blasted trees alone in the grass reeked and smoked, and they understood at last why these lonely paddock sentinels were dead. Торчащие кое-где среди лугов деревья, в которые ударила молния, исходили едким дымом - и все Клири поняли наконец, почему эти одинокие стражи выгонов мертвы.
An eerie, unearthly glow seeped into the air, air which was no longer invisible but on fire from within, fluorescing pink and lilac and sulphur yellow, and smelling of some hauntingly sweet, elusive perfume quite beyond recognition. В воздухе постепенно разливался жуткий, неестественный свет, самый воздух уже не был невидим, но светился каким-то затаенным, фосфорическим огнем - розовым, лиловым, сернисто-желтым, возник странный запах, въедливо сладкий, неуловимый, ни на что не похожий.
The trees shimmered, the red Cleary hair was haloed in tongues of fire, the hairs of their arms stood out stiffly. От деревьев исходило мерцание, рыжие волосы всех Клири при вспышках молний были точно огненный ореол, волоски на руках стали дыбом.
And all afternoon it went on, only slowly fading into the east to release them from its awesome spell at sunset, and they were excited, on edge, unappeased. Так длилось целый день, лишь под вечер буря отодвинулась на восток, и с закатом солнца весь этот ужас кончился, но и тогда не пришло успокоение, все были взвинчены, раздражены.
Not a drop of rain had fallen. Не упало ни капли дождя.
But it was like dying and coming back to life again, to have survived the atmospheric tantrum unscathed; it was all they could talk about for a week. А все-таки пережить это буйство природы и остаться невредимыми было все равно что умереть и вновь вернуться к жизни; потом целую неделю только об этом и говорили.
"We'll get a lot more," said Mary Carson, bored. - Радоваться рано, - скучливо сказала Мэри Карсон.
They did get a lot more. Да, радоваться было рано.
The second dry winter came in colder than they had thought it could get without snow; frost settled inches thick on the ground at night, and the dogs huddled shivering in their kennels, keeping warm by gorging on kangaroo meat and mounds of fat from the homestead's slaughtered cattle. Вторая сухая зима оказалась люто холодной, они и не думали, что возможен такой холод, когда нет снега; за ночь землю покрывал толстый слой инея, собаки, дрожа, съеживались в конурах и не замерзали только потому, что до отвала наедались мясом кенгуру и салом забитого домашнего скота.
At least the weather meant beef and pork to eat instead of the eternal mutton. В морозы, по крайней мере можно было вместо опостылевшей вечной баранины, есть говядину и свинину.
In the house they built great roaring fires, and the men were forced to come home when they could, for at night in the paddocks they froze. В печах и каминах пылал огонь, и мужчины, когда только могли, поневоле возвращались домой - на выгонах ночью они совсем застывали.
But the shearers when they arrived were in a mood for rejoicing; they could get through faster and sweat less. Зато стригали съехались веселые: в холод можно работать быстрей и не так обливаться потом.
At each man's stand in the great shed was a circle of flooring much lighter in color than the rest, the spot where fifty years of shearers had stood dripping their bleaching sweat into the wood of the board. В огромном сарае для стрижки овец, в отделении для каждого мастера, на полу резко выделялся светлый круг - за полвека доски пола обесцветил едкий пот, что роняли, сменяясь, стоявшие тут стригали.
There was still grass from the flood long ago, but it was thinning ominously. После памятного наводнения еще росла трава, но она зловеще поредела.
Day after day the skies were overcast and the light dull, but it never rained. День за сумрачным днем небо затягивали тучи, а дождь все не шел.
The wind howled sadly across the paddocks, spinning drifting brown sheets of dust before it like rain, tormenting the mind with images of water. Уныло завывал ветер, проносился по равнине, гнал перед собою вихри и темные завесы пыли, и они напоминали дождь, терзали воображение призраком воды.
So much like rain it looked, that raggedly blowing dust. Она так походила на дождь, эта взметенная ветром пыль.
The children developed chilblains on their fingers, tried not to smile with cracked lips, had to peel their socks away from bleeding heels and shins. У детей трескалась кожа на коченеющих пальцах, они старались не улыбаться потрескавшимися губами, носки приклеивались к кровоточащим пяткам и щиколоткам, и их приходилось отдирать.
It was quite impossible to keep warm in the face of that bitter high wind, especially when the houses had been designed to catch every stray puff of air, not keep it out. Неутихающий жгучий ветер никак не давал сберечь тепло, ведь дома здесь построены были так, чтобы впустить малейшее дуновение, а вовсе не защищать от него.
Going to bed in icy bedrooms, getting up in icy bedrooms, waiting patiently for Mum to spare a little hot water from the great kettle on the hob so that washing was not a teeth-chattering, painful ordeal. В ледяных спальнях ложились в постель, в ледяных спальнях вставали по утрам, терпеливо ждали, пока мать плеснет немножко горячей воды из огромного чайника, всегда стоящего наготове, чтобы умыванье не превращалось в пытку, от которой зубы поневоле выбивают дробь.
One day small Hal started to cough and wheeze, and rapidly grew worse. Однажды маленький Хэл начал хрипеть и кашлять, ему становилось все хуже.
Fee mixed up a gluey hot poultice of charcoal and spread it on his laboring little chest, but it seemed to give him no relief. Фиа смешала горячей воды с золой, сделала из этой каши припарку ему на грудь, но он дышал все так же мучительно трудно.
At first she was not unduly worried, but as the day drew on he began to deteriorate so quickly she no longer had any idea what to do, and Meggie sat by his side wringing her hands, praying a wordless stream of Our Fathers and Hail Marys. Поначалу она не слишком тревожилась, но шли часы, малыш угасал на глазах, и она уже просто не знала, что делать, а Мэгги сидела около братишки и, ломая руки, без конца твердила про себя молитвы.
When Paddy came in at six the child's breathing was audible from the veranda, and his lips were blue. В шесть вечера, когда вернулся Пэдди, хриплое дыхание Хэла слышно было даже с веранды и губы стали синие.
Paddy set off at once for the big house and the telephone, but the doctor was forty miles away and out on another case. Пэдди тотчас кинулся в Большой дом, к телефону, но доктор, живший за сорок миль, как раз уехал к другому больному.
They ignited a pan of sulphur and held him over it in an attempt to make him cough up the membrane in his throat slowly choking him, but he could not manage to contract his rib cage enough to dislodge it. Запалили на сковородке немного серы и держали над нею Хэла - быть может, от сильного кашля вылетит из гортани пленка, которая медленно душит его... но в груди у него не было сил ее вытолкнуть.
His color was growing a deeper blue, his respiration was convulsive. Он совсем посинел, дышал судорожно, прерывисто.
Meggie sat holding him and praying, her heart squeezed to a wedge of pain because the poor little fellow fought so for every breath. Мэгги держала братишку на руках и молилась, у нее сердце разрывалось, больно было смотреть, как несчастный малыш борется за каждый вздох.
Of all the children, Hal was the dearest to her; she was his mother. Он ей дороже всех детей в семье; в сущности, она ему мать.
Never before had she wished so desperately to be a grown-up mother, thinking that were she a woman like Fee, she would somehow have the power to heal him. Никогда еще она так не хотела быть настоящей взрослой матерью, ей казалось: будь она взрослая женщина, как Фиа, ей была бы дана сила, способная его вылечить.
Fee couldn't heal him because Fee wasn't his mother. Фиа не может его вылечить, потому что Фиа ему не мать.
Confused and terrified, she held the heaving little body close, trying to help Hal breathe. Растерянная, перепуганная, Мэгги прижимала к себе содрогающееся тельце, пытаясь помочь Хэлу дышать.
It never occurred to her that he might die, even when Fee and Paddy sank to their knees by the bed and prayed, not knowing what else to do. Ей и в мысль не пришло, что он может умереть, даже когда Фиа и Пэдди, не зная, что еще делать, опустились на колени у кровати и стали молиться.
At midnight Paddy pried Meggie's arms from around the still child, and laid him down tenderly against the stack of pillows. В полночь Пэдди высвободил неподвижное тело из рук Мэгги и тихонько уложил на подушки.
Meggie's eyes flew open; she had half fallen to sleep, lulled because Hal had stopped struggling. Девочка мгновенно открыла глаза - она задремала было, убаюканная затишьем, оттого что Хэл больше не бился в судорогах.
"Oh, Daddy, he's better!" she said. - Ему лучше, папочка! - сказала она.
Paddy shook his head; he seemed shriveled and old, the lamp picking up frosty bits in his hair, frosty bits in his week-long beard. Пэдди покачал головой; казалось, он ссохся и постарел, свет лампы падал на изморозь, серебрящуюся у него в волосах и на подбородке, в отросшей за неделю щетине.
"No, Meggie, Hal's not better in the way you mean, but he's at peace. - Нет, Мэгги, Хэлу не лучше в том смысле, как ты думаешь, но он успокоился.
He's gone to God, he's out of his pain." Бог взял его, и он больше не страдает.
"Daddy means he's dead," said Fee tonelessly. - Папа хочет сказать, что Хэл умер, - ровным голосом сказала Фиа.
"Oh, Daddy, no! - Нет, папочка, нет!
He can't be dead!" Не умер! Не может быть!
But the small creature in the pillowed nest was dead. Но малыш, утонувший в подушках, был мертв.
Meggie knew it the moment she looked, though she had never seen death before. Мэгги поняла это с первого взгляда, хотя никогда прежде не видела смерти.
He looked like a doll, not a child. Будто не ребенок лежит, а кукла.
She got up and went out to the boys, sitting hunched in an uneasy vigil around the kitchen fire, with Mrs. Smith on a hard chair nearby keeping an eye on the tiny twins, whose cot had been moved into the kitchen for warmth. Мэгги встала и вышла к братьям, они понуро сидели на кухне у очага, будто несли какую-то тягостную вахту, а рядом миссис Смит, выпрямившись на деревянном стуле, присматривала за крохотными близнецами - их кроватку перенесли в кухню, ведь здесь теплее всего.
"Hal just died," said Meggie. - Хэл сейчас умер, - сказала Мэгги.
Stuart looked up from a distant reverie. Стюарт очнулся от глубокой задумчивости, поднял голову.
"It's better so," he said. - Так лучше, - сказал он.
"Think of the peace." - Ведь это покой.
He got to his feet as Fee came out of the hallway, and went to her without touching her. В дверях появилась Фиа, Стюарт поднялся, подошел к матери, но не коснулся ее.
"Mum, you must be tired. - Ты, наверно, устала, мама.
Come and lie down; I'll light a fire for you in your room. Иди ляг, я разожгу у тебя в спальне камин.
Come on now, lie down." Иди, иди ляг.
Fee turned and followed him without a word. Фиа молча повернулась и пошла за ним.
Bob got up and went out onto the veranda. Боб тоже встал, вышел на веранду.
The rest of the boys sat shuffling for a while and then joined him. Остальные мальчики помялись немного, потом вышли за Бобом.
Paddy hadn't appeared at all. Пэдди не появлялся.
Without a word Mrs. Smith took the perambulator from its corner of the veranda and carefully put the sleeping Jims and Patsy into it. Миссис Смит, не говоря ни слова, выкатила из угла веранды коляску, осторожно уложила спящих близнецов.
She looked across at Meggie, tears running down her face. По щекам ее катились слезы; она посмотрела на Мэгги.
"Meggie, I'm going back to the big house, and I'm taking Jims and Patsy with me. - Я иду в Большой дом, Мэгги, - сказала она. -Джимса и Пэтси беру с собой.
I'll be back in the morning, but it's best if the babies stay with Minnie and Cat and me for a while. Утром приду опять, но лучше пускай маленькие побудут у нас, я, Минни и Кэт за ними присмотрим.
Tell your mother." Скажи маме.
Meggie sat down on a vacant chair and folded her hands in her lap. Мэгги опустилась на стул, сложила руки на коленях.
Oh, he was hers and he was dead! Умер, ее малыш умер!
Little Hal, whom she had cared for and loved and mothered. Маленький Хэл, она так о нем заботилась, так любила его, была ему матерью.
The space in her mind he had occupied was not yet empty; she could still feel the warm weight of him against her chest. Место, которое он занимал в ее душе, еще не опустело; она и сейчас ощущает на руках его теплую тяжесть.
It was terrible to know the weight would never rest there again, where she had felt it for four long years. Четыре долгих года она ощущала эту тяжесть, а больше уже никогда ей не держать его на руках... Ужасно!
No, not a thing to cry over; tears were for Agnes, for wounds in the fragile sheath of self-esteem, and the childhood she had left behind forever. И тут нет слез; плакать можно было из-за Агнес, из-за ран, от которых не спасала хрупкая скорлупка - чувство собственного достоинства, плакать можно было в детстве, а оно позади и не вернется.
This was a burden she would have to carry until the end of her days, and continue in spite of it. Эту новую тяжесть Мэгги должна будет нести до конца дней и жить ей наперекор.
The will to survive is very strong in some, not so strong in others. В иных людях воля к жизни очень сильна, в других - слабее.
In Meggie it was as refined and tensile as a steel hawser. В Мэгги она была тонкой и прочной, как стальной трос.
Just so did Father Ralph find her when he came in with the doctor. Так и застал девочку отец Ральф, когда привез врача.
She pointed silently to the hallway but made no effort to follow them. Мэгги молча показала им в сторону коридора, но не пошла за ними.
And it was a long time before the priest could finally do what he had wanted to do since Mary Carson phoned the presbytery; go to Meggie, be with her, give the poor little female outsider something from himself for her very own. И очень не скоро священнику удалось, как он жаждал с первой минуты после звонка Мэри Карсон, подойти наконец к Мэгги, побыть с нею, согреть маленькую Золушку семейства Клири толикой душевного тепла, отданного только ей одной.
He doubted that anyone else fully appreciated what Hal meant to her. Он сильно сомневался, чтобы хоть кто-то еще понимал, как много значил для нее Хэл.
But it was a long time. Но это удалось очень не скоро.
There were the last rites to be administered, in case the soul had not yet left the body; and Fee to see, Paddy to see, practical advice to give. Надо было совершить последний обряд - быть может, душа еще не покинула тело, и поговорить с Фионой, и поговорить с Пэдди, и дать кое-какие практические советы.
The doctor had gone, dejected but long used to the tragedies his far-flung practice made inevitable. Доктор уже уехал, он был удручен, но давно привык к трагедиям, неизбежным, когда пациентов отделяют от врача многие десятки миль.
From what they said, little he could have done anyway, so far from his hospital and his trained nursing staff. Впрочем, судя по тому, что ему рассказали, он все равно не мог бы ничем помочь так далеко от своей больницы, от помощников и сестер.
These people took their chances, they faced their demons and hung on. Забираясь в такую даль, люди сами идут на риск, бросают вызов судьбе и упорствуют наперекор всему.
His death certificate would say "Croup." В свидетельстве о смерти он поставит одно слово: круп.
It was a handy malady. Эта болезнь убивает быстро.
Eventually there was nothing left for Father Ralph to see to. Но вот отец Ральф позаботился обо всем, о чем только мог.
Paddy had gone to Fee, Bob and the boys to the carpentry shed to make the little coffin. Пэдди ушел к жене. Боб с братьями - в мастерскую, делать гроб.
Stuart was on the floor in Fee's bedroom, his pure profile so like her own silhouetted against the night sky outside the window; from where she lay on her pillow with Paddy's hand in hers, Fee never left her contemplation of the dark shape huddled on the cold floor. Стюарт сидел на полу в комнате Фионы, его точеный профиль, так схожий с материнским, тонким силуэтом выделялся на фоне ночного неба за окном; Фиа откинулась на подушки, сжимая в ладонях руку Пэдди, и неотрывно смотрела на сына, который съежился в темный комок на холодном полу.
It was five o'clock in the morning and the roosters were stirring drowsily, but it would be dark for a long time yet. Уже пять часов, дремотно закопошились петухи на насестах, но до рассвета еще далеко.
Purple stole around his neck because he had forgotten he was wearing it, Father Ralph bent to the kitchen fire and built it up from embers into a blaze, turned down the lamp on the table behind, and sat on a wooden bench opposite Meggie to watch her. На кухне огонь в очаге почти погас; забыв снять с шеи лиловую епитрахиль, отец Ральф наклонился и разжег пламя, потом привернул фитиль лампы на столе за спиной и сел на деревянную скамью напротив Мэгги, присмотрелся к ней.
She had grown, put on seven-league boots which threatened to leave him behind, outstripped; he felt his inadequacy then more keenly, watching her, than ever he had in a life filled with a gnawing, obsessive doubt of his courage. Выросла Мэгги, движется вперед семимильными шагами, вдруг ее уже и не догонишь? И, присматриваясь к ней, он остро, как никогда, ощутил бессилие, сомнение в собственном мужестве - чувство, которое грызло и преследовало его всю жизнь.
Only what was he afraid of? А чего он, в сущности, страшится?
What did he think he couldn't face if it came? С чем, случись оно, не посмеет столкнуться лицом к лицу?
He could be strong for other people, he didn't fear other people; but within himself, expecting that nameless something to come sliding into consciousness when he least expected it, he knew fear. Он ведь бывает сильным, когда надо постоять за других, и он никого не боится; но страшно другое, нечто безымянное, неведомое в нем самом, -вдруг оно проскользнет в сознание и застигнет его врасплох?
While Meggie, born eighteen years after him, was growing beyond him. А вот Мэгги, которая моложе его на восемнадцать лет, его перерастает.
Not that she was a saint, or indeed anything more than most. Нет, она не святая, она почти такая же, как все.
Only that she never complained, that she had the gift-or was it the curse?-of acceptance. Только никогда не жалуется, это особый дар - а быть может, проклятие? - всеприемлющего терпения.
No matter what had gone or what might come, she confronted it and accepted it, stored it away to fuel the furnace of her being. Какова бы ни была утрата, какой бы ни обрушился удар, она встречает их, принимает все, что есть, и хранит в себе, и тем питает пламя, горящее внутри.
What had taught her that? Что научило ее этому?
Could it be taught? И можно ли этому научиться?
Or was his idea of her a figment of his own fantasies? Или он просто выдумал ее, приукрасил в своем воображении?
Did it really matter? Да и не все ли равно?
Which was more important: what she truly was, or what he thought she was? Что важнее - подлинная Мэгги или та, какой она ему кажется?
"Oh, Meggie," he said helplessly. - Ох, Мэгги, - беспомощно пробормотал он.
She turned her gaze to him and out of her pain gave him a smile of absolute, overflowing love, nothing in it held back, the taboos and inhibitions of womanhood not yet a part of her world. Она подняла на него глаза и из глубины страдания улыбнулась ему; была в этой улыбке безмерная, беззаветная, ничем не сдерживаемая любовь, еще не ведающая запретов, что вынуждают женщину скрывать свои чувства.
To be so loved shook him, consumed him, made him wish to the God Whose existence he sometimes doubted that he was anyone in the universe but Ralph de Bricassart. Эта безмерная любовь потрясала его, сжигала -почему, почему Бог, в чьем бытии он порой сомневался, не создал его другим, кем угодно, только не Ральфом де Брикассаром?!
Was this it, the unknown thing? Так, может быть, это оно и есть - то неведомое и опасное, что скрыто в нем самом?
Oh, God, why did he love her so? О господи, ну почему он так ее любит?
But as usual no one answered him; and Meggie sat still smiling at him. Но, как всегда, никто ему не ответил, а Мэгги все сидела и улыбалась ему.
At dawn Fee got up to make breakfast, Stuart helping her, then Mrs. Smith came back with Minnie and Cat, and the four women stood together by the stove talking in hushed monotones, bound in some league of grief neither Meggie nor the priest understood. На рассвете Фиа поднялась и начала готовить завтрак. Стюарт ей помогал, потом пришла миссис Смит, привела Минни и Кэт, и женщины, стоя вчетвером у плиты, толковали о чем-то ровными, приглушенными голосами, словно объединенные неким таинством скорби, которого не понять было ни Мэгги, ни священнику.
After the meal Meggie went to line the little wooden box the boys had made, planed smooth and varnished. После завтрака Мэгги пошла выстлать изнутри маленький деревянный ящик, мальчики сработали его на совесть, гладко выстругали и отполировали каждую дощечку.
Silently Fee had given her a white satin evening gown long since gone to the hue of ivory with age, and she fitted strips of it to the hard contours of the box interior. Фиа молча дала ей белое длинное шелковое платье, от старости шелк давно уже сделался желтоватым, как слоновая кость, и Мэгги отмерила полосы ткани точно по внутренним стенкам.
While Father Ralph put a toweling padding in it she ran the pieces of satin into shape on the sewing machine, then together they fixed the lining in place with thumbtacks. Потом прострочила их на машинке, получились чехлы, а отец Ральф наполнил их лоскутами, этой мягкой обивкой затянули внутренние стенки и укрепили ее кнопками.
And after that Fee dressed her baby in his best velvet suit, combed his hair and laid him in the soft nest which smelled of her, but not of Meggie, who had been his mother. Тогда Фиа обрядила своего малыша в парадный бархатный костюмчик, причесала его и уложила в это мягкое гнездышко, от которого пахло ею, а не Мэгги, не той, что была ему настоящей матерью.
Paddy closed down the lid, weeping; this was the first child he had lost. Пэдди закрыл гроб крышкой, он плакал - впервые он потерял ребенка.
For years the reception room at Drogheda had been in use as a chapel; an altar had been built at one end, and was draped in golden raiment Mary Carson had paid the nuns of St. Mary d'Urso a thousand pounds to embroider. Парадная зала в Дрохеде уже многие годы служила домашней церковью; в одном конце поставлен был алтарь монахини из монастыря Святой Марии расшили для него золотом покров, за что получили от Мэри Карсон тысячу фунтов.
Mrs. Smith had decked the room and the altar with winter flowers from Drogheda's gardens, wallflowers and early stocks and late roses, masses of them like pink and rusty paintings magically finding the dimension of scent. Миссис Смит убрала алтарь и всю залу зимними цветами из дрохедских садов - несчетными желтофиолями и поздними розами, - розовые и ржаво-оранжевые, они казались нарисованными и словно бы только по волшебству источали еще и аромат.
In a laceless white alb and a black chasuble free of any ornamentation, Father Ralph said the Requiem Mass. Отец Ральф, в белом стихаре без кружев поверх строгой черной сутаны, отслужил заупокойную мессу.
As with most of the great Outback stations, Drogheda buried its dead on its own land. Как почти во всех больших имениях этого далекого края, в Дрохеде покойников хоронили тут же, на своей земле.
The cemetery lay beyond the gardens by the willow-littered banks of the creek, bounded by a white-painted wrought-iron railing and green even in this dry time, for it was watered from the homestead tanks. Кладбище лежало за садами, на поросшем ивами речном берегу, его окружала кованая железная ограда, выкрашенная белой краской, и даже теперь, в засуху, здесь было зелено, потому что поливали водой из дрохедских цистерн.
Michael Carson and his baby son were entombed there in an imposing marble vault, a life-size angel on top of its pediment with sword drawn to guard their rest. Здесь, во внушительном мраморном склепе, похоронены были Майкл Карсон и младенец - его сын, и мраморный ангел в человеческий рост, с обнаженным мечом в руке, охранял их покой.
But perhaps a dozen less pretentious plots ringed the mausoleum, marked only by plain white wooden crosses and white croquet hoops to define their neat boundaries, some of them bare even of a name: a shearer with no known relatives who had died in a barracks brawl; two or three swaggies whose last earthly calling place had been Drogheda; some sexless and totally anonymous bones found in one of the paddocks; Michael Carson's Chinese cook, over whose remains stood a quaint scarlet umbrella, whose sad small bells seemed perpetually to chime out the name Hee Sing, Hee Sing, Hee Sing; a drover whose cross said only TANKSTAND CHARLIE HE WAS A GOOD BLOKE; and more besides, some of them women. Но эту пышную гробницу окружало могил десять или двенадцать куда более скромных, границы их обозначались ровными рядами проволочных белых полукружий наподобие крокетных ворот, да белели простые деревянные кресты, иные даже без имени: лежал тут безродный стригаль, убитый в драке; двое или трое бродяг, на чьем пути Дрохеда оказалась последним привалом; чьи-то безвестные, безымянные кости, найденные на одном из выгонов - неизвестно даже, мужчине они когда-то принадлежали или женщине; китаец - повар Майкла Карсона - над его прахом стоял причудливый ярко-красный зонтик, увешанный крохотными колокольчиками, которые словно бы грустно, нескончаемо вызванивали его имя: Хи Синг, Хи Синг, Хи Синг; какой-то гуртовщик - на его кресте только и было написано: "Чарли с Тэнкстенда, хороший был парень"; и еще несколько покойников, в том числе и женщины.
But such simplicity was not for Hal, the owner's nephew; they stowed his homemade box on a shelf inside the vault and closed elaborate bronze doors upon it. Но Хэла, племянника владелицы Дрохеды, не подобало хоронить так скромно, самодельный гробик поместили в склепе в подобие саркофага, и бронзовые двери искусной работы затворились за ним.
After a while everyone ceased to speak of Hal except in passing. Шло время, и о Хэле говорить перестали, разве что упомянут мельком.
Meggie's sorrow she kept exclusively to herself; her pain had the unreasoning desolation peculiar to children, magnified and mysterious, yet her very youth buried it beneath everyday events, and diminished its importance. Мэгги хранила свое горе про себя; в этой боли, как всегда у детей, скрывалось нерассуждающее отчаяние, непомерное, непостижимое, но как раз оттого, что Мэгги еще не была взрослой, отчаяние заслоняли и отодвигали простые повседневные события.
The boys were little affected save Bob, who had been old enough to be fond of his tiny brother. Мальчики не слишком горевали, кроме Боба -он-то, самый старший, нежно любил маленького братишку.
Paddy grieved deeply, but no one knew whether Fee grieved. Глубока была скорбь Пэдди, но никто не знал, оплакивает ли сына Фиа.
It seemed she grew further and further away from husband and children, from all feeling. Казалось, она все дальше отходит от мужа и детей, отрешается от всех чувств.
Because of this, Paddy was so grateful to Stu for the way he minded his mother, the grave tenderness with which he treated her. И Пэдди в душе горячо благодарил Стюарта - вот кто неутомимо, с особенной серьезной нежностью заботился о матери.
Only Paddy knew how Fee had looked the day he came back from Gilly without Frank. Один лишь Пэдди знал, какой была Фиа в тот день, когда он вернулся из Джиленбоуна без Фрэнка.
There had not been a flicker of emotion in those soft grey eyes, not hardening nor accusation, hate or sorrow. Ни искры волнения не вспыхнуло в ее ясных серых глазах, их не оледенили упрек, ненависть или скорбь.
As if she had simply been waiting for the blow to fall like a condemned dog for the killing bullet, knowing her fate and powerless to avoid it. Словно она просто ждала удара, как ждет обреченная собака смертоносной пули, зная свою участь и не в силах ее избежать.
"I knew he wouldn't come back," she said. - Я знала, что он не вернется, - сказала она тогда.
"Maybe he will, Fee, if you write to him quickly," Paddy said. - Может быть, и вернется, Фиа, только напиши ему поскорей.
She shook her head, but being Fee went into no explanations. Она покачала головой, но не стала ничего объяснять, она оставалась верна себе.
Better that Frank made a new life for himself far from Drogheda and her. Пусть Фрэнк начнет новую жизнь подальше от Дрохеды и от нее.
She knew her son well enough to be convinced that one word from her would bring him back, so she must not utter that word, ever. Она слишком хорошо знала сына и не сомневалась: одно ее слово - и он снова будет здесь, а значит, никогда у нее не вырвется это слово.
If the days were long and bitter with a sense of failure, she must bear it in silence. Если дни ее долги и горьки, ибо она потерпела поражение, терпеть надо молча.
Paddy hadn't been the man of her choice, but a better man than Paddy never lived. Она не сама выбрала Пэдди, но лучше Пэдди нет и не было человека на свете.
She was one of those people whose feelings are so intense they become unbearable, unlivable, and her lesson had been a harsh one. Фиа была из тех людей, кто чувствует слишком сильно, так, что уже нельзя терпеть, нельзя жить, и она получила жестокий урок.
For almost twenty-five years she had been crushing emotion out of existence, and she was convinced that in the end persistence would succeed. Почти двадцать пять лет она подавляла в себе всякое чувство и убеждена была, что такое упорство в конце концов победит.
Life went on in the rhythmic, endless cycle of the land; the following summer the rains came, not monsoonal but a by-product of them, filling the creek and the tanks, succoring the thirsting grass roots, sponging away the stealthy dust. Жизнь продолжалась, длился все тот же извечный, размеренный земной круговорот; летом, хоть муссоны и не дошли до Дрохеды, выпали их спутники - дожди, наполнили реку и цистерны, напоили корни изжаждавшейся травы, смыли всепроникающую пыль.
Almost weeping in joy, the men went about the business of the patterned seasons, secure in the knowledge they would not have to hand-feed the sheep. Чуть не плача от радости, люди занимались своим делом, как требовало время года, от души отлегло: овцы не останутся без подножного корма.
The grass had lasted just long enough, eked out by scrub-cutting from the more juicy trees; but it was not so on all the Gilly stations. Травы как раз хватило, удалось продержаться до новой, подбавляя ветки самых густолиственных деревьев, - но так было не на всех джиленбоунских фермах.
How many stock a station carried depended entirely on the grazier running it. Сколько на ферме скота, это всецело зависит от скотовода, который ею заправляет.
For its great size Drogheda was under-stocked, which meant the grass lasted just that much longer. Для огромных пастбищ Дрохеды стадо здесь было не так уж велико, а потому прокормиться могло дольше.
Lambing and the hectic weeks that followed it were busiest of all in the sheep calendar. Время окота и сразу после него - самая горячая, изнурительная пора в году овчара.
Every lamb born had to be caught; its tail was ringed, its ear marked, and if it was a male not required for breeding it was also castrated. Каждого новорожденного ягненка надо подхватить, окольцевать ему хвост, пометить ухо, а барашка, не предназначенного на племя, еще и холостить.
Filthy, abominable work which soaked them to the skin with blood, for there was only one way to wade through thousands upon thousands of male lambs in the short time available. Ужасная, отвратительная работа, одежда вся в крови, хоть выжми, потому что в короткий отпущенный на это срок управиться со многими тысячами ягнят-самцов можно только одним способом.
The testicles were popped out between the fingers and bitten off, spat on the ground. Яички зажимают между пальцами, откусывают и сплевывают наземь.
Circled by tin bands incapable of expanding, the tails of male and female lambs alike gradually lost their vital bloody supply, swelled, withered and dropped off. Хвосты всех ягнят, без различия пола, перехватывают тугим жестяным кольцом, так что кровообращение нарушается, хвост пухнет, потом высыхает и отваливается.
These were the finest wool sheep in the world, raised on a scale unheard of in any other country, and with a paucity of manpower. Everything was geared to the perfect production of perfect wool. В Австралии разводят отменнейших тонкорунных овец, и с таким размахом, как нигде в мире, а рабочих рук не хватает, и все здесь предназначено для наилучшего производства наилучшей шерсти.
There was crutching; around the sheep's rear end the wool grew foul with excrement, fly-blown, black and lumped together in what were called dags. Есть такая работа - очистка: шерсть на заду овцы слипается от навоза, становится зловонной, кишит мухами, чернеет, сбивается в колтун.
This area had to be kept shaven close, or crutched. Поэтому надо ее здесь постоянно выстригать, это и есть очистка.
It was a minor shearing job but one far less pleasing, stinking and fly-ridden, and it paid better rates. Та же стрижка, хоть и малая, но куда неприятнее, в вони, в туче мух, за нее лучше платят.
Then there was dipping: thousands upon thousands of bleating, leaping creatures were hounded and yanked through a maze of runs, in and out of the phenyl dips which rid them of ticks, pests and vermin. Затем - мойка: тысячи и тысячи истошно блеющих, скачущих овец надо собрать и прогнать через лабиринт с длинными чанами и каждую на мгновенье окунуть в чан с фенилом, такая ванна избавляет животных от клещей, блох и прочей дряни.
And drenching: the administration of medicine through huge syringes rammed down the throat, to rid the sheep of intestinal parasites. И еще вливания: в глотку овце суют огромную спринцовку и впрыскивают лекарства, избавляющие от внутренних паразитов.
For work with the sheep never, never ended; as one job finished it became time for another. И нет конца и края этой возне с овцами; едва покончено с одной работой - пора приниматься за другую.
They were mustered and graded, moved from one paddock to another, bred and unbred, shorn and crutched, dipped and drenched, slaughtered and shipped off to be sold. Осматривать, сортировать, перегонять с пастбища на пастбище, подбирать и менять производителей, заниматься стрижкой и очисткой, мойкой и вливаниями, забивать и отправлять на продажу.
Drogheda carried about a thousand head of prime beef cattle as well as its sheep, but sheep were far more profitable, so in good times Drogheda carried about one sheep for every two acres of its land, or about 125,000 altogether. Помимо овец, в Дрохеде насчитывалось до тысячи голов крупного рогатого скота лучшей породы, но овцы много выгоднее, так что в хорошие времена в имении на каждые два акра приходилось по овце, всего около 125 000 голов.
Being merinos, they were never sold for meat; at the end of a merino's wool-producing years it was shipped off to become skins, lanolin, tallow and glue, useful only to the tanneries and the knackeries. Все это были мериносы, и потому на мясо их не продавали; когда по старости они переставали давать первосортную шерсть, их отправляли на живодерни и кожевенные заводы и превращали в кожи и ланолин, свечное сало и клей.
Thus it was that gradually the classics of Bush literature took on meaning. И вот постепенно для семейства Клири исполнились смысла классики австралийской литературы.
Reading had become more important than ever to the Clearys, isolated from the world on Drogheda; their only contact with it was through the magic written word. Здесь, в Дрохеде, на краю света, вся семья сильней, чем когда-либо, пристрастилась к чтению; отрезанных от мира, их только и соединяло с ним волшебство печатного слова.
But there was no lending library close, as there had been in Wahine, no weekly trip into town for mail and newspapers and a fresh stack of library books, as there had been in Wahine. Но поблизости не было, как прежде в Уэхайне, библиотеки с выдачей на дом, нельзя было, как там, каждую неделю ездить в город за письмами, газетами и свежим запасом книг.
Father Ralph filled the breach by plundering the Gillanbone library, his own and the convent's shelves, and found to his astonishment that before he was done he had organized a whole Bush circulating library via Bluey Williams and the mail truck. Отец Ральф заполнял эту брешь, совершая налеты на Джиленбоунскую библиотеку, на книжные полки у себя и в монастыре - и, не успев еще все их перебрать, с удивлением убедился, что при посредстве Непоседы Уильямса и его почтового грузовика основал целую странствующую библиотеку.
It was perpetually loaded with books-worn, thumbed volumes which traveled down the tracks between Drogheda and Bugela, Dibban-Dibban and Braich y Pwll, Cunnamutta and Each-Uisge, seized upon gratefully by minds starved for sustenance and escape. Среди грузов Непоседы теперь неизменно были книги - затасканные, затрепанные томики путешествовали от Дрохеды к Бугеле, от Диббен-Диббена и Брейк-и-Пвл до Каннаматы и Ич-Юиздж и давали пищу благодарным умам, изголодавшимся и жаждущим вырваться из повседневности.
Treasured stories were always returned with great reluctance, but Father Ralph and the nuns kept a careful record of what books stayed longest where, then Father Ralph would order copies through the Gilly news agency and blandly charge them to Mary Carson as donations to the Holy Cross Bush Bibliophilic Society. Возвращали эти сокровища очень неохотно, но отец Ральф и монахини тщательно отмечали, где какие книги задерживаются дольше, а затем отец Ральф через агентство в Джилли выписывал новые экземпляры за счет Мэри Карсон и премило уговаривал ее считать это даром Австралийскому обществу книголюбов.
Those were the days when a book was lucky to contain a chaste kiss, when the senses were never titillated by erotic passages, so that the demarcation line between books meant for adults and those meant for older children was less strictly drawn, and there was no disgrace for a man of Paddy's age to love best the books his children also adored: Dot and the Kangaroo, the Billabong series about Jim and Norah and Wally, Mrs. Aeneas Gunn's immortal We of the Never-Never. В те времена не всякая книга могла похвастать даже самым целомудренным поцелуем хоть на одной своей странице, никакие эротические описания не щекотали воображение, граница между книгами для взрослых и для отрочества была не столь отчетлива, и ничуть не зазорно было человеку в возрасте Пэдди увлекаться теми же книжками, какими зачитывались его дети: "Крошка и кенгуру", похождения Джима, Норы и Уолли в выпусках "Биллабонга", бессмертный роман миссис Энис Ган "Мы из неведомого края".
In the kitchen at night they would take turns to read the poems of Banjo Paterson and C. Вечерами в кухне по очереди читали вслух стихи "Банджо" Патерсона и К.
J. - Дж.
Dennis out loud, thrilling to the ride of Денниса, восторгались скачкой
"The Man from Snowy River," or laughing with "Парня со Снежной реки", смеялись вместе с
"The Sentimental Bloke" and his Doreen, or wiping away surreptitious tears shed for John O'Hara's "Чувствительным парнем" и его Дорин, украдкой утирали слезы, вызванные
"Laughing Mary." "Смеющейся Мэри" Джона О'Хары.
I had written him a letter which I had, for want of Другу Кленси написал я, только адреса не знал я,
better Knowledge, sent to where I met him down the Lachlan years ago; В те края письмо послал, где сперва его встречал.
He was shearing when I knew him, so I sent the letter to him, Стригалем он был тогда, я письмо послал туда,
Just on spec, addressed as follows, Наугад я написал так:
"Clancy, of the Overflow." "В Разлив, для Кленси".
And an answer came directed in a writing unexpected И ответ пришел такой, незнакомою рукой,
(And I think the same was written with a thumb-nail dipped in tar); Будто в деготь обмакнули гвоздь корявый и тупой.
'Twas his shearing mate who wrote it, and verbatim I will quote it: Я спешил ответ прочесть - вот она, про Кленси весть:
"Clancy's gone to Queensland droving, and we don't know where he are." "Он овец погнал на Квинсленд, и не знаем, где он есть".
In my wild erratic fancy visions come to me of Не унять воображенья, так и вижу что ни день я:
Clancy Gone a-droving "down the Cooper" where the Western drovers go; Едет Кленси по равнине, путь вдоль Купера-реки.
As the stock are slowly stringing Clancy rides behind them singing, Вслед за стадом едет Кленси, распевает песни Кленси,
For the drover's life has pleasures that the townsfolk never know. And the bush has friends to meet him, and their kindly voices greet him In the murmur of the breezes and the river on its bars, And he sees the vision splendid of the sunlit plains extended, And at night the wondrous glory of the everlasting stars. Так всегда неспешно, с песней гонят скот гуртовщики. В городах нам неизвестны эти радости и песни: День приветный, солнце светит и речной сверкает плес, Люди дружески встречают, ветерок в кустах играет. Полночь в небе рассыпает без числа алмазы звезд.
"Clancy of the Overflow" was everyone's favorite, "the Banjo" their favorite poet. "Кленси с Разлива" были их любимые стихи, "Банджо" - любимый поэт.
Hoppity-go-kick doggerel, perhaps, but the poems had never been intended for the eyes of sophisticated savants; they were for the people, of the people, and more Australians of that day could recite them off by heart than knew the standard schoolroom pieces by Tennyson and Wordsworth, for their brand of hoppity-go-kick doggerel was written with England as inspiration. Не Бог весть что за стишки, но ведь эта поэзия и предназначалась не для знатоков и мудрецов, а для простых людей и говорила о простых людях, и в те времена в Австралии куда больше народу знало на память эти стишки, чем обязательные отрывки из Теннисона и Вордсворта, какие задают учить в школе, - в своем роде и это не Бог весть какие стишки, да притом вдохновленные Англией.
Crowds of daffodils and fields of asphodel meant nothing to the Clearys, living in a climate where neither could exist. Несчетные нарциссы и лужайки, поросшие асфоделями, ничего не говорили детям Клири -жителям края, где ни нарциссы, ни асфодели существовать не могут.
The Clearys understood the bush poets better than most, for the Overflow was their backyard, the traveling sheep a reality on the TSRs. There was an official Traveling Stock Route or TSR winding its way near the Barwon River, free crown land for the transference of living merchandise from one end of the eastern half of the continent to the other. А поэты австралийской глуши им близки и понятны: ведь Разлив у них под боком и отары, перегоняемые по БСП - их будни. БСП, Большой Скотопрогонный Путь, проходит близ берегов Баруона, эту своеобразную полосу отчуждения правительство отвело именно для того, чтобы переправлять четвероногий товар по восточной половине материка из конца в конец.
In the old days drovers and their hungry, grass-ruining mobs of stock had not been welcome, and the bullockies a hated breed as they inched their mammoth teams of from twenty to eighty oxen through the middle of the squatters' best grazing. В прежние времена гуртовщиков и их голодные отары, которые поедали или вытаптывали на ходу каждую травинку, ждал отнюдь не добрый прием, а погонщики быков, что черепашьим шагом проводили от двух до восьми десятков голов напрямик по лучшим пастбищам окраинных поселенцев, и вовсе вызывали лютую ненависть.
Now, with official stock routes for the drovers and the bullockies vanished into legend, things were more amicable between vagabonds and stay-puts. Теперь, при определенных правительством скотопрогонных путях, все это стало полузабытой сказкой, и люди оседлые и перекати-поле уже не враждовали друг с другом.
The occasional drovers were welcomed as they rode in for a beer and a talk, a home-cooked meal. Если кому из гуртовщиков случалось заглянуть на ферму - выпить пива, потолковать, поесть разок не всухомятку, их встречали радушно.
Sometimes they brought women with them, driving battered old sulkies with galled ex-stock horses between the shafts, pots and billies and bottles banging and clanking in a fringe all around. Иногда с ними бывали и женщины - ездили в какой-нибудь старой разбитой двуколке, обвешанной брякающими и звякающими котелками, кастрюльками, фляжками, точно бахромой, и волокла все это давно забракованная кляча с вытертой шкурой.
These were the most cheerful or the most morose women in the Outback, drifting from Kynuna to the Paroo, from Goondiwindi to Gundagai, from the Katherine to the Curry. То были либо самые веселые, либо самые угрюмые женщины Грая света; они разъезжали от Кайнуны до Пару, от Гундичииди до Гандагаи, от Кэтрин до Карри.
Strange women; they never knew a roof over their heads or the feel of a kapok mattress beneath their iron-hard spines. No man had bested them; they were as tough and enduring as the country which flowed under their restless feet. Странные женщины: у них никогда не бывало крыши над головой, их жилистые тела не привыкли к мягким матрасам, ни один мужчина не мог тягаться с ними - упорными, выносливыми, как земля, цветущая под их неутомимыми ногами.
Wild as the birds in the sun-drenched trees, their children skulked shyly behind the sulky wheels or scuttled for the protection of the woodheap while their parents yarned over cups of tea, swapped tall stories and books, promised to pass on vague messages to Hoopiron Collins or Brumby Waters, and told the fantastic tale of the Pommy jackaroo on Gnarlunga. Дети их, дикие, как птицы в пронизанных солнцем кронах деревьев, пугливо жались к двуколке или бежали и прятались за поленницу, а родители за чаем беседовали с хозяевами, обменивались всякой небывальщиной и книгами, обещали передать путаные поручения какому-нибудь Хупирону Коллинзу или Брамби Уотерсу и ошеломляли слушателей сказочками про Помми-желторотика, новосела Гнарлунги.
And somehow you could be sure these rootless wanderers had dug a grave, buried a child or a wife, a husband or a mate, under some never-to-be-forgotten coolibah on a stretch of the TSR which only looked the same to those who didn't know how hearts could mark out as singular and special one tree in a wilderness of trees. И почему-то ясно было, что эти перекати-поле в своих скитаниях по БСП уже вырыли могилу, схоронили ребенка ли, жену, мужа или друга-товарища у подножья какой-нибудь незабвенной придорожной кулибы - ведь все деревья кажутся одинаковыми лишь тем, кто не знает, как сердце может отметить и запомнить в бескрайних лесах одно-единственное дерево.
Meggie was ignorant even of the meaning of a phrase as hackneyed as "the facts of life," for circumstances had conspired to block every avenue whereby she might have learned. Во всем, что касается пола и деторождения, Мэгги была совершенной невеждой - жизнь, как нарочно, преграждала ей доступ к каким-либо знаниям по этой части.
Her father drew a rigid line between the males of the family and the females; subjects like breeding or mating were never discussed in front of the women, nor did the men ever appear in front of the women unless fully clothed. Отец строго делил семью: мужчинам - свое, женщинам - свое; при матери и сестре никогда не говорили о племенном скоте, о случке и окоте, никогда не показывались им на глаза полуодетыми.
The kind of books that might have given her a clue never appeared on Drogheda, and she had no friends of her own age to contribute to her education. Книги, которые дали бы девочке хоть какой-то ключ, в Дрохеду не попадали, и у нее не было подруг, сверстниц, способных пополнить ее образование.
Her life was absolutely harnessed to the needs of the house, and around the house there were no sexual activities at all. Постоянные хозяйственные заботы приковали ее к дому, а вокруг дома не происходило ничего, связанного с полом.
The Home Paddock creatures were almost literally sterile. На Главной усадьбе почти все животные были холощеные.
Mary Carson didn't breed horses, she bought them from Martin King of Bugela, who did; unless one bred horses stallions were a nuisance, so Drogheda didn't have any stallions. Мэри Карсон не разводила лошадей, а покупала в Бугеле у Мартина Кинга, у него был конный завод; но если не разводить лошадей, с жеребцами одна морока - и в Дрохеде не было ни одного жеребца.
It did have a bull, a wild and savage beast whose pen was strictly out of bounds, and Meggie was so frightened of it she never went anywhere near it. Был, правда, бык, дикий, свирепый зверь, но соваться туда, где его держали, строжяйше запрещалось, и напуганная Мэгги близко не подходила.
The dogs were kept kenneled and chained, their mating a scientific, supervised exercise conducted under Paddy's or Bob's eagle eye, therefore also out of bounds. Собаки сидели в конурах на цепи, о получении чистопородного потомства заботились по всем правилам науки, за этим следили орлиным глазом Боб или сам Пэдди, и сюда тоже доступа не было.
Nor was there time to watch the pigs, which Meggie hated and resented having to feed. И некогда было присматриваться к свиньям -Мэгги их терпеть не могла и досадовала, что приходится задавать им корм.
In truth, there wasn't time for Meggie to watch anyone beyond her two tiny brothers. По правде говоря, ей ни к кому некогда было присматриваться, кроме малышей "братишек.
And ignorance breeds ignorance; an unawakened body and mind sleep through events which awareness catalogues automatically. А неведение порождает неведение; когда тело и разум еще не проснулись, они проспят и такие события, которые естественно отметит тот, кто предупрежден.
Just before Meggie's fifteenth birthday, as the summer heat was building up toward its stupefying peak, she noticed brown, streaky stains on her drawers. Перед самым днем рождения, когда Мэгги исполнялось пятнадцать, в разгар оглушающей летней жары, она стала замечать на трусиках бурые пятна.
After a day or two they went away, but six weeks later they came back, and her shame turned to terror. Дня через два они исчезли, а через полтора месяца опять появились, и тогда стыд сменился ужасом.
The first time she had thought them signs of a dirty bottom, thus her mortification, but in their second appearance they became unmistakably blood. Сперва она приписала их своей неопрятности, это было унизительно, но во второй раз стало ясно, что это кровь.
She had no idea where the blood was coming from, but assumed it was her bottom. Мэгги понятия не имела, откуда это - наверно, из кишок.
The slow hemorrhage was gone three days later, and did not recur for over two months; her furtive washing of the drawers had gone unnoticed, for she did most of the laundry anyway. Три дня спустя слабое кровотечение кончилось, и ничего такого не было больше двух месяцев; никто не заметил, как она тайком стирала трусики, ведь на ней лежала почти вся стирка.
The next attack brought pain, the first non-bilious rigors of her life. В следующий раз она почувствовала еще и боль, а ведь у нее никогда в жизни ничего не болело, разве что стошнит от волнения.
And the bleeding was worse, far worse. И кровь шла все сильней и сильней.
She stole some of the twins' discarded diapers and tried to bind herself under her drawers, terrified the blood would come through. Она потихоньку утащила старые пеленки близнецов и пыталась повязываться под трусиками и дрожала от ужаса - вдруг просочится наружу.
Death taking Hal had been like a tempestuous visit from something ghostly; but this strung-out cessation of her own being was terrifying. Когда смерть унесла Хэла, то был внезапный, грозный и непостижимый удар судьбы; но какой ужас - уходить из жизни так медленно, постепенно.
How could she possibly go to Fee or Paddy to break the news that she was dying from some disreputable, forbidden disease of the bottom? И мыслимо ли пойти к отцу с матерью и сказать им, что умираешь от какой-то мерзкой, постыдной кишечной болезни?
Only to Frank might she have poured out her torment, but Frank was so far away she didn't know where to find him. Только Фрэнку она, пожалуй, призналась бы в своих мучениях, но Фрэнк далеко, и неизвестно, где его искать.
She had listened to the women talk over their cups of tea of tumors and cancers, gruesome lingering deaths their friends or mothers or sisters had endured, and it seemed to Meggie sure to be some kind of growth eating her insides away, chewing silently up toward her frightened heart. Мэгги наслушалась разговоров о раке и злокачественных опухолях, за чашкой чая женщины нередко рассказывали о том, как долго, мучительно умирали их подруги, матери, сестры, и теперь она ничуть не сомневалась - ее внутренности тоже пожирает какая-то опухоль, неслышно въедается все глубже, тянется к холодеющему от страха сердцу.
Oh, she didn't want to die! Ох, как не хочется умирать!
Her ideas about the condition of death were vague; she wasn't even clear on what her status would be in that incomprehensible other world. Смерть она тоже себе представляла смутно. Что станется с нею в непонятном загробном мире?
Religion to Meggie was a set of laws rather than a spiritual experience, it couldn't help her at all. Религия была для Мэгги не духовной пищей, а скорее сводом правил и законов и никак не могла стать ей опорой.
Words and phrases jostled piecemeal in her panicked consciousness, uttered by her parents, their friends, the nuns, priests in sermons, bad men in books threatening vengeance. В смятенном сознании беспорядочно сталкивались какие-то слова, обрывки того, что при ней говорили родители, их знакомые, монахини, священники в своих проповедях, чем грозили злодеи в книжках.
There was no way she could come to terms with death; she lay night after night in a confused terror, trying to imagine if death was perpetual night, or an abyss of flames she had to jump over to reach the golden fields on the far side, or a sphere like the inside of a gigantic balloon full of soaring choirs and light attenuated through limitless stained-glass windows. Нет, никак не могла она примириться со смертью; и по ночам, в растерянности, в ужасе, пыталась вообразить: смерть - это нескончаемая ночь или пропасть с огненными языками, а за нею лежат золотые поля, но через нее надо еще перепрыгнуть; или это что-то вроде исполинского воздушного шара, в нем звучат дивные песнопения и через несчетные цветные стекла внутрь льется свет.
She grew very quiet, but in a manner quite different from Stuart's peaceful, dreamy isolation; hers was the petrified freezing of an animal caught in the serpent's basilisk stare. Мэгги как-то притихла, но это было совсем не похоже на мирную, мечтательную отрешенность Стюарта: она застыла, закаменела, как зверек под леденящим взглядом змеи.
If she was spoken to suddenly she jumped, if the little ones cried for her she fussed over them in an agony of expiation for her neglect. Она вздрагивала, когда с нею неожиданно заговаривали, и когда ее с плачем звали малыши, суетилась вокруг них, не зная, как искупить недолгую забывчивость.
And whenever she had a rare moment to herself she ran away, down to the cemetery and Hal, who was the only dead person she knew. А в редкие свободные минуты убегала на кладбище к Хэлу - единственному знакомому ей покойнику.
Everyone noticed the change in her, but accepted it as Meggie growing up without once asking themselves what growing up for Meggie entailed; she hid her distress too well. Все заметили перемену в Мэгги, но понимали так: девочка становится взрослой, и никто не задумался, а что это для нее значит, - Мэгги слишком хорошо скрывала свое отчаяние.
The old lessons had been well learned; her self-control was phenomenal and her pride formidable. Давние уроки она усвоила прочно, самообладание у нее было потрясающее, гордость неслыханная.
No one must ever know what went on inside her, the fa?ade must continue flawless to the end; from Fee to Frank to Stuart the examples were there, and she was of the same blood, it was a part of her nature and her heritage. Никто не должен знать, что с нею происходит, она не выдаст себя до конца; примеры всегда были перед глазами - Фиа, Фрэнк, Стюарт, а она той же породы и унаследовала тот же нрав.
But as Father Ralph paid his frequent visits to Drogheda and the change in Meggie deepened from a pretty feminine metamorphosis to a quenching of all her vitality, his concern for her mushroomed into worry, and then into fear. Но отец Ральф бывал в Дрохеде постоянно, следил за преображением Мэгги, и, когда она расцвела было девической прелестью и вдруг стала гаснуть и утратила всю свою живость, его охватила тревога, а потом и страх.
A physical and spiritual wasting away was taking place beneath his very eyes; she was slipping away from them, and he couldn't bear to see her become another Fee. У него на глазах тают, чахнут и тело ее, и душа; Мэгги ускользает от всех, замыкается в себе, и невыносимо смотреть, как она превращается во вторую Фиону.
The small pointed face was all eyes staring at some dreadful prospect, the milky opaque skin which never tanned or freckled was growing more translucent. Огромные глаза распахнуты навстречу какому-то надвигающемуся ужасу, матово-бледная кожа, не знающая ни загара, ни веснушек, становится все прозрачней.
If the process went on, he thought, she would one day disappear into her own eyes like a snake swallowing its tail, until she drifted through the universe as an almost invisible shaft of glassy grey light, seen only from the corner of the vision where shadows lurk and black things crawl down a white wall. Если так пойдет дальше, думал он, скоро от нее останутся одни глаза, она скроется в них, как змея, глотающая собственный хвост, и в мире, невесомый и почти незримый, будет двигаться только серебристый луч, еле уловимый краешком глаза, словно пугливые тени и темные пятнышки, мелькающие на белой стене.
Well, he would find out if he had to wring it from her forcibly. Ну нет, он выяснит, в чем дело, даже если правду придется вырвать у нее силой.
Mary Carson was at her most demanding these days, jealous of every moment he spent down at the head stockman's house; only the infinite patience of a subtle, devious man kept his rebellion against her possessiveness hidden from her. Как на грех, совсем несносной стала Мэри Карсон, ее злила каждая минута, которую он проводил в доме Клири; лишь бесконечное терпение, изворотливость и такт помогали отцу Ральфу скрывать, как все в нем бунтует против ее самодурства.
Even his alien pre-occupation with Meggie couldn't always overcome his politic wisdom, the purring content he derived from watching his charm work on such a cantankerous, refractory subject as Mary Carson. И столь несвойственное его натуре пристрастие к Мэгги не всегда одерживало победу над хитроумием природного дипломата, не заглушало и тайного довольства: приятно видеть, что его обаяние покоряет даже упрямую вздорную ведьму Мэри Карсон.
While that long-dormant care for the welfare of a single other person champed and stamped up and down his mind, he acknowledged the existence of another entity dwelling side by side with it: the cat-cold cruelty of getting the better of, making a fool of a conceited, masterful woman. В душе его бушевала и рвалась с привязи доныне дремавшая нежность, жажда заботиться о чьем-то благополучии, кроме своего собственного, но пришлось признать, что бок о бок с этим чувством уживается и другое: холодная кошачья жестокость, стремление взять верх над тщеславной деспотичной бабой, одурачить ее.
Oh, he'd always liked to do that! О, ему всегда этого хотелось!
The old spider would never get the better of him. Старой паучихе вовек не взять над ним верх!
Eventually he managed to shake free of Mary Carson and run Meggie to earth in the little graveyard under the shadow of the pallid, unwarlike avenging angel. Наконец он ухитрился сбежать от Мэри Карсон и застигнуть Мэгги врасплох на маленьком кладбище, в тени совсем не воинственного бледного карающего ангела.
She was staring up into its mawkishly placid face with shrinking fear written on her own, an exquisite contrast between the feeling and the unfeeling, he thought. Она смотрела в слащаво-умиротворенное лицо статуи, сама олицетворение страха: разительный контраст бесчувственности и чувства, подумалось ему.
But what was he doing here, chasing after her like a clucky old hen when it was really none of his business, when it ought to be her mother or her father to find out what was the matter? Но сам-то он здесь зачем? Чего ради он гоняется за ней, как встревоженная наседка, его ли это забота? Разве не матери с отцом полагалось бы выяснить, что с ней творится?
Only that they hadn't seen anything wrong, that she didn't matter to them the way she mattered to him. Да, но они ничего худого не замечают, для них она значит куда меньше, чем для него.
And that he was a priest, he must give comfort to the lonely or the despairing in spirit. И потом, он ведь пастырь духовный, и его долг -приносить утешение тем, кто одинок и отчаялся.
He couldn't bear to see her unhappy, yet he shrank from the way he was tying himself to her by an accumulation of events. Нестерпимо видеть ее несчастной, но вот беда, так все сложилось, что он день ото дня сильнее к ней привязывается.
He was making a whole arsenal of happenings and memories out of her, and he was afraid. Столько уже накопилось благодаря ей милых ему случаев и воспоминаний, и это пугает.
His love for her and his priestly instinct to offer himself in any required spiritual capacity warred with an obsessive horror of becoming utterly necessary to someone human, and of having someone human become utterly necessary to himself. Любовь к Мэгги и естественное для священника побуждение всегда и всякого духовно поддержать боролись в нем с неодолимым страхом - вдруг станешь кому-то нужен как воздух и кто-то станет как воздух нужен тебе.
As she heard him walk across the grass she turned to confront him, folding her hands in her lap and looking down at her feet. Мэгги услышала его шаги по траве, обернулась, сложила руки на коленях, но глаз не подняла.
He sat near her, arms locked around his knees, the soutane in folds no more graceful than the easy length of the body inhabiting it. Он сел неподалеку, обхватил руками колени, складки сутаны живописно облекали его, подчеркивая непринужденное изящество стройного тела.
No sense beating around the bush, he decided; if she could, she would evade him. Надо приступать без околичностей, решил он, не то она увернется.
"What's the matter, Meggie?" - Что случилось, Мэгги?
"Nothing, Father." - Ничего, отец Ральф.
"I don't believe you." - Не правда.
"Please, Father, please! - Пожалуйста, не спрашивайте, пожалуйста!
I can't tell you!" Не могу я вам сказать!
"Oh, Meggie! - Ох, Мэгги!
Ye of little faith! Маловерка!
You can tell me anything, anything under the sun. Мне ты можешь сказать все на свете.
That's what I'm here for, that's why I'm a priest. Для того я здесь, на то я и священник.
I am Our Lord's chosen representative here on earth, I listen on His behalf, I even forgive on His behalf. Я - избранный слуга Божий на земле, именем Господа слушаю, даже прощаю Его именем.
And, wee Meggie, there is nothing in God's universe He and I cannot find it in our hearts to forgive. И нет во всем божьем мире ничего такого, маленькая моя Мэгги, чему Г осподь и я не нашли бы прощения.
You must tell me what the matter is, my love, because if anyone can help you, I can. Ты должна сказать мне, что случилось, милая, ибо если кто может тебе помочь, так это я.
As long as I live I'll try to help you, watch over you. Пока я жив, всегда буду стараться помочь тебе, оберечь тебя.
If you like, a sort of guardian angel, better by far than that chunk of marble above your head." Если угодно, я твой ангел-хранитель - и куда более надежный, чем этот кусок мрамора у тебя над головой.
He took a breath and leaned forward. - Отец Ральф перевел дух и наклонился к девочке.
"Meggie, if you love me, tell me!" - Мэгги, если ты меня любишь, скажи мне, что случилось!
Her hands gripped one another. Она стиснула руки.
"Father, I'm dying! I've got cancer!" - Отец Ральф, я умираю, у меня рак!
First came a wild desire to laugh, a great surge of uproarious anticlimax; then he looked at the thin blue skin, the wasting of her little arms, and there came an awful longing to weep and cry, scream of its unfairness to the roof of heaven. Он чуть не расхохотался, так внезапно схлынуло владевшее им напряжение; потом посмотрел на бледное до синевы ее лицо, на исхудалые руки и готов был заплакать, зарыдать, выкрикнуть небесам горький упрек в несправедливости.
No, Meggie wouldn't imagine this out of nothing; there had to be a valid reason. Нет, не могла Мэгги попусту вообразить такое; наверно, тут кроется что-то серьезное.
"How do you know, dear heart?" - Откуда ты знаешь, девочка?
It took her a long time to say it, and when she did he had to bend his head right down to her lips in an unconscious parody of the confessional pose, hand shielding his face from her eyes, finely modeled ear presented for the sullying. Не сразу она сумела выговорить это вслух, и он вынужден был наклониться к самым ее губам, бессознательно изображая обстановку исповеди -заслонился ладонью, чтобы она не видела его лица, подставил изящной формы ухо, привычное к нечистым признаниям.
"It's six months, Father, since it started. - Уже полгода, как это началось, отец Ральф.
I get the most awful pains in my tummy, but not like a bilious attack, and-oh, Father!-a lot of blood runs out of my bottom!" У меня ужасные боли в животе, но не оттого, что тошнит, и... ой, отец Ральф... столько крови течет!
His head reared back, something which had never happened inside the confessional; he stared down at her shamed bent head with so many emotions assaulting him that he could not marshal his wits. Отец Ральф резко вскинул голову, во время исповедей этого никогда не случалось; он смотрел на ее пристыженно опущенную головку, охваченный бурей разноречивых чувств, и никак не мог собраться с мыслями.
An absurd, delicious relief; an anger at Fee so great he wanted to kill her; awed admiration for such a little thing as her, to bear so much so well; and a ghastly, all-pervasive