Юрий Михайлович Свойский - Военнопленные Халхин-Гола. История бойцов и командиров РККА, прошедших через японский плен

Военнопленные Халхин-Гола. История бойцов и командиров РККА, прошедших через японский плен   (скачать) - Юрий Михайлович Свойский

Юрий Свойский
Военнопленные Халхин-Гола. История бойцов и командиров РККА, прошедших через японский плен


Университет Дмитрия Пожарского Москва 2014


Печатается по решению Ученого совета Университета Дмитрия Пожарского


“Prisoners’ of war problem” is one of the most obscure issues of the Nomonhan (Khalhin-Gol) conflict history. So far, it remains poorly studied and all published data is contradictory and patchy. The subject of this study are various aspects of the story of the Red Army ranks and officers, captured at Nomonhan – from the circumstances of capture through the treatment in Japanese captivity, interaction with Japanese military intelligence and Russian emigres in Manchuria, negotiations on the prisoners’ exchange and exchange procedure, towards treatment of returned former prisoners by Soviet military and political authorities and their subsequent fates.

The present research is based mostly on archival materials – after-action written explanations and statements of the former prisoners of war, the investigation materials prepared by GUGB NKVD, sentences of military tribunals, documents produced by military prosecution and high-ranking military and political officers.

The book includes biographical information about the Red Army soldiers released from Japanese captivity, as well as on those who was murdered by Japanese military after the capture or disappeared after being taken prisoner. Documentary section consists of 99 archival documents, related to the subject.


















Предисловие

В большинстве исследований по истории Халхингольской войны вопросы потерь сторон пленными, обращение СССР и Японии с военнопленными противника, а также со своими военнослужащими, возвратившимися из плена, практически никогда не рассматриваются. Как правило, авторы ограничиваются утверждением, что после окончания конфликта был произведен обмен пленными или сообщают число переданных Японии военнопленных – 88 человек 27 сентября 1939 года и 116 человек 27 апреля 1940 года, сообщая одновременно, что обмен производился из расчета «один за один», но не уточняя сколько советских военнопленных было возвращено японцами и не сообщая никаких других сведений.[1] В качестве курьёза можно упомянуть и о более экзотической версии, явившейся, по-видимому, следствием невнимательного чтения литературы: «27 сентября 1939 года Советский Союз выдал Японии 88 пленных, 27 апреля 1940 года японцы СССР вернули 116 человек».[2] Иногда встречаются, без указания источника, утверждения, что потери РККА пленными «по предварительным официальным советским сведениям» составили 216 человек.[3] Единственным исключением является написанная в конце 1980-х годов монография Элвина Кукса,[4] содержащая ряд ценных сведений о военнопленных обеих сторон и, в числе прочего – сведения о числе советских и японских военнопленных, переданных Японией и СССР в 1939 и 1940 годах. Согласно собранным им сведениям, основанным на японских документах и интервью с очевидцами, число переданных советских военнопленных составило 89 человек (87 в 1939 г. и 2 в 1940 г.), а японских военнопленных было возвращено 204 человека (88 в 1939 г. и 116 в 1940 г.). Однако, за отсутствием доступа автора к тогда еще советским архивным документам, ему пришлось отказаться от рассмотрения судеб красноармейцев и командиров РККА, прошедших японский плен, ограничившись лишь верным утверждением, что их ожидали тяжелые времена.

В конечном итоге, в литературе на русском языке численность советских военнопленных до настоящего времени не названа. Равным образом не опубликованы и сведения об обстоятельствах и причинах пленения бойцов и командиров РККА, обращении с ними в японском плену, ходе переговоров по обмену военнопленными и действиях военно-политического руководства СССР по отношению к возвратившимся. Настоящее исследование до некоторой степени восполняет этот пробел.

Практически полное отсутствие публикаций по проблеме предопределило реконструкцию событий практически полностью на документальных данных, премущественно документах Российского Государственного Военного Архива. Доступный исследователю материал – объяснительные записки бывших военнопленных, выводы следствия, приговоры военных трибуналов, документы прокуратуры и политических органов РККА – по своей сущности неизбежно противоречив. Вполне естественным образом интересы вернувшегося из плена (избежать обвинения в измене Родине, нарушении присяги, антисоветской деятельности) были диаметрально противоположны интересам следствия (установить факт добровольной сдачи в плен, передачи противнику сведений военного характера, недостойного поведения в плену, сотрудничества с противником). Вследствие этого бывшие военнопленные старались создать благоприятное впечатление о своих действиях, а следователи имели склонность трактовать показания не в их пользу. Определенный баланс в этом конфликте интересов поддерживали армейские политические органы и военные трибуналы, однако и они в своих выводах руководствовались не только собранными фактами, но и эмоциями, а иногда – и находились под давлением военного командования. Поэтому следует считать, что искажения действительной картины событий в документах значительны и ее восстановление требует тщательного учета личностей авторов документов и обстоятельств составления документов, а также привлечения сторонних источников. В этих условиях, осложненных отсутствием полного комплекта материалов следствия и крайней фрагментарностью сопроводительной переписки, однозначное восстановление обстоятельств, по-видимому, не представляется возможным – можно лишь говорить о создании максимально непротиворечивой картины.

Сложность восстановления истины иллюстрируется историей красноармейца 171-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона 8-й мотобронебригады, попавшего в плен 6 июля 1939 года при отражении атаки японской пехоты и танков:

«…6-го июля в бою с японскими самураями ранило нашего командира старшину тов. Баранова, он стал звать о помощи, я бросился к нему на помощь, но не добегая до него, мне путь отрезали самурайские танки, я залег в окопе, крикнув командиру, чтобы он перестал кричать и стал бросать гранаты в танки, бросил 2 гранаты, затем, смотрю, бегут прямо на меня 2 самурая, я открыл по ним огонь, один самурай упал, второй бросился обратно за ту сопку. В это же время с другой стороны услышал самурайский крик, я обернулся в ту сторону и увидел шагах в 16 или 20 от меня стоял самурай, размахивая шашкой и бросился ко мне, я выскочил из окопа встретить его штыком, но тут с правой стороны мелькнула возле меня самурайская фигура, который вдарил мне по голове прикладом, но приклад не попал в середину головы, а пошел вперед, и у меня от этого удара каска съехала с головы на лоб, но удар отразился на моей винтовке, винтовку выбило из моих рук, я от этого удара упал на колени, подняв голову увидел в щель, что возле меня прыгает самурай, хочет меня заколоть, я ухватил его правой рукой за штык, а левой за ствол и пригнул к земле. В это время подбежал самурай с шашкой и ударил меня ногой в левый бок, я упал. Тут насели на меня самураи, стали бить, стягивать снаряжение, я здесь еще раз крикнул последний раз: «командир, спасайся», и когда я уже был связан и лежа на земле в лапах самураев, я услышал в стороне, где лежал командир, взрыв, после взрыва я уже не слышал его голоса, просящего о помощи, здесь уже начались издевательства самураев надо мною, кто бил ногой, кто кулаком, кто топтал связанные руки и потом уже подошел ко мне самурайский офицер и обнажив наполовину шашку, стал водить по горлу, я плюнул на него и отвернулся, за это он меня ударил шашкой по голове, отчего я на время потерял сознание, когда я открыл глаза, меня опять подняли и хотели застрелить, но почему-то отставили и потащили за сопку, там били, затем посадили на танк сзади башни и отправили дальше. Когда подвели к офицеру, он ткнул шашкой и ударил в грудь кулаком, я упал на спину, мне завязали глаза и связали ноги…». Свидетелей, могущих подтвердить обстоятельства пленения, не было.

Следствие, однако, пришло к заключению, что «…БУРНЯШЕВ Александр Данилович, 1918 года рождения, член ВЛКСМ, красноармеец-кадровик 8 МББ. Прибыл на фронт 5 июля. В плен сдался с винтовкой в руках 6 июля. В плену фотографировался у подбитого танка с Герасимовым, инсценируя сдачу в плен. Разглашал военную тайну. Писал контрреволюционные листовки по заданию японцев. Высказывал желание остаться у японцев. Вывод: Судить за измену Родине…». Политотдел Фронтовой Группы, изучив отчет и материалы следствия, с особистами в целом согласился: «…Бурняшев Александр Данилович, 1918 года рождения, член ВЛКСМ, кадровый красноармеец 8 МББ. Прибыл на фронт 5 июня. Взят в плен 6 июля. В плену фотографировался у подбитого танка с белым флагом, инсценируя сдачу в плен. Высказывал желание остаться у японцев. Вывод: предать суду за нарушение военной присяги…».

Приговор военного трибунала не оспаривал данные, собранные во время предварительного следствия. Александр Бурняшев был обвинен «в том, что он того же числа во время боевых действий оторвавшись от своего подразделения, при встрече с неприятельскими двумя солдатами также с оружием – винтовкой в руках и без сопротивления сдался в плен».


«Экипаж советского танка сдается в плен, июль 1939 года». Постановочная фотография, сделанная около 7–9 июля. «Танкист» с забинтованной головой – стрелок 171-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона 8-й мотобронебригады красноармеец Александр Бурняшев, с белым платком – башенный стрелок танка 24-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады красноармеец Алексей Герасимов. Красноармейцы были взяты в плен на разных участках фронта 6 июля 1939 года


Судебное следствие, однако, заметило, что на упомянутой фотографии, напечатанной в «Харбинском Времени» и растиражированной в иностранной (в том числе эмигрантской) прессе, Бурняшев отнюдь не позирует с белым флагом – белый носовой платок виден в руках совсем другого человека, красноармейца Герасимова. Военный Трибунал Забайкальского Военного Округа признал красноармейца Бурняшева виновным в добровольной сдаче в плен, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 193-22 УК РСФСР, предполагавшей применение высшей меры наказания. В целом трибунал, рассматривая дела бывших военнопленных, избегал расстрельных приговоров, предпочитая заменять их заключением в исправительно-трудовых лагерях, в большинстве случаев на 8-10 лет, чаще с конфискацией имущества и поражением в правах. Александр Бурняшев получил шесть лет. По-видимому, у председателя трибунала, военюриста 2-го ранга Пензина, имелись основания для предположения, что рассказ красноармейца об обстоятельствах пленения правдив, и что за сдачу в плен его судить нельзя. Косвенным подтверждением правдивости этого рассказа является забинтованная голова Александра Бурняшева на фотографии из «Харбинского Времени», вполне соответствующая его описанию полученных при пленении травм. А старшина 171-го батальона Сергей Александрович Баранов, упоминаемый в объяснительной записке, действительно погиб 6 июля 1939 года – через несколько дней он был найден и похоронен в братской могиле у центральной переправы. Можно предположить, что трибунал счел (возможно, под прямым давлением политорганов) сам факт участия в съемке постановочной фотографии сотрудничеством с противником. Но судить красноармейца Бурняшова «за фотографию» было абсурдом даже в 1939 году, поэтому формально он был осужден за сдачу в плен без сопротивления – получив при этом срок, близкий к минимально возможному.

Если в случае с Бурняшовым документов достаточно, чтобы относительно точно восстановить обстоятельства дела, то во многих других их катастрофически не хватает, что неминуемо ведет к ошибкам в реконструкции.

К сожалению, изученный комплекс документов нельзя назвать полным. Так, например, не удалось выявить часть приговоров военного трибунала (на 4 человек из 38 преданных суду), более половины «объяснений», написанных вернувшимися из плена (42 из 82), первый список военнопленных, составленный непосредственно в процессе обмена 27 сентября 1939 года, а также ряд важных документов, определивших порядок обращения с военнопленными, в том числе указания Наркомата Обороны и Политуправления РККА за сентябрь-октябрь 1939 года.

Неполнота комплекса документов оставляет открытыми ряд вопросов, касающихся как численных данных (число и фамилиии военнослужащих, попавших в плен ранеными, умерших в плену, демобилизованных после возвращения из плена вследствие ранений), так и ряда не отраженных в доступных документах обстоятельств. Также, остается слабо изученным вопрос о судьбе попавших в плен монгольских цириков. На большинство красноармейцев, возвращенных в части, уволенным по ранению и не подвергавшимся репрессиям, не удалось найти социально-демографических данных, что крайне затрудняет установление их дальнейшей судьбы.

Подготовка настоящего исследования была бы невозможна без помощи многих людей. В первую очередь автор хотел бы выразить свою признательность Игорю Сеченову, первым обратившему внимание на слабую изученность проблемы военнопленных Халхин-Гола, коллективу сотрудников РГВА, неизменно содействовавших в поиске документов, Сергею Абросову и Елене Дунаевой, прочитавшим рукопись и давшим ряд ценных замечаний, а также Екатерине Романенко, подвергшей текст жесточайшей критике и заставившей автора сделать его читаемым. В равной мере появление этой книги было бы невозможным без Анны Усачёвой и Наталии Колгарёвой, терпеливо подготовивших несовершенную рукопись к печати.


Кито – Химки, февраль-июль 2014 г.


Ю.С.


«Самурайские когти схватили меня…»

Первым пленным Халхингольской войны стал санинструктор 335-го отдельного автотранспортного батальона 11-й танковой бригады, временно прикомандированный к 175-му отдельному моторизованному стрелково-пулеметному батальону старшина Хаим Дроб.


Неизвестный советский военнопленный, июль 1939 года


28 февраля 1939 года, после очередного обострения положения на монголо-маньчжурской границе, командующий 57-м Особым корпусом комдив Фекленко приказал сформировать на базе дислоцированных в Ундурхане частей 11-й танковой бригады моторизованный отряд и направить его в «Тамцакский выступ» для усиления дислоцированной в этом районе монгольской 6-й кавалерийской дивизии. Отряд был сформирован в составе 175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона, 2-й батареи 354-го отдельного моторизованного артиллерийского дивизиона (самоходные установки СУ-12) и 3-ей бронероты 241-го автобронебатальона 9-й мотобронебригады. Командиром отряда был назначен старший лейтенант Афиноген Быков (командир стрелково-пулеметного батальона), поэтому в дальнейшем в переписке группа, усилившая части МНРА в «Тамцакском выступе», именовалась «отрядом Быкова». 5 марта отряд прибыл в находящийся в 110 километрах от Халхин-Гола Тамцак-Булак, где и оставался до начала военных действий.

17 мая, после получения сообщений о перестрелках на границе и бомбардировке расположенной у озера Сумбэрийн-Цаган-Нур 7-й заставы пограничных войск МНР, комдивом Фекленко было приказано выделить из состава отряда Быкова разведывательную группу в составе стрелкового взвода, взвода противотанковой артиллерии и трех бронемашин ФАИ. Разведгруппе была поставлена задача произвести разведку на восточном берегу реки Халхин-Гол в районе барханов, расположенных непосредственно севернее устья реки Хайластын-Гол, и установить наличие и силу противника в этом районе.

В 7 часов утра 20 мая стрелковый взвод из состава разведки и 2 сабельных эскадрона 6-й кавдивизии переправились вброд на восточный берег Халхин-Гола и начали разведку в направлении вышеуказанных барханов. На подходе к барханам, в 300–400 метрах от них, разведка была встречена сильным ружейно-пулеметным огнем. Перестрелка (предположительно с боевым охранением 8-го кавалерийского полка армии Маньчжоу-Го силой до одного сабельного эскадрона и двух взводов пехоты при 12 пулеметах) продолжалась около четырех часов. В ночь с 20 на 21 мая советско-монгольская разведгруппа отошла на западный берег Халхин-Гола, отсутствие санинструктора было обнаружено при переходе реки. Отбившийся от разведгруппы старшина Дроб заблудился в барханах и был захвачен баргутским разъездом, поиски его не дали результата.[5] Через девять дней лондонское новостное агентство «Рейтере» сообщило, что «…захваченный 20.5. в плен в районе Номон Хан советский майор Дропу заявил, что монгольские мотомеханизированные части укомплектованы советским персоналом».[6] Однако в штаб 11-й танковой бригады сообщения «Рейтере» не поступали, поэтому 27 июня приказом по бригаде за № 0022 старшина Дроб был исключен из списков части, как «героический погибший 29.5.39 г. в бою с японскими самураями при защите границ МНР». По стечению обстоятельств «первый пленный русский» оказался евреем, что оказалось несколько неожиданным для японцев, предполагавших столкнуться здесь, на правом берегу Халхин-Гола с монгольской кавалерией…


Вторым пленником японцев стал летчик-истребитель, начальник связи 3-ей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка лейтенант Дмитрий Гусаров, попавший в плен столь же нелепо, как Хаим Дроб. 17 мая две эскадрильи этого полка (первая в составе 12 истребителей И-16, и третья, имевшая такое же количество И-15бис) были перебазированы в Тамцак-Булак «для выполнения особого задания» – прикрытия «отряда Быкова» и 6-й кавалерийской бригады. Начиная с 18 мая советские истребители ежедневно вылетали на патрулирование, перехват японских самолетов и разведку приграничной зоны, не пересекая, впрочем, реки Халхин-Гол. Расстояние от пункта базирования истребителей до района конфликта составляло более 100 километров и самолетам требовалось не менее 25–30 минут, чтобы оказаться над прикрываемыми частями в долине Халхин-Гола. Поэтому все вылеты на перехват оказывались безрезультатными, а сколько-нибудь продолжительное патрулирование было практически невозможным. Поэтому 21 мая, по мере активизации столкновений в приграничной полосе, для истребителей была подготовлена полевая посадочная площадка в районе озера Баин-Бурду-Нур, в 60 километрах юго-западнее горы Хамар-Даба. Площадка располагалась в районе места постоянной дислокации 6-й кавалерийской дивизии, в безориентирной степи. Начиная с утра 22 мая на нее выбрасывалось от 5 до 9 самолетов, в течение дня находившихся на боевом дежурстве и вылетавших, по мере необходимости, на перехват самолетов противника; на ночь истребители возвращались в Тамцак-Булак.

Утром 24 мая на площадку засады из Тамцак-Булака перелетело 9 самолетов – два звена И-15бис и звено И-16, под командованием капитана Ивана Крупенина, военного комиссара 2-й эскадрильи. В 10.20 на площадку поступило сообщение с поста ВНОС о приближении с востока на высоте 5000 метров группы самолетов противника. После повторного сообщения «противник атакует», поступившего в 10.25, Крупенин поднял группу на перехват и вылетел сам в качестве ведущего звена И-16, вслед за ним вылетели звенья И-15бис, которые вели комиссар 3-ей эскадрильи старший политрук Николай Герасимов и лейтенант Иван Голов. Стремясь быстрее набрать высоту, командир перед вылетом приказал летчикам надеть кислородные маски и повел группу на форсированном режиме. Вылет не заладился с самого начала – лейтенанты Николай Карпов и Владимир Шорохов вылетели без масок, отстали от группы, и, не найдя площадку засады, ушли в Тамцак-Булак. Командир вышел к реке на 5500–6000 метрах, противника не обнаружил, развернулся на север и в течение следующих десяти минут шел вдоль Халхин-Гола. На следующем развороте он обнаружил потерю ведомых и приступил к розыску их в районе гор Хамар-Даба и Гуни-Тологой.[7] Во время поисков сдал перегретый двигатель у И-15бис лейтенанта Голова, он распустил свое звено и ушел на площадку засады, но площадки не нашел и сел вынужденно в степи в 7 километрах западнее. Во время одного из разворотов потерялась еще одна машина, И-15бис с хвостовым номером «14», пилотируемый лейтенантом Дмитрием Гусаровым. Последним его видел пилот И-16 лейтенант Александр Лукашев, доложивший, что после снижения до 4000 метров Гусаров в полном порядке отошел от него в западном направлении. И он, и комиссар старший политрук Герасимов, утверждали, что Гусаров уйти через границу никак не мог и сидит где-то на территории Монголии.[8]


Фрагмент статьи «СССР и события на Дальнем Востоке», опубликованной в № 4189 парижской газеты «Возрождение» 23 июня 1939 года за подписью Лев Любимов


Поиски потерявшегося летчика начались в тот же день. На аэродром засады вылетел исполняющий обязанности командира полка майор Михаил Резник, в 18.40 он полным составом группы засады безрезультатно обследовал районы к востоку и северо-востоку от площадки. В 22.25 об исчезновении Дмитрия Гусарова было доложено лично Наркому Обороны СССР Ворошилову, начальнику Генерального Штаба Шапошникову и начальнику Политуправления РККА Мехлису.[9] Реакция Ворошилова была резкой, он отчитал командира 57-го Особого корпуса комкора Фекленко за задержку донесения и приказал немедля доложить обстоятельства. Тем временем на следующее утро поиски возобновились. В 5.20 было выслано четыре И-15бис; одна пара разыскивала Гусарова в районе гора Хамар-Даба, озеро Самбурин-Цаган-Нур, гора Барун-Хан-Ула, озеро Ихэ-Тошигай-Нур, вторая обследовала полосу шириной около 20 километров по левому берегу Халхин-Гола. В 11.50 еще две пары И-15бис искали Гусарова в районе Самбурин-Цаган-Нур, гора Хуху-Ундур-Обо, озеро Нарин-Нур, сместив таким образом зону поисков дальше на запад. После их безрезультатного возвращения майор Резник пришел к выводу, что Гусарова надо искать южнее Тамцак-Булака и направил уже шесть И-15бис на осмотр районов горы Хале-Хол, горы Цубура, колодца Баин-Цаган, Морин-Обо, озера Кейку-Нур, колодца Хурэ-Худук, гор Дзирикэ и Цаган-Ула.

Летчики снова вернулись ни с чем.

26 мая поиски продолжились. В 8 часов утра комиссар полка капитан Николай Мишин повел три И-16 на облет равнины Мэнэнгийн-Тал. Этот район пограничных конфликтов 1936-37 годов считался «нейтральной зоной», летчикам запрещалось туда летать, чтобы не провоцировать японцев. После возвращения звена Мишина в 13.20 два И-15бис расширили район поисков на юге, облетев горы Чуни-Тологой, Салхита и Цубура и колодец у Шинэ-Обо. Утром 27 мая поиски предполагалось продолжить, однако, после неудачного воздушного боя 22-го истребительного полка, командование ВВС 57-го особого корпуса было вынуждено переключиться на розыск сбитых и севших в степи самолетов. С перебазированием 70-го полка в Баин-Тумен на ремонт материальной части, после 26 безуспешных самолето-вылетов, поиски Дмитрия Гусарова были окончательно прекращены. Тем временем в японской, маньчжурской, китайской и французской печати были опубликованы щедро разбавленные фантазией журналистов японские официальные радиосообщения об «умышленной посадке лейтананта Гросова (а также Глусова или Грузова) на территории Маньчжоу-Го…».[10]

Дело, однако, заключалось не в злом умысле, а в уровне штурманской подготовки лейтенанта Гусарова. За пять месяцев до злосчастного вылета на перехват, 27 декабря 1938 года, флаг-штурман 100-й авиабригады капитан Уланов принимал зачеты по штурманской подготовке у семи летчиков третьей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка. На общую «четверку» не вытянул никто – трое летчиков получили «тройки», четверо «двойки». Дмитрий Гусаров был в списке предпоследним, с оценками: ведение личной карты – 3, умение читать карту – 2, знание приказа № 008 – 2, знание аэродромной сети – 2, знание территории МНР – 2, умение начертить схему МНР – 3, знание направления Калган – Долоннор – 2, знание Хайларского направления – 2… Худшую оценку умудрился получить только лейтенант Николай Алексеев, 24 мая, кстати, удержавшийся в строю и ориентировку не потерявший.[11] В той ситуации, в которой оказался Дмитрий Гусаров 24 мая, ключевым было знание «приказа № 008», предписывавшего в случае потери ориентировки брать курс 270° и идти этим курсом до полной выработки горючего…

По возвращении из плена лейтенант Гусаров доложил, что после потери ориентировки он в течение часа искал площадку и, израсходовав топливо, приземлился в степи. Через некоторое время он был окружен группой японцев, отстреливался из пистолета, а когда закончились патроны – был пленен. Его самолет, И-15бис № 3816 достался противнику «в исправном виде и с полным вооружением».


Пленение старшины Дроба и лейтенанта Гусарова было скорее случайным стечением обстоятельств. В этот период обе стороны ограничивались перестрелками в пограничной полосе и воздушной разведкой, иногда японцы пытались перехватить советские самолеты связи, истребители 70-го полка этому препятствовали и один раз дело даже дошло до воздушного боя. Обстановка, однако, постепенно накалялась. К зоне конфликта подтягивались новые части, артиллерия и бронетехника, а указания местного военного командования обеих сторон становились все более решительными. 27 мая над долиной Халхин-Гола начались воздушные бои между истребителями, а утром 28-го на правом берегу реки столкнулись японо-маньчжурские и советско-монгольские части.

Как это ни удивительно, в сумбурных боях 28–29 мая японцами было взято очень мало пленных. Точное их число установить невозможно, так как некоторые из захваченных были убиты японцами вскоре после пленения.[12] Однако трое – красноармейцы 175-го отдельного моторизованного стрелковопулеметного батальона Федор Гриненко и Степан Степура, взятые в плен ранеными в ходе неудачной атаки 2-й роты 28 мая и красноармеец 149-го мотострелкового полка Батыр Кайбалеев, сдавшийся ранним утром следующего дня, были вывезены на маньчжурскую территорию. Уже на следующий день японское новостное агентство «Домэй» сообщило о пленении в боях 28 мая 4 советских и 5 монгольских солдат, отметив в частности, что «…пленные были весьма удивлены хорошим обращением к ним и особенно тем, что им дали сигареты и напитки». Подробности хорошего обращения, продемонстрированного, предположительно, солдатами 4-й роты 1-го батальона 64-го пехотного полка (командир роты поручик Сомейя Хацуо), изложил по возвращении из плена красноармеец Федор Гриненко: «…Меня ранило, я упал и меня накрыли японцы, скрутили руки назад и потащили волоком за веревку. Дорогой я зацепился головой за куст, они дергали веревкой, точно бревно тащили. Притащили к машине, привязали к ней и стали издеваться. Избили до потери сознания. Потом подвели ко мне раненого японца, а он вырезал мне на левой ладони знак. Просил у них пить, а они бросали в лицо песок. В тылу допрашивали, но я ничего не сказал, тогда они схватили меня и бросили в прогоревший костер, меня очень жгло, но они еще накрыли каким-то тяжелым брезентом, я задыхался и не думал быть живым». В течение следующих нескольких дней агентства «Домэй» и «Кокуцу» распространили в прессе интервью с русскими пленными и фотографию девяти сидящих на земле связанных солдат. 2 июня агентство «Кокуцу» уже сообщало, что «среди пленных имеется значительное число советских солдат еврейской, украинской и бурятской национальности» (бурятом сочли ногайца Кайбалеева), а 5 июня было опубликованы интервью с тремя «русскими» пленными.[13]

Из числа военнослужащих РККА пропавших без вести в майских боях, из плена вернулось три красноармейца. Четвертым пленным был упоминавшийся выше младший политрук Александр Комаристый, убитый японцами 29 мая. Его труп был обнаружен при очистке поля боя в первых числах июня: «…на поле боя подобран зверски изуродованный труп младшего политрука Комаристина – отрезан нос, выбиты зубы, голова пробита штыком»[14].

Гибель Александра Комаристого впоследствии неоднократно была использована политотделом 1-й Армейской Группы для иллюстрации бойцам и командирам РККА возможных последствий сдачи в плен противнику, например в редакции «…выбили зубы, раздробили челюсти, отрезали нос, выдавили левое яйцо, на спине и на руках вырезали звезды» Упоминание вырезывания на спине и руках звезд и отрезания носа можно было бы счесть пропагандистским преувеличением, если бы не одно обстоятельство. По возвращении из японского плена красноармеец Федор Гриненко, захваченный менее чем за сутки до пленения политрука Комаристого, продемонстрировал комиссии по опросу военнопленных «знак», вырезанный на своей ладони, а красноармеец Иван Поплавский, плененный в июле, в своем рассказе упоминал, что захватившие его солдаты хотели ему клинком отрезать нос. Особую жестокость обращения с Александром Комаристым можно объяснить демонизацией японцами образа политрука, которого всегда можно было опознать по нарукавным знакам в виде звезд.


Затишье, наступившее на Халхин-Голе после майских боев, закончилось 17 июня. Новый виток постепенной эскалации конфликта к первым числам июля привел к перерастанию его в полноценную войну. Одним из наиболее масштабных эпизодов начала этой войны было Баин-Цаганское сражение, развернувшееся ранним утром 3 июля, когда переправившиеся через Халхин-Гол три полка японской пехоты были последовательно атакованы частями 7-й мотобронебригады и 11-й танковой бригады, а затем и батальонами 24-го мотострелкового полка и монгольскими частями. Встречный бой был исключительно ожесточенным. Экипажи танков, подбитых и сожженых в глубине японской обороны, в случае пленения, как правило, сразу уничтожались, раненых беспощадно добивали. Реалии Баин-Цагана можно представить себе из отчета командира танка БТ-5 16-го отдельного танкового батальона Виктора Горбатенко:

«…3-го июля с.г. мы неожиданно получили приказ о выступлении с выжидательной позиции прямо в бой, перед нами лежал 50-клм. марш. Все с напряжением ждали, когда мы вступим в бой. На марше все машины шли очень хорошо и трудно было нашему экипажу сделаться отстающим и потерять право участия в бою. Прийдя на исходную линию немедленно было сброшено все с машины, пушки и пулеметы вытерты и через 20 минуть машины уже вышли в бой. Подходя к противнику, которого не могли определить где он, большинство экипажей ехали с открытыми люками и так как впервые приходилось встретится в бою, и когда самураи открыли ураганный огонь, то здесь уже было все ясно и сам противник был обнаружен. Проходя вглуб противника все машины, а также и наш танк шли очень с большой скоростью и несмотря на то, что со стороны наших танков не было достаточного огня, противник был уничтожен и сломлен морально – ходом наших могучих машин. Проходя передовые линии противника в время атаки в наш танк было нанесено 4 прямых снаряда, которые из них попали – один в лобовую бронь, разбил сварку, 2-й прямой недалеко от ниши башни пробил 2 стенки, 3-й сбил сварку передних люков (петель) и последний прямой в борт, пробив бензобак и разорвался в моторе. Машина внезапно вспыхнула огнем, мы вынуждены были покинуть танк, неуспев нечего взять с собой, в танке был ранен мех. вод. т. Волошин. Когда выскочили из машины по нас был открыт пулеметный огонь, которым я и башеный стрелок сразу были ранены. Выскочили не вместе, а примерно метров в 20 один от одного, двигаться назад возможности не было, так как огонь не давал возможности подняться. Я лежал около танка метров в 15, который горел. Пролежав примерно 1 час по направлению к нам шли 12 японцев, которые подбирали своих раненых и двигались на нас. Мне нечего нельзя было сделать, как вытащить наган, взвести и положить под грудь и леч лицом вниз, раскинув руки в стороны. Когда ко мне подошли, конечно трудно описать то состояние, в котором я находился, но все же внешний вид сделан мной в это время не обратил никакого внимания на самураев и они видимо посчитали меня убитым. Подойдя к башенному, они услышали его стон и вытащив его револьвер застрелили. Я после этого, когда они скрылись имел целью продвигаться только к рике, т. е. глубже им в тыл, так как выхода иного никакого не было. Когда проходил эскадрон их конницы за склон горы, я пополз к ним в след и сразу же скрылся в овраге в комыше, оттуда к вечеру добрался ползком маскируясь в реке в кусты. Просидев до ночи, я начал двигаться по направлению обратно, но артелерийский огонь и пулеметная стрельба сбила меня с курса и я попал на левый флан за «Развалины» и только на 3 сутки я пришел в часть…».



.


Вверху: согласно сообщениям японских новостных агентств «Домэй» и «Кокуцу» в боях 28–29 мая 1939 года японскими войсками было взято девять пленных – четверо красноармейцев РККА и пятеро цириков 6-й кавалерийской дивизии МНРА. Снимок сделан, предположительно, 29 мая В центре; вероятно, младший политрук Александр Комаристый.

Справа: двое пленных монгольских солдат.

Фотографии сделаны 28–29 мая в районе Номон-Хан – Бурд-Обо и опубликованы в первых числах июня 1939 г. в англоязычных газетах «Manchurian Daily News» и «Peking Chronicle». Публикуются по РГВА ф.32113 оп.1 д.291


Пленных было мало. Японские документы, как правило, сообщают, что экипажи подбитых и сгоревших танков и бронеавтомобилей сопротивлялись до последнего и упоминают о захвате пленных как о явлении исключительно редком.

Тем не менее пленные были. Около 7 часов утра 9 бронеавтомобилей 234-го автобронебатальона 8-й мотобронебригады атаковали окапывавшийся 1-й батальон 71-го пехотного полка. В ходе боя был захвачен по крайней мере один член экипажа одного из подбитых бронеавтомобилей.[15] Из плена он не вернулся. Через полтора часа, около 8.15-8.30, позиции 2-го батальона 72-го пехотного полка атаковали 8 танков БТ-5 3-ей роты 24-го танкового батальона 11-й танковой бригады, под командованием старшего лейтенанта М.П. Филатова. При этом один из танкистов, по советским данным пропал без вести, а по японским – был взят в плен.[16] Однако изучение списков потерь 24-го батальона, составленных после завершения боев на Баин-Цагане показывает, что батальон 3-го июля не имел потерь пропавшими без вести – все убитые были найдены и похоронены. Вероятно, этот танкист был убит вскоре после пленения.

Во второй половине дня в сражение постепенно втянулись 16-й и 45-й танковые батальоны 11-й танковой бригады и 247-й автобронебатальон 7-й мотобронебригады. Все эти части понесли тяжелые потери, в том числе пленными. Механик-водитель 16-го отдельного танкового батальона отделенный командир Борис Евдокимов в ходе атаки позиций 26-го пехотного полка был вынужден покинуть горящий танк и с тяжелыми ожогами был взят в плен: «…меня самураи взяли, связали руки и ноги проволокой и закрутили газовцами…». Еще двое танкистов, механик-водитель младший комвзвод Федор Лукашек и башенный стрелок красноармеец Афанасий Гермашев входили в экипаж БТ-5 45-го отдельного танкового батальона. Их танк во время атаки батальоном японских позиций на горе Баин-Цаган, оторвавшись от своей роты, прорвался в глубину неприятельской обороны. Здесь он был обстрелян пулеметным огнем, на танке загорелись брезенты и шинели. Командир танка (имя его установить не удалось) предположительно покинул горящую машину и был убит вне танка, люк башни остался открытым. После этого прослуживший в армии менее года красноармеец Гермашев остался фактическим командиром танка и начальником старшего по званию механика-водителя Лукашека, однако реально ситуацию он контролировать не мог. Лукашек задним ходом загнал танк в старицу реки Халхин-Гол, где он забуксовал и заглох; механик-водитель считал что он таким образом спас машину от захвата противником в исправном состоянии. Экипаж был взят в плен и немедленно сильно избит японцами, по свидетельству Федора Лукашека «Когда самураи вытащили из танка башенного стрелка Гермашева, после меня, то стали издеваться над ним, связали руки проволокой и ею же связали глотку так, что Гермашев не был даже в сознании. Самураи вместо воды сыпали в рот и в глаза песок, Гермагиев был весь синий от самурайского издевательства». Судя по имеющимся данным о расположении японских частей на Баин-Цагане, Гермашев и Лукашек были взяты в плен в расположении 10-й роты 3-го батальона 64-го пехотного полка (командир роты капитан Готоо Тикаси).

В 14.50 японцев атаковал и 247-й автобронебатальон: «…не доходя полтора-два километра до переднего края обороны противника, командир батальона остановил батальон, с целью уточнить наблюдением расположение противника. В это же время к батальону подъехал комдив Жуков, приказав командиру батальона – выполнять задачу немедленно».[17] Во время атаки командирский бронеавтомобиль был подбит и загорелся, командир батальона майор Владимир Стрекалов получил сильные ожоги и в бессознательном состоянии был взят в плен.

Обследование поля боя после отхода японцев за Халхин-Гол показало, что несколько красноармейцев и командиров в ходе боя были взяты в плен, но убиты японцами после пленения. Так, из числа экипажей бронемашин 247-го отдельного автобронебатальона майора Стрекалова, были найдены трупы политрука Дмитрия Викторова, которому японцы «выкололи глаза, искололи штыками всю грудь», башенного стрелка красноармейца Григория Челомбитко, которого «положили на носилки, пронесли 100 метров, после чего отрубили голову», по другим данным – «замучили ударами в лицо и уже мертвому отрубили голову» и старшины Братовского, которого «изрезали тесаками до смерти».[18] В послевоенных интервью японцы, как правило, утверждали, что захваченных на Баин-Цагане пленных не убивали. Так, например Нисикава Масаюки, по состоянию на 3 июля 1939 года майор и командир 1-го батальона 72-го пехотного полка, рассказывал, что трое танкистов (рядовых или младших командиров), взятых его батальоном, были эвакуированы в тыл.[19] Тем не менее, ни один из танкистов, захваченных в расположении 1-го батальона 72-го пехотного полка, из плена не возвратился.


Несколько ранее переправы основных сил 23-ей пехотной дивизии через Халхин-Гол, 2 июля, в наступление на правом берегу перешел и «отряд Ясу-ока» (64-й пехотный полк, 3-й и 4-й танковые полки и 2-й батальон 28-го пехотного полка). Ему противостояли батальоны 149-го мотострелкового полка, 9-я мотобронебригада и 175-й моторизованный артиллерийский полк. Наиболее сильные удары вечера 2 июля и наступившей ночи пришлись по позициям 149-го полка, и расположенным в его боевых порядках батареям 175-го артиллерийского полка. В ходе боя несколько десятков красноармейцев этих полков отбились от своих отступивших подразделений. В течение следующих двух суток они, поодиночке и группами, бродили по степи, пытаясь выйти из расположения противника. Большинству это удалось, часть погибла в стычках с японцами и баргутами, но не менее 15 человек были пленены.

Злоключения одной из таких групп, состоявшей из пяти красноармейцев 149-го мотострелкового полка (Егора Валова, Тимофея Воронина, Ивана Давыдова, Ивана Клейменова и Мефодия Шияна), описал Тимофей Воронин:

«2 июля я попал в окружение японских самураев, нас окружили самурайские танки и ночью я отбился от своих и очутился с пятью человеками из пехоты. Всю ночь до рассвета искали выход к реке, но не могли найти и мы решили на день замаскироваться, ночью опять продвигаться. Дождались ночи и стали продвигаться, шли всю ночь, на рассвете впереди мы увидели самурайские машины, и мы решили опять замаскироваться и сидя в камыше решили продвигаться к своим, но нас заметил самурайский броневик и стал за нами наблюдать и мы все же [начали] продвигаться, но впереди себя заметили самураев. В одной лощине мы стали обсуждать в какую сторону продвигаться, но вдруг подошла японская машина и самураи набросились на нас, связали нам руки так, что руки вспухли, посадили в машину и везли в тыл, ширяли ногами».


Где-то рядом бродила, скрываясь от японцев, и вторая группа из пяти человек, в которую входили красноармецы 149-го мотострелкового полка Петр Акимов и Григорий Топилин и младший комвзвод 175-го моторизованного артиллерийского полка Петр Еремеев. Эта группа, как и предыдущая, к утру 4 июля оказалась в районе сосредоточения японских танковых частей и повторила ее судьбу:

«Я, красноармеец Акимов Петр Степанович, части 5987 3-го батальона взвода связи прибыл на фронт 28 мая. Окружен был японцами 2 июля ночью и попал в плен 4 июля. Наш батальон был окружен все 2-е число танками и пехотой, был дождь, ночь темная и мне было дано приказание комиссаром батальона ехать на машине в тыл, когда он подбежал к моей машине и сказал: машину гони в тыл, я тут же поехал, но был окружен противником, дорогу они перерезали. Еще ко мне был прикреплен курсант ездить практически, был вместе со мной и при окружении я был с дороги сбит, заблужден и машину у меня разбило и окружали танками, пехотой, по нас открывали огонь, ну и мы открывали огонь, но пока до последних патронов и пришлось отступить. К утру мы оказались в тылу у противника и мы стали искать где бы замаскироваться. Нашли осоку и замаскировались 3 числа до ночи и ночью обратно пошли, блудили всю ночь, никак не могли выйти. Утром смотрим обратно кругом ихние войска, находить стали обратно маскировку и так было время к обеду. Один из нас, отделенный командир, вышел из этой осоки на бугор, его заприметили с наблюдательного пункта и прибыло японцев человек 40, окружили нас, но нам нечем было обороняться, было 3 винтовки, патрон не было. Из них одна винтовка была без штыка, нас было 5 человек, нас по одному посвязали и пешком повели, а одного из нас ранили в плечо, насквозь пуля вылетела…».


В ходе отражения первого удара группы Ясуока на правом берегу Халхин-Гола произошел еще один эпизод, восстановить обстоятельства которого пока не удалось. 3 июля были взяты в плен командир взвода учебной роты 406-го отдельного батальона связи лейтенант Георгий Еретин и шофер той же части красноармеец Филипп Самойлов. Есть основания предполагать, что они были захвачены солдатами 4-го танкового полка около 22.00 в районе озера Узур-Нур. В списке потерь батальона[20] Еретин и Самойлов значатся не «пропавшими без вести», но «попавшими в плен», однако обстоятельства остаются неизвестными. Г[осле окончания боевых действий японцы продолжали утверждать, что Георгий Еретин перешел на их сторону добровольно. Он был передан СССР только при втором обмене пленными в апреле 1940 года и, вероятно, расстрелян во второй половине 1940 или в начале 1941 года. Филипп Самойлов из плена не вернулся. Возможно, это означает, что он оказал сопротивление и был убит при пленении, так как 4-й танковый полк в своем донесении в штаб группы генерал-лейтенанта Ясуока Масаоми доложил о захвате только одного пленного связиста.[21]


К 8 июля кадровые части 57-го особого корпуса – 11-я танковая бригада, полки 36-й мотострелковой дивизии (24-й и 149-й) и 7-я, 8-я и 9-я мотобронебригады – понесли серьезные потери. Кроме того, порочная практика действий «отрядами», а не частями как единым целым, привела к расстройству системы управления и снабжения. Командование корпуса в лице комдива Г.К. Жукова начало вводить в бой подходящие из СССР форсированным маршем новые соединения – 5-ю моторизованную стрелково-пулеметную бригаду и 82-ю стрелковую дивизию. Эти части были развернуты из кадра в июне и, в значительной степени, были укомплектованы красноармейцами и командирами, призванными из запаса и не имевшими должной подготовки. Результатом стала единственная в истории Халхингольской войны массовая сдача в плен – по всем правилам, с белым флагом.

До начала Халхингольской войны 5-я моторизованная стрелково-пулеметная бригада 20-го танкового корпуса дислоцировалась у станции Борзя. Бригада содержалась по штатам мирного времени, но даже по этим штатам имела значительный некомплект. 2 июля, с обострением положения на халхингольском фронте, ее в течение одного дня укомплектовали резервистами до штатов военного времени и отправили в Монголию. Подготовка бригады к выступлению велась поспешно, водители грузовиков поступили из приписного состава в 22.00 2 июля, а в полночь бригада уже выступила на фронт – с неподготовленными и необкатанными машинами и на 2/3 новым личным составом, не изученным командирами частей и подразделений. Вдогонку 3 июля на пополнение бригады было отправлено пять стрелковых рот 601-го стрелкового полка 82-й стрелковой дивизии, практически полностью укомплектованных резервистами. Для ускорения движения боеприпасы на руки личному составу выдавались в движении, личный состав практически всю дорогу не получал горячей пищи из-за отставших кухонь. 800-километровый марш занял почти четверо суток и к 20.00 6 июля бригада достигла Тамцак-Булака. Следующим утром, в 8.00 7 июля, штаб получил приказ выступить в район боевых действий и к полудню соединение сосредоточилось в 10–12 километрах от реки Халхин-Гол. Отдохнуть не дали и здесь. В 8.00 8 июля бригаде было приказано немедленно форсировать реку. Подходящие к переправе колонны измотанных шестью днями марша стрелково-пулеметных батальонов 5 МСПБр – 162-го, 165-го и 169-го – сразу попали под артиллерийский обстрел с одновременной бомбардировкой с воздуха и переправиться не смогли. Для приведения в порядок их пришлось отводить от реки. Вторая попытка переправы, произведенная после выданного красноармейцам обеда, была удачной – колонны бригады переправились, хотя и понесли потери от артиллерии и бомбардировщиков противника.

На восточном берегу Халхин-Гола 5-я стрелково-пулеметная бригада должна была сменить потрепанные батальоны 7-й, 8-й и 9-й мотобронебригад и занять участок между 24-м и 149-м мотострелковыми полками 36-й дивизии. Однако после пересечения реки штаб бригады фактически потерял управление батальонами и с вечера 8 июля командиры батальонов действовали по своему разумению, исходя из полученных ранее инструкций.

В третьем батальоне бригады – 169-м отдельном моторизованном стрелково-пулеметном батальоне, которым командовал капитан Николай Казаков, это выглядело так. Всю ночь командный состав батальона, не имевший сведений ни о положении своих частей, ни о противнике, ни о местности, «ходил с ротами разыскивая части, которые приказано было сменить».

Связи со штабом бригады не было, не было ее и внутри батальона, так как начальник связи батальона лейтенант Шумко «в силу своей трусости отошел в тыл со связью». Единый непрерывный фронт батальону создать не удалось. Роты были разбросаны между подразделениями бронебригад, отводившихся со своих участков обороны на отдых. Позиции были заняты только к 6 часам утра, вскоре японцы открыли артиллерийский огонь по позициям 2-й роты; к 10 часам в роте было двое убитых и трое раненых. Связь с тылами была утеряна, поэтому ни вечером 8 июля, ни в течение всего дня 9-го, личный состав 169-го батальона накормлен не был. Тем не менее, в 16 часов 9 июля, выполняя ранее полученный приказ, батальон перешел в наступление. Приказ на наступление отдавал начальник штаба старший лейтенант Попов – комбат Казаков находился в одной из рот. Наступление батальона развивалось относительно успешно, однако, потеряв контакт с соседями, а затем попав под обстрел и понеся потери, батальон отошел назад в барханы, где и занял оборону. Командир батальона на исходную позицию не вернулся, начальник штаба был ранен и в командование батальоном вступил лейтенант Петренко. Только утром 10 июля ему удалось восстановить связь с бригадой, подтянуть тылы и накормить бойцов.

Тем временем, в нескольких километрах перед фронтом окопавшегося в барханах батальона, к вечеру 9 июля вокруг комбата собралась группа отбившихся от разных подразделений страдающих от жажды голодных и уставших красноармейцев. Первоначально группа состояла из 14 человек (капитана Казакова, одного младшего командира и 12 рядовых). Казаков повел их в сторону позиций 162-го батальона. В темноте группа наткнулась на японскую заставу и, после небольшой перестрелки, отошла. Ночь провели в степи, опасаясь двинуться дальше. Здесь группа потеряла красноармейца Николая Митрофанова, он ушел разыскивать свою часть самостоятельно и вскоре был взят в плен японцами. С рассветом комбат выслал на разведку пути красноармейца Спиридона Аликина. Вернувшись из-за сопки, Аликин доложил, что видел трех японцев и телефонный кабель. Группа свернула в сторону и двинулась дальше. Именно в этот момент Казаков приказал Аликину снять свою нижнюю белую рубаху и повесить ее на штык своей винтовки. Спиридон Аликин, после пререканий, это приказание выполнил. Пройдя около трех километров, группа вновь натолкнулась на японцев и была обстреляна. Младший командир и один из красноармейцев были убиты, а капитан Казаков и красноармеец Некрасов ранены. Аликин сбросил со штыка рубашку, однако «малодушный капитан» нацепил рубаху на штык своей винтовки и поднял ее вверх, показывая, что группа сдается в плен. Японцы прекратили огонь. Первым бросил свою винтовку Тимофей Бакшеев; он с поднятыми руками направился к японцам. Остальные – Спиридон Аликин, Петр Панов, Влас Азанов, Виталий Завьялов, Александр Бизяев, Яков Тиунов и Иван Тиунов остались на месте и, не оказывая сопротивления, сдались в плен четверым подошедшим японским солдатам.[22] У сдавшихся немедленно отобрали оружие, затем связали, избили и отвели в штаб. В штабе Казаков сдал японцам документы и карту и, согласно материалам следствия, вероятно, почерпнутым из неприятелькой прессы, заявил: «Хотел привести вам всю роту, а удалось привести только 13 человек».[23] На следующий день, поздним вечером 11 июля, группа Казакова (и, вероятно, еще несколько красноармейцев, плененных 7-11 июля) была продемонстрирована японским и иностранным журналистам.

Иностранный корреспондентский корпус при штабе 23-ей пехотной дивизии был довольно представительным. С начала или с середины июня здесь находились сотрудники ряда японских газет и корреспондент «Рейтере» Морис Д’Альтон (по выражению исследователя советско-японских конфликтов Элвина Кукса – «платный пропагандист Квантунской Армии»). 4 июля, после публикации первых известий о начале японского наступления, из Токио в Синьцзин, столицу Маньчжоу-Го, вылетела группа из 6 иностранных журналистов, в числе которых были американцы Рассел Брайнс («Associated Press») и Джон Моррис («Life»), итальянец Витторио Алесси («Corriere della Sera»), немец Вернер Кроум («Hamburger Fremdenblatt») и «француз» Брайко Вукелич – токийский корреспондент «Гавас» и югославской газеты «Политика», а также, по совместительству, с 1933 года сотрудник резидентуры Разведуправления РККА в Японии, которой руководил Рихард Зорге. Из Синьцзина группа выехала в Хайлар и 10 июля выехала на фронт, где была тепло принята в штабе 23-ей пехотной дивизии. Встречу журналистов с пленными группы Казакова описал в своей корреспонденции Джон Моррис:

«12 русских пленных были приведены к корреспондентам для вопросов. Французский корреспондент свободно говорящий по-русски разговаривал с русскими пленными лично, а затем переводил их ответы другим корреспондентам. Пленные ответили ему, что они резервисты и были призваны к своим пунктам 29 мая в городе Перми. Там им сказали, что их вызывают для участия в маневрах. Пленные неодобрительно отзывались о советском режиме и поносили советских руководителей за плохую заботу о советских солдатах…».


Похожие сведения были опубликованы Д’Альтоном:

«Ночью я говорил с группой советских пленных из 16 человек, захваченных вчера. Все они крестьяне, резервисты из Перми. Они заявили, что их 29 мая без всяких объяснений о причинах их вызова бросили прямо в бой. Когда они были окружены и обстреляны огнем японских тяжелых пулеметов, капитан сказал им, что бесполезно сопротивляться и посоветовал помахать белой рубашкой. Сам капитан был тяжело ранен при окружении и сегодня утром ему ампутировали ногу».[24]


Публикации Вукелича не отличались принципиально от остальных и особой ценности не представляют. Гораздо интереснее, что именно он сообщил в Москву, однако эти документы найти пока не удалось…

Сведения, поступившие от резидентуры Зорге и публикации в прессе дали советскому военно-политическому руководству серьезные основания для беспокойства. Замаячил призрак Первой мировой войны, в ходе которой армия Российской Империи, в основном в результате массовой сдачи в плен, потеряла в 2,6–3,9 раза больше солдат и офицеров, чем убитыми и пропавшими без вести.[25] История русско-японской войны 1904–1905 годов также не добавляла оптимизма. Общая численность русских военнопленных в этой войне составила 74 369 человек– в 1,4 раза больше безвозвратных потерь армии убитыми и умершими от ран и болезней. Повторение массовых сдач в плен означало крах двадцатилетней работы по созданию «новой армии» и, в перспективе, возможное поражение. Сообщения иностранной прессы вызвали в середине июля поток шифротелеграмм из Москвы в штаб 57-го корпуса с требованием немедленно разобраться в причинах большого количества пропавших без вести и подтвердить или опровергнуть поступающие данные о массовых сдачах в плен. В результате такого давления штаб корпуса существенно улучшил учет потерь, особенно в 82-й стрелковой дивизии и 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригаде, и к началу августа число пропавших без вести сократилось на 535 человек. Более половины пропавших без вести (321 человек!) нашлись в своих частях, из числа остальных 38 были найдены убитыми, 167 оказались в госпиталях, 18 тем или иным образом попали не в свои части и еще 1 – вернулся с территории противника.[26] Фактов массовой сдачи в плен расследование, однако, не выявило.

Анализ имеющихся документальных данных подтверждает полное отсутствие групповых сдач в плен в период после 10 июля 1939 года. Даже неудачный ввод в бой 9 июля совершенно неподготовленного к бою 603-го полка, сопровождавшийся неоднократным оставлением ротами и батальонами своих позиций, самострелами, убийством командиров, не закончился массовой сдачей в плен. 10–13 июля японцам удалось захватить лишь порядка пяти красноармейцев этой части.


Отражение японского наступления в период со 2 по 13 июля оказалось наиболее тяжелой для РККА фазой конфликта. Именно в этот период японцами было захвачено более половины советских пленных Халхингольской войны. 14 июля японское наступление, вследствие тяжелых потерь пехоты, фактического разгрома 3-го и 4-го танковых полков, слабости артиллерии и упорного сопротивления русских, выдохлось окончательно. При этом сложилась парадоксальная ситуация – обе стороны, заявляя о победе, на уровне местного командования считали сражение проигранным. В результате японцы остановили наступление и начали подтягивать из восточных районов Маньчжурии артиллерийские части, а деморализованное неудачами (и, особенно, оставлением позиций батальонами 603-го полка) командование 57-го корпуса – комдив Г.К. Жуков и командарм 1-го ранга Г.И. Кулик – начало отводить части на левый берег Халхин-Гола. При этом японская разведка, на всем протяжении боев постоянно докладывавшая об отступлении противника, не заметила реального отхода частей, что, в известной степени, спасло положение – так как, в случае закрепления японцев по всему правому берегу Халхин-Гола, выдавить их оттуда было бы непросто. Так или иначе, после прямого вмешательства Ворошилова и Шапошникова оборона на правом берегу была восстановлена и на фронте установилось десятидневное затишье.


Следующую попытку генерального наступления японцы предприняли 25–26 июля. Наступление было успешно (и относительно легко) отбито и фронт стабилизировался на три с половиной недели. В этот период шли лишь бои за улучшение позиций и поиски разведчиков. Число пленных с обуих сторон было незначительным – иногда захватывались связисты, летчики со сбитых самолетов, оставшиеся на нейтральной полосе раненые и вытаскивавшие их санитары. Несколько красноармейцев были захвачены при ночных нападениях в траншеях во время целенаправленных вылазок японской войсковой разведки, пытавшейся установить состав частей на фронте и определить вероятность советского контрнаступления. Именно так, в качестве «языка», попал в плен красноармеец 602-го стрелкового полка Андрей Колчанов:

«…Я в ночь на 29 июля с.г. был ударен самураями по голове, придавив к земле, завернув мне руки назад, я чувствовал нестерпимую боль.

Связав руки веревкой, через некоторое время руки потеряли всякое чувство. Завязав глаза, был уведен в штаб. Во время дороги почти при всякой попытке они потыкая, дергая и снова вели…».

В целом, число красноармейцев и командиров, взятых в плен за месяц, предшествовавший августовскому наступлению, составило около десяти человек.


В ходе советского наступления 19–29 августа, завершившегося разгромом 23-ей пехотной дивизии и подчиненных ей частей, количество пленных также было небольшим. В большинстве случаев красноармейцы, взятые в плен окруженными частями, немедленно убивались. Так, например, случилось, когда 22 августа несколько танков 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады в японском тылу выскочили на артиллерийские позиции и были в упор расстреляны 75-мм пушками. Из числа их экипажей не менее шести танкистов (командир взвода Александр Нечаев, старшина Василий Абиленцев, младший комвзвод Петр Самойлов, отделенные командиры Петр Павлуша и Леонид Гловацкий, красноармеец Николай Капитонов) были взяты в плен и убиты (в списке потерь батальона против их фамилий значится – «взят в плен и замучен»).[27] Шанс пережить плен был только у тех, кто был схвачен до того, как сомкнулось кольцо окружения. Из числа плененных взятых японцами после 24 августа, вернулись из плена лишь красноармейцы, захваченные на внешней стороне этого кольца. Общие потери РККА пленными в ходе августовского наступления оценить практически невозможно. Можно предполагать, что их было около 20–30 человек, из которых вернулось менее половины.

После стабилизации линии фронта в начале сентября, случаи попадания в плен были единичными, в этот период японцами были захвачены двое пехотинцев и один летчик-истребитель, старший лейтенант Максим Кулак.

Оценивая причины «наличия такого большого количества пленных», политические органы 1-й Армейской Группы пришли к заключению, что это явление можно объяснить лишь слабой воспитательной работой среди красноармейцев в отношении разъяснения смысла военной присяги. «Не было внедрено в сознание каждому бойцу и командиру понятий того, что нет ничего позорнее, как сдаться в плен живым. Плен – это измена Родине, предательство, нарушение присяги, за что каждый карается со всей строгостью революционной законности».[28] Также анонимный автор выводов сетовал на слабость воспитательной работы по разъяснению «конкретных фактов зверства противника по отношению к пленным» и недостаточную популяризацию «героизма наших воинов, попавших в трудную обстановку, которые не пожалели свои жизни, но живыми не сдались». Сдача в плен группы Казакова и случаи перехода на сторону противника с «японскими контрреволюционными листовками» были объяснены «притуплением бдительности в отдельных частях» и «слабой работой по изучению людей». «Внезапные одиночные попадания в плен» вполне справедливо объяснялись плохо организованной связью между подразделениями, плохо организованной разведкой и плохой информацией о положении противника и своих войск.

Согласиться с этими выводами можно лишь отчасти. Действительно, спешное доукомплектование приписным составом брошенных на фронт ранее кадрированных частей, производилось без должного изучения резервистов. Вследствие этого в отправляемых в Монголию частях оказалось довольно много слабо подготовленных резервистов старших возрастов. В некоторых случаях отправлялись запасники, имевшие судимости – в основном по общеуголовным и хозяйственным преступлениям, так как лица с контрреволюционными статьями были, в большинстве своем, изъяты из частей до пересечения границы. Тем не менее в частях оставалось немало красноармейцев, негативно относившихся к власти. Так, например, в 6-й батарее гаубичного артиллерийского полка 82-й стрелковой дивизии красноармеец Невидицын говорил: «.Я и сейчас питаю злобу на советскую власть, т. к. нас лишали избирательных прав неправильно». На вопрос, что он будет делать, если попадет в плен, Невидицын ответил: «если там будет лучше, останусь там».[29]Вполне естественно, боеспособность и лояльность советской власти частей, укомплектованнованных резервистами с такими настроениями, могла оказаться весьма относительной. Руководство Наркомата Обороны, отправляя на фронт части, укомплектованные приписниками, предписывало Жукову не вводить их в бой до всестороннего изучения и дополнительной подготовки. Теоретически эти части должны были быть менее устойчивыми в бою (что и произошло), а количество пленных из резервистов должно было быть существенно больше, чем из красноармейцев кадра.

Статистический анализ данных обстоятельств пленения военнослужащих РККА на Халхин-Голе приводит к совершенно иным выводам. Не менее трети из них были захвачены в плен ранеными, обожженными, контуженными, иногда в бессознательном состоянии. В эту же категорию можно отнести авиаторов, выбросившихся с парашютом из сбитых над территорией противника самолетов и танкистов, покинувших выведенные из строя танки в глубине неприятельской обороны. Незначительное число красноармейцев было захвачено японской войсковой разведкой в качестве «языков», вследствие плохой организации боевого охранения. В конечном итоге, более чем половине попавших в плен красноармейцев и командиров обвинение в нарушении присяги быть предъявлено не могло и, в большинстве случаев, не предъявлялось.

Сопоставление имеющихся данных об обстоятельствах пленения с оперативными документами частей показывает, что наибольшее число случаев попадания в плен относится к первым или вторым суткам пребывания части в непосредственном соприкосновении с противником. К третьему дню, несмотря на усталость и потери, устойчивость части существенно возрастала и в дальнейшем потери пленными были единичными и статистически случайными. Для поступающего в часть пополнения вероятность попадания в плен в первые дни пребывания на фронте тоже была более высокой. При этом разница в потерях пленными между кадровым и приписным составом частей оказывалась в пределах статистической погрешности – резервисты попадали в плен не реже и не чаще чем красноармейцы срочной службы.

Изучение обстоятельств пленения красноармейцев в наиболее тяжелый период боевых действий (со 2-го по 14 июля) показывает, что вероятность пленения существенно возрастала в тех частях, где штабам не удавалось организовать нормального питания и минимального отдыха бойцов и командиров. Однако и здесь отбившиеся от своих частей солдаты в большинстве своем не спешили сдаваться в плен, но, упорно пробирались на запад, к Халхин-Голу. Лишенная растительности открытая местность этому не благоприятствовала, передвигаться можно было лишь в понижениях между поросшими невысокой травой барханами, песок затруднял движение, а полное отсутствие источников воды в сочетании с палящим июльским солнцем быстро изматывало солдат. Некоторые пытались отсидеться в заросших камышом понижениях рельефа до подхода своих частей; иногда это удавалось. Но, в большинстве случаев, отбившимся от своих частей не удавалось скрываться в степи более двух суток, к исходу которых они, без воды и пищи, оказывались совершенно обессиленными и реального сопротивления оказать не могли.


Точное количество военнослужащих РККА и МНРА, попавших в плен в ходе халхингольской войны неизвестно и на основании доступных данных установлено быть не может. Причин этому несколько.

В течение войны обе стороны неоднократно публиковали отрывочные сведения о взятых в плен военнослужащих противника и, в некоторых случаях, их фамилии. Полных списков, однако, опубликовано не было, а напечатанные в прессе имена и фамилии искажались до полной и абсолютной неузнаваемости; кроме того, в целях пропаганды иногда публиковались и ложные сведения.

Первичные данные учета пленных штабами японских частей остаются недоступными, за исключением отрывочных сведений, содержащихся в боевых донесениях и историях частей,[30] поэтому невозможно определить, сколько пленных фактически были доставлены в штаб 23-ей пехотной дивизии. Дневник командира дивизии генерал-лейтенанта Комацубара Мититаро содержит отдельные отрывочные сведения о численности захваченных пленных на некоторые даты, однако полных сведений в нем также нет. Кроме того не ясно, учитывались ли по 23-ей дивизии пленные, взятые частями, формально не входившими в ее состав, но подчиненные ее штабу (3-й и 4-й танковые полки, 8-й пограничный гарнизон и части армии Маньчжоу-Го).

Для периода майских боев («первого Номонханского инцидента» в японской терминологии) сведения о численности пленных, содержащиеся в известных японских документах и опубликованные в прессе, вполне кореллируют с советскими документами. Однако в июле японские данные становятся отрывочными, а в августе-сентябре новые сведения, возможно в связи со снижением количества пленных, не появляются совсем. Поэтому для анализа и сопоставления со сведениями, содержащимися в документах следствия, приговорах и переписке (и позволяюшими установить даты пленения для большинства возвратившихся из японского плена – 72 человек из 82) остаются доступными лишь июльские сообщения.

Согласно разведывательной сводке № 38 Генерального Штаба Императорской Армии от 15 июля, за период с 1 по 15 июля было захвачено в плен 40 человек.[31] Эта цифра в целом соответствует советским данным, если предполагать, что она фактически отражает число пленных по состоянию на вечер 13 июля, так как трое пленных, захваченных 13 июля еще не были доставлены из частей и сведения о них не были доложены в Синьцзин и далее в Токио. Также неплохо коррелирует с советскими данными донесение группы генерал-лейтенант Ясуока Масаоми о захвате в ходе боевых действий на правом берегу Халхин-Гола 32 пленных за период со 2 по 10 июля.[32]

Дневник Комацубара в записи от 28 июля содержит сведения о 54 военнопленных, учтенных штабом 23-ей дивизии с момента начала конфликта.[33]Эти сведения уже заметно противоречат советским данным – к 28 июля в японском плену могло находиться от 55 до 62 советских военнопленных и не менее 10 цириков МНРА. Рационального объяснения занижению численности пленных на 11–18 человек не имеется, можно лишь предполагать, что либо автор использовал неполные сведения, либо какая-то категория военнопленных не была им учтена – например, часть пленных могла быть учтена как «перебежчики».

Почти одновременно с записью, сделанной Комацубара, также 28 июля 1939 года, японское информационное агентство «Домэй Цусин» опубликовало коммюнике, выпущенное 28 июля в 15.00 штабом Квантунской Армии. Согласно этому официальному заявлению, в период с начала конфликта по 27 июля включительно, японскими и маньчжурскими частями было пленено 90 человек – 80 русских и 10 монголов.[34] Если в отношении монгольских военнопленных названная цифра вполне может быть верной, то для численности военнослужащих РККА она представляется завышенной. Разница в 18–25 человек может быть объяснена либо смертностью в плену, либо ошибками суммирования первичных сведений из донесений (такой случай доказан для учета сбитых советских самолетов), либо включением в список пленных интернированных лиц, содержавшихся в одном лагере с пленными. В любом случае, здесь скорее можно предполагать добросовестное заблуждение, нежели злой умысел.


В общей сложности из числа советских и монгольских военнослужащих, плененных в ходе халхингольской войны, тем или иным образом вернулось 92 человека. Из их числа:


Примечания:

1. Согласно первому донесению об обмене военнопленными (шифротелеграмма Жукова Ворошилову № 1602 от 28 сентября 1939 г.)[35] японцами было передано 88 человек (78 военнослужащих РККА и 10 военнослужащих МИРА). Эта же цифра содержится и в неподписанной справке,[36] подготовленной не позднее 7 октября 1939 года для Ворошилова, но анализ текста этого документа позволяет заключить, что он подготовлен на основе названных выше шифротелеграмм и воспроизводит все их ошибки (например ошибки в написании фамилий). В донесении комиссии по опросу советских военнопленных названы фамилии лишь 77 человек военнослужащих РККА. По японским данным[37] советским представителям было передано 87 военнопленных. По-видимому именно эту цифру и следует считать верной.

2. В названной шифротелеграмме Жукова упоминается 10 возвращенных из плена монгольских солдат. Однако согласно докладу главного инструктора Политуправления МИРА бригадного комиссара Воронина японцами было передано 9 человек. Документальных данных, разъясняющих причину такого расхождения в цифрах, не выявлено.[38]


Советские военнослужащие, вернувшиеся из плена, принадлежали:



Примечания:

1. В таблице указаны только соединения (дивизии и бригады), принимавшие участие в боевых действиях.

2. В составе соединенней указаны только части, из состава которых были возвратившиеся пленные.


«Нужно другу заказать как попадать в плен…»

Чем воевать, лучше уйти в плен к японцам, или быть раненым.

Красноармеец кавалерийского эскадрона, дислоцированного в Баин-Тумене, Стёпин.[39]

«Момент попадания в плен. Еще с первой секунды японцы показали свою нечеловечностъ к человеку, а именно: сразу же я был избит прикладом винтовки и чем только мог. Вечером меня привязали к столбу, руки перевязали назад, а конец веревки к столбу и в сидячем положении я просидел всю ночь. Возле меня стоял часовой и, кроме того, офицер, который приказал мне сидеть в таком положении. И ни одного шороха, а также не спать, и как только я ворохнулся этим же моментом раз за разом получал пощечины. Прошла ночь. Утром начался допрос. Зная о том, что японцы так или иначе покончат со мной, я на каждый задаваемый вопрос отвечал «не знаю». При этом самурайский дух разгорался и мне приходилось испытывать сильные побои от нескольких японцев, которые по очереди меня избивали, что оглушало меня, я падал без сознания. Пребывая в таком состоянии они узнали, что я еврей, не стали спрашивать, дали попить чаю с булочкой (очевидно это было потому, что японцы хлеба вообще не едят). После этого связали руки и ноги, как им хотелось, упираясь ногой, чтобы затянуть больше веревку и со словом «жид» я был брошен на пол. Так прошел день. Вечером сыграли тревогу, валяясь на полу каждый бросал меня с угла в угол, наступали на лицо, живот, кто винтовкой ударит, кто плюнет… Но что можно было сделать мне? И приходилось терпеть несмолкающие боли и ждать скорой смерти, чтобы избавиться от этих издевательств. Прошла и эта ночь. Утром сфотографировали, таким образом, чтобы не было видно связанных рук, после чего завязали глаза, руки и ноги положили на грузовую машину, привязав к борту и повезли. Как мячик я подскакивал от быстрого хода машины. Японцы, которые меня сопровождали, смеялись и обратно применяли кулаки. По дороге мы останавливались, собирались люди, что-то говорили, кричали на меня, но не понимая языка я молчал, тогда каждый старался толкануть меня…» (Хаим Дроб).


Об избиениях на фронте написали в своих объяснительных все бывшие военнопленные.

«…Меня самураи взяли, связали руки и ноги проволокой и закрутили газовцами. У меня захватывало дыхание. Самурайский санитар мне давал воды. В таком положении я пролежал одне сутки на фронте, а затем мне раскрутили проволоку из рук и ног и били прикладами. После всех истязаний я не мог поднять рук, а шол как мокрая курица с опущенными крыльями…» (Борис Евдокимов).

«…Когда японцы привели меня в свой окоп, то стали избивать, били до тех пор, пока я не потерял сознание. В штабе я на их вопросы не отвечал, а они меня били. Кушать до обеда 22 августа не давали (т. е. 2 дня). Вместо воды мне кинули песок и говорят – пей…» (Яков Хомутов).

«…При пленении меня схватили за руки, связали и положили возле окопа, и били кому чем вздумается, топтали ногами, сыпали в рот песок, били под бока прикладом, ноги и руки связали проволокой…» (Дмитрий Чулков).

«…четверо суток я пролежал у самураев связанным. За все это время мне ни грамма не давали пищи и не капли воды. Самураи на нас троих отыгрывались, били нас чем попало, зарывали в песок, плевали, харкали и сыпали песок в глаза…» (Николай Шатов).

«…с той же минуты стали бить прикладами по бокам и по голове, связывали специальными путами руки, привезли в ближний городок и начали обыск, сняли с нас все, оставили нас голыми и пистолеты торчали перед грудью, рвали и бросали нас с угла в угол, пить воды не давали, есть дали через большое время 200 гр. японских галет…» (Петр Еремеев).

«…Просил у них пить, а они бросали в лицо песок…» (Федор Гриненко).

«…Связанных нас снимали, водой обливали, пополам с бензином поили…» (Петр Акимов).

«…здесь уже начались издевательства самураев надо мною, кто бил ногой, кто кулаком, кто топтал связанные руки и потом уже подошел ко мне самурайский офицер и обнажив наполовину шашку, стал водить по горлу, я плюнул на него и отвернулся, за это он меня ударил шашкой по голове, отчего я на время потерял сознание, когда я открыл глаза, меня опять подняли и хотели застрелить, но почему-то отставили и потащили за сопку, там били, затем посадили на танк сзади башни и отправили дальше. Когда подвели к офицеру, он ткнул шашкой и ударил в грудь кулаком, я упал на спину, мне завязали глаза и связали ноги…» (Александр Бурняшев).

«…25 августа самурайские когти схватили меня, я не успевал глазом моргнуть, как сыпались на меня приклады: кто в бок, кто в голову, вышибли меня из памяти…» (Дмитрий Бянкин).

«…Сразу связали мне руки назад и потащили в укрытие. Пока тащили с километр расстояние, все время били когда притащили, связали мне и ноги, мало того что ноги мои были обе ранены, сзади под руки подоткнули мою флягу и положили на спину. Поставили часовых. Ночью пошел дождь, я все время лежал на спине, сомлел до основания лежа на руках с подтянутой флягой и если я пытался заворочаться, то меня за это били. Утром стало развидняться, меня взяли за эту связку, которой были связаны ноги и в таком положении как я лежал, потащили под гору метров 50, там меня развязали, поставили на ноги и приказали итти за ними, но мне итти было очень трудно, то за это они меня били всю дорогу моей флягой, которой были связаны руки, они все время били по лопаткам. Когда привели в свои барханы в это время разорвался снаряд наших батарей и убил 2 самураев. За это меня они обратно стали бить, довели меня до без сознания. После этого я был там почти двое суток, меня били только за то, если я просил воды, а если я не просил, то они до меня не касались и лежал как собака…» (Михаил Шахов).

«…когда взяли меня в плен, скрутили руки шпагатом и начали издеваться, бить, спросишь воды они берут песком в морду и прикладами в спину…» (Егор Валов).

«…сразу пошла расправа: руки связали веревками до невозможности, глаза тряпками и давай бить: кто пинками, кто веревкой, а кто каской. У меня сразу перешибли плечо прикладом, которое долгое время болело, наставляли штыки в грудь, проломили голову каской, беря патрон толкали его в нос, в рот, в глаза и говорили «Хорошо», не скажешь хорошо, начинают по новому бить и издеваться…» (Тимофей Бакшеев).

«…самураи набросились на нас, связали нам руки так, что руки вспухли…» (Тимофей Воронин).

«…Как попал в плен, мне связали руки, привязали к кусту, били кулаками, махали палками, а потом увели к ямам и связали ноги и били прикладами. Подводили к другим ямам, хотели расстрелять, но раздумали и увезли в тыл…» (Тимофей Вертлюгов).

«…давали одну сигарету, когда станешь прикуривать, то обязательно прижгут спичкой губу или руку…» (Тимофей Воронин).

«…Мы были связаны друг с другом, кто за шею, кто за ноги. К утру привезли в тыл к палатке, шел дождь, я прижался к палатке и меня за это ударили палкой по голове…» (Иван Давыдов).

«…Каждый подходил и сыпал песок на глаза…» (Батыр Кайбалеев).

«…сразу взяли связали руки, ноги и начали меня бить прикладом, потом отправили через 2 дня в тыл, там тоже начали толкать прикладом…» (Иван Поплавский).

«…Я попал в плен 27 июля 1939 года при внезапном нападении японцы окружили и дали прикладом по голове, потом руки стянули назад до отказа и увели, посадили в траншею, где я сидел 2 дня со связанными руками, приходили японцы, били по голове клинками, по спине ногами, сыпали в глаза песок и спрашивали: хорошо. А ночью опять били лопатой по боку…» (Дементий Каракулов).

«…Κ японцам я попал в плен 10 июля, связывали руки, били клинками по голове, прикладами, поддевали под ребра, надевали петлю на шею и давили так, что я потерял сознание. Повели вдоль фронта. Подводили к группам солдат и каждый раз били кто чем может. Привезли в тыл, раздели и стали допрашивать и бить. Били за то, что сочли меня танкистом, потом били за то, что посчитали меня командиром, так как у меня на петлицах были трафареты тиномета.[40] Допытывали, где у тебя наган. Они ни одному моему слову не верили, и все время били. После этого повели на расстрел, подержали там и не расстреляли, а завели в палатку и бросили там до утра. На другой день опять повели расстреливать, но тут пришел офицер и меня повели обратно. Кормили плохо, над связанным издевались, кто как мог…» (Федот Коньков).

«…меня связали проводом до бесчувствия, посадили в грязь около палатки, и кто бы ни шел, каждый давил руки, ноги, били кулаками и спрашивали – «хорошо?» Ответишь, не ответишь «хорошо» – все равно бьют по морде. На машине меня привязали к ящикам, был как собака на цепи…» (Иван Косых).

«…Когда японцы меня окружили, человек восемь, сразу же связали руки, завязали глаза и стали бить прикладами и пинками, а потом повезли к ним в тыл, пока вели все время били после чего посадили на машину, связали ноги и повезли дальше. Привезли. Бросили на землю, где я пролежал до 12 час. следующего дня…» (Афанасий Мигу нов).

«…ремень на мне разрезали штыком и повели, связали руки и ноги так водили по барханам, били прикладом, пинали и топтали. Все лицо было разбито, как наш снаряд ударил им в кухню и убило несколько солдат, они бьют и говорят – «Ах, хорошо СССР бьет» и повели в тыл к Штабу, дорогой тоже били…» (Петр Корягин).

«…На фронте не кормили ничем и воды не давали 3 суток, а битъ – бьют…» (Иван Поплавский).

«…Связывали руки и ноги, таскали по пескам, бросали в ямы, пинали, топтали, били прикладами, по всякому издевали[сь], обрывали пуговицы от гимнастерки, звезду у пилотки, смеялись, поили из консервных банок с грязью…» (Павел Рогожников).

«…Когда меня привели к японской кавалерии, то один самурай вынул клинок и стал казать, что отрубит голову. Потом перестал. При прохождении около одной батареи выскочил самурай и стал избивать меня, ударил прямо по лицу, из носа пошла кровь, он бил прикладом и пинками ног. На фронте у японцев я сидел 3 суток и каждый день били, сыпали песок в глаза, учились на мне штыковому бою…» (Михаил Кочерин).

«…Как взяли меня в плен, то закрутили руки назад и стали избивать прикладом по голове и по чем попало. Когда везли в тыл, то кто пнет, кто щипнет, а кто кулаком. Попросишь пить, а они плюются. Так и лежишь…» (Иван Шляпников).

«…Привели в палатку, то всю ночь подходили ко мне и били по чему попало…» (Николай Юхман).

«…При отступлении самураев меня взяли с собой, я просил воды, а они сыпали в рот и в глаза песок…» (Федор Лукашек).

«…и тут били прикладом по ногам и спине, потом положили и до утра я лежал. Утром повели в тыл. И я у них начал просить пить, но в то время один из них ударил по щеке и я опять успокоился, потом один японский солдат дал мне галет, я их не стал кушать, он меня опять ударил и я на следующий раз стал есть…» (Ефим Кустов).

«…На какой-то станции они узнали, что я комсомолец, и так стали бить, что в глазах затуманилось…» (Иван Косых).


Многие военнопленные особо упоминали про «упражнения» со стальными шлемами, по-видимому отражавшими какую-то японскую «армейскую традицию»:

«…Когда нас взяли, связали руки, надевали на лицо каски и по каскам колотили прикладом и били прикладом по голове и по чему хочется. Просили пить, а они вместо воды бросали в рот песок, потом связанного бросали на машину и с машины…» (Влас Азанов).

«…Японцы связали руки до невозможности и ударяли прикладами, закрывали глаза касками нашими и этими касками били по головам…» (Иван Тиунов).

«…Когда японцы забрали меня, то закрутили руки назад, били прикладами, снимали с головы каску и били ею по голове. Мучила жажда, а японцы сыпят в рот песок, бьют под бока, переворачивают лицом к земле…» (Спиридон Аликин).

«…Один офицер подбежал ко мне, что-то забормотал, потом ударил меня в бок два раза ножнами клинка, потом снимали с меня каску и начинают стукать по голове каской, раз 10 ударил, потом надел обратно…» (Иван Горновский).

«…При взятии нас в плен, издевательски скручивали руки, даже не было терпимости, надевали каски на лицо и били кулаком; если попросишь курить, а руки были связаны, то они прижигали рот огнем…» (Петр Панов).

«…Потом пришла автомашина, завязали глаза и повезли дальше, привезли в штаб и там начались новые переживания. Подходили смотреть как на зверя, снимали каску с моей головы и били, и это была просто забава. Продолжалось до тех пор пока, уже на четвертый день, я выбрал время и чтобы никто не видел, я каску забросил; этим кончилось дело и я оставался не битым до Харбина…» (Михаил Шахов).


Были, однако и случаи, когда японцы в порядке «просто забавы» придумывали для пленных «что-нибудь особенное».

«…хотели мне клинком отрезать нос, но я крутнул головой, один офицер закричал, они бросили…» (Иван Поплавский).

«…Когда меня схватили самураи, несмотря на то, что я был ранен в семи местах, они меня тащили по земле, как голодные волки добычу. Около штаба какой-то самурай стал избивать меня по лицу. Утром приносят мою каску, в которую они оправлялись, и надели мне ее на голову…» (Анатолий Дрантус).


В общем, как выразился Тимофей Бакшеев «…и так за все время в плену много пришлось пережить, перенести трудностей и страху».


При этом добровольная (с белым флагом, листовкой-пропуском) сдача в плен от избиений и жестокого обращения не спасала. По крайней мере из известных по документам эпизодов следует, что японская армия не делала различия между «сдавшимися» и «взятыми в плен».

Случаи корректного отношения к пленным на фронте были единичны. Более того, гуманизм отдельных японских солдат пресекался их непосредственными начальниками. Так, когда японские солдаты принесли красноармейцу Ивану Шляпникову котелок воды, «как увидел офицер, подбежал, вытащил шашку и замахнулся на меня, после этого стал избивать своих солдат». Павлу Чураеву японские солдаты тоже давали пить украдкой от офицера.

Причины столь жесткого отношения к пленным, по-видимому, в первую очередь заключаются в основанной на концепции национального и расового превосходства практике дегуманизации противника, характерной для японской армии двадцатых – сороковых годов XX века. В этом смысле характерно высказывание командира 64-го пехотного полка полковника Ямагата Такэмицу в интервью токийской газете «Ници Ници Симбун» 7 июня 1939 года: «…Я видел убитых обеих армий, но если лица убитых японских солдат имеют вид исключительно храбрый, и наоборот лица Советских убитых солдат весьма безобразны…».[41]


При таком общем подходе факт подписания Японией Женевской конвенции 1929 года об обращении с военнопленными уже не имел практического значения. Особенно остро отразилось это на положении тех, кто попал в плен раненым, контуженным, обожженным или просто истощенных при попытке выйти к своим войскам – а таких было более трети от общего числа попавших в плен.

21 августа 1939 года американский журнал «Life» опубликовал серию фотографий,[42] две из которых отражали положение пленных советских авиаторов в японских госпиталях. Фотографии были сделаны собственным корреспондентом «Life» Джоном Моррисом 7 августа в военном госпитале в Хайларе.

В статье от 21 августа Моррис утверждал, что «нейтральные наблюдатели полагают, что русские пленные в Маньчжоу-Го получают лучшее лечение, чем японские пленные во Внешней Монголии, так как японские госпиталя находятся ближе к базам снабжения».[43] Рассказы вернувшихся пленных рисуют несколько иную картину:

«…Я был ранен и просил перевязать, а они говорят сдохни, ты нам не нужен. Так и не перевязали…» (Яков Хомутов).

«…Больных они лечили избиением, чем больше больной кричал, тем более они ковырялись в ране, били больного, после того как обрабатывали рану, эту же вату бросали в лицо…» (Хаим Дроб).

«…Привели в перевязочную комнату, стали по-идиотски перевязывать и говорят хорошо, я сказал нет, не хорошо, они и давай меня бить кулаками и потом повели в тюрму…» (Борис Евдокимов).

«…когда мне стали оказывать помощь, то сильно издевались, после этого 4 дня рана была не перевязана и от ран шел дух падалью…» в Харбине «…очень и очень издевались при перевязке их санитары и доктор вытаскивал тряпку из раны и кидал в лицо…» (Павел Чураев).

«…Санитарной помощи не давали четыре дня и только на пятые сутки сделали перевязку, рана уже загнила и когда они стали чистить рану, то вырывали кусками живое тело и обломки костей, нога моя стала воспаляться, тогда они стали делать уколы, щипать тело ножницами, по телу пошли синяки и темные пятна. Да еще, если придет какой санитаришка, да не поклонился ему, то до тех пор будут избивать, пока поклонишься да скажешь хорошо или спасибо, day них на этом стоит…» (Николай Шатов).

«…Когда узнали они, что я и мой товарищ больны, один унтер-офицер и группа солдат открыли дверь, поставили нас впереди себя. Унтер-офицер стал нам давить штыком животы…» (Андрей Колчанов).


Впрочем, вернувшиеся из плена красноармейцы отмечали, что японцы и со своими ранеными обращались не лучшим образом: «…Когда я ехал на грузовике в Хайлар, то унтер-офицер своих водителей и ехавших раненых бил всю дорогу. Раненый спросится в уборную (тяжело ранен, дорога дальняя – 230 клм.), то лучше не просись: сперва наорет, а потом прикажет снять оправиться.» (Николай Шатов).


Вопрос о смертности военнопленных в плену, как непосредственно на фронте, так и в госпиталях Хайлара и Харбина, остается открытым. По документальным данным,[44] известно, что в советских госпиталях в период с начала конфликта по 27 сентября умерло минимум 6 пленных японцев, еще трое умерли уже после передачи их японской комиссии. Соответствующих японских данных не имеется, а доступные материалы следствия и объяснительные записки военнопленных не содержат ни одного упоминания случая смерти в плену. Одновременно имеются сведения о ряде военнослужащих, по документам частей значащихся попавшими в плен, но отсутствующие в списках возвратившихся из плена. Они могли умереть в госпиталях, но могли и быть убитыми сразу после пленения.

Попытка оценки смертности в плену по косвенным данным (сопоставление численности возвратившихся из плена с японскими сообщениями об общем числе захваченных), в принципе не может быть надежной, так как общее количество пленных могло быть завышено – как в пропагандистских целях, так и вследствие ошибок суммирования данных разных источников.


«Пленный советский авиатор, страдающий от ран лица, госпитализирован японцами в Хайла ре, Маньчжоу-Го. Свиток на стене – японский национальный гимн». Life, 21 августа 1939 г.


«Смерть почти настигла другого русского авиатора (в центре), но японцы взяли его раньше. Он чудесным образом спасся, когда его цельнометаллический самолет разбился, был практически уничтожен». Life, 21 августа 1939 г.


Если подписи к фотографиям по своему содержанию верны и на фотографиях действительно авиаторы, то изучение документов позволяет установить их личности. К 7 августа японцами было захвачено в общей сложности трое советских авиаторов: лейтенант Гусаров, взят в плен 24 мая, лейтенант Красночуб, взят в плен 26 июня, старшина Шерстнев, взят в плен 24 июля. Дмитрий Гусаров попал в плен, приземлившись на территории Маньчжурии вследствие навигационной ошибки, при пленении травм и ранений не получил и в госпиталь не попадал. Следовательно, на фотографиях Иван Шерстнев и Павел Красночуб, покинувшие свои горящие самолеты в воздухе. При этом человек на первой фотографии, с ампутированной левой рукой, не может быть Павлом Красночубом, который после репатриации остался летчиком. Следовательно это Иван Шерстнев, следы которого после возвращения из плена теряются…


«У штаба выбросили меня связанного из машины вниз головой…»

Красноармейцев, захваченных в майских боях, на фронте избивали, но практически не допрашивали. Несмотря на то, что первый пленный оказался в руках японцев 20 мая и был «допрошен» на следующий день, командование «отряда Адзума»[45] и 64-го пехотного полка вечером 26-го мая было абсолютно уверено, что японским частям придется действовать против монголов с русскими офицерами, но не против регулярных частей Красной Армии. Даже ввязавшись в бой, японские командиры полагали, что смогут справиться с любым противником и не слишком интересовались сведениями о нем. Вследствие этого допрос был поверхностен. Захваченный в 4 часа утра 29 мая красноармеец Кайбалеев после возвращения из плена показал: «…один из них по-русски допрашивал – сколько машин ехало, я отвечаю – не знаю, тогда он меня ударил клинком…». После этого Батыра Кайбалеева отправили в Хайлар. Относиться к допросу пленных серьезнее японцы начали только после тяжелых потерь, понесенных в боях 28–29 мая.

Первичным допросом пленных, сначала в Хайларе, а с двадцатых чисел июня и непосредственно на фронте, занимался майор Нюмура Мацуити, начальник подразделения военной разведки, выделенного из состава харбинской японской военной миссии (токуму кикан) и приданного 23-ей пехотной дивизии. Фактически майор Нюмура руководил всей разведкой на номонханском фронте (к середине августа в его подчинении находилось 200 человек) и сфера его ответственности была весьма широка – он отвечал за войсковую и агентурную разведку, радиоразведку и авиаразведку (включая дешифрирование аэрофотоснимков). Свободно владея русским языком, Нюмура лично допрашивал пленных, а по окончании конфликта сопровождал пленных к месту передачи. Он пережил Вторую мировую войну, мемуаров не оставил, но в шестидесятые годы сообщил американскому исследователю Элвину Куксу ряд ценных сведений как о результатах деятельности японской разведки вообще, так и о русских военнопленных. В интервью Нюмура не касался методов допроса, бывших в употреблении в штабе 23-ей пехотной дивизии, но представление о них можно составить из рассказов вернувшихся пленных:


«…У Штаба выбросили меня связанного из машины вниз головой, давали курить, а сами тыкали огнем в рот, всячески издевались, били по рукам прикладом…» (Петр Корягин).

«…водили как собаку, на поводке на допросы, не спускали с поводка, очень резало руки, они смеялись и сильнее рвали руки…» (Павел Рогожников).

«…Β штабе завели в палатку стали допрашивать, когда не отвечаю на вопросы самурай заявил «Убить придется», показывая наган и был выведен в кусты с завязанными глазам, где меня вертели, толкали под бока и отвели в выкопанную в берегу землянную палатку. Самурай развязал глаза стал спрашивать две больших тетради, когда я сказал не понимаю, он покривил рот, размахнулся и ударил ими меня по голове. Завязав глаза и увели…» (Андрей Колчанов).

«…Β штабе я на их вопросы не отвечал, а они меня били…» (Яков Хомутов).

«…После этого повели в штаб и стали допрашивать. Я им все отвечал не знаю, а они за это били в голову, подводили с завязанными глазами, наставляли на меня штыки, щелкали затворами…» (Дмитрий Чулков).

«…и привели меня к жандарму на допрос, чем начал допрашивать раньше ткнул в руку карандашем…» (Павел Чураев).

«…Когда меня привели в Штаб начали допрашивать, я им отвечал – не знаю, они стали избивать и палкой в глаза швырять и плевать в глаза…» (Иван Горновский).

«…Японцы когда нас взяли в плен, сразу связали всех в кучу очень крепко и повезли к Штабу. У Штаба сильно били и не давали воды, вместо воды сыпали в рот песок и потом прикладом дернет и говорит – «хорошо?»» (Мефодий Шиян).

«…потом подходил толстый офицер и говорит здравствуй, я ничего не сказал, то он развернулся и ударил меня: почему не здороваешься. Потом он ударил сапогом за то, что я не сказал какой я части…» (Николай Юхман).

«…при допросах били рукояткой от нагана и несколько раз кулаками». (Петр Панов).

«…на допросах били как собаку и водили на поводу, издевались…» (Тимофей Вертлюгов).

«…на допросах били так, что искры сыпались из глаз…» (Федор Гриненко).


Рассказывая Элвину Куксу о своей деятельности в номонханских боях, майор Нюмура описал только один допрос раненного в лицо советского младшего командира («ладный унтер-офицер, не хуже любого японца»), захваченного в плен 30 июня: «…рот русского был сильно поврежден и сначала он отказывался отвечать на вопросы. В конце концов, он заговорил, но его трудно было понять…». Пленный сообщил, что он из отряда Быкова 11-й танковой бригады, что в бригаде 80 плавающих танков и две батареи полевой артиллерии с 76-мм пушками (всего 8 штук), что 45-мм противотанковые пушки могут стрелять тремя типами снарядов (бронебойными, мгновенного взрыва и снабженными взрывателями с небольшим замедленным действием), что русские гранаты, похожие на черепаший панцирь, бывают оборонительного и наступательного действия, и что последние впервые применены на Халхин-Голе… В результате допроса пленного и изучения документов захваченных у его убитого командира лейтенанта Александра Мигутина, Нюмура получил «первые точные данные об 11-й танковой бригаде».[46] Младший командир, допрошенный майором Нюмура, в реальности принадлежал взводу противотанковой артиллерии 3-го батальона 149-го мотострелкового полка. Изучение списков потерь этой части позволяет предположить, что этим человеком мог быть младший комвзвод Иван Бутенко, «погибший в бою 30 июня и похороненый в братской могиле в районе боя». Вероятно он был убит или умер во время допроса. В 11-й танковой бригаде не было ни одного плавающего танка, зато имелось 207 неплавающих (193 БТ-5, 4 артиллерийских БТ-7А и 10 огнеметных ХТ-26)… В распоряжении «отчаянно нуждавшегося в информации» майора Нюмура к этому времени уже имелось минимум четверо пленных, захваченных в майских боях, в том числе трое – из «отряда Быкова» 11-й танковой бригады (175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона). По-видимому старшина Хаим Дроб, захваченный в плен 20 мая и красноармейцы Степан Степура, Федор Гриненко и Батыр Кайбалеев, взятые 28 мая, тоже рассказали японской разведке не много.

В течение очень короткого периода (первая половина июля 1939 года) японцы практиковали вербовку пленных в качестве шпионов и диверсантов. По-видимому эта деятельность также осуществлялась под руководством майора Нюмура. За отсутствием японских данных эффективность ее оценить трудно, но оснований для предположения, что действия разведчиков и диверсантов из пленных были успешны не имеется. Первым таким «шпионом» был красноармеец 149-го мотострелкового полка Хутаков, бурят, попавший в плен 3 июля. 8 июля он был переброшен через линию фронта, а 10 июля задержан в ближнем тылу с забинтованной здоровой ногой. Следующим стал красноармеец 149-го мотострелкового полка Дмитрий Бондаренко,[47] попавший в плен 11 июля. В ночь на 16 июля он перешел через линию фронта и возвратился в свою часть, где был немедленно арестован уполномоченным Особого Отдела. Согласно материалам следствия, на допросе Бондаренко заявил, что получил от японцев явку к начальнику штаба полка майору Садчикову, который должен его снабжать секретными сведениями. Теперь уже невозможно достоверно установить, действительно ли красноармеец Бондаренко обвинил начальника штаба в шпионаже, или его показания были творчески переосмыслены особистом, но майору Садчикову пришлось нелегко. Надо отдать должное 90-му Военному Трибуналу, который счел обвинение в шпионской деятельности недоказанным; майора признали виновным лишь в утрате секретных документов (проекта схемы радиосвязи полка, таблицы позывных, таблицы волн и ключей к шифровальной таблице ПТ-35) и приговорили к двум годам условно по статье 193-17.[48] Красноармейцы Хутаков и Бондаренко в октябре 1939 года были приговорены к высшей мере наказания и расстреляны.[49]

Третьим «агентом» Нюмуры стал красноармеец 603-го стрелкового полка Максим Пехтышев. Взятый в плен в неразберихе боя 13 июля, он немедленно согласился взорвать понтонный мост через Халхин-Гол, получил от японцев «адскую машину», удостоверение и пропуск через линию фронта. В ночь с 15 на 16 июля перешел линию фронта и утром явился в ближайшую часть (241-й автобронебатальон 9-й МББр) где, по собственной инициативе, рассказал о своем нахождении в плену и полученном задании. На следующий день Пехтышев был арестован военным прокурором 57-го особого корпуса военюристом 1 ранга О.Д. Хуторяном и приговорен 90-м Военным Трибуналом к высшей мере наказания по статье 193-22, с заменой расстрела шестью годами ИТЛ.[50] Анализ выявленной в ЦАМО «анкеты по розыску военнослужащих, пропавших без вести в период Отечественной войны», заполненной в 1949 году женой Максима Пехтышева Ефросиньей Дмитриевной, позволяет заключить, что после осуждения он был направлен в Буреинский ИТЛ (т. н. Бурлаг). Письменная связь с Максимом Пехтышевым прекратилась в июне 1941 года, а в 1949 году он был учтен как «пропавший без вести на фронте Отечественной войны в декабре 1941-го».[51]

Тем не менее, есть основания предполагать, что по крайней мере один случай использования пленного для разведывательной деятельности мог быть успешен. Согласно материалам следствия в отношении возвратившихся пленных, красноармеец Тимофей Бакшеев, сдавшийся 10 июля в составе группы капитана Казакова, находился на особом положении. К попаданию в плен он отнесся с энтузиазмом, рассказывал другим пленным о своих родственниках в Маньчжурии и предполагал остаться здесь на постоянное жительство. Он не был отправлен с остальными пленными из Хайлара в Харбин, и оставался в Хайларе еще 12 или 13 дней. В течение этого периода его два раза возили в прифронтовую полосу. Позже, в Хайларе, Бакшеев пользовался некоторой свободой – продолжал разыскивать дядю, его «переодевали в гражданское платье и возили к белогвардейцам, где его угощали, возили по ресторанам и магазинам». В итоге следствию так и не удалось найти доказательства его переброски через линию фронта. В отсутствие японских документов этот вопрос остается открытым.

По-видимому, убедившись, что посланные через линию фронта агенты не возвращаются, майор Нюмура прекратил попытки вербовки пленных для разведывательной и диверсионной деятельности. В дальнейшем агентурная разведка выполнялась китайцами, а диверсии в прифронтовой полосе – русскими военнослужащими отряда полковника Асано Макото {Асано бутаи). Эта часть, непосредственно входившая в состав Квантунской армии, была сформирована в апреле 1938 года, преимущественно из казаков Трехречья, для разведки в прифронтовой полосе и диверсий на Транссибирской железной дороге на случай начала советско-японской войны. 5-й эскадрон отряда Асано численностью около 250 человек принимал участие в боевых действиях начиная с июля. Эскадроном командовал забайкальский казак капитан В.В. Тырсин, с 1932 года служивший в японской жандармерии. Для обмундирования диверсантов японцы отбирали военную форму и снаряжение у пленных, иногда заменяя ее на гражданскую одежду. Наиболее ранний случай изъятия формы фиксируется 4 или 5 июля на фронте, но иногда форма изымалась уже в Харбине. На кадрах кинохроники, снятой во время обмена пленными видно, что часть их стоит в строю в нательных рубахах, гражданских пиджаках или «марлевых кофтах».

Сведения о практических результатах деятельности японских диверсантов крайне скудны. Так, например, известно о проникновении 8-10 августа в тыл 8-й кавалерийской дивизии МИРА группы «белогвардейских бандитов», действовавших под видом советских инструкторов. В ночь с 8 на 9 августа диверсионная группа напала на спящий полевой караул 22-го кавалерийского полка, при этом был убит один монгольский солдат, и еще один ранен. Ночью 10 августа они взорвали в расположении несколько гранат, вследствие чего был ранен один цирик, убито и ранено несколько коней, а инструкторам в ночное время было предписано ходить по расположению части только в сопровождении «монгольских товарищей».[52] На фоне постоянных призывов командования и политических органов к повышению бдительности распространяющиеся в тылах слухи о вездесущих диверсантах принимали невообразимые формы. Так, красноармеец 6-й танковой бригады Саенко через несколько дней после упомянутого выше эпизода уже рассказывал товарищам, что «9-го августа ночью японцы разбили 30 наших танков и уничтожили целый батальон пехоты. Сейчас ездят целые эшелоны и возят раненых красноармейцев».[53] В реальности, однако, деятельность «асановцев» фиксировалась частями РККА только в виде донесений в вышестоящие штабы о том, что из неприятельских окопов слышен русский мат.


В распоряжении штаба 23-ей пехотной дивизии пленные, как правило, находились недолго – обычно 2–3 дня, редко дольше. После этого их отправляли в Хайлар, чаще с попутным грузовиком, реже специально организованным транспортом. Пленные перевозились связанными, если их было несколько – то связанными и между собой. В пути запрещалось разговаривать, а на въезде в город им завязывали глаза. Обращение конвоя было жестким:

«…Когда нас повезли на Хайлар, то всех связали, за шеи и ноги спутали очень крепко» (Мефодий Шиян).

«…когда увезли с фронта в тыл связывали руки и привязывали друг к другу» (Егор Валов).

«…посадили в машину и везли в тыл, ширяли ногами» (Тимофей Воронин).

«…Во время движения меня бросало от борта к борту и охраняющие меня самураи каждый раз пинками ног подправляли меня и шипя нечеловеческим голосом» (Андрей Колчанов).


В Хайдаре и Харбине

В Хайларе военнопленнные попадали в сферу ответственности Хайларского отделения Японской военной миссии (токуму кикан), которым руководил генерал-майор Ёкой Тадамити и помещались в тюрьму военной жандармерии (кэмпэйтай). Красноармейцы именовали ее «конюшней» и описывали свою жизнь здесь в весьма нелестных выражениях:

«…Привозят нас в г. Хайлар руки связаны, глаза завязаны, посадили нас в собачий ящик по два человека, где приходилось даже оправляться, военщина ходит и смотрит на нас как на зверей, солдаты просунут через решетку штык и грозят пытками». (Петр Еремеев).

«…привезли нас в Хайлар и посадили в собачие ящики по 2 человека и не давали разговаривать и здорово били за то, что разговаривали». (Мефодий Шиян).

«…когда привезли в Хайлар посадили в какие-то стояла, тут же и уборная» (Егор Валов).

Подробнее других хайларскую тюрьму описал старшина Хаим Дроб, «провалявшийся» в ней дольше всех – с конца мая по начало июля 1939 года: «…меня посадили в жандармерию, где пытают всех преступников, а также коммунистов, которых привозят из Китая. Одели на руки кандалы и посадили в клетку, представляющую собой загрязненный ящик, предыдущие здесь оправлялись и вообще для собак лучше убежище бывает. Здесь они хотели окончательно покончить со мной. Чтобы создать страх, на моих глазах пытали тех, которые сидели рядом со мной в других комнатах и ящиках. Что они делали над этими людьми? Дожили на скамью и привязывали, на голову лили горячую воду, садили их в разные станки, где применяли другие зверские методы. Но как позже выяснилось, что был издан приказ о том, чтобы пленных не убивать, а поэтому я здесь испытывал сухие методы пыток…». По крайней мере некоторых пленных, в частности плененного 3 июля Бориса Богачева, в хайларской тюрьме «заковали по рукам и по ногам цепями».

Крайняя антисанитария имела следствием повальную вшивость заключенных. В РККА 1939 года даже единичный случай вшивости в подразделении считался чрезвычайным происшествием, отражался в политдонесении и мог закончится для командира и политрука подразделения и командования части серьезными «проблемами» по строевой и партийной линии. Поэтому, после полутора лет службы в армии, для старшины Дроба вошь оказалась крайне неприятной неожиданностью: «…это еще хуже этих пыток, ибо лежать скованным и ощущать как эти паразиты точили, не совсем приятно».

Питание в Хайларе было исключительно скудным, пленных кормили один раз в день, давали воду и, по их оценкам, 150–200 граммов хлеба. Иногда вместо воды давали и чай. По словам Егора Валова «кормили плохо, давали стакан чаю и кусок хлеба только раз укусить и хлеба нет». Спиридон Аликин в своей объяснительной писал: «Хлеба станешь просить, а жандарм кричит: грызи свои руки». Встречались, однако, исключения – так, по словам Дементия Каракулова, в Хайларе «кормили плохо, несчастные галеты, да рис без соли», а рацион Ивана Горновского, в период его недолгого пребывания в «собачьем ящике» состоял из «грудочки сахара и 100 граммов хлеба». Исходя из дат пленения Каракулова и Горновского, можно предположить, что либо питание редких пленных в Хайларе в конце июля несколько «улучшилось» и «разнообразилось», либо жандармы просто кормили их тем, что имелось в наличии в данный момент. Хаим Дроб утверждал также, что в хайларской тюрьме в июне 1939 японские медики брали у военнопленных кровь для раненых японцев.[54]

На допрос из тюрьмы в здание жандармерии возили, как правило, ночью, с завязанными глазами, повязка снималась только в кабинете. Процедуру такого вывоза на допрос описал Мефодий Шиян: «…Я сидел в одном ящике с Еремеевым. В час ночи нас взяли, завязали глаза и вывели на двор, меня взял один за шею и гнет вниз, я нагнулся, тогда он пнул и я очутился в легковой машине, они привезли нас в одно место и стали спрашивать – что там видал дорогою, я ответил, что не видал ничего». Позже, в харбинском лагере военнопленных, допросы также не проводились на территории лагеря, пленных с повязкой на глазах возили на легковой машине в японскую военную миссию.


После боев первой декады июля численность захваченных пленных превысила возможности переполненной китайцами хайларской тюрьмы и их начали перевозить в Харбин. Перевозка осуществлялась по железной дороге в общем вагоне регулярного пассажирского сообщения, однако на вокзал и с вокзала пленных привозили с завязанными глазами и в пути не разрешали им смотреть в окна. Путь занимал около суток, все это время пленных не кормили.

Переброска пленных в Харбин была быстро зафиксирована советской разведкой. Уже 13 июля харбинский резидент РУ РККА сообщил в Москву, что 11 июля в город было доставлено около 30 пленных красноармейцев.[55] Майор Нюмура Мацуити, токумхэй отвечавший за разведку на халхингольском фронте, вообще считал, что харбинской резидентуре РУ РККА в дальнейшем даже удалось внедрить агента непосредственно в лагерь военнопленных.[56] Теоретически такая возможность существовала, так как в охране «Хогоина» служили русские эмигранты,[57] однако в известных донесениях из Харбина по линии РУ РККА никаких сведений, поступивших из лагеря военнопленных, не содержится. Следует отметить, однако, что агент Разведывательного Управления РККА, хотя и не принадлежащий харбинской резидентуре, действительно побывал в лагере сразу после водворения туда халхингольских пленных, причем сам Нюмура лично разрешил ему посещение. Этим человеком был уже упоминавшийся выше «французский корреспондент Де Вукелич», посетивший лагерь в составе группы иностранных журналистов. Точная датя посещения неизвестна, вероятно, это произошло 14–17 июля. Опубликованное 20 июля японской прессой интервью с Бранко Вукеличем, «выдержанное в прояпонских тонах», вполне можно считать образцом попытки осторожного управления общественным мнением через враждебные средства массовой информации. Так, рассказывая о хорошем обращении с пленными в Харбине, «Вукелич заметил, что одежда и обувь пленных были в хорошем состоянии, но было очевидно, что они не получали достаточно пищи. Когда японцы в первый раз стали давать им еду, то они жадно набрасывались на нее и глотали ее подобно голодным людям», и эта информация была распространена агентством «Домэй». Заявив, что пленные «были опечалены при мысли о разлуке со своими родными» и «были очень озлоблены на своих руководителей» он отметил, что «пленные единогласно заявили, что средние советские горожане, будь то военные или частные граждане, все против войны и не желают воевать», попытавшись донести до читателей идею о ложности концепции об агрессивности «русских вообще». Впрочем, редактором «Домэй» это было интерпретировано лишь как свидетельство плохого морального состояния и отсутствия боевого духа красноармейцев.[58]


В целом в Харбине, военнопленные находились в несколько лучших условиях, по крайней мере по сравнению с хайларскими «собачьими ящиками». Первоначально они были заключены в местной тюрьме, а затем в так называемом «Приюте» («Хогоин») – созданном в конце 1937 года центре временного содержания для пленных и перебежчиков из СССР, расположенном в доме № 2 по улице Кубанской. Опубликованные сведения об этом лагере весьма скудны и противоречивы, их недостаточно даже для определения фактической подчиненности этого учреждения харбинской Японской военной миссии (токуму кикан), разведывательному отделу штаба Квантунской Армии или военной жандармерии (кэмпэйтай). Более вероятно первое, однако охрану лагеря несли жандармы (кэмпэй).

К моменту появления первых военнопленных, на Кубанской, 2 содержалось по крайней мере три советских авиатора. Двое из них, летчик ГВФ Борис Филиппович Гусаров и синоптик[59] Лев Николаевич Попов, входившие в экипаж почтового самолета П-Зет, 19 декабря 1937 года при выполнении рейса Хабаровск – Владивосток вследствие навигационной ошибки вынужденно приземлившегося у станции Гаолинцзы (на территории Маньчжурии). Третьим был воентехник 2-го ранга Михаил Андреевич Домнин, стрелок-радист СБ, сбитого 14 марта 1938 года в районе Уху, в Центральном Китае.[60] Позже, в начале сентября, к ним присоединился командир эскадрильи 5-го истребительного авиаполка капитан Александр Николаевич Алаткин, самолет которого, при выполнении высотного маршрутного полета 27 августа 1939 года пересек советско-маньчжурскую границу и произвел вынужденную посадку в районе Дунина.[61] К моменту появления в лагере «халхингольцев» выглядели они неважно – худыми и оборванными.


Свое отношение к вновь прибывшим администрация харбинского лагеря сформулировала на первом построении прибывших военнопленных: «…мы вас выручили от сталинского терроризма и мы к вам будем относиться хорошо, а если кто сделает побег, то мы вас будем расстреливать» (Григорий Топилин).[62]

В «Хогоине» военнопленные были размещены в комнатах (по крайней мере в своих объяснительных они не именовали их камерами), туалет находился за пределами здания и туда можно было даже попробовать сходить без разрешения, можно было выйти к ограде и поглазеть на работающих «напротив» китайцев. Все это, правда, могло закончиться избиением. Помимо ежедневных построений и поверок, пленным разрешали прогулки. Рядовых красноармейцев и младший командный состав иногда выводили на улицу на хозяйственные работы по лагерю: «рвать траву, мыть окна и т. д.». Командиры были отделены и на прогулку выводились также отдельно.

Кормили в лагере несколько лучше чем в хайларской тюрьме, но все равно неважно. Бывшие военнопленные описывали питание в «Хогоине» так:

«…Кормили нас очень плохо, примерно в сутки хлеба давали грамм 250 или 300 и три стакана чаю, вот наша была пища».

«…Кормили очень плохо, утром дадут кусок хлеба и кружку чая, в обед граммов 250 хлеба и четверть литра супа, в котором попадет только картошка величиной с голубиное яйцо и капусты ложка; еще спрашивают – хорошо?» (Ефим Кустов).

«…Кормили плохо: утром один стакан чаю в обед суп очень плохой, вечером суп постный тоже плохой». (Тимофей Вертлюгов).

«…Кормили плохо: супу давали как малому ребенку, хлеба тоже мало, чай без сахара, так что переживали очень». (Егор Валов).

«…Нам давали мяса один килограмм на 90 человек, хлеба грамм 300[63] серого, капуста да вода, а их солдаты кидаются до этого несчастного супа, как волк до махана». (Николай Шатов).



Рацион военнопленных, состоявший из хлеба и чая, иллюстрируется фотографиями, предположительно сделанным во дворе лагеря «Хогоин» 14 июля 1939 года. Интересно отметить, что на столе перед пленным с забинтованной рукой, можно различить три онигири. Онигири представляют собой шарики из спрессованного пресного риса; это традиционная крестьянская пища, входившая в рацион солдат Императорской Армии. Никто из пленных в своих объяснительных при описании питания в лагере «Хогоин» об онигири (и вообще о рисе) не упоминает, предположительно они были доставлены с кухни жандармерии для постановочной фотографии.


Санитарное состояние лагеря было, по-видимому, относительно неплохим. По крайней мере, такой вывод можно сделать на основании фотографий, опубликованных в июле-августе 1939 года в иностранной прессе. Пленным разрешили вымыться, их остригли и наголо обрили, сохранив при этом прически командному составу. Даже если это и было сделано в показательных целях, после вонючей хайларской тюрьмы такое мероприятие, несомненно, воспринималось с энтузиазмом.


Стрижка военнопленных снимок предположительно сделан в лагере «Хогоин». Life, 21 августа 1939 г.


Несмотря на существенное улучшение условий жизни, режим содержания в «Хогоине» трудно назвать мягким. От пленных требовалось постоянное выказывания почтения «самурайским офицерам и жандармам». Регулярные поверки сопровождались избиениями (военнопленных били по щекам, наступали на ноги, тыкали пальцами в глаза). Нарушения режима содержания, например, отказ кланяться жандарму, также имели следствием избиения:

«…Привезли, построили нас и давай объяснять, как надо уважать самурайских офицеров. Объясняли, что при встрече им нужно отдавать поклон, но когда пройдет [и] не поклонится, то вызывают в жандармерию и начинают бить…» (Борис Евдокимов).

«…Если в строю посмотришь в сторону, то он в глаз тыкает: смотри прямо, никуда не шевелись. И много еще было издевательств». (Петр Еремеев).

«…Раз зашел в тюрьму генерал и мы ему не поклонились, как после того на проверке жандарм стал бить по лицу и спрашивал «хорошо?»» (Андрей Колчанов).

«…Потом один раз построились, пришел жандарм, начал ногой бить за то что неправильно стоял, нужно широко ноги держать». (Иван Поплавский).

«…Β Харбине заставляли кланяться жандарму, я ответил, что не могу, они зазывают в помещение, берут за голову и начинают бить кулаками, их было 3 жандарма, они били сколько им хотелось». (Иван Горновский).

«…Раз я пошел без разрешения в уборную, это увидел офицер, он привел меня в свою комнату и стал бить за то, что без спроса ходил в уборную…» (Борис Евдокимов).

«…в Харбине, я лежал, пришел офицер, начал бить по голове и по лицу ладонью, говорит – нельзя лежать». (Иван Поплавский).

«…Когда мы сидели в тюрьме тоже били, если не поклонишься ихнему офицеру, а офицер пройдет 10 или 15 раз в день, то каждый раз ему кланяешься…» (Павел Рогожников).

«…чуть что неправильно сделаешь, вызывают в жандармерию, все жандармы становятся в круг и начинают бить…» (Григорий Топилин).

«…Офицеры и жандармы входили в комнату и ревели как звери, как тигры. Придет, увидит, что не так сел, то начинает бить по щекам и бьет до тех пор, пока не устанет рука, или неправильно в строю поставил ноги, то начинает каблуком давить ноги, или как пойдешь оправляться и не поклонишься, то бьет по щекам». (Тимофей Воронин).

«…Заставляли кланяться офицерам, я не кланялся, а они били. Били и за то, что не прямо смотришь на офицера. Били кулаком, палкой, пальцами тыкали в глаза…». (Яков Хомутов).

«…Заставляли кланяться офицерам, били за то, что неправильно поставишь ноги в строю, а то наступить на ноги и топчется, не назовешь господином – бьет. Редко нас не били». (Иван Давыдов).


Военнопленных подвергали также издевательствами за провинности – заставляли вычищать уборную голыми руками и предлагали пить из нее, запугивали демонстрацией штыковых приемов. Распространенным развлечением охраны «Хогоина» было истребление мух силами пленных:

«…И как днем ляжешь на пол, так берет к себе в контору жандарм, дает мухобойку бить мух, всех мух перебьешь и отпускает, и чтобы ему поклонился». (Петр Акимов).

«…меня заставляли убивать мух специально сделанной дощечкой, я плохо бил мух, а за это меня бил каждый день жандарм». (Борис Богачев).

«…иногда приходилось заставляли мух бить жандармам, иногда просмотришь муха его укусит, то он начинает бить…» (Егор Валов).


Кроме того, кэмпэи практиковали избиения в порядке развлечения: «…Захочется жандарму почесать кулаки, приходит в нашу комнату, берет одного или двух человек, уводит к себе и начинает издеваться, заставляет работать на него, а сам в это время хлещет, потом пинком выбросит на улицу…» (Дмитрий Бянкин).

В лагере имелось штрафное отделение для красноармейцев и младших командиров, куда помещались нарушители режима и лица, оказывавшие сопротивление режиму, отказывавшиеся давать показания на допросах и, демонстрирующие коммунистические убеждения. В штрафном отделении находилось до 12 военнопленных (в том числе Егор Валов, Иван Шерстнев, Дмитрий Бянкин). Режим содержания «штрафников» был более жестким, их чаще избивали, лишали пищи и воды, выводили на прогулку отдельно от остальных пленных: «…Не кланеешься им, то они по целым дням есть не давали, садили в одиночку, если пить захочешь, то водили в уборную, показывали штыком, пей, дескать» (Дмитрий Бянкин).

Для командного состава японцы практиковали содержание отказывающихся от сотрудничества пленных в одиночных камерах. Так были изолированы стойко державшиеся на допросах майор Владимир Стрекалов и лейтенант Павел Красночуб.

По крайней мере в одном случае пленного – лейтенанта Дмитрия Гусарова, первого летчика попавшего в плен в самом начале конфликта – отправили в Синьцзин (столицу Маньчжоу-Го), где его предположительно допрашивали в штабах 2-й авиадивизии и Квантунской армии.


«Сопровождая этот допрос похабной клеветой против СССР…»

Начиная с Хайлара, допрашивающие иногда пытались склонить пленных на свою сторону, «открыть им глаза». Как правило этим занимались белоэмигранты, так как японскую разведку пленные интересовали только как источник информации. Одну из таких попыток описал Ефим Кустов: «…Затем когда допрашивали и говорили, зачем дескать вы воюете, я ответил, что ваши нарушают границы, то он отвечает, что Советский Союз нападает… и еще говорили, что Япония незахватывает, а дескать устанавливает порядки». Красноармейца Кустова, однако, это не особенно убедило: «когда повезли нас на поезде, то я сразу увидел, как они устанавливают порядки, где бы то ни попал китаец, то они всюду преследуют и обыскивают его и еще я видел в вагоне, когда сел китаец в вагон, то жандармы сразу же давай его обыскивать».

«Просветительская работа» во время допросов была довольно примитивной: «…потом в Хайл аре вызвали меня на допрос, начали спрашивать что такое Маньчжурия, я говорю – не знаю, он солдату сказал чего-то, он принес палку и обратно спрашивает, что такое Маньчжурия я говорю не знаю, он меня палкой начал по голове бить, 4 раза ударил, но я ему ничего не сказал, он меня еще ногой ударил, ударил и выгнал меня, я пошел…» (Иван Поплавский). «На допросах спрашивал бандит, дескать зачем воюете с нами и говорили, что возьмем МНР, пойдем на Советский Союз и говорили, что все равно Россия будет наша» (Павел Рогожников).

В Харбине пропаганда среди пленных была поставлена более системно. Занимались этим не столько японцы, сколько белоэмигранты, по-видимому преимущественно активисты Всероссийской Фашистской Партии К.В. Родзаевского, в этот период активно сотрудничавшей с японцами. Такой вывод можно сделать, например, из упоминаний в объяснительных вернувшихся из плена харбинской газеты «Нация», партийного издания ВФП, распространявшегося среди пленных. Соответственно пленных снабжали эмигрантской литературой (именуемой в материалах следствия то «революционной», то «контрреволюционной») и склоняли к отказу от возвращения в СССР, как пугая неминуемым расстрелом за измену Родине, так и прельщая благами жизни в Маньчжоу-Го. Лагерной администрацией была сделана попытка «повесить иконы и заставить молиться», однако пленные отказались, сообщив позже об этом следователям как о факте скорее курьезном, чем действительно заслуживающем внимания. Тем не менее пропаганда имела определенный успех, вызвав среди пленных, в большинстве своем вчерашних колхозников, яростные споры о жизни в деревне. Часть пленных начала высказывать желание остаться в Маньчжурии и склонять к этому остальных, но в целом такие настроения распространения не получили.

Этнический состав пленных был достаточно монолитным, преобладали русские при незначительном числе украинцев. При этом какой-либо специализированной, ориентированной на украинцев, пропаганды отмечено не было. Однако в предложении, сделанном еще в Хайларе ногайцу Батыру Кайбалееву национальный мотив звучал: «…мне говорят – здесь татар много, оставайся, будешь работать и т. д…». Еврею Хаиму Дробу таких предложений не делали: «…ко мне как к еврею, они вообще обращались на допросах, как они говорят, что ты же жид, что «Вас нужно всех уничтожить потому, что советская власть, как пишет газета «Нация», это еврейская власть и как только уничтожим всех евреев, так и не будет советской власти». Они мотивируют это тем, что Карл Маркс был еврей…».


Воздействуя на умы пленных, японцы одновременно использовали факт их пленения для подготовки пропагандистских материалов – листовок и, реже, написанных от имени пленных красноармейцев статей в газете «Харбинское Время».[64] Согласно материалам следствия, «по заданию японцев и белогвардейцев писали контрреволюционные листовки» Иван Тиунов, Алексей Герасимов, Петр Панов, Александр Бурняшев и даже малограмотный Николай Митрофанов. Михаил Шахов не только «фотографировался для газеты «Харбинское время»», но и «писал контрреволюционные листовки, статью в эту газету». Более соответствующим действительности было утверждение, что «неоднократно писались листовки от имени» первого пленного халхингольской войны Хаима Дроба. Для подготовки пропагандистских материалов японцы собирали подписи на чистых листах бумаги – и большинство военнопленных такие подписи дали. При подготовке обвинения особисты основывались на самом факте наличия подписей под теми или иными пропагандистскими материалами. Однако и майор госбезопасности Клименко, и капитан госбезопасности Панин, и уж тем более полковой комиссар Цебенко по долгу службы обязаны были знать, что японцы подписывали листовки и именами пропавших без вести, убитых и похороненных, и даже вполне здравствующих и в плен не попадавших бойцов и командиров РККА. Сведения об этих людях получались в процессе допросов, прослушивания эфира и, реже, телефонных сетей, а также изучения документов, подобранных на поле боя. Более того, совершенно такими же способами эту работу выполняли сотрудники политотдела штаба 1-й Армейской Группы, ответственные за разложение войск противника.[65] Хорошо знакомый с этой деятельностью военный комиссар Фронтовой Группы корпусной комиссар Бирюков безжалостно вычеркнул из окончательного отчета о результатах следствия все упоминания о написании листовок военнопленными. В обвинительном заключении они уже не фигурировали, что дало возможность Военному Трибуналу избегать применения 58-й статьи.

Пленных много фотографировали, как на фронте, так и уже в лагере; в некоторых случаях разрешали фотографировать пленных иностранным журналистам. В литературе встречаются также упоминания об использовании изъятой у пленных военной формы в постановочных фотографиях, на которых позировали переодетые в нее русские солдаты отряда Асано. Тем не менее большую часть известных фотографий пленных следует считать аутентичными.


«При допросе мне сразу дали две пощечины…»

Из рассказов вернувшихся пленных следует, что характер допросов на фронте, в Хайларской и Харбинской военных миссиях (токуму кикан) существенно различался. В штабе 23-ей пехотной дивизии Нюмура и его люди старались быстро выбить из пленных оперативную информацию военного характера, выясняя номера частей и их вооружение, фамилии командиров и комиссаров, количество и характеристики военной техники, не вдаваясь в политические вопросы.

В Хайларской военной миссии (начальник генерал-майор Ёкои Тадамити) допрашивающие интересовалась, помимо практических военных вопросов, и другими предметами – взаимоотношениями в армии, отношением к командирам и политрукам, взаимодействием с монгольскими частями, расположением складов и аэродромов, источниками водоснабжения; больше внимания уделялось и личностям самих пленных. Допросы в большинстве случаев тоже сопровождались избиениями, особенно если пленный открыто демонстрировал отсутствие желания к сотрудничеству:

«…Утром повезли в город, глаза были завязаны, стали допрашивать. Я все говорил не знаю, а на вопрос сколько пушек в части, я сказал, что хватит про вас. После этого он враз вскочил, бросился на меня и стал избивать» (Иван Давыдов).

«…При допросе мне сразу дали две пощечины за то, что я неверно говорю в отношении артиллерии и не признаюсь, что я старослужащий. Тогда он толкнул меня и начал стращать обрезом, но у него ничего не вышло. Когда он заставлял дать подпись и я отказался, то он бил меня по щекам. А при уходе я не поклонился, он толкнул меня пинком в дверь» (Петр Еремеев).


В Харбинской военной миссии (начальник генерал-майор Хата Хикосабуро) допрашивающие больше интересовались общеполитическими вопросам: моральным духом армии, отношением к Сталину и ВКП(б), принадлежности пленных к партии и комсомолу, взаимоотношениями с монголами, работой политотделов, жизнью в СССР вообще и особенно – о колхозах, мясо– и молокопоставках, «сопровождая этот допрос похабной клеветой против СССР». Иногда допрашивающие (как правило, японцы, но также и русские) демонстрировали поразительное непонимание реалий Красной Армии, задавая вопросы вроде «а где вы покупаете хлеб?». Сопоставление свидетельств военнопленных приводит к выводу, что в Харбине допрашивающие, особенно русские, получить пытались не столько информацию, сколько подтверждение своему пониманию СССР и РККА или склонить пленных на свою сторону. Однако признание красноармейцев и младших командиров в принадлежности к комсомолу, хорошем отношении к советской власти, к Сталину и Ворошилову, положительные отзывы о колхозах в большинстве случаев заканчивались избиением «за неправильный ответ»:

«Спрашивают, как живут колхозники, я говорю хорошо, хлеба хватает, мяса много, держат много скота, коров, овец, свиней. Тогда он соскочил с места, затопал ногами и закричал: не должно быть, чтобы в колхозе хорошо жили и стал бить меня по щекам». (Дмитрий Каракулов).

«Спрашивают, как у вас население смотрит на Сталина, я говорю – хорошо. А как вам лично Сталин. А для меня лучше родного отца – отвечаю я. Он говорит, вы – коммунист?нет, а комсомолец?нет. Тут он и давай меня бить и пинать». (Иван Давыдов).

«…Когда они убедились, что я не выдам военной тайны, то стали задавать политические вопросы, и я им рассказал про свою и всего народа [любовь] к тов. Сталину, тогда белогвардеец и говорит: «тебе скоро смерть будет», я ответил ну, что ж, побыстрей бы смерть, я не боюсь. Белогвардеец рассердился и стал бить по щекам». (Федор Лукашек).


Интенсивность допросов была различной и, по-видимому, зависела от потенциальной ценности пленного с точки зрения допрашивающего. Так, например, танкиста Бориса Евдокимова допрашивали два раза, Петра Акимова – четыре. Других допрашивали чаще.


Режим допросов в Харбине был мягче хайларского: пленных чаще старались не столько запугать, сколько склонить к сотрудничеству: угощали сладостями и сигаретами, поили чаем, пивом, «вином», предлагали женщин. До женщин, кажется, дело не дошло, а вот с «вином» эпизоды случались регулярно. Так, например, Мефодия Шияна (по-видимому человека непьющего) японцы попытались напоить еще в Хайларской жандармерии: «Посидев еще они тогда наливают мне из чайнику чашку водки, вместо чая, закрашенную и давай мне говорить – пей чай, я сказал что не хочу, ибо я знал, что это водка, он взял палку и замахивается на меня, говорит – пей, я взял, дотронулся и поставил, они стали надо мной смеяться». В большинстве случаев, однако, пленные, рассказывая о предложениях выпить, использовали слово вино, но не водка, предположительно подразумевая при этом китайский байцзю (также ханшин).

В некоторых случаях практиковалось (по отношению к части пленных) «мягкое» проведение допроса с последующим избиением пленного по возвращении в лагерь. В большинстве случаев, однако, допрашивающие не утруждали себя особенными «психологизмами». В общем, как лаконично выразился красноармеец Анатолий Дрантус, «в Харбине тоже били».


Если на фронте пленных чаще допрашивали японцы (иногда с русскими переводчиками), то в Хайларе доля участия белоэмигрантов была значительно выше. Одним из допрашивавших был бывший начальник артиллерии 36-й стрелковой дивизии майор Фронт,[66] в прошлом член ВКП(б) и кавалер Ордена Красного Знамени, в мае 1938 бежавший во Внутреннюю Монголию и с этого времени сотрудничавший с японской разведкой. Участие его и других «белых русских» в допросах вернувшиеся пленные характеризовали в предельно жестких выражениях: «…На допросах били и русские и японцы» (Спиридон Аликин), но именно: «…Русские сволочи, гады, делали допросы очень мучительные». (Тимофей Бакшеев).

«…особенно свирепо допрашивает белая свора, которая выслуживается перед японцами» (Александр Бурняшев).

«…когда вызывали на допрос 1-й раз, я говорил, что я шофером работал, а когда вызвали 2-й раз начали бить за то, что неправильно делал показания. Я не знаю за что бить толстый белогвардеец говорит вот за что и еще раз ударил, что неправильно говорит» (Борис Евдокимов).

«…Α там на допросе меня заставляли говорить на Ворошилова «брешешь» и я не сказал, за это я получил по зубам от русского белого бандита» (Михаил Шахов).


Встречались, впрочем, и исключения: «…Там тоже допрашивал белогвардеец, ругает, что неправильно говоришь, но на допросе меня не били, привезут в тюрьму, тогда бьют ихние офицеры, не знаю почему.» (Батыр Кайбалеев).


«Наши пленные молча прошли мимо нас…»

«Если будешь отстреливаться, расстреляешь все патроны, тогда все равно тебя возьмут и расстреляют, а вот если не будешь отстреливаться и сдашься в плен, тогда могут не расстрелять и обменять, ведь в Испании наших обменивали».

штурман звена 5-й эскадрильи 150-го скоростного бомбаридировочного авиаполка старший лейтенант Г.С. Залевский. Лето 1939 года.


Переговоры

Рамки процедуры обмена пленными были заданы соглашением Молотова – Того и изложены в совместном коммюнике, опубликованном ТАСС 15 сентября: «4. Пленные и трупы с обеих сторон подлежат обмену, о чем представители войск обеих сторон на месте немедленно договариваются между собою и приступают к исполнению».[67] Текст коммюнике немедленно был передан командованию 1-й Армейской Группы, в дополнение к коммюнике шифротелеграммой № 179/ш за подписью Ворошилова и Шапошникова были отправлены инструкции по организации прекращения огня, однако в этом документе лишь указывалось, что «указания по выполнению пункта 4-го соглашения об обмене пленными и трупами будут даны дополнительно».[68]


Командованиями 1-й Армейской Группы и Квантунской Армии были созданы комиссии по проведению переговоров. Советской комиссией руководил заместитель командующего 1-й Армейской Группой комбриг Михаил Потапов,[69], японской – начальник штаба 6-й армии генерал-майор Фудзимото Тэцукума.[70] Парламентеры встретились на нейтральной полосе 16 сентября, 17-го имела место еще одна «техническая встреча», в ходе которой было согласовано время и место переговоров. Собственно переговоры комиссий начались 18 сентября, они проходили в палатке, установленной на нейтральной полосе, на южных скатах высоты «752», в 8 километрах юго-восточнее Номон-Хан – Бурд-Обо.

К этому времени политические органы РККА, на основании разведывательных данных и публикаций харбинской прессы уже могли приблизительно оценить количество советских и монгольских военнослужащих, находящихся в плену В конце августа еще одним источником сведений стали показания японских военнопленных. Так, взятый в плен 25 августа рядовой 23-го разведывательного полка Сандзе Сэйдзи сообщил, что по дороге на фронт «он видел около 50 человек пленных красноармейцев. Их вели с завязанными глазами и били».[71] Аналогичные показания дал плененный 27 августа рядовой 71-го пехотного полка Морисита, видевший 15 раненых русских пленных в хайларском госпитале в конце июля или начале августа.[72] Соответственно осуществлявший общее руководство переговорами командующий Фронтовой Группой командарм 2-го ранга Г.М. Штерн полагал, что в распоряжении японцев находятся около 50 человек советских и монгольских солдат, а в первый день переговоров генерал-майор Фудзимото эту цифру официально подтвердил.[73]

К этому времени общая численность находившихся в советском плену солдат и офицеров японской и маньчжурской армий составляла более 200 человек,[74] не считая числившихся интернированными маньчжурских перебежчиков, которых по состоянию на 26 августа имелось не менее 270 человек.[75]Стоит отметить, что общую численность японских и маньчжурских военнопленных нельзя считать окончательно установленной. По японским оценкам в советский плен могло попасть от 1000 до 4000 человек, и до сих пор «наиболее надежной цифрой» считается «более трех тысяч».[76] Однако в справке о японских потерях, подготовленной для Ворошилова в октябре 1939 года, указано, что в советской прессе опубликована цифра 566 пленных, однако «фактически 464, из коих 88 возвращены японцам в обмен».[77] При этом, однако, следует учитывать, что в представленной Наркому справке в общую цифру (464) были включены не только военнопленные, но и перебежчики; кроме того неясно, были ли из нее исключены умершие от ран. Но, так или иначе, в распоряжении советского командования к моменту начала переговоров и без перебежчиков имелось не менее двухсот военнопленных – заведомо больше чем советских и монгольских пленников у японцев.

В ходе переговоров 18 сентября японское командование выразило желание провести обмен пленных через 7 дней, предполагалось что будет происходить обмен из расчета «всех на всех», причем японских военнопленных планировалось передавать на фронте, а советских – на станции Маньчжурия. Тяжелораненые должны быть доставлены самолетами. Кроме того, «для сохранения чести» японцы попросили Потапова разрешить пленным иметь при себе – офицерам сабли, а унтер-офицерам и рядовым штыки, но на встречный вопрос Потапова «а если у них нет?» – не нашлись, что ответить. Комкор Жуков, руководивший переговорами со своего командного пункта на Хамар-Дабе, сообщил пожелания японской комиссии находившемуся в Чите Штерну и предложил менять пленных из расчета «одного на одного». Штерн, в своем донесении Ворошилову о ходе переговоров, согласился с этим предложением, подчеркнув, что, по его мнению, обмен пленными следует производить именно на линии фронта, «дабы японские солдаты видели, что пленных мы сохраняем». Ворошилов не возражал, указав Штерну вылететь в Тамцак-Булак «для личного руководства нашей делегацией т. к. по опыту Хасана известно, что японцы[78] очень охочи не только до бесконечной волокиты, то так способны на всякие каверзы, а люди в нашей делегации не особенно разбираются в таких делах». Решение Ворошилова было доложено Сталину, Молотову и Берия во второй половине дня 18 сентября.[79]

Из-за плохой погоды командарм 2-го ранга Штерн и комиссар Фронтовой Группы корпусной комиссар Бирюков не смогли вылететь немедленно. Они добрались до Тамцак-Булака лишь в 15.30 19 сентября, через полчаса после того, как на нейтральной полосе начался очередной раунд переговоров. К его началу новых указаний из Москвы не поступило, прежде всего по самому главному вопросу – сдавать ли японцам всех пленных или обменивать из расчета «одного на одного». Вероятно, Ворошилов не хотел принимать решение сам, без согласования со Сталиным и Молотовым. Поэтому Жуков приказал «проинформировать нашу комиссию по переговорам, что сейчас проверяются и уточняются сведения по госпиталям и городам и сведения о пленных не позднее 20.9.39 могут быть сообщены японцам».[80]

20 сентября, однако, тема обмена пленными на переговорах практически не обсуждалась, так как комиссии были полностью заняты вопросами процедуры обмена трупами погибших. Условились лишь произвести обмен пленными 27 сентября, в день окончания передачи трупов японских солдат.


Обмен

26 сентября советские военнопленные, содержавшиеся в харбинском лагере, были отправлены поездом в Хайлар и далее на грузовиках к месту обмена. Режим был относительно мягким, пленным лишь «не давали смотреть на волю»; тем не менее майор Стрекалов после обмена смог доложить о наблюдавшемся им движении к Хайлару с юга колонны до 500 машин с солдатами и грузами и до полутора полков японской артиллерии.

Обмен пленными производился в двух местах – невредимых, выздоровевших и легкораненых передавали в нейтральной полосе на южных скатах высоты «752», в 8 километрах юго-восточнее Номон-Хан – Бурд-Обо, на том же месте, где велись переговоры. Тяжелораненых, которые могли не выдержать продолжительную перевозку на грузовике, доставили самолетами на выбранную в степи западнее или юго-западнее Номон-Хан – Бурд-Обо полевую посадочную площадку.


Официальные отчеты не содержат описаний процедуры обмена, поэтому остается обратиться к воспоминаниям очевидцев, написанным в шестидесятые годы и, вполне естественно, содержащим ошибки и неточности. Таких очевидцев известно двое – майор Нюмура Мацуити, представитель японского командования, непосредственно сопровождавший советских пленных к месту обмена и принимавший возвращенных японцев и Константин Симонов, в момент событий техник-интендант 2-го ранга и военный корреспондент газеты 1-й Армейской Группы «Героическая красноармейская».

Согласно Константину Симонову «Передача пленных происходила 2 октября[81] в двух пунктах: передача здоровых, а вернее, ходячих, пленных была назначена там же, где раньше велись переговоры, в центре, чуть ближе к правому флангу наших позиций. А передача тяжелораненых и не могущих двигаться назначена была ближе к нашему левому флангу, километра за полтора перед нашими позициями, на поле, которое могло служить аэродромом. Туда должны были прилететь наши самолеты, груженые японскими пленными, и их самолеты, груженые нашими пленными».

Мы с Ортенбергом приехали к месту передачи ходячих пленных рано, за час до начала процедуры. По дороге мы обогнали человек двести, маршировавших под конвоем, японцев, половина из них – легкораненые – гили с повязками, человек тридцать ехали на грузовиках.

Едва мы прибыли на место, как выяснилось, что кто-то чего-то не предусмотрел, и в результате все представители – и нагни и японские – оказались здесь. А туда, где будут передавать тяжелораненных, не послано ни одного представителя.

Между тем условленное время передачи приближалось. Чтобы понять последующее, надо представить себе схему расположения наших и японских позиций. Нагни, шедшие по границе позиции представляли собой в этом месте вогнутую в нагну сторону дугу. Таким образом, для того, чтобы проехать с правого фланга на левый по нашим дорогам, шедшим за нашими позициями, надо было делать объезд по всей этой дуге. Если же сделать тот же путь – с фланга на фланг – через японские позиции, можно было ехать по хорде этой окружности, то есть по значительно более короткой дороге.

Наш представитель – майор, которого теперь собирались отправить вместе с переводчиком туда, на левый фланг,поехав в объезд дорогами, шедшими позади наших позиций, явно опоздал бы к началу передачи. Это сорвало бы намеченный ритуал, а мы хотели в точности придерживаться его.

Тогда тут же, на месте, неожиданно быстро договорились с японцами, и их представитель, полковник, взялся ехать вместе с нашими по прямой через японское расположение. Ортенберг, который в таких случаях мгновенно ориентировался, буквально впихнул меня в «эмку», рядом с переводчиком, прошептав мне в ухо, чтобы я не валял дурака, пользовался случаем и ехал: Там будет у тебя настоящий материал! Гораздо интереснее, чем околачиваться тут! […]

Наконец мы приехали на площадку, где должны были приземляться самолеты. По условиям, самолетов должно было приземлиться восемь: четыре с нашей стороны и четыре с японской.

Через несколько минут после нашего приезда первыми, согласно условию, стали приземляться японские самолеты. Три из них пришли пустыми только для того, чтобы забрать японских пленных. Только на четвертом оказались тяжелораненые наши – человек двенадцать: небритые, грязные, обросшие, ужасно исхудалые, в большинстве с тяжелыми ранениями, некоторые с ампутациями.

Один взятый еще в мае старшина был страшно худой, заросший до глаз бородой, в которой появилась седина, с ввалившимися глазами, с перебинтованной грудью, с одной ногой в шине и, что меня особенно поразило, в обгорелой гимнастерке без одного рукава. Так он был взят на поле боя, раненный в грудь, ногу и руку, в обгоревшей гимнастерке, и в таком же виде его возвращали нам через пять месяцев.[82]

Здесь же на площадке стоял наш маленький санитарный автобус. Оттуда раненым быстро притащили еду, шоколад, кажется, сгущенное молоко и еще что-то, поили их и кормили. Минут через пятнадцать подошли и паши самолеты; они снизились один за другим, и наши с помощью японцев стали вытаскивать оттуда японских тяжелораненых. Было их, по-моему, человек семьдесят, все на носилках, все тяжелые; некоторые могли садиться на носилках, некоторые лежали пластом. Все были одеты в чистое белье и в чистенькое, новенькое, с иголочки, японское обмундирование. Рядом с каждым лежала на носилках новенькая японская шинель, каждый был накрыт до пояса новеньким японским одеялом, словом, видимо, все соответствовало инструкции – «сдать в полном порядочке».

Я так и слышу, как звучат эти слова: «Сдать в полном порядочке». Сдали действительно в полном порядочке. Кстати сказать, это было нетрудно: в наши руки попало не то пятнадцать, не то двадцать тысяч полных комплектов зимнего обмундирования, завезенного японцами в предвидении зимней кампании.

Японцы лежали мрачно и тихо, чувствовалась их угнетенность. Полковник Харада, очень любезный и улыбчивый с нами, вдруг стал говорить каким-то свистящим, как хлыст, голосом. Бывшие тут же два японских майора и два капитана,как выяснилось, военные врачи,распоряжались выгрузкой и главным образом погрузкой пленных на самолеты. Японские санитары действовали грубо, швыряли носилки об землю, но никто из раненых не застонал и не охнул. Наши вытаскивали их гораздо мягче, вежливей, и даже не вежливей, а просто-напросто сердечней.

Японцы вели себя со своими ранеными нарочито грубо. В этом чувствовалась не столько действительная грубость, сколько необходимость быть грубыми на глазах у начальства, необходимость показать презрение к этим пленным. Санитары старались вовсю. Доктора считали носилки и тоже разговаривали резкими и свистящими голосами. Ни один из них так и не ответил на те несколько вопросов, которые – стоя рядом, я слышал это – задали им пленные. Врачи и санитары, не стесняясь, перешагивали через носилки.

Потом, когда выгрузили всех пленных, санитары вдруг появились с пачками белой бумаги, пошли вдоль рядов и одному за другим, быстро и грубо, начали надевать каждому из раненых на головы колпаки, похожие на большие пакеты, в которые у нас в магазинах насыпают крупу. Эти большие пакеты из плотной, в несколько рядов склеенной бумаги напяливались пленным на головы.

Как-то странно и тяжело было смотреть, как тем из раненых, кто сам не мог приподнять голову, грубо приподнимали ее и нахлобучивали на нее пакет, а следующий, тот, кто мог поднимать голову, уже сам приподнимался на локтях и вытягивал шею навстречу пакету.

Полковник Харада проходил мимо меня. Я задержал его и спросил: что они делают с пленными? Он быстро остановился и произвел на своем лице два необыкновенно быстрых движения: сначала он быстро улыбнулся. Это был жест по отношению ко мне – он отвечал на мой вопрос. Потом эта улыбка так же быстро исчезла, и нижняя губа полковника оттянулась в надменную гримасу. Кивнув на пленных и сделав очень короткий и очень презрительный жест в их сторону, он сказал:

– Это надевают на них для их пользы, чтобы им было не стыдно смотреть в лицо офицерам и солдатам императорской армии.

Наверно, надо было сказать ему, что после всего происшедшего на Халхин-Голе некоторым генералам и офицерам японской армии следовало бы надеть на голову такие мешки, чтобы им не было стыдно смотреть на своих возвращающихся из плена солдат, но, как часто в таких случаях бывает, эта мысль пришла мне в голову позднее, чем нужно, Харада уже отошел и отдавал какие-то распоряжения.

Пленных японцев быстро и грубо запихивали, именно запихивали, в японские самолеты, наших погрузили в один из наших самолетов. Самолеты один за другим начали подниматься в воздух, а мы остались на быстро опустевшей посадочной площадке».[83]


Тем временем на «главном» пункте продоисходил обмен пленными, способными передвигаться самостоятельно. Нюмура Мацуити, доставивший советских пленных из харбинского лагеря, рассказывал: «Здесь, маршируя в колонне по двое к месту своего назначения, русские пленные быстро оставили на траве все предметы, полученные от японцев – зубные щетки, полотенца, бумагу и прочее. Потапов[84] приветствовал солдат и поблагодарил их за труды, после чего они хором закричали «Ура Потапову!». В то время как японские военнопленные выглядели подавленными и стыдящимися, русские были счастливыми, гордыми, в приподнятом настроении. Разместившись в грузовиках, они начали петь военную песню. Нюмура был убежден, что советский консул в Харбине заранее установил связь с пленными, вероятно, посредством агентов, и убедил их, что они не будут наказаны, но, напротив – награждены за то, что хорошо сражались. Никто из военнопленных не захотел остаться у японцев. На Нюмуру хорошо организованное представление не произвело впечатления, в сталинистскую эру репатриированным русским солдатам, несомненно, предстояли тяжелые времена».[85]


Кадры кинохроники, снятой оператором Сергеем Гусевым во время обмена военнопленными, 27 сентября 1939 года, район в 8 километрах юго-восточнее Номон-Хан – Бурд-Обо








На левом фланге строя военнопленных – лейтенант Дмитрий Гусаров


Продолжает Константин Симонов: «…Κ тому времени, когда мы вернулись, церемония опроса и подсчета была закончена, и мимо нас промаршировали пленные.

Вначале прошли наши, их было человек восемьдесят. Во главе их шел одетый в синий танкистский комбинезон худой, черный, бородатый человек с печальными глазами и рукой на перевязи. Это, как мне сказали, был майор командир батальона нашей бронетанковой бригады. Его считали погибшим в одном из боев еще в июле. Но оказалось, что он в плену. Как старший по званию среди пленных, он вел колонну.[86]

Наши пленные молча прошли мимо нас и скрылись за поворотом дороги, уходившей к нашим позициям. Потом прошли японцы. Замыкая их колонну, ехали две открытые машины, в которых сидели раненые главным образом в ноги.

Дорога. По ней, замыкая колонну, едет последняя машина с японскими пленными. Она едет сначала мимо маленькой группы наших врачей и сестер, потом мимо группы наших командиров, руководивших передачей, потом мимо большой группы японских офицеров.

И вот на этом последнем куске дороги, под взглядами всех, кто стоит по сторонам ее, в кузове последней машины поднимается японец и демонстративно долго приветственно машет нашим врачам и сестрам перевязанной бинтом кистью.

Все стоят молча, наши и японцы, все это видят. А он, приподнявшись в кузове, все машет и машет рукой, машет долго, до тех пор, пока машина не скрывается за поворотом.

Кто был этот человек? Японский коммунист или просто человек, которому спасли жизнь наши врачи и который, несмотря ни на что, хотел выразить им последнюю благодарность? Что ждало этого человека там, в Японии: дисциплинарное взыскание или военный суд? Не знаю, но эта сцена до сих пор живет в моей памяти. Потом, вернувшись с Халхин-Гола, я написал об этом стихотворение «Самый храбрый», но мне не удалось выразить в нем все то, что было у меня на сердце, когда я видел эту сцену».[87]

Передача пленных происходила в два этапа. 27 сентября состоялся первый обмен, в ходе которого советской стороне были переданы 87 военнопленных, 25 из которых имели ранения. «Японцы передали нам наших пленных в очень плохом виде: переутомлены, оборваны, часть в одном нижнем белье и босиком». Взамен японцам были переданы 64 военнопленных (по национальности: японцев 54, баргут 10; по воинским званиям: офицеров 1, унтер-офицеров 3, ефрейторов 7, солдат 53), при этом 37 человек были переданы ранеными. «Все пленные переданы в хорошем состоянии и обмундированы в новое японское трофейное обмундирование».[88]

По мнению японской стороны, «русские хотели сначала увидеть, сколько пленных вернется», поэтому передали в первый день только 64 человека. Тем не менее в выявленных документах не имеется следов какого-либо конфликта советской и японской комиссий по этому вопросу. Еще 24 человека (20 японцев и 4 маньчжура) были переданы 29 сентября, советские наблюдатели доложили, что «они 20 человек японцев посадили на грузовики и увезли, а 4 человека манчжур оставили на месте передачи до темноты».[89] Таким образом в общей сложности 27 и 29 сентября 1939 года Квантунской армии было передано 88 человек военнопленных.



Примечания:

1. Таблица составлена на основании шифротелеграмм Жукова Ворошилову № 1602 от 28 сентября и № 1646 от 30 сентября 1939 г.[90] с уточнениями по другим источникам.

2. Так как некоторые военнопленные японцы служили в армии Маньчжоу-Го в качестве инструкторов, а баргуты и маньчжуры в японских частях в качестве переводчиков и водителей, разделить их по принадлежности к Армии Великой Японской империи и Маньчжурской Императорской Армии на основании имеющихся документов не представляется возможным.


Количество пленных, переданных ранеными, в источниках указывается по разному. Согласно первому донесению об обмене пленными, среди них было 25 человек раненых. Однако в отчете комиссии по опросу военнопленных указано, что при взятии в плен не смогли оказать сопротивление вследствие ранений 12 человек. В окончательной версии доклада 12 было исправлено на 13.[91] По-видимому, эти цифры (12–13 человек) относятся к числу тяжелораненых, что дополнительно подтверждается приведенным выше свидетельством рядового 71-го пехотного полка Морисита (15 раненых русских пленных, виденных им в хайларском госпитале) и Константина Симонова («человек двенадцать», доставленных одним самолетом).

Аналогичное расхождение наблюдается между данными противников в отношении числа раненых японских солдат, переданных советской стороной в ходе обмена. По японским данным раненых было не 37, но 50 человек, из которых трое в тот же день умерли. Такое расхождение в цифрах может быть объяснено тем, что составители советского отчета учли как раненых только тяжелораненых, доставленных самолетами, а японцы – всех военнослужащих, имевших ранения. Японские врачи признали, что пленных лечили хорошо, а некоторые предметы медицинского имущества, переданные с ранеными – например, шины – были по качеству исполнения лучше японских.[92]


Таким образом, к 16.00 27 сентября советские и монгольские военнопленные были возвращены. Часом ранее, в тот момент, когда у Номон-Хан – Бурд-Обо еще продолжался опрос бывших пленных, командование 1-й Армейской Группы затребовало у Москвы инструкций по порядку обращения с возвратившимися. В шифротелеграмме выражалось опасение, что «в числе возвращающихся пленных японцы могут подсунуть белогвардейцев и возможно часть наших пленных будет ими завербована» и предлагалось в свои части их не возвращать, провести опознание и собрать компрометирующие материалы.[93] Не следует считать это параноидальной шпиономанией – с японскими и маньчжурскими военнопленными также проводилсь соответствующая работа. Оставление японских военнопленных для разведывательной подготовки можно считать документально подтвержденным – в расчете количества японских пленных, оставшихся после обмена «один на один» указано, что подготовленных для разведывательной работы по состоянию на вечер 27 сентября имелось 22 человека, находились они в Улан-Баторе.[94]Еще 10 человек были отправлены в Москву, однако известные документы не дают ответа на вопрос – с какой целью.

Принимавший японских военнопленных майор Нюмура также рассказывал Элвину Куксу, что существенная часть бывших пленных японцев по возвращении добровольно призналась в сотрудничестве с советской разведкой и сообщила выданные им пароли. Некоторые в таком сотрудничестве не признались, однако при тщательном обыске их одежды сотрудниками кэмпэйтай были найдены зашитые в швах инструкции по разведывательной деятельности. Эти бывшие военнопленные были наказаны.[95] Советская контрразведка таких результатов не получила. Несомненно, пленных тщательно обыскали и подвергли допросам, но никаких предположений о вербовке военнопленных японскими разведывательными органами в отчете о результатах следствия заявлено не было. Лишь в отношении одного красноармейца, Тимофея Бакшеева, на основании свидетельств остальных, было высказано подозрение в шпионской деятельности. Однако в окончательной версии отчета этого предположения уже нет, а трибунал счел подозрение недоказанным.


Первоначально бывшие военнопленные были сосредоточены в Тамцак-Булаке, куда от частей вызывались представители для их опознания и написания характеристик. Результаты опознания оказались несколько неожиданным. Все вернувшиеся были опознаны своими командирами, однако выяснилось, что пятеро бывших пленных значатся в своих частях даже не пропавшими без вести, а погибшими, найденными, опознанными и похороненными:

Майор Стрекалов Владимир Северьянович – 3 июля «сгорел в танке и похоронен в братской могиле у реки Халхин-Гол».

Лейтенант Красночуб Павел Яковлевич – по одному из списков потерь «найден и похоронен наземными частями» (без указания места захоронения).

Младший комвзвод Еремеев Петр Прокофьевич – 3 июля «похоронен в братской могиле в районе боя».

Отделенный командир Евдокимов Борис Илларионович – «убит 3 июля, опознан и похоронен в период с 4 по 8 июля в братской могиле "точка № 2”», о чем имеется акт за подписью старшего политрука Живолукова.

Красноармеец Тиунов Кузьма Дмитриевич – «1 августа умер от тяжелого ранения в голову в армейском госпитале и похоронен на госпитальном кладбище».


Тем временем переговоры по оставшимся не переданными военнопленным продолжались. К концу дня 27 сентября советская комиссия, опросив возвратившихся пленных, пришла к заключению, что не переданными остаются 10 человек: капитаны Алаткин и Казаков, воентехник 2-го ранга Домнин, лейтенант Еретин, красноармейцы Носачев, Шахов и Пештохов «о которых писалось в газете «Харбинское время»», цирик Толтонтян и гражданские авиаторы Гусаров и Попов. На следующий день, 28 сентября, советская комиссия предъявила японскому представителю полковнику Кусуноки требование о передаче названных десяти человек, однако последний ответил, что японскому командованию ничего о них неизвестно. После вторичного требования (по-видимому, сопровождавшегося демонстрацией публикаций в «Харбинском времени»), Кусуноки, посоветовавшись с генерал-майором Фудзимото, заявил, что «некоторые фамилии названных лиц японскому командованию известны, но они перебежали к нам, поэтому японское командование считает их не пленными, а политическими преступниками и передать их не может. В отношении других будут наведены справки об их местонахождении и в случае, если они окажутся пленными, а не политическими преступниками, [то они] будут переданы советскому командованию». На вопрос «кто именно из некоторых фамилий японскому командованию известен, что они являются политическими преступниками» японцы ответа не дали, пообещав разобраться в течение суток.[96]

29 сентября комбриг Потапов направил Фудзимото официальное письменное требование о передаче остававшихся в японском плену.[97] Требование было вручено подполковнику Танака. На этот раз японцы были несколько более определенны: «3 человека к нам перешли добровольно, мы их пленными не считаем, а это по вашему они называются политическими преступниками. 5 человек нам совершенно неизвестны. Летчик Гусаров и синоптик Попов к данному инциденту не относятся, о них можно говорить через представителя нашего государства». Этот ответ советскую комиссию не удовлетворил и от подполковника потребовали подробностей. Танака «высказал свое личное мнение»:

«1. Три человека нам сдались сами. Пяти человек у нас нет совершенно.

2. Фамилии трех человек, сдавшихся нам не сообщим до сих пор, пока нам не будут сообщены фамилии 250 человек манчжур сдавшихся вам.

3. О летчике и синоптике местное командование решить не может.

4. По нашим данным у вас имеется еще много наших пленных. Просим их всех вернуть…».[98]

Таким образом возвращения оставшихся 10 заключенных лагеря «Хогоин» добиться не удавалось. В качестве меры давления командование 1-й Армейской

Группы, начало задерживать японских военнослужащих, тем или иным образом оказывавшихся близ советских позиций, как правило в полосе между передним краем и боевым охранением. Собственно, такие случаи бывали и раньше – практически с момента перемирия деятельность на нейтральной полосе не прекращалась – обе стороны вели разведку, эвакуировали поврежденную технику и собирали трофеи. Кроме того, в период с 23 сентября по 1 октября в расположении советских войск работали японские команды, откапывавшие и вывозившие трупы своих солдат (с ними, однако, никаких инцидентов не случилось). В большинстве случаев дело ограничивалось выдавливанием нарушителей на сопредельную сторону и взаимными протестами, однако случались и задержания.

18 сентября около 14.00 в трех километрах северо-западнее Номон-Хан – Бурд-Обо боевым охранением 1-го стрелкового полка 152-й дивизии был остановлен трехтонный «Форд», приехавший со стороны озера Узур-Нур. В машине оказались трое рядовых 1-го разряда 28-го пехотного полка 7-й дивизии – Утияма Икома, Оиси Мотохиро и Курии Синэо. Они рассказали, что ехали в Номон-Хан за запасными частями и заблудились.[99] Согласно литературной записи переговоров[100] 21 сентября комбриг Потапов проинформировал генерал-майора Фудзимото об этом задержании: «…два ротных и шофер – заблудились в темноте. Они не имели намерения воевать. Скоро они прибудут сюда, на место переговоров и будут переданы японской стороне». Уже в 16.57 грузовик и трое солдат были приняты по акту «представителем Ниппонской местной армии» подпоручиком Фукуяма.

25 сентября около 15.30 практически на том же месте была остановлена ремонтная летучка, принадлежавшая 1-му автомобильному полку Квантунской армии. На этот раз были задержаны унтер-офицер, солдат-шофер и трое вольнонаемных в гражданской одежде.[101] Скорее всего, через два-три дня их тоже освободили бы, если бы не последовавшее 27 сентября, в день первого обмена военнопленными, обострение обстановки на границе.

27 сентября около 12.30, вновь северо-западнее Номон-Хан – Бурд-Обо, советской заставой были остановлены уже две машины – легковая и грузовая. На этот раз были задержаны капитан Като и три солдата. Согласно первому донесению, он заявил, что выполнял задание по обмену пленными и заблудился, однако позже почему-то утверждал, что входит в состав комиссии по уточнению границы. Около 17.00 юго-восточнее Мухур-Обо к 28-му посту ВНОС приблизились два японских грузовика с белыми и красными флагами. На машинах находилось трое офицеров и 20–25 солдат, которые потребовали пропустить их на восточный берег озера Буир-Нур. Начальник поста младший лейтенант Пантелеев, не имевший никаких инструкций на этот случай, просто предложил японцам удалиться – и грузовики вернулись на свою территорию.[102] Последний инцидент произошел в 23 часа – опять в 4 километрах северо-западнее Номон-Хан – Бурд-Обо. На этот раз был задержан грузовик 23-го разведывательного полка 23-ей дивизии, в котором находились подпоручик Сато и три солдата; заявившие, что они заблудились при выполнении задания по обмену пленными.[103] Группы капитана Като и подпоручика Сато, состоявшие из солдат 13-го артиллерийского, 23-го разведывательного и 72-го пехотного полков 23-ей дивизии и штаба сменявшей ее на фронте 2-й дивизии, были вывезены на западный берег Халхин-Гола и оставлены под охраной в 13 километрах западнее горы Хамардаба.

Японцы заявили протест только 1 октября, после того, как были прекращены эксгумационные работы. На следующий день, 2 октября, в нейтральной полосе в течение без малого пяти часов советский и японский представители пытались договориться о возвращении удерживаемых людей. Обе стороны были непреклонны. Подполковник Танака настаивал на возвращениии 13 человек, задержанных 25–27 сентября (и в дальнейшем именовавшихся в переписке «группой капитана Като»), а майор Лукьянченко отвечал, что их можно будет выдать лишь на условиях возвращения «всех наших людей, оставшихся не обмененными и указанные в нашем протесте 29 сентября». Переговоры завершились ничем, стороны договорились собраться полным составом комиссий на следующий день.[104]

Фактически следующая встреча состоялась только 6 октября. Участвовали в ней с советской стороны майоры Томилин и Лукьянченко, с японской – подполковник Танака, вновь заявивший, что Казаков, Еретин и монгол Толтонтян не пленные, а перебежчики и выдаче не подлежат, а остальные 7 человек к инциденту отношения не имеют и переговоры о них должны вестись дипломатами. Препирались три часа, с 15.00 до 18.00. В конце концов Томилин и Лукьянченко заявили, «что при таком положении переговоры становятся беспредметными и надо вопрос передать для решения дипломатическим путем». После этого Танака сообщил, что 8–9 октября ожидается решение правительства по этому вопросу и предложил новую встречу комиссий. Предложение было принято.[105]


Новая встреча состоялась в 15.00 9 октября. На этот раз японскую комиссию вновь возглавлял генерал-майор Фудзимото. Он потребовал немедленного возвращения «группы капитана Като», а вопрос о передаче «группы Казакова» предложил передать дипломатам. Естественно, оба предложения советская комиссия отвергла и настаивала на немедленном возвращении пленных «согласно списку от 29 сентября». Очевидно, Фудзимото не имел полномочий ни согласиться, ни прервать переговоры, а проблема выходила за пределы его юрисдикции. Поэтому стороны договорились, что японский ответ будет получен в письменной форме и советская сторона готова ждать до утра 11 октября. «Одновременно японцам заявили, что в случае неудовлетворительного ответа, ввиду бесплодности дальнейших переговоров, вопрос о передаче пленных и задержанных нами будет передан дипломатическим органам».[106]


Японский ответ был отрицательным. Комиссии завершили свою работу и в середине октября передали проблему дипломатам. В дальнейшем переговоры о завершении обмена военнопленными и интернированными велись в Москве японским послом Того Сигенори.[107] Первым его шагом была передача НКИД требования о репатриации всех оставшихся военнопленных и 13 интернированых «группы Като». 26 октября НКИД передал Того «встречный» список из 12 человек. Список этот выявить в архивах не удалось, однако сопоставление противоречивых данных различных источников позволяет заключить, что в нем упоминались:

– капитан Казаков Н.А., лейтенант Еретин Г.В. и цирик Толтонтян, взятые в плен в ходе халхингольской войны и считавшиеся японцами «политическими преступниками».

– капитан Алаткин А.Н. (интернирован в Маньчжурии 27.8.39).

– летчик Гусаров Б.Ф. и синоптик Попов Л.Н. (экипаж почтового самолета ГВФ, интернированы в Маньчжурии 17.12.37).

– воентехник 2-го ранга Домнин М.А. (взят в плен в Китае 14.3.38).

– красноармейцы Носков (или Носачев), Шахов и Пештохов, «о которых писала газета "Харбинское время”».

– двое красноармейцев, «дезертировавших во время хасанского конфликта».[108]


19 ноября Того заявил Молотову, что улучшение взаимоотношений между СССР и Японией осложняется имевшим место в ходе переговоров взаимным непониманием в вопросе об обмене пленными. Все пленные, связанные с Номонханским инцидентом, за исключением дезертиров, должны быть отпущены. Молотов сказал, что он с этим согласен, но японцы, помимо советского капитана и лейтенанта, а также монгольского цирика, удерживают 25 или 30 человек, захваченных на границах Маньчжурии в 1937-38 годах. После их освобождения все японские пленные также будут возвращены. На предложение Того – после достижения предварительного соглашения по военнопленным в Москве, рассматривать проблему интернированных ближе к месту действия, например, в Харбине – Молотов согласился, что разделить переговоры по двум категориям удерживаемых (пленных и интернированных) имеет смысл. После этого Нарком еще раз напомнил послу, что освобождение советского капитана и лейтенанта, а также монгольского цирика – которые не являются дезертирами – даст японцам более ста японских и маньчжурских солдат.

1 декабря Того, после консультаций с правительством, предложил освободить вышеупомянутых трех человек в обмен на «группу Като» и остальных, упомянутых ранее Молотовым, и попросил лишь согласовать время и место передачи. Молотове поручил заняться этим вопросом своему заместителю С.А. Лозовскому, однако на следующей встрече, состоявшейся 3 декабря Лозовский заявил Того, что СССР получены данные, что японцы удерживают, помимо Казакова, Еретина и Толтонтяна, еще несколько десятков человек, поэтому обмен на названных условиях состояться не может.

На этом переговоры по завершению обмена пленными были прерваны более чем на три месяца. Однако 11 марта 1940 г. Лозовский сообщил Того, что СССР готов передать 40–50 пленных в обмен на двоих удерживаемых командиров (Казакова и Еретина) и предлагает назначить дату обмена. Что касается остальных, задержанных японцами до начала инцидента, то переговоры по их обмену предполагается вести в Москве. Когда ситуация станет более ясной, Советский Союз будет готов обсудить возвращение остальных пленных. Того ответил, что он с декабря ожидал от НКИД подробных сведений об остальных людях, на освобождении которых настаивает Москва. Не получив таковых, он навел справки сам и выяснил, что Японией интернированы лишь капитан военно-воздушных сил (Алаткин), экипаж почтового самолета (Гусаров и Попов) и 20 «политических перебежчиков». Сообщив эти сведения, Того спросил, могут ли все пленные быть возвращены сейчас? Лозовский отказал.

На следующей встрече Того Сигенори и Вячеслава Молотова, имевшей место 17 марта, вопрос об обмене пленными и интернированными не поднимался. Однако 26 марта НКИД неожиданно сообщил японскому посольству 45 фамилий военнопленных, которых предполагается освободить. 15 апреля японскому посольству был передан второй список, содержавший еще 71 фамилию. От японцев ожидалась лишь передача двух советских командиров, так как монгольский цирик, по сообщению японцев, к этому времени умер.

Обмен военнопленными состоялся 27 апреля 1940 г. около 13.00 на советской стороне границы – на площади перед пограничной станцией Отпор. Японским представителям, которых вновь возглавлял начальник штаба 6-й армии генерал-майор Фудзимото, были переданы 116 человек – 77 японцев (включая группу капитана Като) и 39 маньчжур. Советские представители принял двух человек – капитана Николая Казакова и лейтенанта Георгия Еретина. Обмен пленными завершился.

Таким образом, в марте 1940 года Советский Союз отказался от попыток освободить, в рамках «халхингольского» обмена военнопленными, лиц, интернированных в 1937-39 годах. Борис Гусаров и Михаил Домнин были освобождены из лагеря «Хогоин» лишь около 17 августа 1945 года. Судьбу Льва Попова, Александра Алаткина и остальных интернированных установить не удалось.[109]


Михаил Домнин, снимок сделан во второй половине марта 1938 года в районе Нанкина. На фотографии можно различить тонкую веревку или проволоку, которой связаны локти пленного авиатора


Михаил Домнин, снимок сделан 23 января 1957 года, г. Лысьва Молотовской области (ныне Пермского края)


Техник звена действовавшей в Центральном Китае советской бомбардировочной авиагруппы воентехник 1-го ранга Михаил Андреевич Домнин 14 марта 1938 годы вылетел на боевое задание в качестве стрелка-радиста в составе экипажа самолета СБ. В районе города Уху, расположенного в долине реки Янцзы к юго-западу от Нанкина, самолет был сбит японскими истребителями. Пилот лейтенант Павел Муравьев и штурман лейтенант Иван Кущенко погибли, а Михаил Домнин, покинувший самолет с парашютом, попал в плен. Вопреки встречающимся в литературе утверждениям, он не был расстрелян японцами, но был вывезен в Маньчжурию, где содержался в лагере «Хогоин». В плену М.А. Домнин провел более 7 лет и был освобожден в августе 1945 года.


Следствие

Со времен советско-польской войны сколько-нибудь значительное число военнослужащих РККА в неприятельский плен не попадало. Обмены пленных советских военных специалистов и экипажей транспортных судов, имевшие место во время гражданской войны в Испании, были единичными и обращение с бывшими пленными в каждом случае был сугубо индивидуальным. Никаких правил и инструкций, определявших порядок обращения с возвратившимися военнопленными, по-видимому, не имелось и вообще неясно было кто должен ими заниматься – военное командование или НКВД, однако ни у тех, ни у других соответствующего опыта не было. Проблема решалась, по-видимому, на уровне ЦК ВКП(б), однако никаких подробностей о дате и обстоятельствах принятия этого решения не известно.


Председатель «комиссии по опросу пленных» военный комиссар ВВС 1-й Армейской группы полковой комиссар В.К. Цебенко, снимок предположительно сделан в сентябре 1939 года в Чите


События на Западе (и, в первую очередь, начавшийся 17-го сентября польский поход), оттянули принятие решения почти на месяц. Вероятно, оно было принято около 10–15 октября – определение дальнейшей судьбы вернувшихся из плена было поручено политическим органам РККА, причем состав комиссии, нейтрально названной «комиссией по опросу пленных» определял лично начальник Политуправления РККА армейский комиссар 2-го ранга Л.З. Мехлис. В состав комиссии вошли военный комиссар ВВС 1-й Армейской группы полковой комиссар В.К. Цебенко, начальник Особого Отдела 1-й армейской группы капитан госбезопасности А.А.

Панин и начальник Особого Отдела Заб-ВО майор госбезопасности И.Е. Клименко. При этом председателем комиссии по опросу пленных был назначен В.К. Цебенко, отчитывавшийся перед военным комиссаром Фронтовой Группы корпусным комиссаром Н.И. Бирюковым, кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Таким образом, особисты были отодвинуты на вторые роли.


Выявленные документы не позволяют однозначно восстановить порядок ведения следствия, а также и обстоятельства перемещений бывших военнопленных.

На основании фрагментарных, зачастую косвенных, данных можно заключить, тяжелораненые сразу после опроса и установления личностей были отправлены самолетом в читинский госпиталь. Остальных задержали в Тамцак-Булаке на одну или две недели, а затем перевезли в Читу, где разместили под охраной в казармах, ставших, таким образом, первым проверочно-фильтрационным лагерем. Юридически бывшие военнопленные не считались арестованными, однако свобода их передвижения, безусловно, была ограничена.

16 октября все бывшие пленные написали объяснительные записки о своем пребывании в плену. Представляется логичным предположить, что объяснительные были затребованы в день начала следствия, после чего комиссия смогла приступить к собственно опросу – фактически следствию – начавшемуся на следующий день.

Круг вопросов, интересовавших комиссию, был вполне предсказуем. В первую очередь следствие интересовалось обстоятельствами попадания в плен – мог ли оказать сопротивление при пленении и оказал ли таковое, а если не оказал – то по какой причине, попал ли в плен один или в составе группы, имел ли при себе японские листовки.

Вторая группа вопросов касалась поведения в плену – не разглашал ли военную тайну (в том числе фамилии командира и комиссара части, сведения о ее номере, наименовании, численности и вооружении, характеристики вооружения; впоследствии разглашение военной тайны было в той или иной степени инкриминировано более чем половине возвратившихся), с какими документами попал в плен, что сообщил японцам о себе, какие вопросы задавались японцами в ходе допросов, предлагали ли сотрудничество, предлагали ли остаться в Маньчжурии.

Третьей группой были вопросы о поведении в плену других лиц – что рассказывали об обстоятельствах попадания в плен, не сотрудничали ли с японцами (в том числе с охраной), не были ли замечены в антисоветских высказываниях, не давали ли согласия остаться в Маньчжурии. Следствие прекрасно понимало, что других источников информации у него нет и не будет – любой вернувшийся из плена постарается представить свое поведение в максимально выгодном для себя свете. Поэтому особисты, выясняя поведение красноармейцев и командиров в плену, стремились получить на них компрометирующие материалы от бывших сокамерников. Такие показания дали Егор Валов и Федор Лукашек, однако большинство военнопленных против своих товарищей, по-видимому, не свидетельствовали – по крайней мере, такие случаи не упоминаются в известных документах.


За отсутствием доступа к документам следствия, мы не знаем, задавался ли бывшим военнопленным вопрос «что больше всего поразило вас во время пребывания в Маньчжурии?». Скорее всего не задавался. Однако многие красноармейцы в своих объяснительных сами написали о наиболее поразивших их вещах. Предметов было два: положение японского солдата и жизнь местного населения:

«…Своих солдат тоже бьют, и сами их солдаты стирают и варят, сами рабочими работают с полночи до полночи за 90 копеек. Жизнь рабочих хуже некуда быть…» (Петр Акимов).

«…Но они и своих солдат кормят очень плохо. Хлеба не дают, варят картошку и трут редьку и разную чепуху. И издеваются над солдатами, бьют их, обмундирование старое, солдатам с нами не давали разговаривать…» (Тимофей Вертлюгов).

«…Я видел как они били своего солдата целым отделением, так они издеваются над мончжурами и у них солдаты для себя приготавливают пищу и стирают сами и между собой дерутся ихние солдаты, а также и офицеры…» (Петр Корягин).

«…также и своих бойцов японцы бьют за малое преступление…» (Влас Азанов).

«…Так и своих солдат они держат, тоже бьют. Солдаты, которые охраняли нас, совершенно не спали ни днем ни ночью, и стирают сами они для себя, и пищу готовят сами, и сами часовые…» (Павел Рогожников).

«…и еще видел, как они били своего солдата, за то что он уснул на посту, охраняя нас. Жандармы завели его в помещение и били…» (Григорий Топилин).

«…Солдат бьют беспощадно, белье стирают сами солдаты…» (Павел Чураев).

«…Где находятся солдаты, там у них очень грязно, живут очень плохо…» (Григорий Топилин).

«…Солдаты обмундирование носят старое, рваное, кормят одним рисом. Нам давали мяса один килограмм на 90 человек, хлеба грамм 300 серого, капуста да вода, а их солдаты кидаются до этого несчастного супа, как волк до махана. Товарищи, разве у нас пойдет красноармеец отбирать каплю супа или хлеба? У пленного? Никогда…» (Николай Шатов).


Что касается жизни местного населения, то больше всего красноармейцев удивили рикши, воспринятые ими как крайняя степень унижения человека – большая чем их собственные злоключения в хайларских «собачьих ящиках»:

«…Приехали в Харбин, смотрим, ездят на людях на манчжурах, издеваются над ними…» (Павел Рогожников).

«…Жители живут плохо, на тележках возят пузатых самураев, или работают у помещика и у фабриканта за гроши, одежда грязная, оборваны, работают от темна до темна…» (Тимофей Вертлюгов).

«…Β Харбине видел, как китайцы возят на двуколке самураев и видел очень много нищих, видел как работают маленькие ребятишки…» (Григорий Топилин).

«…Рабочий класс у них работает с темного до темного – рикши китайцы возят толстопузого японца…» (Николай Шатов).


В некоторых случаях собственные наблюдения, сознательно либо случайно, смешивались с материалом, полученным на довоенных политинформациях. Так, например, Павел Рогожников вряд ли мог иметь основой собственные наблюдения для утверждения, что «…допустим, японец за день получает рубль, то манчжур – 40–50 коп.» Однако и здесь увиденные на улицах Харбина рикши оставались главным символом угнетения.

«…ничего нет, ни муки, ни соли, всегда всего не хватает, народ возят на себе «рикши» и весь народ живет голодный и холодный и вся их военщина недовольна…» (Павел Чураев).

«…Для меня сейчас жизнь и быт империалистических держав ясны как зеркало, что может быть хуже, чем ездить на людях, на этих рикшах. Это можно видеть там, где свирепствует фашизм, где труд человека ценится копейкой, за которую рабочие работают 18 часов в сутки, чтобы заработать на кусок хлеба, где человек забит в невежестве…» (Хаим Дроб).


Не позднее 22 октября следствие было закончено и комиссия представила результаты своей работы корпусному комиссару Бирюкову, который должен был принять решение о дальнейших действиях в отношении бывших военнопленных – отдаче под суд, увольнении из РККА или возвращении в свою часть. Авторство окончательной редакции этого документа установить не удалось, предположительно он был написан полковым комиссаром Цебенко.

Председатель комисии Цебенко оформил отчет как окончательный документ, за подписью Бирюкова и своей, предполагая, по-видимому, что военный комиссар Фронтовой Группы утвердит этот документ без изменений. Бирюков, однако, подписывать отчет отказался, затребовал документы, подтверждающие выводы комиссии и, сделав ряд пометок, отдал отчет на доработку одному из своих подчиненных. Последний подверг результаты следствия обширной и, несколько неожиданной для реалий второй половины 30-х годов, правке.

Общий тон этой правки заключался в смягчении формулировок и замене эмоциональных формулировок на нейтральные. Заключение комиссии было в значительной степени деполитизировано, из него решительно вычеркивались обвинения в «контрреволюционной агитации», «клевете на советскую власть», «написании контрреволюционных листовок» и заменяя «измену Родине» на «нарушение военной присяги». Выражение «сдался в плен» в большинстве случаев было заменено на «взят в плен», заключения дополнены смягчающими обстоятельствами. Полагая, что большая часть сведений, полученных от пленных, была из них выбита японцами, оставшийся неизвестным подчиненный Бирюкова вычеркнул обвинения в «разглашении военной тайны» и «даче подписи на чистом листе бумаги». Справедливости ради следует отметить, что в некоторых случаях обвинения в «клевете на партию и советскую власть» он сохранял, а иногда (дела старшины Дроба, красноармейца Лигостаева) – и дополнял формулировки обвинения отягчающими обстоятельствами, не требуя, однако, применения к обвиняемым «политической» статьи. Судя по характеру правки, при ревизии отчета комиссии сотрудник политотдела фронтовой группы подошел к делу ответственно, и не только просмотрел документы, но и побеседовал по крайней мере с частью бывших военнопленных. Затем документ был возвращен на подпись. Новый окончательный текст был еще раз подвергнут правке, на этот раз лично военным комиссаром Фронтовой Группы. Из списка отдаваемых под суд корпусной комиссар Бирюков вычеркнул троих красноармейцев (Тимофея Воронина, Дементия Каракулова и Афанасия Мигунова), а для двоих командиров (майора Владимира Стрекалова и старшего военфельдшера Федора Гладких) отдачу под суд заменил увольнением из армии.

Из числа военнопленных, переданных при обмене 27 сентября 1939 года комиссией по опросу военнопленных было предложено:[110]


Решением военного комиссара Фронтовой Группы корпусного комиссара Бирюкова было утверждено:


23 октября с докладом о результатах работы комиссии по опросу пленных ознакомился командующий Фронтовой Группой Г.М. Штерн. Документы не сохранили никаких следов вмешательства Штерна в процесс следствия и принятия решения по дальнейшей судьбе возвратившихся, однако можно предположить, что Штерн и Бирюков этот документ обсуждали. Решение было либо принято совместно, либо командующий Фронтовой Группой просто согласился с предложением своего комиссара – но, так или иначе, шифрованная телеграмма № 0111 в адрес Наркома Обороны ушла за двумя подписями – Штерна и Бирюкова.[111]


Командующий Фронтовой Группой командарм 2-го ранга Г.М. Штерн (справа) и комиссар Фронтовой Группы корпусной комиссар Н.И. Бирюков (слева), Халхин-Гол, август 1939 г.


Москва отреагировала без проволочек. 24 октября начальник Политуправления шифротелеграммой № 1251/ш утвердил решение Бирюкова, в тот же день начальник управления командно-начальствующего состава НКО армейский комиссар 1-го ранга Е.А. Щаденко телеграммой № 408/ш сообщил командованию Фронтовой группы что приказом НКО № 04520 от 24 октября 1939 г. майор Владимир Стрекалов, лейтенант Андрей Филиппов, младший лейтенант Павел Катаев и военфельдшер Федор Гладких уволены из рядов РККА, а старший лейтенант Николай Максимов, лейтенанты Павел Красночуб и Максим Кулак переведены во внутренние округа.[112]

По косвенным данным можно предположить, что бывшие военнопленные узнали о решении своей судьбы 25 октября. Именно в этот день двое из них – танкисты Федор Лукашек и Дмитрий Чулков – написали заявления в командование ЗабВО с просьбами отправить их на фронт в Китай. Заявления эти были подтииты к делу.[113] Одновременно из истории загадочным образом выпал красноармеец Иван Сударушкин. Следствие считало необходимым отдать его под суд, однако ни в приговорах Военного Трибунала ЗабВО, ни в списке осужденных, подготовленном политотделом 1-й армейской группы его имени нет….

На основании результатов следствия 26 октября 1939 года 37 бывших военнопленных были арестованы и заключены в читинскую тюрьму. На следующий день, 27 октября был арестован 38-й, младший комвзвод Дмитрий Чулков, которого ни следствие, ни корпусной комиссар Бирюков отдавать под суд не предполагали.


Трибунал

…Вот сейчас на фронте, у нас есть военный суд, или как его называют «ВТ», который судит бойцов за то, что они отступают без приказания и суд выносит приговор – к расстрелу, как за измену родине, а если рассмотреть здраво, какие же они изменники, если они отступают для того, чтобы спасти свою жизнь….

младший командир 36-й стрелковой дивизии Шеломанов, июль 1939 г.[114]

В общей сложности суду военного трибунала были преданы 43 бывших советских военнопленных из 82 вернувшихся – трое перешедших через линию фронта 8-16 июля 1939 г., 38 переданных при обмене на фронте 27 сентября 1939 г. и двое переданных на станции Отпор 27 апреля 1940 г.

Дела красноармейцев, возвратившихся в ходе боевых действий, рассматривались 90-м Военным Трибуналом 57-го Особого Корпуса (позднее 1-й Армейской Группы), даты судебных заседаний не известны, за исключением одного приговора, датированного 13 октября 1939 г.

Дела красноармейцев и командиров переданных при обмене 27 сентября 1939 г. рассматривались Военным Трибуналом Забайкальского Военного Округа в период с 30 октября по 10 ноября 1939 г., причем основная масса приговоров была вынесена 30 октября – 3 ноября.

В судопроизводстве по делам бывших военнопленных Военные Трибуналы руководствовались Уголовным Кодексом РСФСР редакции 1926 года с изменениями и дополнениями, внесенными постановлениями ЦИК СССР в 1927-38 годах и опубликованными в соответствующих выпусках Собрания узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства (СУ РСФСР). В соответствии с действовавшим законодательством к военнослужащему, попавшему в плен, могли быть применены две статьи – Статья 58 часть 1 (измена родине) и Статья 193 часть 22 в формулировках, действительных на октябрь 1939 года:


Статья 58 часть 1а

Измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу караются – высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества.[115]


Статья 58 часть 16

Те же преступления, совершенные военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества.


Статья 193 часть 22

Самовольное оставление поля сражения во время боя, сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, или отказ во время боя действовать оружием, а равно переход на сторону неприятеля, влекут за собой – высшую меру социальной защиты с конфискацией имущества.


При этом однако, по смыслу закона наказывалась лишь сдача в плен «не вызванная боевой обстановкой». Разъяснение к этой статье, опубликованное Наркоматом Юстиции в 1928 году, недвусмысленно определяло: «…в известных случаях обстановка на поле боя может сложиться так, что сопротивление по существу представляется невозможным, а уничтожение бойцов бесцельным. В этих случаях сдача в плен является актом допустимым и немогущим вызвать судебные преследования».[116]


Трактование и практическое применение трибуналами перечисленных выше статей Кодекса существенно различалось. Безусловно, и прокуратуры, и военные трибуналы, по своей сути в любом случае являлись инструментом управления армией в руках военно-политического руководства и, в целях единства этого управления, должны были действовать согласованно. Соответственно, при декларируемой независимости, в реальности от них ожидалось выполнение рекомандаций или прямых указаний военного командования, политотдела и особого отдела фронтового (окружного) или армейского (корпусного) уровня. На практике, однако, взаимодействие военных прокуратур и трибуналов с местным командованием было достаточно сложным.

До середины июля 1939 года проблемы «что делать с возвратившимися пленными» перед прокуратурой и военным трибуналом 57-го особого корпуса не стояло. Первые аресты по таким делам были произведены 10–17 июля, однако в этот период трибунал и прокуратура были перегружены делами самострельщиков и беглецов с поля боя. Затем, в результате конфликта с командованием корпуса, был отстранен от должности прокурор корпуса военюрист 1-го ранга О.Д. Хуторян и его сменил военюрист 1-го ранга А.И. Митин. В результате этого следствие по делам арестованных Хуторяном бывших военнопленных Хутакова, Бондаренко и Пехтышева затянулось и их дела были переданы в трибунал только по окончании боевых действий.

К этому времени прокуратура и трибунал получили «генеральную линию» в вопросе отношения к бывшим военнопленным, сформулированую приехавшим на фронт 8 августа начальником ПУ РККА Л.З. Мехлисом. В соответствии с его требованиями политические органы РККА в лице политотдела 1-й Армейской Группы усилили разъяснение значения военной присяги и постановлений правительства о каре за измену Родине: «Твердым голосом мы сказали, что тот, кто сдался, или попал в плен, тот предатель. Он губит себя, свою семью, имя его будет проклято семьей, детьми, народом».[117]Естественно, реакция на «твердый голос» в частях была негативной. Так, после того как на общем построении 6-й эскадрильи 150-го скоростного бомбардировочного полка инструктор политотдела напомнил личному составу о постановлении ЦИК СССР от 8 июня 1934 года «О дополнении Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене Родине», исполняющий обязанности командира звена старший лейтенант Георгий Черников говорил: «собакам делать нечего (нецензурная брань), на что оно нужно это постановление, об этом и так все давно знают».[118] Высказывание было квалифицировано как антисоветское, однако никаких репрессий не последовало; более того, после окончания боевых действий Черников был награжден Орденом Красного Знамени. Его война, начавшись на Халхин-Голе, закончилась в 1945 году в Германии…


Инструкции Мехлиса предназначались, в первую очередь для комиссаров частей и политруков подразделений, задачей которых было предотвращение пленения, но не наказание за таковое. Поэтому они формулировались в максимально жестких выражениях, выходивших за рамки действовавшего законодательства, отнюдь не приравнивавшего плен к предательству. Однако для военного трибунала Армгруппы определение Мехлиса стало прямым указанием к действию. В октябре 1939 г. находившимся под его юрисдикцией красноармейцам Хутакову, Бондаренко и Пехтышеву было предъявлено обвинение – первым двоим по ст. 58–16, третьему – по ст. 193-22. 90-й военный трибунал 1-й Армейской группы (председатель военюрист 1-го ранга К.П. Шурыгин) во всех случаях согласился со следствием и признал подсудимых виновными. При этом обстоятельства дела Максима Пехтышева вполне допускали вынесение если не оправдательного приговора, то по крайней мере условного – однако сокращение срока заключения до 6 лет оказалось для трибунала максимумом возможного. Вероятно, 90-й военный трибунал при вынесении приговора Пехтышеву не находился под непосредственным давлением военного командования или политорганов, но руководствовался не законом, а «установкой товарища Мехлиса», высказанной с совершенно иной целью…


Позиция Военного Трибунала Забайкальского Военного Округа, судившего бывших военнопленных, переданных японцами 27 сентября, напротив, оказалась неожиданно независимой.

В Военный Тибунал ЗабВО были переданы 22 следственных дела в общей сложности на 38 человек (4 групповых дела, по которым проходило от 2 до 10 человек и 18 индивидуальных). В групповое дело объединялись материалы на лиц, попавших в плен в составе группы или танкового экипажа. Дела рассматривались тремя составами Военного Трибунала под председательством:

– бригадного военного юриста Ревзиса (члены полковой комиссар Орлов и старший политрук Поярков, при секретаре военном юристе Советникове) – в период с 30 октября по 1 ноября рассмотрено 1 дело на 10 человек;

– военного юриста 2-го ранга Пензина (члены военный юрист 3-го ранга Гуринов, лейтенант Тихонов, при секретаре военном юристе Луневе) – в период с 30 октября по 1 ноября рассмотрено 12 дел на 18 человек, 3 человека оправдано;

– военного юриста 2-го ранга Пестуновича (члены в разные дни: полковник Данилов, майор Якубовский, военный юрист 3-го ранга

Гуринов, старший политрук Поярков, старший политрук Евсиков, лейтенант Тихонов, при секретаре младшем военном юристе Рукавицыне) – в период с 31 октября по 3 ноября и 11 ноября рассмотрено 9 дел на 10 человек, 3 человека оправдано.


Изначально обвинения были предъявлены для 12 человек по Ст. 58–16 и для 26 человек по Ст. 193-22. Однако Трибунал счел возможным в 8 случаях из 12 переквалифицировать «политическую» Ст. 58–16 на «воинскую» Ст. 193-22. Причем Трибунал даже в особо тяжком случае групповой сдачи в плен красноармейцев 5-й стрелково-пулеметной бригады заключил, что «достаточных данных для обвинения их в преступлении, предусмотренном 58–16 ст. УК не имеется». Даже обвинения в «антисоветской агитации» (не высказываниях, а именно агитации) сплошь и рядом не принимались трибуналом во внимание. В некоторых случаях трибунал, игнорируя требование «предать суду за измену Родине», прямо противоречил воле военного комиссара Фронтовой Группы корпусного комиссара Бирюкова.

В одном случае (дело лейтенанта Гусарова) обвинение было переквалифицировано со Ст. 193-22 на Ст. 193-17, то есть инкриминированная «добровольная сдача в плен» была заменена на «халатное отношение к служебным обязанностям» и «бездействие власти».[119]

Трибунал широко пользовался Ст. 51 УК РСФСР, позволявшей определять «меру социальной защиты» ниже нижнего предела, предусмотренного кодексом.[120] В общей сложности из 30 приговоренных к заключению в исправительно-трудовых лагерях по Ст. 193-22, 14 человек получили не предполагавшиеся «при наличии смягчающих обстоятельств» 10 лет, но 5, 6 или 8 лет заключения.

При определении поражения в правах, Трибунал ни в одном случае не воспользовался возможностью применения пункта (е), прямо предусмотренной Ст. 31 для государственных и воинских преступлений.[121] В случаях наличия смягчающих обстоятельств, Трибунал, назначая срок заключения менее 10 лет, избегал применять конфискацию имущества (13 случаев), что облегчало положение семей осужденных.


В пяти случаях из 38 Трибунал вообще оправдал подсудимых, несмотря на то, что на них имелись показания других военнопленных о нелояльном поведении (в том числе сотрудничестве с японской разведкой) и «антисоветских высказываниях». В приговорах можно встретить такие определения «Что касается показаний допрошенного в качестве свидетеля обвиняемого по другому делу Валова о якобы выданных Богачевым при допросах неприятельскому офицеру некоторых сведений военного характера, то таковые как подслушанное и ничем не подтвержденное вызывает сомнение в своей правдоподобности».[122] В некоторых случаях трибунал не ограничивался констатацией неприменимости «подслушанного», но и активно привлекал свидетелей для оправдания подсудимых: «Что же касается показания допрошенного в качестве свидетеля осужденного по cm. 193-22 УК Лукашек о данном Лигостаевым в плену на допросе показании о молоко-мясопоставке в антисоветском духе, то таковой «как подслушанное» вызывает сомнение и кроме того опровергается показаниями свидетелей – Филиппова и Горновского, утверждающих что Лигостаев наоборот при спорах с отдельными пленными высказывался о колхозной жизни и лично своей как колхозника с положительной стороны».[123] При этом Трибунал, в лице председательствующего военюриста 2-го ранга Пензина, весьма эмоционально спорил с Особым Отделом, употребляя определения вроде «…и не сдались, а были взяты в плен…».[124]


Изучение приговоров показывает, что при определении степени виновности и вынесении приговора трибунал учитывал ряд факторов, влиявших на ужесточение или смягчение наказания – прежде всего обстоятельства попадания в плен, поведения в плену и, в некоторых случаях, последствий пленения.

Наиболее серьезным отягчающим обстоятельством являлась сдача в плен в составе группы, что автоматически определяло максимально жесткое наказание. Так, из восьми красноармейцев, сдавшихся во главе с капитаном Казаковым, один был приговорен к расстрелу и семеро – к 10 годам лишения свободы с конфискацией имущества и поражением в правах, несмотря на то, что на троих из них (Александр Бизяев, Виталий Завьялов, Петр Панов) не имелось сведений о «недостойном поведении в плену». Однако два других случая группового пленения красноармейцев 36-й стрелковой дивизии были трактованы следствием и трибуналом иначе. В первом случае один из красноармейцев еще на этапе утверждения результатов следствия был вычеркнут из списков отдаваемых под суд (предположительно – как раненый), а остальные четверо получили по 8 лет лагерей с поражением в правах, но без конфискации. Вторую группу освободили от наказания еще на этапе следствия, по-видимому, приняв во внимание показания красноармейцев о полном израсходовании ими патронов.

Безусловно отягчющим обстоятельством являлась сдача в плен с японским пропуском-листовкой, квалифицируемая как преступление не воинское, но контрреволюционное. Начиная с первой мировой войны, вследствие распространения грамотности среди солдат воюющих армий, разбрасывание таких листовок над позициями противника с помощью самолетов или, реже, агитационных снарядов стало одним из стандартных методов психологического подавления противника. На Халхин-Голе листовки-пропуски распространяли и японские, и советские «политорганы», правда японцы, вследствие неповоротливости политотдела 57-го корпуса, сумели наладить оперативное изготовление таких листовок раньше и начали разбрасывать их уже в конце июня. По сведениям, публиковавшимся в японской прессе, все красноармейцы, взятые в плен в начале июля имели при себе такие листовки. Даже в сентябре, после окружения и уничтожения частей 23-ей пехотной дивизии некоторые красноармейцы продолжали хранить листовки-пропуски и обсуждали возможности их использования. Так, в 17-м понтонном батальоне обеспокоенный затишьем на фронте красноармеец Мамонов говорил своим товарищам: «Японцы молчат, как бы они нас не обошли с тыла. Тогда придется взять листовку, в которой они приглашают нас к себе и бежать к ним»[125].

Следствием было установлено, что листовки-пропуски имелись при пленении по крайней мере у красноармейцев Михаила Шахова, Григория Тархова, Кузьмы Тиунова и Ивана Тиунова. Всем им, по совокупности вменяемых преступлений, было предъявлено обвинение по ст. 58–16. Трибунал, однако, либо вообще не упомянул о листовках, либо официально признал обвинение в переходе с листовкой на сторону противника «в судебном следствии не подтвердившимся».

Следствие считало отягчающим обстоятельством принятие от японцев любых «подарков» (например, одежды, выданной вместо отобранной военной формы), «угощений», особенно – угощений «вином», а также совместное с японцами пьянство. Впрочем, в большинстве случаев, трибунал все-таки не принял во внимание обвинения в таких прегрешениях.


Иногда на судьбу подсудимых влияли не столько сам факт пленения, ведение в плену «антисоветских разговоров» или сотрудничество с противником, сколько прямые и косвенные последствия пленения, рассматривавшиеся как серьезное отягчающее обстоятельство.

Так, например, обвиненному по ст. 193-22 Батыру Кайбалееву был вынесен смертный приговор, хотя следствие так и не смогло в сущности инкриминировать ничего существенного, кроме обычного: «за 4 месяца пребывания в плену неоднократно вызывался на допросы. На предложение остаться в Маньчжурии, якобы, отказался» В приговоре было отмечено, что «В плену Кайбалеев выдал неприятельским военным и жандармским властям тайны военного характера о времени прибытия части на фронт, о численном составе ее и об автомашинах и кроме того вел себя недостойно звания бойца РККА.» В подобном обвинялись, в той или иной мере, почти все отданные под трибунал бывшие военнопленные, в отношении которых Трибунал широко применял статью 51 УК РСФСР, заменяя расстрел заключением в ИТЛ. Тем не менее Кайбалеев был приговорен к смертной казни. Предположительно ему в первую очередь поставили в вину смерть младшего политрука Александра Комаристого, плененного и убитого японцами:

«Кайбалеев в качестве дозорного следовал вперед по направлению расположения неприятеля, сзади его шло отделение разведки: увидев на большом расстоянии незначительное число неприятельских солдат, Кайбалеев не только не открыл по ним огонь из имеющейся у него винтовки с 90 патронами и двух гранат, но даже не дал для сзади его движущегося отделения сигнального выстрела, а встал на месте и стал дожидаться приближения неприятельских солдат, которым и сдался в плен с упомянутым оружием без всякого сопротивления. В результате погиб политрук Комаристов».


Другим примером «особых обстоятельств» может служить дело танкистов Чулкова и Герасимова и стрелка Бурняшова. В 3 часа утра 6 июля 24-й отдельный танковый батальон (2-й танковый батальон 11-й танковой бригады) получил приказ атаковать оборону противника на правобережьи реки Халхин-Гол. С 3.20 до 9.00 батальон произвел две атаки, глубоко вклиниваясь в японскую оборону. Противник был оттеснен на полтора километра, однако батальон понес тяжелые потери – 7 человек убитыми, 4 ранеными и 5 пропавшими без вести, 6 танков БТ-5 было потеряно безвозвратно и еще 3 повреждено. Среди пропавших без вести были механик-водитель младший комвзвод Дмитрий Чулков и башенный стрелок красноармеец Алексей Герасимов. Их танк во время боя был подбит, при выходе на исходную позицию они друг друга потеряли и в тот же день были взяты в плен с оружием в руках. Также 6 июля при отражении атаки японских танков и пехоты в ходе рукопашной схватки был взят в плен красноармеец 171-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона 8-й мотобронебригады Александр Бурняшов. Через несколько дней жестоко избитые красноармейцы согласились инсценировать сдачу в плен и сфотографироваться выходящими из танка БТ-5 и сдающимися в плен сотруднику жандармерии. Постановочный характер этой фотографии не вызывает сомнений – Алексей Бурняшов не мог быть взят в плен выбирающимся из люка механика-водителя, а кэмпэя трудно представить себе на передовой линии. Дмитрия Чулкова на в кадре нет, по-видимому, его внешний вид после пленения не годился для фотографии. Еще через несколько дней снимок был опубликован в газете «Харбинское время», а затем широко разошелся по эмигрантской, китайской и мировой печати. Более того, этот снимок и сейчас время от времени публикуется с подписью «Халхин-Гол, советские танкисты сдаются в плен», или аналогичной, то есть продолжает «порочить Красную Армию». Компрометирующих материалов о недостойном поведении в плену на Чулкова, Герасимова и Бурняшова не имелось и, вполне возможно, не будь фотографии в «Харбинском времени», все трое, скорее всего, были бы оправданы или вообще не были бы отданы под суд. Теперь же фигурантов фотографии предполагалось судить за измену Родине (Бурняшова) и недостойное поведение в плену (Герасимова); Дмитрия Чулкова предполагалось направить в свою часть. Он был арестован на сутки позже остальных преданных суду бывших военнопленных и, вероятно, это случилось после какого-то внешнего вмешательства. Тем не менее трибунал не последовал рекомендациям 00 ГУГБ НКВД и всем троим измена Родине не инкриминировалась, обвинение было предъявлено по статье 193-22. 31 октября все трое были осуждены: Алексей Герасимов на 10 лет ИТЛ с конфискацией имущества и поражением в правах на 4 года, Дмитрий Чулков на 8 лет ИТЛ с конфискацией имущества и поражением в правах на 2 года, а Александр Бурняшов на 6 лет ИТЛ с конфискацией имущества и поражением в правах на 2 года.


В некоторых случаях логика решений Военного Трибунала не поддается, в рамках доступных изучению документов, логическому объяснению. Одним из характерных примеров является дело танкистов Лукашека и Гермашева, попавших в плен 3 июля на Баин-Цагане. О поведении Лукашека и Гермашева в плену никаких компрометирующих данных не имелось, по крайней мере, ни в отчете комиссии по опросу пленных, ни в приговоре трибунала ничего подобного нет. Тем не менее трибунал назначил им совершенно разное наказание – Федор Лукашек, получил 5 лет ИТЛ с поражением в правах на 2 года, а Афанасий Гермашев – 10 лет ИТЛ с поражением в правах на 4 года.

Не обошлось без каких-то внешних обстоятельств и вынесение смертного приговора старшине Хаиму Дробу. В этом случае, однако, имеющихся материалов недостаточно для каких-либо выводов о причинах столь жесткого решения – единственным выделяющимся из общей картины было лишь обвинение его в том, что в плену он «изучал японский язык и пользуясь особым к себе отношением, принимал участие в пьянках в большой группе офицеров и жандармов, высказывал намерение остаться в Маньчжурии». В особое отношение (в положительном смысле) японцев и белогвардейцев к еврею и кандидату ВКП(б) поверить трудно, вероятно, было в его деле еще что-то, оставшееся за пределами доступных документов.

Помимо собственно назначения срока заключения в исправительно трудовых лагерях, военный трибунал мог дополннительно назначить наказание в виде конфискации «всего лично принадлежащего имущества» и в виде поражения в правах на срок от 2 до 5 лет. Из 29 осужденных к различным срокам заключения поражение в правах было применено практически ко всем осужденным по ст. 193-22, за исключением единственного случая, когда осужденный получил максимальный срок (10 лет) без поражения в правах. Для остальных срок поражения в правах мог составить: при сроке заключения 10 лет – 2–5 лет, при сроке заключения 8 лет – 2–3 года, при сроке заключения 5–6 лет – 2 года. Конфискация имущества была применена в 16 случаях. Статистический анализ данных о применении конфискации и поражения в правах показывает, что объяснить логику назначения такого наказания можно только человеческим фактором. Так, трибунал под председательством военного юриста 2-го ранга Пензина был склонен применять конфискацию во всех случаях осуждения на 10 лет, а при меньших сроках принимал решение индивидуально; точно так же индивидуально Пензин подходил и к назначению поражения в правах, назначая от 2 до 5 лет и руководствуясь какими-то неизвестными нам соображениям. Трибунал, руководимый военюристом 2-го ранга Пестуновичем не применял конфискацию никогда, даже при осуждении на 10 лет лишения свободы, а поражение в правах назначал в 3 года независимо от срока или не назначал вовсе. Трибунал под председательством бригвоенюриста Ревзиса рассмотрел только одно дело – о сдаче в плен группы Казакова и, приговорив из 10 человек двоих к расстрелу и восьмерых – к 10 годам ИТЛ с конфискацией, но поражение в правах назначил во всех случаях на 2 года, очевидно считая этот вид наказания маловажным.


Обстоятельства рассмотрения дел капитана Казакова и лейтенанта Еретина, переданных японцами 27 апреля 1940 г. остаются неизвестными. Можно предполагать, что после возвращения из плена они были отданы под суд и, вероятно, приговорены к расстрелу – по крайней мере, Георгий Еретин приказом Управления Кадров Красной Армии № 04 от 23 февраля 1941 года был исключен и списков командно-начальствующего состава Красной Армии «ввиду смерти».[126] Одновременно он, как, впрочем, и «красноармеец Казаков» продолжают числиться в Книге Памяти как пропавшие без вести на Халхин-Голе.[127]

В итоге, из 89 бывших военнопленных были признаны виновными и осуждены 38 человек:



Примечание:

В графу «неизвестно» отнесены приговоры, вынесенные капитану Казакову и лейтенанту Еретину, так как документальных данных о названии военного трибунала и вынесенных им приговорах не имеется.


Таким образом, были признаны невиновными и оправданы по суду 5 человек (12 % от общего числа преданных суду военного трибунала), признаны виновными и осуждены – 38 человек. Из 38 осужденных приговорены к смертной казни 8 человек и к различным срокам заключения 30 человек.


Изучение доступных сведений о лицах, подвергавшихся политическим репрессиям,[128] позволяет придти к заключению что в приговоры, вынесенные бывшим военнопленным, в большинстве своем не пересматривались. Тем не менее, по меньшей мере двое осужденных из 38 были реабилитированы. 12 октября 1992 года Военный Трибунал Забайкальского Военного округа отменил, «за отсутствием состава преступления», приговоры двоим красноармейцам, сдавшимся в составе группы Казакова. По иронии судьбы реабилитированы были лишь лица реально сдавшиеся в плен и доказанно сотрудничавшие с японцами – Спиридон Аликин (именно он при сдаче в плен нес белый «флаг», а в плену был назначен лагерной администрацией старшим группы пленных) и Тимофей Бакшеев (он первым из группы Казакова бросил свое оружие, а в дальнейшем, по показаниям других пленных «всячески выслуживался у японцев» и даже пользовался относительной свободой «…в Харбине, Бакшеева переодевали в гражданское платье и возили к белогвардейцам, где его угощали, возили по ресторанам и магазинам»).


«Как скомпрометировавшие себя пребыванием в плену…»

Дальнейшую судьбу большинства возвратившихся из плена халхингольцев и отношение к ним военного командования, политических органов и властей вообще проследить непросто, так как все имеющиеся сведения весьма фрагментарны. Тем не менее данные военных архивов позволяют установить судьбу практически всех возвратившихся из плена кадровых командиров Красной Армии и, в значительно меньшей степени – младшего командного и рядового состава.


В отношении абсолютного большинства (но не всех) возвратившихся из плена были применены репрессии по партийной линии. Так, из ВКП(б) были исключены старший лейтенант Максимов и майор Стрекалов (последний – уже в 1940 году). В то же время лейтенант Филиппов, несмотря на утрату кандидатской карточки, из кандидатов в члены ВКП(б) исключен не был. Из числа членов ВЛКСМ исключались, по-видимому, только преданные суду военного трибунала – «в связи с настоящим делом»; были ли восстановлены в комсомоле оправданные – выяснить не удалось.

Столь же непоследовательной была и позиция НКО. После победного окончания халхингольской войны представление к награждениям не только погибших, но и, в отличие от более позднего периода, пропаших без вести – было явлением заурядным, особенно в авиационных частях. Так, бомбардировочные авиаполки 100-й авиабригады в последних числах августа 1939 года представили к наградам вообще всех пропавших без вести лиц летно-подъемного состава и эти представления были без возражений последовательно утверждены сначала штабом 1-й Армейской Группы, а затем и Москвой. В числе прочих в июле 1939 года к наградам были представлены майор Стрекалов и лейтенант Красночуб. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 августа 1939 года они были посмертно награждены Орденами Красного Знамени.

Представления, поданные в конце августа на погибших и пропавших без вести за вторую половину июля и август, отразились в награждениях, произведенных следующим «халхингольским» указом, от 17 ноября 1939 года. К этому времени обмен пленными уже состоялся и политические органы РККА смогли наложить вето на награждение возвратившихся. Однако в отношении уже награжденных Владимира Стрекалова и Павла Красночуба вручение орденов было произведено обычным порядком. Даже в отношении уволенного из армии «как скомпрометировавшего себя пребыванием в плену» Стрекалова никаких попыток лишения награды не выявлено, но орден ему вручали, по-видимому, не в Кремле, а в военкомате по месту жительства.

Если все побывавшие в плену командиры наземных частей были уволены из армии, то обращение с возвратившимися авиаторами следует признать гораздо более мягким (за исключением относительно жесткого приговора Дмитрию Гусарову). Хотя лейтенант Филиппов и был уволен из РККА 24 октября (при этом, однако, 4 ноября, через две недели после увольнения, он был произведен в старшие лейтенанты), но уже 26 апреля 1940 года приказ о его увольнении был отменен и он был назначен комендантом аэродрома Балашовской военной авиашколы.

Для авиаторов, «подлежащих переводу во внутренний округ», решение об их новом назначении было принято только через два месяца (предположительно это время они провели в отпусках). 23 декабря 1939 года приказом НКО № 05062 старший лейтенант Максимов был назначен командиром звена Балашовской военной авиашколы, а лейтенанты Красночуб и Кулак – инструкторами Высших Академических Курсов, дислоцированных в Рязани. Перевод из первобытных условий базирования в Монголии и Забайкалья на инструкторские должности во вполне приличные города юга средней полосы России вряд ли можно всерьез рассматривать как наказание. При назначении переведенных выяснился, однако, пренеприятнейший для Павла Красночуба казус – оказалось, что по учету Управления ВВС он числится исключенным из списков с 22 сентября как погибший и зарплату не получает.


Затем началась «большая война». Владимир Стрекалов, находившийся в момент начала войны в Ленинграде, 2 июля записался в народное ополчение и был назначен командиром формируемого отдельного танкового батальона 3-ей Ленинградской дивизии народного ополчения. Батальон этот сформирован не был, майор Стрекалов сначала находился в распоряжении Военного Совета фронта, затем командовал курсами младших лейтенантов и младших воентехников. С марта 1942 года в составе 124-й танковой бригады он принял участие в тяжелых наступательных боях на Волховском направлении, был назначен командиром батальона. 7 мая у деревни Липовик майор Стрекалов получил сквозное пулевое ранение в грудь, но остался в строю. Еще через неделю он был тяжело ранен в руку и направлен в госпиталь; после ампутации руки командовал учебными батальонами в танковых училищах. Позже, в 1943 году был вновь призван в Красную Армию и младший лейтенант Павел Катаев – в мае 1945-го он закончил войну в Германии, в должности командира взвода связи батареи управления 8-й отдельной гвардейской истребительно-противотанковой артиллерийской бригады.

Из возвратившихся из плена и находившихся в рядах Красной Армии к моменту начала войны четверых летчиков и штурманов погибли трое. 27 ноября 1941 года не вернулся из боевого вылета в район Солнечногорска командир эскадрильи 120-го истребительного авиаполка старший лейтенант Максим Кулак, он был сбит зенитным огнем в районе озера Сенеж близ Солнечногорска Московской области. 18 февраля 1942 года в воздушном бою в районе аэродрома Юрьево Ленинградской области был сбит и погиб командир эскадрильи 169-го истребительного авиаполка капитан Павел Красночуб. Адъютант эскадрильи 620-го ночного бомбардировочного авиаполка старший лейтенант Андрей Филиппов в ночь со 2 на 3 июля 1942 года был убит при налете немецкой авиации на аэродром полка. Похоронен в селе Измайлово Елецкого района Воронежской (ныне Липецкой) области.

Николай Максимов после возвращения из плена был назначен командиром звена Балашовской военной авиационной школы, однако фактически с ноября 1939 по март 1940 года находился на излечении в различных госпиталях. С марта 1940 года он приступил к исполнению служебных обязанностей, но в ноябре 1940 был уволен в запас по состоянию здоровья. Тем не менее в январе 1941 года он был возвращен в армию на должность командира экипажа экспедиции аэрофотосъемки Уральского Военного Округа, а с началом войны был назначен заместителем командира эскадрильи Особой авиагруппы связи Генерального Штаба. Отметка в послужном списке о пребывании в плену не помешала ему занимать эти должности. С лета 1942 он служил в авиации дальнего действия, войну закончил в Германии в звании капитана и должности командира корабля 341-го отдельного авиационного полка дальнего действия, однако продвижению по службе мешала не неблагонадежность, а «непрекращающиеся систематические пьянки» на почве расстройства нервной системы. Николай Максимов был уволен в запас по состоянию здоровья в 1946 году.


Красноармейцы и младшие командиры стрелковых, танковых и артиллерийских частей, по которым было принято решение о возвращении их в свои части, в большинстве своем фактически были направлены в 93-ю стрелковую дивизию «для дальнейшего прохождения службы и демобилизации». Сделано это было скорее из практических соображений – после окончания халхингольской войны дивизия была возвращена к месту постоянной дислокации в пригород Читы Антипиха. В отличие от практики, принятой в Японии,[129]возвратившиеся пленные не разбрасывались по разным гарнизонам и на них не накладывалось никаких ограничений в отношении встреч друг с другом.

Бывшие военнопленные, взятые в плен ранеными, были отправлены на излечение в один из госпиталей Читы и, постепенно, демобилизованы.


Судьба младших командиров – стрелков-радистов бомбардировочных авиаполков решалась сходным образом. Иван Шерстнев, по-видимому, был демобилизован вследствие тяжелого ранения в октябре-ноябре 1939 года. Николай Зарубин, вероятно, вернулся в 56-й скоростной бомбардировочный полк, дальнейшая судьба его неизвестна. Василий Фролов по возвращении в часть за покидание самолета над территорией противника предположительно был разжалован в рядовые красноармейцы и демобилизован. Есть основания полагать, что в 1941 году он был вновь призван в армию и, в качестве стрелка-радиста 890-го авиаполка дальнего действия, принимал участие в боевых вылетах против объектов в тылу противника, в том числе на Берлин и Кенигсберг. В ночь с 29 на 30 августа при выполнении и вылета на бомбардировку Берлина бомбардировщик Пе-8, в экипаж которого входил красноармеец Фролов, был поврежден зенитной артиллерией и произвел вынужденную посадку близ Тильзита; экипаж был пленен. Есть основания полагать, что Василий Фролов вновь пережил плен, теперь уже немецкий, и был освобожден в 1945 году.


Поиск данных о дальнейшей судьбе красноармейцев и младших командиров, направленных в свои части сразу после завершения следствия или после оправдания военным трибуналом крайне затруднен отстутствием и/ или неполнотой социально-демографических данных. Изучение доступных[130] документов Министерства Обороны показывает, что часть красноармейцев и младших командиров после начала Отечественной войны вновь была призвана в армию. Многие из них погибли, пропали без вести или попали в плен. Так, например, Андрей Лигостаев, красноармеец-минометчик 3-ей минометной роты 919-го стрелкового полка 251-й стрелковой дивизии погиб в бою у деревни Кудиново Ярцевского района Смоленской области 10 августа 1943 года. Яков Хомутов, красноармеец-стрелок 3-го батальона 161-й курсантской стрелковой бригады погиб в бою у деревни Белый Бор Лычковского района Ленинградской области 30 сентября 1942 года. Предположительно, в ходе войны погибли и пропали без вести не менее восьми красноармейцев из числа возвратившихся из японского плена: Василий Елисеев, Андрей Колчанов, Петр Корягин, Иван Сударушкин, Григорий Топилин, Иван Тялин, Павел Чураев и Николай Шатов, однако выявленных документов недостаточно для однозначного определения их судьбы.

По крайней мере двое красноармйцев в ходе войны попали в немецкий плен. Николай Юхман, красноармеец 363-го стрелкового полка,[131] попавший в плен 19 августа 1941 года под Старой Руссой, умер 13 декабря того же года в лагере военнопленных Stalag XD (310) в Витцендорфе. Борис Богачев был пленен в июле 1942 года, он пережил плен и в конце войны был освобожден. Есть основания предполагать, что войну пережили также Иван Поплавский, Степан Степура и Салимджан Алтыбаев, однако известных документальных данных для их однозначной идентификации недостаточно.


О дальнейшей судьбе осужденных военными трибуналами, в большинстве случаев, сведений нет. Как осужденные по Ст. 193-22 они, вероятно, даже в случае досрочного освобождения и повторного призыва в армию, не подлежали направлению в части действующей армии как уже однажды сдавшиеся в плен. Встречаются однако и единичные исключения, подчас совершенно неожиданные. Так, например, Александр Бизяев, приговоренный к 10 годам лишения свободы, по документам Верещагинского райвоенкомата, откуда он был призван в мае 1939 года, значится пропавшим без вести в сентябре 1941-го. Пропавшим без вести на фронте Отечественной войны в декабре 1941 года значится и Дмитрий Пехтышев, приговоренный к расстрелу с заменой шестью годами лишения свободы и этапированный в Буреинский ИТЛ.


Из числа приговоренных к высшей мере наказания документальными данными подтверждается расстрел двух человек – Хутакова и Дмитрия Бондаренко.[132] По косвенным данным расстрелян был также Георгий Еретин, исключенный из РККА «ввиду смерти». Документальных подтверждений расстрела остальных пятерых – Николая Казакова, Хаима Дроб, Батыра Кайбалеева, Тимофея Бакшеева и Кузьмы Тиунова – не имеется, что оставляет место для предположения, что расстрельные приговоры могли быть не приведены в исполнение. Дополнительным основанием для такого предположения являются данные об исполнении приговоров к высшей мере наказания по 1-й Армейской Группе за период с 12 мая по 20 сентября 1939 года.[133]Согласно докладу председателя 90-го военного трибунала военюриста 1-го ранга Шурыгина к расстрелу за преступления, совершенные в период боевых действий было приговорено 35 военнослужащих, из которых 15 человек были действительно расстреляны. Остальным двадцати расстрел был заменен лишением свободы в исправительно-трудовых лагерях – решением Президиума Верховного Совета СССР (18 человек) и определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР (2 человека).[134]

Из числа бывших военнопленных, приговоренных к смерти, вероятно, избежал расстрела («приговор окончательный и обжалованию не подлежит») по крайней мере один человек – Хаим Дроб. Документального подтверждения этому нет, однако летом 1941 года человек с точно такими же именем, фамилией и отчеством, того же года рождения и уроженец той же колонии Ново-Ковно (население которой состояло тогда из примерно полутора тысяч человек) был призван Сталинодарским военкоматом Днепропетровской области. Он пропал без вести в августе 1941 года – теперь уже, по-видимому, навсегда…


Но, пожалуй, самая удивительная судьба ожидала Дмитрия Гусарова. Приговоренный военным трибуналом ЗабВО к семи годам лагерей и лишению звания «лейтенант», через три с лишним месяца после оглашения приговора, 29 февраля 1940 года, приказом все того же ЗабВО № 0158 заключенный Гусаров был назначен штурманом эскадрильи 9-го истребительного авиаполка – и, одновременно, управлением комначсостава НКО учтен как «не вернувшийся из боя в МНР 24 сентября 1939 года». Весной или летом 1942 года, после двух с лишним лет заключения (предположительно – в «п/я 329 «Б», город Тамбов»), Дмитрий Гусаров был освобожден и направлен рядовым-огнеметчиком в 804-й стрелковый полк 229-й стрелковой дивизии. Полк погиб в августе 1942 года в окружении на правом берегу Дона и Дмитрий Гусаров второй раз был учтен как пропавший без вести. Не зная об этом, он воевал в одной из частей 13-го танкового корпуса под Сталинградом, а затем на Южном фронте, где 4 февраля 1943 (по другим данным 15 марта 1943) был ранен в ногу. После излечения гвардии красноармеец Гусаров непостижимым образом оказался в должности пилота У-2 580-й отдельной авиаэскадрильи связи. В ее составе он дошел до Берлина, был произведен в младшие лейтенанты, а затем – ив лейтенанты, награжден тремя орденами. По окончании войны гвардии лейтенант Дмитрий Гусаров был уволен в запас и вернулся на родину, в Ивановскую область. Далее следы его теряются…[135]


Монгольские пленные Халхингольской войны

Сведения о бойцах и командирах Монгольской Народно-Революционной Армии, попавших в японский плен в ходе Халхингольской войны, чрезвычайно скудны и отрывочны. Практически ничего не известно ни об обстоятельствах их пленения, ни о содержании в плену, ни о дальнейшей судьбе.

Первые монгольские пленные Халхингольской войны были захвачены противником еще до её начала, во время январских перестрелок между разъездами МВД МНР и пограничной полиции Маньчжоу-Го. Обострение положения на границе по советским и монгольским данным, продолжалось с 16 по 31 января 1939 года, японские источники утверждают, что в течение января на границе произошло не менее 10 «инцидентов», при этом первый произошел 12 января.[136] За остутствием более детальных японских данных, мы можем реконструировать события только по документам монгольской погранохраны, а именно – по докладной записке подготовленной 16 мая 1939 года заместителем главного инструктора войск МВД МНР Подосеновым и инструктором оперативного отдела штаба Управления пограничных войск Спириным:[137]

«16 января начальник 7-й заставы лейтенант Даши Нима и помощник командира 24-го погранотряда в ходе объезда пограничной полосы в 2 километрах северо-восточнее устья реки Хайластын-Гол были обстреляны из винтовок с расстояния около 500 метров пятью неизвестными всадниками. Инцидент не получил немедленного продолжения, однако 27 января около 8 часов утра в 2 километрах юго-западнее Номон-Кан – Бурд-Обо произошло столкновение между сторожевым нарядом 7-й заставы и подразделениями маньчжурской пограничной полиции. Наряд состоял из трех человек – начальника заставы лейтенанта Даши-Нима и двух цириков, уйти удалось только одному из них. На заставе он рассказал, что наряд был атакован группой из 13 „японо-баргут“, которую удалось оттеснить к границе огнем ручного пулемета. Однако подошедшая на помощь противнику вторая группа численностью в 20 человек зашла с тыла и начальник заставы и второй пограничник были уведены в плен. На следующий день на месте стычки монгольские пограничники подобрали 21 листовку за подписью Даши-Нима. Листовки „призывали на разрыв дружбы МНР с СССР“».


Около полуночи 28 января в районе Номон-Хан – Бурд-Обо границу пересек грузовик с солдатами, которые на территории Монголии произвели несколько выстрелов по неустановленной цели и возвратились обратно в пределы Маньчжоу-Го. На месте стрельбы утром были обнаружены гильзы от японских винтовок и маузеров. После этого на протяжении двух дней – 29 и 30 января конные группы «японо-баргут» численностью в 20–50 человек пытались захватить (без открытия огня) маневренные сторожевые посты заставы, неизменно спасавшиеся бегством. Утром 31 января один из постов подвергся обстрелу, но тоже смог уйти без потерь. На этот раз до 60 «японо-баргут» преследовали пограничников до реки Халхин-Гол.[138]

Сведений о судьбе лейтенанта Даши-Нима и бывшего с ним цирика после 27 января 1939 года – нет. Однако в списке советских военнопленных, переданных японцами СССР 27 сентября, упоминается Сыдыпов Даши Нема, красноармеец, попавший в плен при неизвестных обстоятельствах и подлежащий отправке в свою часть.[139] Документальных данных, позволяющих однозначно отождествить его с лейтенантом пограничных частей МВД МНР Даши-Нима – не найдено.


Как уже упоминалось выше, в майских боях японцами было захвачено пятеро цириков 6-й кавалерийской дивизии МНРА. Более детальных сведений о них, в том числе об их именах и принадлежности к частям – нет.

Несколько сообщений о пленении на монголо-маньчжурской границе монгольских солдат появилось в японской прессе 29–30 июня, в период эскалации конфликта. Согласно сообщениям информационного агентства «Домэй Цусин» и статье газеты «Токио Ници-Ници Симбун», опубликованных 29 июня, вечером 26 июня, воспользовавшись ночной темнотой и дождем они оставили позиции, перешли линию фронта и сдались японцам пятеро солдат 1-й кавалерийской дивизии. Это соединение дислоцировалось в Улан-Баторе, в середине июня в нем были сформированы маршевые эскадроны, которые были направленые на фронт на пополнение 6-й и 8-й кавалерийских дивизий. В течение недели эти эскадроны преодолели в конном строю тысячу километров, отделявших Улан-Батор от района боевых действий, «…и когда монголы, после форсированного марша и голода, окончательно изнемогли, то им оставалось одно или умереть, или убежать. При таких обстоятельствах они пришли к заключению, что будет лучше им убежать под покровом ночи…». Прессой были названы имена двоих из пяти перебежчиков, малоквалифицированные «японисты 2-го разряда» разведотдела штаба 1-й Армейской Группы «перевели» их как Исингро Бедоо (он же Исигара Дебу), 26 лет и Сонбох (также Танбо), 20 лет.[140]

28 июня японо-манчжурским частям сдались еще два цирика, Добдон и Сямсон, также прибывшие на фронт из столичной 1-й кавалерийской дивизии. По версии, изложенной газетой «Токио Ници-Ници Симбун» 30 июня, они, под влиянием достигших фронта слухов о бомбардировке Тамцак-Булака, имевшей место 27 июня, «не смогли выдержать советской тирании и убежали».[141] Москва оперативно отреагировала на газетные сообщения, запросив у командования 57-го корпуса подтверждения фактов дезертирства. 2 июля Жуков, Никишев и Смушкевич доложили Шапошникову, что «случаев перехода кавалеристов МНРА не было» и в японском плену находятся лишь четверо цириков, захваченных в плен ранеными в бою 28 мая.[142] Авторам шифротелеграммы не было нужды дезинформировать свое начальство, поэтому скорее следует предположить, что дезертирство семи солдат просто осталось незамеченным как советскими инструкторами, так и монгольским военным командованием, тем более что учет людей в поспешно собранных маршевых эскадронах 1-й кавдивизии вряд ли был организован должным образом.


Еще один эпизод захвата противником монгольского солдата, имел место 1 августа. На этот раз дело дошло до высших инстанций – и специальным постановлением Совета Министров МНР от 8 августа и Приказом военного министра и главнокомандующего МНРА Чойбалсана за № 147 рядовой 3-го эскадрона 15-го кавалерийского полка 6-й кавалерийской дивизии Намхай, уроженец 8-й бригады Бурэн-сомона Хубсугульского аймака, открыто «ушедший в сторону врага» во время разведки, был объявлен «врагом народа, незаконным человеком». Из контекста документов следует, что уход Намхая был изолированным эпизодом и не связывался монгольскими властями с уходом к японцам семи перебежчиков в конце июня.[143] К этому времени (по состоянию на 1 августа) по данным учета советского инструкторского аппарата, явно неполным, пропавшими без вести числилось 14 человек монгольских солдат.[144]

Последнее документально зафиксированное пленение монгольских солдат имело место 13 августа. В этот день 22-й кавалерийский полк 8-й кавалерийской дивизии МНРА не смог выдержать атаку японской пехоты и при приближении противника бежал. При бегстве полка пропало без вести 12 человек, большинство из которых потом были найдены в тылу. Не нашлись двое – исполняющий обязанности заведующего секретной частью полка Джамбал и писарь штаба Санджит, вместе с ними была утрачена и вся секретная документация полка, а заодно – и полковая печать.[145] По-видимому, именно Джамбал и Санджит были захвачены 71-м пехотным полком, штаб которого доложил о пленении двух монголов 13 августа.[146]

Более поздних данных о пленении японцами и маньчжурами солдат МНРА не известно. Суммируя приведенные выше сведения, можно заключить, что в японский плен в период с 27 января по 13 августа 1939 года попало не менее 17 монгольских бойцов и командиров, в том числе не менее 15 – непосредственно в ходе войны. Из этих 15 человек, в рамках имеющихся документов, восьмерых можно считать перебежчиками.

Однако, согласно докладу главного инструктора Политуправления МНРА бригадного комиссара Воронина, подготовленному осенью 1939 года, «монгольские части потеряли без вести пропавшими в общей сложности 30 человек. Из них 9 человек оказались в плену и были переданы японцами при обмене. В числе вернувшихся был цирик Намхай, ранее за открытый переход на сторону противника объявленный монгольским правительством врагом народа».[147] При этом японцы, передав 27 сентября советско-монгольской комиссии Намхая, не возвратили другого перебежчика по имени Толтонтян. По японским данным он умер в плену в период между октябрем 1939 и мартом 1940 года.


Судьба репатриированных военнопленных


Азанов Влас Николаевич

В документах значится также как Акзанов Василий Николаевич, Азанов Василий Николаевич.

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1904 г.р., уроженец деревни Савкино, Карагайского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. Вечером 9 июля попал в окружение, 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «изъявлял желание остаться в Маньчжурии, клеветал на политику Советской власти, высказывал антисоветские взгляды». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[148]


Акимов Петр Степанович

Красноармеец, водитель взвода связи 3-го батальона 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

В районе боевых действий находился с 28 мая. В ходе отражения наступления японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «Наш батальон был окружен все 2-е число танками и пехотой, был дождь, ночь темная и мне было дано приказание комиссаром батальона ехать на машине в тыл, когда он подбежал к моей машине и сказал: машину гони в тыл, я тут же поехал, но был окружен противником, дорогу они перерезали. Еще ко мне был прикреплен курсант ездить практически, был вместе со мной и при окружении я был с дороги сбит, заблужден и машину у меня разбило и окружали танками, пехотой, по нас открывали огонь, ну и мы открывали огонь, но пока до последних патронов и пришлось отступить. К утру мы оказались в тылу у противника и мы стали искать где бы замаскироваться. Нашли осоку и замаскировались 3-го числа до ночи и ночью обратно пошли, блудили всю ночь, никак не могли выйти. Утром смотрим обратно кругом ихние войска, находить стали обратно маскировку и так было время к обеду. Один из нас, отделенный командир,[149] вышел из этой осоки на бугор, его заприметили с наблюдательного пункта и прибыло японцев человек 40, окружили нас, но нам нечем было обороняться, было 3 винтовки, патрон не было. Из них одна винтовка была без штыка, нас было 5 человек, нас по одному посвязали и пешком повели, а одного из нас[150] ранили в плечо, насквозь пуля вылетела». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[151]


Аликин Спиридон Николаевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1906 г.р., уроженец деревни Ния, Карагайского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный, женатый.

В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. В харбинском лагере был старшим группы военнопленных. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «по заданию японского офицера собирал подписи на чистых листках бумаги среди военнопленных и относил эту бумагу японцам». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[152] Реабилитирован 12 октября 1992 г. ВТ ЗабВО.


Адтыбаев Салимджан Мухамедович

В документах значится также как Алтыбаев Салимджан Мухамедшоуч, Алманбаев Салитан Мухамедович, Алтынбаев, Алтамбаев.

Красноармеец 175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 9114) 11-й танковой бригады.

1916 г.р., уроженец и житель станции Яндовка, Культумского района Куйбышевской области. Призван Культумским РВК Куйбышевской области.

Попал в плен 25 августа, предположительно раненым. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[153]


Артемьев Иван Кузьмич

Красноармеец 480-го стрелкового полка (в/ч 722) 152-я стрелковой дивизии.[154]

1912 г.р., уроженец села Касильского, Нагайбатского района Челябинской области, татарин, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

Взят в плен 11 сентября во время просмотра окопов передовой линии. Согласно шифротелеграмме № 1418 в адрес Мехлиса и Бирюкова, подписанной полковым комиссаром П.И. Гороховым 14 сентября, «11 сентября красноармеец 1 стр. полка АРТЕМЬЕВ Иван Кузьмич находясь боевом охранении перешел границу и ушел к японцам, АРТЕМЬЕВ колхозник Нагайбакского района Челябинской области, женат имеет дочь, мать, брата-комсомольца и брата работающего зерносовхозе органов Наркомвнудела. Измене РОДИНЕ АРТЕМЬЕВЫМ ведется следствие». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Следствием установлено, что «Артемьев, находясь в составе полевого караула, утром 11 сентября сего года был послан командиром взвода на передовую линию для просмотра окопов. При выполнении этого Артемьев встретился с группой японских солдат, которой был взят в плен без сопротивления. Артемьев не применил для обороны имевшееся при нем оружие – винтовку с патронами в количестве 90 штук и 4 гранаты». Комиссией по опросу пленных красноармейца Артемьева предполагалось предать суду «… за неиспользование оружия для предотвращения пленения». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Выдвинутое полковым комиссаром Гороховым обвинение в измене Родине ни комиссией по опросу военнопленных, ни трибуналом не рассматривалось. Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 2 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[155]


Бакшеев Тимофей Степанович

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1904 г.р., уроженец деревни Пушкарево, Шилкинского района Читинской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с 30 июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. По данным, собранным в ходе следствия, имел в Маньчжурии дядю, которого там разыскивал. В плену «высказывал радость что попал к японцам, в присутствии военнопленных и жандармов восхвалял условия жизни японских солдат, возводил клевету на условия жизни в Красной Армии, вел среди военнопленных антисоветскую агитацию. Всячески выслуживался у японцев» Находился на особом положении: «в Харбине, Бакшеева переодевали в гражданское платье и возили к белогвардейцам, где его угощали, возили по ресторанам и магазинам». Подозревался в действенном сотрудничестве с противником, так как когда других пленных перевезли из Хайлара в Харбин, в течение 12–13 дней оставался в Хайларе, откуда его дважды возили на легковой машине на фронт. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.[156] Реабилитирован 12 октября 1992 г. ВТ ЗабВО.


Бизяев Александр Фотиевич

В документах значится также как Фотеевич, Фатеевич, Базаев А.Ф.

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1911 г.р., уроженец деревни Кленовый Мыс, Верещагинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[157]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести в бою у реки Халхин-Гол 8 июля 1939 г. (как Базаев А.Ф.).


Богачев Борис Антонович

В документах значится также как Богачев Борис Анатольевич.

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1917 г.р., уроженец села Доброселье, Ельнинского района Западной области, русский, по социальному положению рабочий, член ВЛКСМ, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 28 мая. 2 июля оторвался от своей части и оказался на территории, занятой неприятелем. 3 июля, пробираясь к своей части, был окружен отрядом баргутской кавалерии и взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за сдачу в плен с боевым оружием и разглашение военной тайны». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО оправдан как «не сдавшийся, а взятый в плен» и освобожден в тот же день. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию. В июле 1942 года попал в немецкий плен. Освобожден. Дальнейшая судьба неизвестна.[158]


Бондаренко Дмитрий Егорович

В документах значится также как Захарченко Дмитрий Егорович.

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1916 г.р., уроженец села Белый Колодезь, Волченского района, Харьковской области, украинец, по социальному положению рабочий, беспартийный, образование низшее. В РККА по призыву с 1937 года.

Попал в плен 11 июля, в плену дал согласие выполнить разведывательное задание. 16 июля перешел линию фронта и возвратился в свою часть, где в тот же день был арестован уполномоченным 00 ГУГБ НКВД. 13 октября 1939 г. предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 90-м Военным Трибуналом признан виновным и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. Расстрелян.[159]


Бурняшов Александр Данилович

В документах значится также как Бурняьиев Александр Данилович.

Красноармеец 171-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 9529) 8-й мотобронебригады.

1918 г.р., уроженец хутора Тарлюски, Сталинградской области, русский, по социальному положению колхозник, член ВЛКСМ, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 5 июля. 6 июля при отражении атаки японской пехоты и танков взят в плен в рукопашном бою. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «фотографировался у подбитого танка с Герасимовым, инсценируя сдачу в плен, разглашал военную тайну, писал контрреволюционные листовки по заданию японцев, высказывал желание остаться у японцев». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 31 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к шести годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[160]


Бянкин Дмитрий Павлович

В документах значится также как Вянкин Дмитрий Павлович, Бянкин Дмитрий Иванович.

Красноармеец, пулеметчик 170-го (127-го) стрелкового полка (в/ч 6526) 57-й стрелковой дивизии.

1903 г.р., уроженец села Верхний Матакан, Сретенского района Читинской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с 10 июля 1939 г.

В районе боевых действий находился с 20 июля. 23 августа во время боя был контужен разрывом снаряда, придя в сознание никого вокруг себя не обнаружил. 25 августа, выходя к своей части «увидел развевающийся флаг и, приняв его за монгольский, направился по направлению к нему», был окружен группой японцев и взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «систематически занимался антисоветской агитацией, клеветой на партию и Советскую власть, выслуживался у японцев». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО оправдан и освобожден в тот же день. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию.[161]


Валов Егор Устинович

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1909 г.р., уроженец деревни Петровское, Львовского сельсовета Токаревского района Воронежской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, грамотный. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В район боевых действий прибыл с пополнением в конце июня. При отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «2.7.39 года я попал в окружение японских танков и отбился от своих частей и пропутался всю ночь, не вышел к своим частям и попал японцам в тыл. 3. VII целый день пролежал в камышу, где были японские танки и бронемашины и конница и пехота; никак не возможно было выйти и когда пришла ночь, стал выходить и опять не мог выйти и 4. VII попал в плен». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «рассказал какой части, где она находится, когда и откуда прибыла, вооружение, фамилии командиров и т. д.». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. В ходе следствия дал показания на красноармейца Богачева, которые были отвергнуты трибуналом «как подслушанное и ничем не подтвержденное». Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[162]


Вертлюгов Тимофей Андреевич

В документах значится также как Вертлюков Тимофей Андреевич.

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1914 г.р., уроженец деревни Цыган, Суксунского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с 30 мая 1939 г.

В районе боевых действий находился с 9 июля, при этом по данным, полученным следствием из части, «выражал нежелание идти на фронт, трусил». 10 июля во время наступления роты испугался огня противника и спрятался в окоп, 13 июля был взят в плен, сопротивления не оказал, так как «от испугу винтовка выпала из рук». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «без всякого принуждения рассказал все, что знал о формировании части, ее движении на фронт, расположении и вооружении». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за трусость, сдачу в плен с оружием в руках без сопротивления, за разглашение военной тайны». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[163]


Воронин Тимофей Васильевич

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1918 г.р. В РККА по призыву.

В районе боевых действий находился с 28 мая. При отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «2 июля я попал в окружение японских самураев, нас окружили самурайские танки и ночью я отбился от своих и очутился с пятью человеками из пехоты. Всю ночь до рассвета искали выход к реке, но не могли найти и мы решили на день замаскироваться, ночью опять продвигаться. Дождались ночи и стали продвигаться, шли всю ночь, на рассвете впереди мы увидели самурайские машины, и мы решили опять замаскироваться и сидя в камыше решили продвигаться к своим, но нас заметил самурайский броневик и стал за нами наблюдать и мы все же [начали] продвигаться, но впереди себя заметили самураев. В одной лощине мы стали обсуждать в какую сторону продвигаться, но вдруг подошла японская машина и самураи набросились на нас». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за неиспользование оружия для предотвращения пленения, за нарушение военной присяги». Решением корпусного комиссара Бирюкова направлен в свою часть. Предположительно, фактически направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию. Дальнейшая судьба неизвестна.[164]


Герасимов Алексей Иванович

Красноармеец, башенный стрелок танка БТ-5 24-го отдельного танкового батальона (2-й танковый батальон, в/ч 8799) 11-й танковой бригады.

1918 г.р., уроженец города Астрахани Сталинградской области, русский, по социальному положению рабочий, член ВЛКСМ, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 3 июля. Утром 6 июля во время атаки танк, в экипаж которого входили младший комвзвод Дмитрий Чулков и красноармеец Алексей Герасимов, был подбит в глубине обороны противника. Вынужденные покинуть танк они, согласно версии следствия «проявили трусость, сбежали, не захватили с танка для продолжения боя пулеметы с патронами и гранатами, дав этим возможность захватить их неприятелю, а затем при встрече с неприятельскими солдатами каждый в отдельности с оружием (наганами) в руках без сопротивления сдались им в плен». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «Фотографировался с белым платком в руках у своего подбитого танка, инсценируя сдачу в плен, писал контрреволюционные листовки». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за непринятие мер для предотвращения пленения, за недостойное поведение в плену». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР 31 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на четыре года. Дальнейшая судьба неизвестна.[165]


Гермашев Афанасий Ильич

В документах значится также как Гермашов, Гармашев.

Красноармеец, башенный стрелок танка БТ-5 45-го отдельного танкового батальона (3-й танковый батальон, в/ч 8811) 11-й танковой бригады.

1918 г.р., уроженец города Элиста, Калмыцкой АССР, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

Танк БТ-5 45-го отдельного танкового батальона, в экипаж которого входили механик-водитель младший комвзвод Федор Лукашек и башенный стрелок красноармеец Афанасий Гермашев во время атаки батальоном японских позиций на Баин-Цагане в глубине неприятельской обороны был обстрелян пулеметным огнем, на танке загорелись брезенты и шинели. Командир танка предположительно покинул горящую машину и был убит вне танка. Лукашек задним ходом загнал танк в старицу реки Халхин-Гол, где он забуксовал и заглох, а экипаж был взят в плен японцами – «то стали издеваться над ним, связали руки проволокой и ею же связали глотку так, что Гермашев не был даже в сознании, Гермашев был весь синий от самурайского издевательства». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за сдачу японцам совершенно исправного танка с боеприпасами, за нарушение военной присяги». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к десяти годам

ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на четыре года. Дальнейшая судьба неизвестна.[166]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести в бою у реки Халхин-Гол 3 июля 1939 г.


Гладких Федор Иванович

Старший военфельдшер 602-го (210-го) стрелкового полка (в/ч 602) 82-й стрелковой дивизии.

1894 г.р. (6.2.1894), уроженец деревни Хорята, Сосновского сельсовета Березовского района Пермской области, русский, по социальному положению служащий из крестьян-середняков, беспартийный (исключен из ВКП(б) в 1921 г.), образование начальное (4 класса в 1905 г.), закончил военно-фельдшерскую школу в 1915 г. В РККА с 1918 по 1921 год: с 9.12.18 заведующий аптекой 21 мусульманского стрелкового полка, с 10.9.19 заведующий приемным покоем Курганского карантинного пункта, с 8.8.20 фельдшер Вятского карантинного пункта, с 15.2.21 по 10.5.21 фельдшер Кунгурского карантинного пункта. С 1921 в запасе, в 1938 г. аттестован старшим военфельдшером (пр. НКО № 2086/з). В июне 1939 призван на сборы и направлен в Монголию в составе 602-го (210-го) стрелкового полка.



В районе боевых действий с 21 июля. В ночь с 26 на 27 июля взят в плен вместе с санинструктором Дементием Каракуловым при внезапном нападении. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных старшего военфельдшера Гладких предполагалось предать суду «…за добровольную сдачу в плен, за разглашение военной тайны». Решением корпусного комиссара Бирюкова предложено уволить из РККА, как скомпрометировавшего себя пребыванием в плену. 24 октября решение утверждено начальником ПУ РККА армейским комиссаром 2-го ранга Мехлисом. В тот же день, 24 октября 1939 г. старший военфельдшер Гладких уволен по ст. 43 п. «а» (Пр. НКО № 04520).

После увольнения работал в поликинике завода № 172 в Пермской области. В 1946 г. награжден медалью «За доблестный труд».[167]


Горновский Иван Илларионович

Красноармеец, санитар 193-го моторизованного стрелкового-пулеметного батальона (в/ч 4379) 7-й мотобронебригады.

1916 г.р., уроженец села Нижняя Золотовка, Семикоронорского района Ростовской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный. В РККА по призыву с 1937 г.

В районе боевых действий находился с 18 августа. 22 августа в бою, оказывая помощь раненым красноармейцам, отстал от своего подразделения и был взят в плен. Согласно объяснительной записке, написанной 16 октября «…в это время я отстал от части, когда меня окружили японцы, я два раза выстрелил в них, когда они подошли ко мне, наставили штыками в меня, но я лежал в траве, они махают руками – вставай, но я перепугался, поднялся я потом», однако по данным, собранным в ходе следствия «встретив двух японских солдат, струсил перед ними и сдался в плен без сопротивления, не применив имеющуюся при нем винтовку с 25 патронами». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 2 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[168]


Гриненко Федор Филиппович

Красноармеец 2-й роты 175-го отдельного моторизованного стрелковопулеметного батальона (в/ч 9114) 11-й танковой бригады.

1918 г.р., уроженец села Морозово, Молотовского района Сталинградской области, член ВЛКСМ. В РККА по призыву, призван Молотовским РВК.

Взят в плен при наступлении 28 мая, предположительно раненым. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[169]


Гусаров Дмитрий Сергеевич

Лейтенант, начальник связи 3-ей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка (в/ч 8941).

1914 г.р., уроженец деревни Мокрое, Гусь-Хрустальненского района Ивановской области, русский, по социальному положению служащий из рабочих, член ВЛКСМ, образование среднее, закончил 7 классов средней школы в 1929 г., школу ФЗО в 1931 г.

В РККА с августа 1935 г.


Дмитрий Гусаров во время обмена пленными.

27 сентября 1939 г.


Закончил 11-ю военную школу пилотов в г. Ворошиловград 7.11.37, с 16.11.37 старшина-пилот 15-й штурмовой авиаэскадрильи. 4.7.38 назначен исполняющим дела начальника связи 2-й эскадрильи 51-го истребительного авиаполка. Сдал экстернат за курс военного училища, 4.11.38 аттестован лейтенантом и назначен младшим летчиком 51-го истребительного авиаполка, с 28.3.39 назначен на должность младшего летчика 3-ей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка. На 15.5.39 лейтенант, начальник связи 3-ей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка.

В районе боевых действий находился с 21 мая. 24 мая при вылете на патрулирование потерял ориентировку и после выработки горючего около 11.30 произвел вынужденную посадку на территории Маньчжоу-Го и 25 мая попал в плен:

«24 мая 1939 года Гусаров на истребителе в составе группы боевых самолетов, поднялся в воздух с боевой задачей. Бой не произошел, так как самолеты противника в воздухе обнаружены не были. Во время полета Гусаров отстал от других самолетов и потерял ориентировку, после чего в течение более часа искал площадку, с которой взлетел, но не обнаружил ее. При этом он грубо нарушил наставление штурманской службы и инструкции командования, по которым он обязан был взять курс 270°, неизбежно ведущий на свою территорию и лететь до израсходования горючего. Когда после блуждания в воздухе бензин был уже на исходе, Гусаров сделал посадку, как впоследствии оказалось на территории противника. Вскоре после посадки Гусаров был окружен группой японцев и после израсходования им обоймы патронов из пистолета ТТ для обороны, был взят в плен. При этом Гусаров не принял меры к уничтожению самолета и таковой был захвачен японцами в исправном виде и с полным вооружением».

В плену содержался отдельно от остальных пленных летчиков в относительно комфортных условиях, был перевезен в Синьцзинь, где допрашивался в штабе Квантунской армии. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября.

Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за сдачу боевого самолета в руки врага, за измену Родине». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 10 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО обвинение переквалифицировано на ст. 193-17а, признан виновным, по ст. 193-22 оправдан. Таким образом, трибунал признал Гусарова виновным не в сдаче в плен, но в нарушении правил летной службы и «бездействии власти», выразившимся в непринятии мер к уничтожению самолета после посадки. Приговорен к семи годам ИТЛ с лишением военного звания «лейтенант», без конфискации имущества и поражения в правах.

Сведения о следующих трех годах жизни Дмитрия Гусарова в документах военных архивов по вполне понятным причинам крайне отрывочны. Согласно записи в учетно-послужной карточке 29.02.40 заключенный Гусаров приказом № 0158 ЗабВО был назначен штурманом эскадрильи 9 ПАП. Сведений об отмене этого назначения нет, однако вскоре в учетной карточке появляется абсурдная запись – «24.9.39 г. не вернулся из боя в МНР».

Затем следы Дмитрия Гусарова теряются. Однако в сведениях о потерях 804-го стрелкового полка 229-й стрелковой дивизии обнаруживается запись о красноармейце огнеметчике Дмитрии Сергеевиче Гусарове, «прибывшем из п/я 329 «Б», г. Тамбов» (при формировании дивизии в нее поступило около 2000 человек рядового состава после досрочного освобождения из мест заключения) и пропавшем без вести 20 августа 1942 г. в междуречье Дона и Чира, на подступах к Сталинграду. Дивизия вступила в бой 23 июля, безуспешно пыталась наступать на станицу Нижне-Чирскую, с 25-го отражала немецкие атаки, постепенно отходя на Чир и далее на Дон, 31-го отбросила немцев за Чир, но к 8 августа попала в окружение. В течение еще недели 229-я дивизия вела бои в окружении в районе Евсеев, Майоровский, Плесистовский, 16 августа связь с ней была потеряна. Около 500–700 окруженцев сумели прорваться на левый берег Дона, остальные погибли или попали в плен. Остатки личного состава были переданы 224-й стрелковой дивизии.[170] Именные списки потерь дивизии составлялись в ноябре 1942 года «на основании писем, пришедших в адрес погибших и пропавших без вести военнослужащих дивизии, так как других учетных документов личного состава в дивизии не сохранилось». Все военнослужащие 804-го полка в этих списках отмечены как пропавшие без вести 20 августа 1942 года. Так Дмитрий Гусаров пропал без вести во второй раз.


1945 год


Во всех документах более позднего периода Дмитрий Гусаров значится военнослужащим Красной Армии и участником Отечественной войны с сентября или октября 1942. Это, в сочетании с составлением списков потерь по письмам, пришедшим в адрес военнослужащих, дает основания для предположения, что после освобождения из заключения в 229-ю дивизию он не попал, хотя и был в нее направлен. Известно, что в дальнейшем он воевал в одной из частей 13-го танкового корпуса (с 9.1.43 преобразован в 4-й гвардейский механизированного корпус) под Сталинградом, а затем на Южном фронте. 4 февраля 1943 (по другим данным 15 марта 1943) был ранен в ногу. После излечения гвардии красноармеец Гусаров оказался в должности пилота У-2 580-й отдельной авиаэскадрильи связи[171] 5-й Ударной Армии. За время операции по прорыву Миус-фронта в июле-августе 1943 выполнил 52 боевых вылета на связь с частями. 30 июля, при выполнении задания по облету линии фронта, был атакован немецким истребителем, но «умелым и смелым маневром сумел сохранить самолет и экипаж». Награжден Орденом Красной Звезды (Пр. 8 BA № 47/Н от 17.10.43). В мае 1944 назначен командиром звена с присвоением звания младшего лейтенанта (Пр. 17 ВА № 011 от 15.05.44), а через три месяца произведен в лейтенанты (Пр. 17 ВА № 018 от 18.08.44). За время Ясско-Кишеневской операции звено Дмитрия Гусарова выполнило 69 боевых заданий по связи с частями и 21 задание по разведке переднего края противника, сам комадир выполнил 18 боевых заданий по связи и 8 вылетов на разведку и был награжден Орденом Отечественной Войны II степени (Пр. 5 Ударной Армии № 111/Н от 30.8.44). За время наступления 5-й Ударной Армии от Одера до Берлина за период с 16 по 25 апреля 1945 г. выполнил 25 боевых вылетов, в том числе 8 вылетов на разведку переднего края и 2 ночных выпета на разбрасывание листовок, награжден Орденом Красного Знамени (Пр. 16 Воздушной Армии № 250/Н от 16.6.45). После окончания войны приказом Казанского Военного Округа № 0350 от 9.12.45 уволен в запас по ст. 43«а» и зачислен на учет в Ивановский ОВК. Дальнейшая судьба неизвестна.[172]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести в районе реки Халхин-Гол 24 мая 1939 г.


Давыдов Иван Иванович

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1917 г.р., уроженец деревни Сластуха, Сардобского района Саратовской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 28 мая. При отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «4 июля два танка и две машины солдат японских нас окружили, забрали в плен, связали руки и повезли в штаб». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «на допросах сказал какой части и ее вооружение, подвергался избиениям при допросах, дал свою подпись на чистом листке бумаги». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за не использование всех средств, для предотвращения пленения, за нарушение военной присяги». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[173]


Дрантус Анатолий Андреевич

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1918 г.р., уроженец города Киева, украинец, по социальному положению служащий, член ВЛКСМ, образование низшее. В РККА по призыву с 1938 г.

7 августа во время боя был ранен осколками гранаты в ногу, ягодицу и плечо, при отходе роты был оставлен в окопе. 9 августа, при попытке разыскать свою часть, заблудился, попал в расположение противника и был взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «клеветал на партию и Советскую власть, говорил жандармам, что его насильно заставили вступить в комсомол». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 2 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО оправдан и освобожден в тот же день. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию.[174]


Дроб Хаим Гиршевич

В документах значится также как Дроб Ефим Григорьевич (документы особого отдела, приговор военного трибунала, объяснительная записка), Дроб Хайм Гиршевич (Гершевич, Гершеевич, Гершович) (документы 11 ТБр, военкомата).

Старшина, санинструктор 335-го отдельного автотранспортного батальона (в/ч 9159), временно прикомандированный к 175-му отдельному моторизованному стрелково-пулеметному батальону (в/ч 9114) 11-й танковой бригады.

1916 г.р., уроженец и житель колонии Ново-Ковно,[175] Сталинодарского района Днепропетровской области, еврей, по социальному положению служащий, кандидат ВКП(б), с неоконченным средним образованием, холостой. Отец Дроб Герша. В РККА по призыву с осени 1937 г., призван Сталинодарским РВК Днепропетровской области.

В районе боевых действий находился с 17 мая. 20 мая пропал без вести во время боя с маньчжурскими частями на правом берегу реки Халхин-Гол, севернее устья реки Хайластын-Гол. Приказом по 11 ТБр № 0022 от 27.6.39 г. исключен из списков части, как «героический погибший 29.5.39 г. в бою с японскими самураями при защите границ МНР». Попал в плен, около полутора месяцев содержался в тюрьме в Хайларе. Во время заключения в Харбине работал поваром, затем фельдшером для военнопленных. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «очень часто вызывался на допросы, всячески старался угождать японцам, изучал японский язык и пользуясь особым к себе отношением, принимал участие в пьянках в большой группе офицеров и жандармов, высказывал намерение остаться в Маньчжурии». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за добровольную сдачу в плен, разглашение военной тайны». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.

Возможно, приговор не был приведен в исполнение, так как имеются документальные данные о красноармейце рядовом Дроб Хаиме Гершевиче, также 1916 г.р., также из колонии Ново-Ковно Днепропетровской области, призванном в 1941 г. Сталинодарским РВК Днепропетровской области, письменная связь с которым прекратилась в августе 1941 г., признанном пропавшим без вести в июне 1944 г.[176]


Евдокимов Борис Илларионович

Отделенный командир, механик-водитель танка БТ-5 16-го отдельного танкового батальона (1-й танковый батальон, в/ч 8789) 11-й танковой бригады.

1915 г.р., урожененец и житель колхоза «Красный Крым» деревни Локотец, Тевковского сельсовета, Шумячинского района Смоленской области по социальному положению служащий из рабочих, член ВЛКСМ. В РККА по призыву с 1937 г., призван Шумячинским РВК.

В районе боевых действий находился со 2 июля. 3 июля, предположительно в составе экипажа танка старшины Георгия Сабанина участвовал в атаке на Банн Цагане. Танк был подбит артиллерийским огнем и загорелся, экипаж покинул машину. Согласно акту о захоронении и списку захоронненых в братской могиле «точка № 2», подписанным командиром батальона майором Михайловым, Сабанин и Евдокимов были найдены вне танка, опознаны и захоронены специальной группой под командой старшего политрука Живолукова в период с 4 по 8 июля. Фактически сильно обгоревший Евдокимов был взят в плен и эвакуирован с Баин-Цагана. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[177]


Елисеев Василий Дмитриевич

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

В РККА по призыву.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[178]


Еремеев Петр Прокофьевич

Младший комвзвод 175-го артиллерийского полка (в/ч 7219) 36-й мотострелковой дивизии.

Взят в плен 4 июля, обстоятельства пленения неизвестны. Предположительно в ходе отражения наступления японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[179]

В Книге Памяти значится погибшим в бою у реки Халхин-Гол 3 июля 1939 г. и похороненным в братской могиле в районе боя.


Еретин Георгий Вукодович

В документах значится также как Еремин.

Лейтенант, командир взвода учебной роты 406-го отдельного батальона связи (в/ч 9379).

1913 г.р. (21.4.13) уроженец города Каменка,

Ростовской области, русский, по социальному положению рабочий из служащих, член ВЛКСМ, образование среднее, закончил 5 классов школы 2-й ступени в 1929 г., профессионально-техническую школу с автотранспортным уклоном в 1932 г.



В РККА с 30 октября 1935 г.

С 30.10.35 курсант полковой школы младшего командного состава 8-го полка связи СКВО.

1.10.36 поступил в Киевское военное училище связи. С 13.1.39 лейтенант, командир кабельно-шестового взвода 937-го отдельного батальона связи (Пр. НКО № 0014). С 28.2.39 командир взвода учебной роты 406-го отдельного батальона связи (Пр. 57 ОК № 0025).

Попал в плен 3 июля. При обмене пленными 27 сентября 1939 г. возвращен с дороги. Репатриирован при обмене пленными на станции Отпор 27 апреля 1940 г.

«Исключен ввиду смерти» приказом Управления Кадров Красной Армии № 04 от 26.2.41, предположительно расстрелян во второй половине 1940 г.

В Книге Памяти значится пропавшим без вести 3 июля 1939 г. (как Еремин).[180]


Завьялов Виталий Иванович

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1913 г.р., уроженец поселка завода Нитва, Нитвинского района Пермской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[181]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести в бою у реки Халхин-Гол в августе 1939 г. (как Завьялов Виктор Иванович, 1913 г.р., уроженец г. Нытва Пермской области, адрес ул. Володарского, 45) 82-я стрелковая дивизия).


Зарубин Николай Иванович

Старшина сверхсрочной службы, стрелок-радист 1-й эскадрильи 56-го скоростного бомбардировочного авиаполка (в/ч 4005).

1915 г.р., уроженец села Любицкое, Любицкого сельсовета Медвенского района Курской области, русский, по социальному положению служащий из крестьян, член ВЛКСМ с 1931 г., женатый. В РККА по призыву с 1936 г.

16 июля убыл в составе полка в Монголию, в районе боевых действий с 9 августа. 21 августа около 18.50, выполняя боевой вылет в качестве стрелка-радиста в экипаже лейтенанта Супрун на подходе к цели сбит японской зенитной артиллерией в районе Депден-Сумэ. По наблюдениям остальных экипажей самолет (СБ № 7/Ж) с резким снижением пошел вниз, сопровождаемый истребителями противника. (Остальные члены экипажа самолета – пилот лейтенант Иван Супрун и штурман младший лейтенант Черепенников – считаются погибшими, 17.11.39 награждены посмертно Орденами Красного Знамени.) Предположительно покинул самолет с парашютом, после приземления взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна. 6.11.85 в связи с 40-летием Победы награжден Орденом Отечественной войны II степени.[182]

В Книге Памяти значится погибшим в воздушном бою в 1939 г. и награжденым орденом Ленина.


Интуридзе Хтасо Собович

Красноармеец 193-го моторизованного стрелкового-пулеметного батальона (в/ч 4379) 7-й мотобронебригады.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[183]


Казаков Николай Алексеевич

В документах значится также как Козаков Николай Алексеевич.

Капитан, командир 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелковопулеметной бригады.



В районе боевых действий находился с 8 июля. Сдался в плен 10 июля во главе группы красноармейцев. По данным, собранным в ходе следствия «В японском штабе Казаков сразу же отдал офицеру карту, все имеющиеся у него документы и заявил: „Хотел привести вам всю роту, а удалось привести только 13 человек“». При пленении тяжело ранен в ногу, которая была ампутирована в японском полевом госпитале 12 июля.

При обмене пленными 27 сентября 1939 г. возвращен с дороги. Репатриирован при обмене пленными на станции Отпор 27 апреля 1940 г. Дальнейшая судьба неизвестна.[184]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести 9 июля 1939 г. как красноармеец Козаков Николай Алексеевич.


Кайбалеев Батыр Алимович

В документах значится также как Кайболеев Батыр Аишмович, Кайбалеев Батыр Акимович.

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1918 г.р., уроженец села Каратюбе, Кизлярского округа Орджоникидзевского края, ногаец, по социальному положению колхозник, член ВЛКСМ, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

Взят в плен в 4 часа утра 29 мая.[185] По данным, собранным в ходе следствия «28 мая 1939 года утром в расположении боевой позиции, по приказанию политрука части, Кайбалеев в качестве дозорного следовал вперед по направлению расположения неприятеля, сзади его шло отделение разведки: увидев на большом расстоянии незначительное число неприятельских солдат, Кайбалеев не только не открыл по ним огонь из имеющейся у него винтовки с 90 патронами и двух гранат, но даже не дал для сзади его движущегося отделения сигнального выстрела, а встал на месте и стал дожидаться приближения неприятельских солдат, которым и сдался в плен с упомянутым оружием без всякого сопротивления. В результате погиб политрук Комаристов». Сам Батыр Кайбалеев в своей объяснительной описал обстоятельства пленения лаконично: «Я не мог ничего сделать, все сразу с криком подошли ко мне и взяли в плен».

Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «вел себя недостойно звания бойца РККА, на предложение остаться в Маньчжурии, якобы отказался». Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. Предположительно причиной смертного приговора Батыру Кайбалееву была поставленная ему в вину смерть младшего политрука Комаристого, так как в аналогичных случаях Трибунал ограничивался приговором к лишению свободы в ИТЛ.[186]


Каракудов Дементий Осипович

В документах значится также как Каракулов Дементий Иосифович.

Красноармеец, санинструктор 602-го (210-го) стрелкового полка (в/ч 602) 82-й стрелковой дивизии.

1907 г.р. В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

В районе боевых действий с 24 июля. В ночь с 26 на 27 июля взят в плен вместе со старшим военфельдшером Федором Гладких. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных старшего военфельдшера Гладких предполагалось предать суду «за нарушение военной присяги». Решением корпусного комиссара Бирюкова направлен в свою часть. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию. Дальнейшая судьба неизвестна.[187]


Катаев Павел Иванович

Младший лейтенант, начальник связи 3-го батальона 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1913 г.р., член ВЛКСМ. В РККА с 1935 г.

В районе боевых действий находился с 12 июля. 15 июля при прокладке телефонной линии в одну из рот заблудился, столкнулся с группой японцев, отстреливался, но был взят в плен. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «как скомпрометировавшего себя пребыванием в плену из рядов РККА – уволить» утверждена.

24 октября 1939 г. младший лейтенант Катаев уволен в запас по ст. 43 «а» (Пр. НКО № 04520). Дальнейшая судьба неизвестна.[188]

В документах ЦАМО выявлены данные о командире взвода связи батареи управления 8-й отдельной гвардейской истребительно-противотанковой артиллерийской бригады 1-го Украинского Фронта гвардии младшем лейтенанте Катаеве Павле Ивановиче, также 1913 г.р., русском, беспартийном, в Красной Армии с ноября 1943 года, призванном Молотовским РВК, г. Молотов (Пермь), раненом 15.3.44, 16.5.45 представленном к Ордену Красной Звезды и 17.5.45 награжденном медалью «За боевые заслуги» (приказ бригады № 010/н).[189]


Клейменов Иван Петрович

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1917 г.р., уроженец деревни Скуриха, Кумынденского района Сталинградской области, русский, по социальному положению колхозник, член ВЛКСМ, грамотный. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 28 мая. При отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «при допросах рассказал фамилии командира, комиссара, какой части, вооружение; на другие вопросы, по его заявлению, отвечать отказался, за что его избивали». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги – сдачу в плен с оружием в руках без сопротивления». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение присяги». Арестован 26 октября, предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[190]


Колчанов Андрей Иванович

Красноармеец 602-го (210-го) стрелкового полка (в/ч 602) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Взят в плен в ночь на 29 июля при внезапном нападении. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[191]


Коньков Федот Леонтьевич

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Взят в плен 10 июля. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[192]


Корягин Петр Терентьевич

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Взят в плен оглушенный снарядом в окопе, дата пленения неизвестна. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.

Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[193]

В документах ЦАМО выявлены данные о Корягине Петре Терентьевиче, 1908 г.р., уроженце деревни Нижне-Шахарово, Ключевского сельсовета, Суксунского района Молотовской области, призванном в 8.7.41 Суксунским РВК и пропавшем без вести в августе-ноябре 1941 г.[194]


Косых Иван Дмитриевич

Младший комвзвод, командир отделения 3-ей роты 171-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона 8-й мотобронебригады.[195]

1916 г.р., уроженец деревни Алексеевка, Октябрьского района Курской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, образование низшее, холостой. В РККА по призыву из приписного состава с 1937 г.

В районе боевых действий находился с 4 июля, по отзыву командира части «будучи на фронте, все время отсиживался в окопах». В плен взят 11 сентября в долине реки Толер-Гол, данные об обстоятельствах пленения противоречивы. По материалам следствия «убежал от боевого охранения и попал к японцам», по данным трибунала «командовал отделением в составе роты, которая вела бой с наступающим противником. Заметив, что рота отошла, Косых со своим отделением, вооруженным пулеметами и винтовками, бросился беспорядочно бежать в тыл. Будучи настигнут с фланга двумя японскими солдатами, Косых струсил перед ними и сдался в плен без сопротивления, не применив имевшееся при нем оружие». Сам Иван Косых обстоятельства пленения описал лаконично: «я был схвачен». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги» Арестован 26 октября. 2 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[196]


Кочерин Михаил Павлович

Младший комвзвод, помощник старшины роты 196-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 9607) 9-й мотобронебригады.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны, значится пропавшим без вести 4 июля. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[197]


Красночуб Павел Яковлевич

Лейтенант, командир звена 5-й эскадрильи 70-го истребительного авиаполка (в/ч 8941).

1917 г.р., уроженец станции Дебальцево, Сталинской области УССР, член ВЛКСМ. В РККА с 1937 г.



Закончил 11-ю военную школу пилотов в г. Ворошиловград, с 6.11.37 старшина, военный пилот 14-й истребительной авиаэскадрильи (Пр. УВВС № 032). Сдал экстерном за курс военного училища, с 4.11.38 лейтенант (пр. НКО № 02274). С 7.12.38 начальник парашютно-десантной службы 6-й эскадрильи 12-го тяжелобомбардировочного авиаполка в Бобруйске, БВО. Убыл в МНР 3.06.39 в составе эскадрильи Кузьменко, на этот момент имел налет 180 часов. Эскадрилья первоначально предназначалась для пополнения 8-го истребительного авиаполка, но 15.06.39 перелетела в МНР и вошла в состав 70-го истребительного авиаполка в качестве 5-й эскадрильи.

26 июня в 16.53 сбит в воздушном бою с группой Ки-27 1-го сэнтай над урочищем Бухаин-Тала-Дицюй. Покинул самолет (И-15бис № 5282) с парашютом, взят в плен при приземлении на территории Маньчжурии, «…застрелиться не успел, так как еще при приземлении схватили японцы». Несколько иную версию пленения дает газета «Токио Нити Нити» от 29 июня 1939 года: «Вечером 27.6 капитан Ирити и фельдфебель Отада с пятью солдатами ему подчиненными возвращались на свои базы. Они заметили советского человека в в клочья разорванном авиационном костюме, блудившего на южной стороне оз. Буир-нор. Захватив его, они привели на базу. Затем дали ему воды и фруктов, сделав перевязку. Из допроса тех, кто оказал ему помощь, установлено, что он Редурминский, 23-х лет. Был сбит нашим энским отрядом в бою

26-го числа у озера Буир-нор. Самолет его загорелся и он, спасая свою жизнь, опустился на парашюте в районе оз. Буир-нор. От горевшего самолета он получил сильные ожоги. В течение дня не ел, ни пил, болтаясь под жгучим небом. Страдая от голода, падал, встава и опять падал, изнемогая от боли…»[198]Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29.08.39 посмертно награжден Орденом Красного Знамени, несмотря на то, что одновременно числился, по разным документам «погибшим», «найденным и похороненным наземными войсками» и «пропавшим без вести на территории противника». 22 сентября приказом ВВС РККА исключен из списков за смертью. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «Показания давал неправдоподобные, вымышленные. По отзывам других военнопленных Красночуб вел себя в плену стойко, за что неоднократно избивался при допросах и был посажен в отдельную камеру. Изолировали от остальных пленных…… Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «перевести во внутренний округ» утверждена.

23.12.39 назначен инструктором-летчиком Рязанских Высших Академических Курсов Усовершенствования (Пр. НКО № 05062). С 17.3.40 командир звена истребительной авиаэскадрильи Рязанского (167-го) резервного авиаполка (Пр. УВВС № 020). С 28.11.40 командир звена 120-го истребительного авиаполка (Пр. НКО № 05275). С 19.3.41 командир звена 169-го истребительного авиаполка (Пр. МВО № 0138), 25.4.41 переведен на должность заместителя командира эскадрильи (Пр. МВО № 0222). С 31.7.41 старший лейтенант (Пр. НКО № 02013). 9.8.41 награжден Орденом Красного Знамени. 24.1.42 во время нахождения полка в 1-м запасном истребительном авиаполку назначен командиром эскадрильи (Пр. 1-го ЗИАП № 32)

Командир эскадрильи 169-го истребительного авиаполка капитан Павел Яковлевич Красночуб погиб в 1942 году на Северо-Западном фронте. 18 февраля 1942 года он был сбит в воздушном бою в районе аэродрома Юрьево Ленинградской области. Похоронен на кладбище деревни Юрьево, Ленинградской (ныне Новгородской) области. Исключен из списков 13.5.42 (Пр. ГУФУ КА № 0179/пог).[199]


Кулак Максим Максимович

Лейтенант, командир звена 3-ей эскадрильи 70-го истребительного авиаполка (в/ч 8941).

1912 г.р., уроженец села Шарапкино, Должанского района Ворошиловградской области, женатый. Жена Гончарова Анна Николаевна. В РККА с 1935 г.

Закончил 11-ю военную школу пилотов в г. Ворошиловград, с 5.11.36 старшина, военный пилот 104-й тяжелобомбардировочной авиаэскадрильи (Пр. УВВС № 0044). с 4.7.38 и.д. командира звена 4-й эскадрильи 51-го истребительного авиационного полка (Пр. ЗабВО № 00261). Сдал экстерном за курс военного училища, с 4.11.38 лейтенант, назначен младшим летчиком того же полка (пр. НКО № 02274).

После начала боевых действий на Халхин-Голе включен в состав 70-го истребительного авиаполка. 22 мая участвовал (на И-15 бис) в первом воздушном бою истребителей 57-го особого корпуса с Ки-27 24-го сентября, не пострадал. 1 сентября сбит в воздушном бою с группой Ки-27 над территорией противника в районе озер Узур-Нур и Яньху. Покинул самолет (И-153 № 6018, хвостовой № 15) с парашютом, при приземлении получил сильный ушиб ног и в течение двух суток ползком выбирался к линии фронта; заблудился, потерял оружие (пистолет ТТ № 22885). 3 сентября был найден японцами и взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «при допросах давал вымышленные ответы. О поведении в плену компрометирующих материалов нет.». Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «перевести во внутренний округ» утверждена.

23.12.39 назначен инструктором-летчиком Рязанских Высших Академических Курсов Усовершенствования (Пр. НКО № 05062). С 17.3.40 командир звена истребительной авиаэскадрильи Рязанского резервного авиаполка (Пр. УВВС № 020). С 15.11.40 помощник командира эскадрильи 120-го истребительного авиаполка (Пр. МВО № 01090). Дата производства в старшие лейтенанты и назначения командиром эскадрильи неизвестны.

Командир эскадрильи 120-го истребительного авиаполка старший лейтенант Максим Максимович Кулак 27 ноября 1941 года не вернулся с боевого вылета в район Солнечногорска, сбит зенитным огнем в районе озера Сенеж.[200] Похоронен в братской могиле в деревне Владычино Солнечногорского района Московской области. Исключен из списков как пропавший без вести 13.5.42 (Пр. УК ВВС КА № 012/проп). 6.7.44 награжденном орденом Отечественной Войны I степени (Пр. ВВС КА № 033/н).[201]


Кустов Ефим Иванович

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[202]


Лигостаев Андрей Михайлович

В документах значится также как Легостаев Андрей Михайлович.

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1909 г.р., уроженец и житель деревни Гагарино, Купинского района Новосибирской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. Жена Лигостаева Варвара Липатовна. В РККА по призыву из приписного состава с 30 мая 1939 г., призван Купинским РВК, Купинского района Новосибирской области.

В районе боевых действий находился с 19 августа. 21 августа во время боя был ранен в правую руку и взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «восхвалял могущество японской армии и ее победы, с допросов всегда приходил с подарками от японцев». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 31 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, обвинение признано недоказанным, оправдан и освобожден в тот же день. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию.

Красноармеец, минометчик 3-ей минометной роты 919-го стрелкового полка 251-й стрелковой дивизии Андрей Михайлович Лигостаев погиб в бою 10 августа 1943 г. Похоронен в деревне Кудиново Ярцевского района Смоленской области.[203]


Дукашек Федор Сидорович

В документах значится также как Лукашев, Лукашов, Лукашук.

Младший комвзвод, механик-водитель танка БТ-5 45-го отдельного танкового батальона (3-й танковый батальон, в/ч 8811) 11-й танковой бригады.

1916 г.р., уроженец села Сурчатка, Шаргородского района Винницкой области, украинец, по социальному положению колхозник, кандидат в члены ВКП(б), образование низшее. В РККА по призыву с осени 1937 г.

Танк БТ-5 45-го отдельного танкового батальона, в экипаж которого входили механик-водитель младший комвзвод Федор Лукашек и башенный стрелок красноармеец Афанасий Гермашев во время атаки батальоном японских позиций на Баин-Цагане в глубине неприятельской обороны был обстрелян пулеметным огнем, на танке загорелись брезенты и шинели. Командир танка предположительно покинул горящую машину и был убит вне танка. Лукашек задним ходом загнал танк в старицу реки Халхин-Гол, где он забуксовал и заглох, а экипаж был взят в плен японцами. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. В ходе следствия свидетельствовал против бывшего военнопленного Лигостаева «о данном Лигостаевым в плену на допросе показании о молоко-мясопоставке в антисоветском духе». 25 октября написал заявление с просьбой отправить его на фронт в Китай. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за сдачу японцам без сопротивления боевого танка, за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к пяти годам ИТЛ с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[204]


Максимов Николай Яковлевич

Старший лейтенант, командир звена 1-й эскадрильи 56-го скоростного бомбардировочного авиаполка (в/ч 4005).

1908 г.р. (9.6.08, по другим данным[205] 22.7.08), уроженец деревни Пальцино, Лакшинского сельсовета Богородского района Горьковской области (по другим данным г. Богородск Горьковской области), русский, по социальному положению рабочий из служащих (по другим данным из крестьян), член ВКП(б) с 10.4.32, образование среднее, закончил 7 классов городской школы г. Богородск в 1922 г. (по другим данным окончил 8 классов в 1924 г.), работал трактористом. В РККА по призыву с июля (по другим данным с сентября) 1930 г.



10.7.30 (по другим данным 10.9.30) зачислен в Автомобильную моторизованную (автобронетанковую) школу им. Калиновского (МВО). С 16.3.31 (по другим данным с ноября 1931 г.) шофер 1-й механизированной бригады имени Калиновского. 21.11.32 зачислен в 3-ю военную школу летчиков и летчиков-наблюдателей в г. Оренбург. 18.3.33 зачислен в 1-ю военную школу пилотов в м. Кача.

С 19.12.34 (по другим данным с 17.12.34) военный пилот 6-й легкобомбардировочной авиаэскадрильи (в/ч 1342) (Пр. УВВС № 0182). С 22.11.35 военный пилот в/ч 3369 (Пр. БВО № 450). С 20.1.36 военный пилот 10-й скоростной бомбардировочной авиаэскадрильи (в/ч 4005) (Пр. УВВС № 005). С мая 1936 г. старшина. С 17.4.37 лейтенант, младший летчик 10-й скоростной бомбардировочной авиаэскадрильи (в/ч 4005) (Пр. НКО № 0417/п). С 7.12.38 командир звена 56-го скоростного бомбардировочного авиаполка (в/ч 4005) (Пр. БОВО № 0771). С 29.4.39 г. старший лейтенант (пр. НКО 01712).

16 июля убыл в составе полка в Монголию, в районе боевых действий с 9 августа. 21 августа, выполняя боевой вылет в качестве пилота СБ № 8/117, сбит японской зенитной артиллерией в районе Депден-Сумэ. Покинув горящий самолет с парашютом, приземлился на территории, занятой противником и был взят в плен, сопротивления не оказал вследствие ожогов рук и лица и ранения в ноги. (Остальные члены экипажа самолета – штурман звена старший лейтенант Никанор Круковский и стрелок-радист старшина Сергей Уханов – считаются погибшими, 17.11.39 награждены посмертно Орденами Красного Знамени.) По данным, собранным в ходе следствия, в плену «При допросах давал вымышленные показания. Неоднократно избивался японцами. Других компрометирующих материалов нет». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «перевести во внутренний округ» утверждена. Вероятно, был представлен к награждению как погибший (практически все пропавшие без вести авиаторы полка были посмертно награждены), однако после возвращения из плена представление было отменено. Исключен из ВКП(б).

23.12.39 назначен командиром звена Балашовской военной авиационной школы (Пр. НКО № 05062). Фактически с ноября 1939 г. по март 1940 г. находился на излечении в различных госпиталях. С марта 1940 г. командир звена 27-й школы летчиков (г. Балашов). 2.11.40 уволен в запас по ст. 43 «а». (Пр. УВВС № 0144), по другим данным с ноября 1940 г. по январь 1941 г. находился в отпуске по состоянию здоровья. С января 1941 г. командир экипажа экспедиции аэрофотосъемки Уральского Военного Округа. С июня 1941 г. заместитель командира эскадрильи Особой авиагруппы связи Генерального Штаба. С августа 1941 капитан (Пр. НКО № 0312). 1.12.41 награжден Орденом Красного Знамени, к этому моменту выполнил 80 боевых вылетов. С 25.5.42 (по другим данным с июня) летчик 81-го авиаполка дальнего действия (Пр. 50-й авиадивизии дальнего действия). В этот период получил два осколочных ранения. С 12.7.42 (по другим данным с августа) заместитель командира эскадрильи в переменном составе 44-го запасного авиаполка 27-й запасной авиабригады, с 17.4.44 командир отряда 7-го учебного офицерского авиаполка 27-й учебной офицерской авиадивизии ночных экипажей авиации дальнего действия (Пр. № 12/ок 27 УОАДНЭДД). 20.6.44 «за ^прекращающиеся систематические пьянки, недисциплинированность, подрыв авторитета старших начальников и дискредитацию звания офицера К.А.» от занимаемой должности отстранен и назначен летчиком-инструктором (Пр. № 036 27 УОАДНЭДД). Назначен командиром корабля В-25 341-го отдельного авиационного полка дальнего действия (Пр. АДД № 0409/ок от 27.7.44 и 4 Гв. авиакорпуса АДД от 3.11.44 № 0104/ок). С 1.3.45 на фронте, допущен к исполнению обязанностей заместителя командира эскадрильи. С 1 марта по 20 апреля в качестве ведущего звена и девятки выполнил 16 боевых вылетов на бомбардировку немецкой группировки в районе Бреслау.[206] 8.8.45 награжден Орденом Красного Знамени (Пр. 8 ВА № 0144/н). С 10.10.45 командир корабля В-25 250-го гвардейского бомбардировочного авиаполка (Пр. 14 Гв. БАД № 059). 14.3.46 уволен в запас по ст. 43 «а» и зачислен на учет по Горьковскому ГВК. Жил в Челябинске.[207]

В Книге Памяти значится погибшим в воздушном бою в 1939 г. и награжденным орденом Ленина.


Мигунов Афанасий Прокопьевич

Красноармеец 170-го (127-го) стрелкового полка (в/ч 6225) 57-й стрелковой дивизии.

1904 г.р.

В районе боевых действий находился с 19 августа. 20 августа отстал от своей части и был взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за непринятие всех мер, чтобы не попасться в плен и сдачу боевого оружия (автоматической винтовки)». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «направить в свою часть». Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию. Дальнейшая судьба неизвестна.[208]


Митрофанов Николай Матвеевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1911 г.р., уроженец деревни Лучино, Сивинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В 1934 г. был приговорен по Ст. 79-2[209] к лишению свободы сроком на 2 года, наказание отбыл. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. В ночь на 10 июля, находясь в составе группы капитана Казакова, покинул ее и ушел самостоятельно разыскивать свою часть, утром 10 июля окружен японцами и взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «высказывал желание остаться в Маньчжурии, призывал остаться жить в Маньчжурии и других военнопленных, вел антисоветские разговоры». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[210]


Мурашев Григорий Петрович

В документах значится также как Мурашов.

Младший комвзвод, командир отделения 175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 9114) 11-й танковой бригады.

1918 г.р., уроженец деревни Велино, Юхновского района Смоленской (ныне Калужской) области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, образование низшее, холостой. В РККА по призыву с осени 1938 г., призван Юхновским РВК.

В район боевых действий прибыл с пополнением 6 августа. Командованием батальона характеризовался как трус, по приказанию прямого начальника отказавшийся идти в разведку. 23 августа во время наступления оказался в расположении неприятеля и при появлении неприятельских солдат с оружием в руках без сопротивления сдался в плен; «сопротивления не оказал из-за трусости – винтовка выпала из рук».

Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за трусость, нарушение военной присяги, сдачу в плен с оружием в руках». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[211]


Мушников Иван Сергеевич

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[212]


Некрасов Николай Иванович

Красноармеец 601-го (72-го) стрелкового полка (в/ч 601) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[213]


Никольский Сергей Рафаилович

Младший комвзвод, механик-водитель танка БТ-5 № 60–59 1-й роты 45-го отдельного танкового батальона (3-й танковый батальон, в/ч 8811) 11-й танковой бригады.

9 июля танк БТ-5 № 60–59 (командир роты старший лейтенант Сергей Воеводин, механик водитель младший комвзвод Сергей Никольский, башенный стрелок красноармеец Василий Толстяков) в составе взвода (5 танков) поддерживал 2-ю роту 175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона, наступавшую на высоты в 4 километрах северо-восточнее Дунгур-Обо. При вторичном заходе в атаку танк из боя не вышел. Место расположения и причины гибели танка установить не удалось, так как наша пехота отошла, а противник занял этот район и вел сильный артиллерийский и пулеметный огонь. Предположительно младший комвзвод Никольский был взят в плен раненым. Возвращен при обмене пленными

27.9.39 г. однако, в ходе следствия, по-видимому, не смог прояснить судьбу своего командира и башенного стрелка (старший лейтенант Воеводин и красноармеец Толстяков считались пропавшими без вести, позже найдены и похоронены). Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[214]


Орлов Иван Иванович

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1905 г.р., уроженец и житель деревни Захаровки, Ордынского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В 1938 г. был приговорен по Ст. Ill[215]к принудительным работа сроком 1 год, наказание отбыл. В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

В районе боевых действий находился с 11 июля. 24 июля при отходе роты остался один в окопе и был взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «На допросах заявлял, что перешел добровольно. Разглашал военную тайну. Клеветал на Советскую власть и колхозы. Говорит, что его жандармы вербовали для работы в пользу Японии, но он якобы отказался. В плену систематически читал белогвардейскую контрреволюционную литературу». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение присяги». Арестован 26 октября. 3 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[216]


Панов Петр Васильевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1909 г.р., уроженец деревни Починок Пановский, Сивинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[217]


Пехтышев Дмитрий Егорович

В документах значится также как Пехташев, Пештохов, Пухташев.

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1907 г.р., уроженец и житель деревни Шигаево, Сылвинского сельсовета, Шалинского района, Свердловской области, по социальному положению колхозник из крестьян-середняков, беспартийный, женатый. Жена Пехтышева Ефросинья Дмитриевна. В РККА по призыву из приписного состава с 30 мая 1939 года, призван Шалинским РВК, Шалинского района, Свердловской области.

Попал в плен 13 июля, в плену дал согласие взорвать понтонный мост через реку Халхин-Гол и получил взрывное устройство, пропуск и удостоверение. В ночь с 15 на 16 июля перешел линию фронта, явился в ближайшую часть (241-й автобронебатальон 9-й МББр (в/ч 9593) и, по собственной инициативе, рассказал о своем нахождении в плену и полученном задании.

17 июля арестован военным прокурором 57-го особого корпуса военюристом 1-го ранга Хуторяном. 90-м Военным Трибуналом предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным и приговорен к расстрелу, с заменой шестью годами ИТЛ. Направлен в Буреинский ИТЛ (станция Известковая Дальневосточной железной дороги, Амурская область, Верхбуринский район, поселок Ургал, п/я 213). Письменная связь прекратилась в июне 1941 года. В 1949 году учтен как «пропавший без вести на фронте Отечественной войны в декабре 1941 года».[218]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести 14 июля 1939 г.


Попдавский Иван Евтеевич

Красноармеец 175-го артиллерийского полка (в/ч 7219) 36-й мотострелковой дивизии.

Во второй половине дня 2 июля при отражении японской танковой атаки был ранен в обе ноги и 3 июля взят в плен: «начался бой часов в 3 дня, мы побились, потом нам приказали отступить, мы отступили в другое место, потом выкатили орудия, пошли на танки, начали стрелять в нас, машину зажгли снарядами, у нас снарядов не достало и танки подошли вплотную к орудию, вынуждены бросить, по нас стреляют из пулеметов, но все отбежали от орудия, я бежал самый последний, но по мне стали стрелять из пулемета и меня ранили в обе ноги. Но я сразу упал и с 2[-го июля] вечером я пролежал всю ночь, 3[-го июля] часов [в] 11 дня пошла самурайская пехота и нашла меня» Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[219]


Рогожников Павел Николаевич

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1908 г.р., уроженец деревни Ваядуги, Суксунского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, образование низшее, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с мая 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля, отбившись от своей части, оказался на территории, занятой противником, 12 июля, выходя к своей части, столкнулся с группой японцев, но пленения избежал. 13 июля был взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «рассказывал все, что ему было известно, получал подарки от японцев». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за сдачу в плен с боевым оружием и разглашение военной тайны». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[220]


Савенков Николай Егорович

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1913 г.р., уроженец села Ревякино, Николаевского района Орловской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 28 мая. В ночь со 2 на 3 июля «во время отражения батальоном, в составе которого он находился, наступающих неприятельских танков, проявил трусость, обратился в паническое бегство, добежав до грузовой машины, предназначенной для отправки в тыл, самовольно забрался на нее, а когда в пути следования машина оказалась в расположении противника, с оружием в руках и без сопротивления сдался в плен». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к десяти годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на пять лет. Дальнейшая судьба неизвестна.[221]


Сорочинский Александр Романович

В документах значится также как Сарочинский Александр Романович.

Младший комвзвод, командир расчета крупнокалиберного пулемета 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1916 г.р., уроженец станции Андрияновка, Карымского района Читинской области, русский, по социальному положению служащий, беспартийный, образование низшее. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 28 июня. 3 июля, разыскивая свою часть на машине с пулеметом, оказался на территории, занятой неприятелем. В темноте машина застряла в окопе, расчет разбежался. Был окружен отрядом баргутской кавалерии и взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия «по показанию красноармейцев Сорочинский в плену держался хорошо». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Решением корпусного комиссара Бирюкова исправлено на «предать суду за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, обвинялся, в частности в «сдаче противнику пулемета в полной исправности». Оправдан как «не сдавшийся, а взятый в плен» и освобожден в тот же день. Дальнейшая судьба неизвестна.[222]


Степура Степан Антонович

В документах значится также как Степуро Степан Анатольевич.

Красноармеец, стрелок 2-й роты 175-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 9114) 11-й танковой бригады.

1916 г.р., уроженец села Тарасовка, Дубогинского района Киевской области, украинец, по социальному положению колхозник, беспартийный. В РККА по призыву, призван Дубогинским РВК.

Взят в плен при наступлении 28 мая, предположительно раненым. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[223]


Стрекалов Владимир Северьянович

В документах значится также как Стрекалов Владимир Севастьянович.

Майор, командир 247-го автобронебатальона (в/ч 9415) 7-й мотоброне-бригады.

1904 г.р. (29.5.04 (11.6.04 по новому стилю), уроженец Предмостной слободки города Киева, украинец, по социальному положению рабочий, член ВКП(б) с 1928 года, образование среднее, закончил Высшее начальное городское училище (8 классов) в 1918 г. (По другим данным[224] 7 классов в 1919 г.) В РККА с января 1920 г.


1939 год


С 18.1.20 красноармеец Отряда особого назначения при Особом Отделе армии. 8.10.23 поступил в Киевскую пехотную школу, с 1.9.25 командир отделения. С октября 1926 г. командир взвода, с января 1928 г. командир взвода полковой школы 136-го стрелкового полка 46-й стрелковой дивизии (УВО, г. Киев). С 20.12.29 слушатель Ленинградских бронетанковых командирских курсов, в июле 1930 назначен курсовым командиром. С 5.2.32 командир танкового эскадрона 8-го отдельного механизированного дивизиона 8-й кавалерийской дивизии, с мая 1932 г. политический руководитель 8-го отдельного механизированного дивизиона 8-й кавалерийской дивизии (ОКДВА, г. Никольск-Уссурийский). С марта 1933 г. командир отдельной автобронероты 57-й стрелковой дивизии (ОКДВА). С 9.2.34 командир учебной автобронероты школы младшего командного состава 11-го механизированного корпуса, с 24.1.36 капитан (Пр. НКО № 0064/п). С 16.12.36 начальник штаба учебного танкового батальона 11-го механизированного корпуса (ЗабВО, г. Чита). С 19.8.37 начальника штаба 2-го отдельного танкового батальона 32-й механизированной бригады (16.8.37 переименована в Особую механизированную бригаду; 27.8.37 бригада перешла монгольскую границу и вошла в состав 57-го особого корпуса). С 5.8.39 командир 247-го отдельного автобронебатальона 7-й мотоброневой бригады (утвержден в должности Пр. НКО № 01470 от 22.8.38). С 1.2.39 слушатель Хабаровских академических курсов усовершенствования старшего и высшего начальствующего состава, с 1.5.39 вернулся к командованию батальоном. С 17.5.39 майор (Пр. НКО № 01301/п), 6.6.39 назначен помощником начальника штаба 7-й мотоброне-бригады (Пр. НКО № 02286), однако исполнение приказа задержалось, вследствие чего прибыл в район боевых действий 30 июня в качестве командира 247-го автобронебатальона. 3 июля в 14.50 возглавил атаку батальона на южных скатах горы Баин-Цаган. «Не доходя полтора-два километра до переднего края обороны противника, командир батальона остановил батальон, с целью уточнить наблюдением расположение противника, В это же время к батальону подъехал комдив Жуков, приказав командиру батальона – выполнять задачу немедленно».[225] Во время атаки командирский бронеавтомобиль был подбит и загорелся. Майор Стрекалов получил сильные ожоги и был взят в плен в бессознательном состоянии. Считался «сгоревшим в танке и похороненным в братской могиле у реки Халхин-Гол». 29 августа Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно награжден Орденом Красного Знамени. В плену содержался в одиночной камере, часто избивался на допросах. «По отзывам многих вернувшихся из плена Стрекалов вел себя стойко. Учил других не поддаваться японцам, не разглашать военной тайны, разоблачать клевету против Советской власти». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных майора Стрекалова предложено предать суду «…за разглашение военной тайны о своей части и соединении, за дачу подписи на чистом листе бумаге». Решением корпусного комиссара Бирюкова предложено уволить из РККА, как скомпрометировавшего себя пребыванием в плену. 24 октября решение утверждено начальником ПУ РККА армейским комиссаром 2-го ранга Мехлисом. В тот же день, 24 октября 1939 г. майор Стрекалов уволен в запас 1-го разряда с сохранением звания по ст. 43 «а» (Пр. НКО № 04520, ошибочно как Стрекалов Владимир Севастьянович). Исключен из ВКП(б) в 1940 г. После увольнения жил в Ленинграде.


1940 год


2.7.41 вступил добровольно в Красную Армию, назначен командиром формируемого отдельного танкового батальона 3-ей Ленинградской дивизии народного ополчения (Фрунзенского района). Так как батальон не был сформирован, с 19.7.41 находился в распоряжении Военного Совета Ленинградского фронта, 15.8.41 назначен начальником курсов младших лейтенантов и младших воентехников тяжелых танков Ленинградского фронта. С 10.4.42 командир батальона 124-й танковой бригады группы войск Волховсколго направления Ленинградского фронта (Пр. Ленинградского фронта № 0803; по другим данным на Волховском направлении с марта 1942 г.). В апреле-мае 1942-го года бригда вела тяжелые наступательные бои в районе Погостье, Шала, Макарьевская Пустынь. 7 мая у деревни Липовик Владимир Стрекалов получил сквозное ранение в грудь, но остался в строю. 14 мая там же тяжело ранен в руку, рука ампутирована; эвакуирован в госпиталь в г. Череповец.[226] С 27.12.42 командир офицерского батальона учебного офицерского полка бронетанковых и механизированных войск Красной Армии (г. Москва). С 17.12.43 подполковник (Пр. БТиМВ № 0551). С 4.5.44 командир батальона курсантов Казанского Краснознаменного танкового училища (Пр. БТиМВ № 0205). В период войны был награжден Орденами Красной Звезды (1944), Красного Знамени (1945), медалями «За оборону Ленинграда» (1942), «За победу над Германией» (1945). 13.9.45 награжден Орденом Отечественной войны II степени.


1947 год


30.9.46 уволен в отставку по болезни с постановкой на учет в Бауманском РВК. (Пр. ПриВО № 03319), однако 10.12.46 возвращен в армию с откомандированием в распоряжение Главного строительно-квартирного управления Министерства Вооруженных Сил. (Пр. ПриВО № 03539). С 31.12.46 начальник Суслонгерского лесозаготовительного участка Военно-строительного управления г. Москва (военлесхоз ст. Суслонгер Марийской АССР).[227] С 27.10.47 начальник лесопромкомбината № 6/396 Главвоенстроя (Пр. ГлавСУ № 0143/ок). 22.12.51 уволен в отставку по ст. 60 «б» с правом ношения военной формы с особыми отличительными знаками на погонах. (Пр. Зам. ВМ по строительству № 0441).[228]амяти значится погибшим в бою (сгоревшим в танке) 3 июля 1939 г. и похороненным в братской могиле у р. Халхин-Гол.


Сударушкин Иван Иванович

Красноармеец 24-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1918 г.р., беспартийный. В РККА по призыву.

В районе боевых действий находился с 26 мая,[229] при этом, по данным, полученным следствием из части, «был не дисциплинированным, не выполнял приказы». 7 июля был ранен в руку и взят в плен. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «говорил, что сам добровольно пришел к японцам, вел антисоветскую агитацию среди пленных, клеветал на Советскую власть.». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». 23 октября это решение было утверждено корпусным комиссаром Бирюковым. Дальнейшая судьба неизвестна. Красноармеец Иван Сударушкин не фигурирует ни в приговорах Военного Трибунала, ни в списке осужденных, ни в списке возвращенных в строй и демобилизованных из армии.[230]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести 8 июля 1939 г. в бою у реки Халхин-Гол (как красноармеец 175-го артиллерийского полка 36-й мотострелковой дивизии).

Также имеются данные о красноармейце 994-го стрелкового полка 286-й стрелковой дивизии Сударушкине Иване Ивановиче, погибшем 18 июня 1944 года и похороненном у станции Перкиярви, поселок Кирилловское Выборгского района Ленинградской области.[231]


Сыдыпов Даши Нема

Красноармеец, сведений о принадлежности к части нет.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[232]


Тархов Григорий Павлович

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1904 г.р., уроженец и житель поселка Суксун, Суксунского района Пермской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с 3 июня 1939 г.

В плен взят в ночь с 12 на 13 июля: «…вечером 12 июля с/г в районе боевых действий группа бойцов одного из подразделений расположилась ужинать. Тархов тоже был в этой группе. Противник внезапно перешел в наступление. Ужинавшая группа бойцов не была своевременно приведена в порядок и часть бойцов этой группы, в том числе и Тархов, из трусости оставила поле боя и разбежалась по направлению в тыл. Ночью Тархов, заблудившись, встретился с группой японцев, которой сдался в плен без сопротивления, не применив имевшееся при нем оружие – винтовку с патронами». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Соглдасно материалам следствия, в плену «подслушивал разговоры среди военнопленных и передавал жандармам; по его доносам военнопленного Шерстнева перевели в Штрафное Отделение». Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине», комиссия утверждала также, что красноармеец Тархов перешел на сторону противника с листовкой-пропуском в руках. Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан, так как обвинение «в преднамеренном переходе на сторону врага с контрреволюционной листовкой в руках судебным следствием не подтвердилось». Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на три года. Дальнейшая судьба неизвестна.[233]


Тиунов Иван Васильевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1912 г.р., уроженец деревни Ожига, Верещагинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «по заданию белогвардейцев писал контрреволюционные листовки, давал свою подпись на чистом листке бумаги, получал угощения от японцев, вел антисоветскую агитацию среди военнопленных». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[234]


Тиунов Кузьма Дмитриевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1904 г.р., уроженец деревни Якунята, Денисовского сельсовета Верещагинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, малограмотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г., призван Верещагинским РВК.

В районе боевых действий находился с 7 июля. Утром 9 июля, еще до начала наступления, легко ранен в правую руку (задеты первые фаланги указательного и среднего пальцев). «Политрук, после того как у Тиунова забрали винтовку, предложил Тиунову уйти в тыл, заявив ему, что ему придется отвечать как членовредителю. Имея полную возможность пройти к тылу своей части, Тиунов Кузьма свернул в сторону и сдался в плен». Согласно материалам следствия, в плену «систематически в присутствии жандармов, японских офицеров и пленных клеветал на Советский союз, на вождя народов, на колхозы, всячески пытался доказать, что он добровольно сдался, что он ни одного выстрела в неприятеля не произвел. Хвалил жизнь в Маньчжурии. Выслуживался у японцев, получал от них подарки – сигары, шелковую рубашку. Неоднократно фотографировался». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. В ходе следствия всегда упоминался вместе с группой Казакова, хотя сдался отдельно от нее, на двое суток раньше. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к расстрелу с конфискацией имущества.[235]

В Книге Памяти значится Тиунов Кузьма Дмитриевич, красноармеец 601 стрелкового полка, также уроженец деревни Якунята, Денисовского сельсовета Верещагинского района Пермской области ранее значившийся пропавшим без вести, получивший тяжелое ранение головы, умерший в армейском госпитале 1 августа 1939 г. и похороненный в братской могиле на госпитальном кладбище.


Тиунов Яков Андреевич

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1907 г.р., уроженец деревни Бакино, Сивинского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 10 июля сдался в плен в составе группы капитана Казакова. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «занимался попрошайничеством у японских солдат, вел антисоветскую агитацию, высказывал антисоветсткие взгляды». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за измену Родине». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[236]


Топилин Григорий Иванович

В документах значится также как Топилин Гавриил Иванович.

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

В районе боевых действий находился с 28 мая. В плен взят раненым в руку, точных данных о дате и обстоятельствах пленения нет. Предположительно при отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «2 и 3 июля мы были окружены, тогда подали команду отступить, когда стали отступать мы запутались и очутились у них в тылу, а 4-го они нас заметили, и на машинах окружили и забрали, посвязали руки и повели в свой тыл». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[237]

В документах ЦАМО выявлены данные о повозочном 422-го артиллерийского полка 157-й стрелковой дивизии красноармейце Топилине Григории Ивановиче, 1917 г.р., уроженце села Большой Лычак, Березовского района Сталинградской области, призванном Березовским РВК и пропавшем без вести 31 августа 1942 года в ходе отражения немецкого наступления в долине реки Аксай.[238]


Тялин Иван Никитович

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[239]


Филиппов Андрей Семенович

Лейтенант, штурман звена 2-й эскадрильи 150-го скоростного бомбардировочного авиаполка (в/ч 8924).

1914 г.р., уроженец села Турки, Турковского района Саратовской области, русский, по социальному положению рабочий из крестьян, кандидат ВКП(б), образование среднее, закончил 7 классов средней школы в г. Балашов в 1929 г., работал слесарем. В РККА с 12 июня 1932 г.



12.6.32 зачислен в Вольскую военную авиатехническую школу. С декабря 1933 г. младший бортмеханик 41-й тяжелобомбардировочной эскадрильи МВО (в/ч 1870, г. Воронеж) (Пр. РВС № 00655), с 16.1.36 слушатель Школы морских летчиков и летнабов (г. Ейск) (Пр. НКО № 0212), 25.3.36 аттестован воентехником 2-го ранга (пр. НКО № 01192). По окончании школы с 5.11.36 лейтенант, младший летчик-наблюдатель 15-й легкоштурмовой авиаэскадрильи ЗабВО (Пр. НКО

№ 02201). С 4.7.39 старший летчик-наблюдатель 3-ей эскадрильи 32-го скоростного бомбардировочного полка ЗабВО (Пр. ЗабВО № 00280), с 1.3.39 штурман звена (пр. ЗабВО № 0137).

В мае 1939 направлен в Монголию на пополнение 150-го скоростного бомбардировочного авиаполка, зачислен во 2-ю эскадрилью. Начиная с 3 июля участвовал в боевых вылета, во время августовского наступления летал в экипаже лейтенанта Макеева в качестве стрелка-радиста. 23 августа в составе девятки Иванова экипаж вылетел на бомбометание скопления войск противника на северном берегу реки Хайластын-Гол. Вследствие низкой облачности бомбометание выполнялось с высоты 400 метров, самолет лейтенанта Макеева (СБ № 27/12) около 10.37 был сбит зенитным огнем и упал горящим в районе цели; остальные экипажи девятки видели одного спускавшегося парашютиста. (Остальные члены экипажа самолета – пилот лейтенант Федор Макеев и штурман старший лейтенант Константин Иванов – считаются погибшими, 17.11.39 награждены посмертно Орденами Красного Знамени.) Андрей Филиппов в воздухе был легко ранен в голову, но успел покинуть самолет и приземлился на территории, занятой противником. При приближении японцев хотел застрелиться, но обнаружил, что утерял патроны. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «под уликой обнаруженного у него письма от жены и кандидатской карточки, которую забрали японцы, вынужден был признаться, что он прилетел из Бады в МНР, что он кандидат партии. Других показаний, якобы, не давал». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «как скомпрометировавшего себя пребыванием в плену из рядов РККА – уволить» утверждена.

24 октября 1939 г. лейтенант Филиппов уволен в запас по ст. 43 «а» (Пр. НКО Ха 04520), при этом 4.11.39 произведен в старшие лейтенанты (Пр. НКО № 04623). 26.4.40 приказ об увольнении отменен, назначен комендантом аэродрома Балашовской военной авиашколы (Пр. НКО № 01905). На 27.1.42 исполнял обязанности коменданта аэродрома 620-го ночного бомбардировочного авиаполка.

Адъютант эскадрильи 620-го ночного бомбардировочного авиаполка 208-й ночной бомбардировочной авиадивизии ВВС Брянского фронта старший лейтенант Андрей Семенович Филиппов в ночь со 2 на 3 июля 1942 года был убит при налете немецкой авиации на аэродром базирования. Похоронен в селе Измайлово Елецкого района Воронежской (ныне Липецкой) области. 28.7.42 присвоено звание капитана (Пр. Воронежского фронта № 031). 8.8.42 исключен из списков как погибший (Пр. ГУФиК КА № 0624/пог.)[240]

В Книге Памяти значится погибшим в воздушном бою в 1939 г. и награжденным орденом Ленина.


Фролов Василий Филиппович

Младший комвзвод, стрелок-радист 1-й эскадрильи 38-го скоростного бомбардировочного авиаполка.

В район боевых действий убыл в составе полка в мае 1939 г. 24 июля при отражении атак истребителей противника заявил об уничтожении одного самолета. 11 августа около 8.00 в составе экипажа лейтенанта Томилина (СБ № 16/11 хвостовой номер «9») участвовал в бомбометании по переднему краю японской оборонительной полосы в 7 километрах северо-восточнее устья реки Хайластын-Гол. Над целью самолет был подбит осколком зенитного снаряда и Василий Фролов, наблюдая охваченный пламенем падающий самолет старшего лейтенанта Спехова (СБ № 4/39 хвостовой номер «6») и считая свой самолет сбитым, покинул его с парашютом над территорией, занятой противником; был взят в плен. Лейтенант Томилин благополучно посадил подбитый самолет на своей территории у горы Хамардамба. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[241]

В документах ЦАМО выявлены данные о воздушном стрелке-радисте 890-го авиаполка 45-й авиадивизии дальнего действия красноармейце сверхсрочной службы Фролове Василии Филипповиче, 1915 г.р., уроженце села Ведянцы, Тархановского сельсовета Ардатовского района Ульяновской области (ныне Ичкаловский район Республики Мордовия), проживавшем в г. Свердловске, Елизаветинское шоссе, радиомаяк, русском, по социальному положению рабочем, члене ВЛКСМ с 1935 г., женатом, в РККА с 1941 г. «по приказу НКО», в действующей армии с марта 1942 г. За период пребывания в полку с 15 июня по 9 августа 1942 г. красноармеец В.Ф. Фролов участвовал в 26 ночных боевых вылетах на Пе-8, в том числе 6 вылетах на г. Кенигсберг, за что 9 августа был представлен к Ордену Красной Звезды. 13 сентября это представление было утверждено командующим АДД генерал-лейтенантом Головановым, однако сведений о реализации награждения нет. В ночь с 29 на 30 августа 1942 года красноармеец Фролов в составе экипажа капитана Б.А.Кубышко (Пе-8 № 42018 хвостовой номер голубая «5») вылетел на бомбардировку Берлина. Над целью самолет был подбит зенитной артиллерие и произвел вынужденную посадку в районе Тильзита, экипаж попал в плен. На 25.1.44 считался пропавшим без вести. Предположительно репатриирован, так как 21.2.87 в связи с 40-летием Победы Фролов Василий Филиппович, также уроженец села Ведянцево, награжден Орденом Отечественной войны II степени.[242]

Имеющиеся данные дают основания для предположения, что после возвращения из плена в 1939 году младший комвзвод сверхсрочной службы Василий Фролов за покидание самолета над территорией противника был разжалован в рядовые красноармейцы, уволен из РККА и вновь призван в 1941 году. Документальных доказательств этому в архивах не выявлено.


Хомутов Яков Федорович

Красноармеец 602-го (210-го) стрелкового полка (в/ч 602) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

В плен взят 20 августа, обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[243]

В документах ЦАМО выявлены данные о стрелке 3-го батальона 161-й курсантской стрелковой бригады красноармейце Хомутове Якове Федоровиче, 1908 г.р., уроженце села Петропавловское Большесосновского района Молотовской области, призванном Большесосновским РВК Молотовской области, погибшем в бою 30 сентября 1942 г. и похороненном в 500 метрах северо-западнее деревни Белый Бор Лычковского района Ленинградской области.[244]


Хутаков

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

Бурят. В РККА по призыву из приписного состава с 1939 года.

Попал в плен 3 июля, в плену дал согласие выполнить разведывательное задание. 8 июля перешел линию фронта и 10 июля задержан в ближнем тылу с забинтованной здоровой ногой. 90-м Военным Трибуналом предъявлено обвинение по ст. 58–16 УК РСФСР, признан виновным и приговорен к расстрелу с конфискацией имущества. Расстрелян.[245]


Черкасов Тимофей Иннокентьевич

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

Дата и обстоятельства пленения неизвестны. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[246]


Чулков Дмитрий Васильевич

Младший комвзвод, механик-водитель танка БТ-5 24-го отдельного танкового батальона (2-й танковый батальон, в/ч 8799) 11-й танковой бригады.

1916 г.р., уроженец села Мощеное, Карачевского района Орловской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, образование низшее. В РККА по призыву с осени 1937 г.

В районе боевых действий находился с 3 июля. Утром 6 июля во время атаки танк, в экипаж которого входили младший комвзвод Дмитрий Чулков и красноармеец Алексей Герасимов, был подбит в глубине обороны противника. Вынужденные покинуть танк они, согласно версии следствия «проявили трусость, сбежали, не захватили с танка для продолжения боя пулеметы с патронами и гранатами, дав этим возможность захватить их неприятелю, а затем при встрече с неприятельскими солдатами каждый в отдельности с оружием (наганами) в руках без сопротивления сдались им в плен». По данным, собранным в ходе следствия, компрометирующих данных о поведении в плену не имелось. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября.

25 октября написал заявление с просьбой отправить его на фронт в Китай. Комиссией по опросу пленных предложено направить в свою часть. Арестован 27 октября, предположительно на основании обстоятельств, выявленных судебным следствием. 31 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ с конфискацией имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[247]


Чураев Павел Степанович

Красноармеец 171-го (293-го) мотострелкового полка (в/ч 7250) 57-й мотострелковой дивизии.

В РККА по призыву.

В районе боевых действий находился с 22 июля, на фронте с 16 августа. Взят в плен раненым в ночь с 17 на 18 августа, после неудачной атаки. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[248]


Шатов Николай Иванович

Красноармеец 6-й батареи 175-го артиллерийского полка (в/ч 7219) 36-й мотострелковой дивизии.

Во время отражения японской атаки на огневую позицию батареи в ночь с 7 на 8 июля был ранен в ногу и взят в плен. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[249]

В документах ЦАМО выявлены данные о сержанте роты связи и/и 622[250]Шатове Николае Ивановиче, 1918 г.р., уроженце деревни Безденежные Котельничского района Кировской области, призванном в РККА 3.10.38 Котельничским РВК, письменная связь с которым прекратилась 26 января 1942 г.[251]

В Книге Памяти значится пропавшим без вести 8 августа 1939 г. в бою у реки Халхин-Гол.


Шахов Михаил Фролович

Красноармеец, пулеметчик 162-го отдельного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8969) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

1899 г.р., житель города Петровск-Забайкальский, Читинской области, русский, по социальному положению рабочий, беспартийный, грамотный, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с июня 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. 12 июля при наступлении был ранен в ноги и при попытке выйти к своей части и вынести ручной пулемет, был взят в плен японцами. По данным, собранным в ходе следствия, в плену «Фотографировался для газеты «Харбинское время». Писал контрреволюционные листовки, статью в эту газету. Всячески клеветал на партию, Советскую власть, на политруков и порядки в Красной Армии». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «как изменника Родины». Арестован 26 октября. 31 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 58–16 У К РСФСР (в частности обвинялся в переходе на сторону противника с японской листовкой-пропуском и сознательной сдаче японцам ручного пулемета), признан виновным по ст. 193-22, по ст. 58–16 оправдан за недоказанностью обвинения. Приговорен к десяти годам ИТЛ без конфискации имущества и без поражения в правах. Дальнейшая судьба неизвестна.[252]


Шерстнев Иван Федорович

Старшина, стрелок-радист 2-й эскадрильи 150-го скоростного бомбардировочного авиаполка (в/ч 8924).



С 16.7.38 в 150-м скоростном бомбардировочном полку. В боевых действиях участвовал с 3 июля. 24 июля около 8.30 в составе экипажа лейтенанта Ильяшенко (СБ № 23/16) участвовал в бомбометании по переднему краю войск противника на северном берегу реки Хайластын-Гол. После бомбометания отставший на 50 метров от строя самолет был атакован японскими истребителями, загорелся в воздухе и упал близ линии фронта в долине реки Хайластын-Гол. По докладам стрелков-радистов остальных самолетов девятки, у ПГерстнева отказал пулемет, поэтому истребители могли безнаказанно расстреливать отставшую машину. Также один из стрелков-радистов доложил, что видел в воздухе парашютиста. (Остальные члены экипажа самолета – пилот лейтенант Петр Ильяшенко и штурман старший лейтенант Петр Целаев – считаются погибшими, 17.11.39 награждены посмертно Орденами Красного Знамени.) Иван Шерстнев смог покинуть горящий самолет с парашютом, приземлился на территории противника и был взят в плен. О его пребывании в плену сведений мало, известно лишь, что по доносу военнопленного Григория Тархова, Иван Шерстнев в Харбине был переведен в штрафное отделение лагеря. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Дальнейшая судьба неизвестна.[253]

Поиск данных о Иване Шерстневе в документах фондов ЦАМО времен Отечественной войны не дал никаких результатов. Это дает основания для предположения, что после возвращения в часть он был комиссован по состоянию здоровья и в армию не вернулся. Сопоставляя это предположение с фотографиями пленных советских летчиков, опубликованными в американском журнале Life и датированными 7 августа, можно также предполагать, что при покидании самолета Иван Шерстнев сильно обгорел и травмировал руку, которая была ампутирована в Хайларском госпитале; возможно он также был сильно избит японскими солдатами после приземления.[254]

В Книге Памяти значится погибшим в воздушном бою в 1939 г. и награжденым орденом Ленина.


Шиян Мефодий Данилович

В документах значится также как Шиянов, Щиянов.

Красноармеец 149-го мотострелкового полка (в/ч 5987) 36-й мотострелковой дивизии.

1918 г.р., уроженец деревни Елизаветки, Петровского района Днепропетровской области, украинец, по социальному положению колхозник, беспартийный, грамотный. В РККА по призыву с осени 1938 г.

В районе боевых действий находился с 28 мая. При отражении атаки японских танков и пехоты в ночь со 2 на 3 июля оторвался от своей части, 3 июля присоединился к группе окруженцев, вместе с которой пытался выйти к Халхин-Голу, и 4 июля был взят в плен: «Попал в окружение 2 июля, ночью отбился от своих и на 4-е июля оказался в тылу у японцев. Нас было 5 человек, нас окружили японцы, нам не пришлось выйти из тыла». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «Пил вино, принимал угощения от японцев». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги». Арестован 26 октября. 1 ноября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к восьми годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[255]


Шляпников Иван Иванович

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

1908 г.р., уроженец села Шляпино, Ординского района Пермской области, русский, по социальному положению колхозник, беспартийный, образование низшее, женатый. В РККА по призыву из приписного состава с 30 мая 1939 г.

В районе боевых действий находился с 8 июля. В ночь с 15 на 16 августа был взят в плен: «шел дозорным при отделении разведки, потеряв отделение, он при розыске его встретился с солдатами противника, проявил трусость и с оружием в руках сдался в плен без сопротивления». По данным, собранным в ходе следствия, в плену «клеветал на Советскую власть и жизнь в колхозах». Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Комиссией по опросу пленных предложено предать суду «за нарушение военной присяги» Арестован 26 октября. 30 октября 1939 г. Военным Трибуналом ЗабВО предъявлено обвинение по ст. 193-22 УК РСФСР, признан виновным. Приговорен к шести годам ИТЛ без конфискации имущества и с поражением в правах на два года. Дальнейшая судьба неизвестна.[256]


Юхман Николай Николаевич

В документах значится также как Юфман.

Красноармеец 603-го (246-го) стрелкового полка (в/ч 603) 82-й стрелковой дивизии.

В РККА по призыву из приписного состава с 1939 г.

Взят в плен ночью 8 августа при внезапном нападении. Репатриирован при обмене пленными 27 сентября. Суду не предавался, рекомендация комиссии по опросу пленных «направить в свою часть» утверждена. Предположительно направлен для прохождения службы в 93-ю стрелковую дивизию. Дальнейшая судьба неизвестна.[257]

В документах ЦАМО выявлены данные о красноармейце 363-го стрелкового полка[258] Юхман Николае Николаевиче, 1918 г.р. (18.8.18), уроженце деревни Посудичи, Посудичского сельсовета, Погарского района Брянской области, призванном в 1941 году Погарским РВК и попавшем в немецкий плен 19 августа 1941 года, под Старой Руссой. Красноармеец Николай Николаевич Юхман умер 13 декабря 1941 г. в лагере военнопленных Stalag XD (310), похоронен в Витцендорф (Wietzendorf).[259]


Список красноармейцев и командиров РККА, убитых японцами после пленения

В настоящий список внесены красноармейцы и командиры РККА, трупы которых по документальным данным были найдены в ходе боевых действий с характерными ранениями и травмами, не оставившими у нашедших сомнений в убийстве после пленения. Безусловно, ставшие известными факты пыток и смерти в плену бойцов, командиров и, особенно, политработников РККА, использовались политотделом 1-й Армейской Группы при подготовке листовок (образец такого творчества дан в приложении) призванных заставить военнослужащих использовать все возможные средства для избежания плена. Естественно, возникает и вопрос о теоретической возможности фальсификации отдельных эпизодов составителями листовок. Поэтому при формировании списка использованы только документы, подготовленные в ходе боевых действий или сразу после их окончания (списки потерь, боевые документы частей, политдонесения), как правило, имевшие на момент составления гриф «секретно» или «совершенно секретно» и не предназначавшиеся для публикации. Сопоставление первичных документов с документами, подготовленным в целях пропаганды, позволяет заключить, что пропагандисты 1-й Армейской группы, «сгущая краски» и не слишком заботясь о правильности написания фамилий, не выдумывали самих фактов убийства пленных.


Абиленцев Василий Сергеевич

Старшина, командир танка 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады.

1915 г.р. Житель колхоза «Вперед» Кизлярского района Дагестанской АССР, призван Кизлярским РВК.

22.8.39 в тылу противника танк вышел на позиции 75-мм артиллерии и был подбит. Экипаж покинул подбитый танк, был взят в плен японцами и убит. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на горе Баин-Цаган. По другим данным похоронен в могиле № 28 у центральной переправы.[260]


Вахтеев Михаил Алексеевич

Красновармеец 9-й батареи 185-го артиллерийского полка

1917 г.р., житель села Ратово Новоспасского района Куйбышевской области, призван Новоспасским РВК.

Согласно журналу боевых действий полка взят в плен 3 июля.[261] Найден не позднее 10 июля убитым ударом штыка в голову.[262]


Викторов Дмитрий Петрович

Политрук 247-го автобронебатальона 7-й мотоброневой бригады.

1911 г.р., уроженец деревни Залужье Судиславского района Ярославской области.

В ходе боя на южных скатах горы Баин-Цаган 3 июля взят в плен и убит после пленения: «…выкололи глаза, искололи штыками всю грудь…». После окончания боевых действий на Баин-Цагане найден и похоронен в братской могиле в 7 километрах западнее Дунгур-Обо.[263]


Гловацкий Леонид Степанович

В документах значится также как Главацкий.

Отделенный командир, командир танка 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады.

1912 г.р., житель г. Челябинска, призван Челябинским РВК.

22.8.39 в тылу противника танк вышел на позиции 75-мм артиллерии и был подбит. Экипаж покинул подбитый танк, был взят в плен японцами и убит. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на горе Баин-Цаган. По другим данным похоронен в братской могиле на поле боя.[264]


Капитонов Николай Николаевич

Красноармеец, башенный стрелок 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады.

1918 г.р., житель г. Клетня Орловской области, призван Клетнянским РВК.

22.8.39 в тылу противника танк вышел на позиции 75-мм артиллерии и был подбит. Экипаж покинул подбитый танк, был взят в плен японцами и убит. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на поле боя.[265]


Комаристый Александр Прокофьевич

Младший политрук 149-го мотострелкового полка 36-й мотострелковой дивизии.

Взят в плен в 4 часа утра 29 мая, убит, вероятно, в течение суток после пленения. Согласно первичному донесению: «…на поле боя подобран зверски изуродованный труп младшего политрука Комаристина – отрезан нос, выбиты зубы, голова пробита штыком»}[266] Найден после боя и похоронен в братской могиле на дивизионном кладбище.


Некрасов

Возможно, Некрасов Никодим Андреевич, числящийся пропавшим без вести 14 июля 1939 г.

Красноармеец 169-го отдельного моторизованного стрелково-пулеметного батальона (в/ч 8994) 5-й моторизованной стрелково-пулеметной бригады.

Взят в плен в составе группы Казакова, ранен при пленении. Из плена не вернулся. Дальнейшая судьба неизвестна.


Нечаев Александр Степанович

Младший лейтенант, командир взвода 130-го отдельного танкового батальона 11 – й танковой бригады. 1912 г.р.

22.8.39 в глубине обороны противника выскочил из подбитого 75-мм пушкой танка, попал в плен к японцам и был ими убит; водитель и башенный стрелок благополучно вывели на свою территорию и потушили горящий танк. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на горе Баин-Цаган.[267]


Павлуша Петр Евсеевич

Отделенный командир, механик-водитель танка 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады.

1915 г.р., житель села Дельфиновка Грушевского района Одесской области, призван Грушевским РВК.

22.8.39 в тылу противника танк вышел на позиции 75-мм артиллерии и был подбит. Экипаж покинул подбитый танк, был взят в плен японцами и убит. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на горе Баин-Цаган.[268]


Самойлов Петр Иванович

Младший комвзвод, механик-водитель танка 130-го отдельного танкового батальона 11-й танковой бригады.

1916 г.р., житель Хворостинского района Куйбышевской области, призван Хворостинским РВК.

22.8.39 в тылу противника танк вышел на позиции 75-мм артиллерии и был подбит. Экипаж покинул подбитый танк, был взят в плен японцами и убит. После окончания боевых действий найден и похоронен в братской могиле на горе Баин-Цаган. По другим данным похоронен в могиле № 28 у центральной переправы.[269]


Чедомбитко Григорий Савельевич

Красноармеец 247-го автобронебатальона 7-й мотоброневой бригады.

1916 г.р., житель села Ерченково Печенежского района Харьковской области.

Взят в плен 3 июля в ходе боя южнее горы Баин-Цаган и убит после пленения. Согласно донесению: «…положили на носилки, пронесли 100 метров, после чего отрубили голову…». Найден и похоронен в братской могиле в 7 километрах западнее Дунгур-Обо.[270]

Помимо перечисленных выше, материалы пропагандистского характера содержат упоминание о старшине Братовском (также Бротовском или Бродском), убитом после пленения («изрезали тесаками до смерти») 3 или 7 июля 1939 г. Никаких сведений об обстоятельствах его гибели, за исключением упоминания в тексте донесения и составленной на его основании листовки выявить не удалось. В той же листовке, однако, упоминаются Комаристый, Викторов и Челомбитко, обстоятельства смерти которых подтверждаются другими документами. В сочетании с рассказами вернувшихся из плена, можно предполагать, что упоминание о старшине Братовском также основано на документальных данных.


Список красноармейцев и командиров РККА, по документальным данным взятых в плен, но из плена не вернувшихся

В настоящий список внесены красноармейцы и командиры РККА, в отношении которых в документах частей и соединений (оперативные документы, политдонесения, списки потерь) имеются сведения о том, что они попали в плен, но при этом не имеется никаких достоверных данных об их нахождении в плену и/или возвращении из плена. Это может означать, что они были убиты после пленения, или взяты в плен ранеными и умерли в японских санитарных учреждениях, но может представлять собой и совершенно неверную информацию, основанную на ошибках первичных донесений.


Белокобыленко Лаврентий Тихонович

Старший лейтенант, старший летчик 70-го истребительного авиаполка (в/ч 8941).



1914 г.р. (22.8.14), уроженец села Калиново Боровского района Харьковской области. Закончил 7 классов школы в селе Сеньков (1932) и 2 курса Харьковского геодезического техникума (1934). В РККА с сентября 1934 г., зачислен в 9-ю военную школу летчиков и летнабов, с 15.11.37 лейтенант, младший летчик 73-ей истребительной авиаэскадрильи (Пр. НКО № 01100/п). С марта 1938 младший летчик, и.д. начальника парашютно-десантной службы 5-й истребительной авиаэскадрильи 23-ей авиабригады (Пр. 23-ей авиабригады). С 23.6.38 начальник парашютно-десантной службы 6-й (истребительной) эскадрильи 53-го дальнебомбардировочного авиаполка (Пр. НКО № 00219, 7.7.38 утвержден в той же должности Пр. АОН № 043), с 17.2.39 старший лейтенант (Пр. НКО № 0768). На 3.6.39 старший летчик 51-го истребительного авиаполка. Убыл в Монголию в составе эскадрильи Борисова (6-я эскадрилья 53-го дальнебомбардировочного авиаполка). На момент отправки а 51-й истребительный авиаполк имел 175 часов налета.

9.07.39 сбит в воздушном бою на территории противника, пропал без вести. Согласно ряда документов попал в плен, «вернулся при обмене пленными». Однако по другим данным найден 10.7.39 и опознан по номеру самолета воентехником Богомоловым.[271]


Кочубей Владимир Алексеевич

Старший лейтенант, начальник связи 4-й эскадрильи 70-го истребительного авиаполка (в/ч 8941).

1918 г.р., в РККА с 1937 г., закончил военную школу летчиков в 1937 г. С 9.10.38 старший лейтенант (Пр. НКО № 01945/п). На 15.5.39 старший лейтенант, начальник связи з-ей эскадрильи 35-го истребительного авиаполка. Убыл в МНР 3.06.39 в составе эскадрильи капитана Савкина. На момент отправки имел 109 часов налета. Эскадрилья вошла в состав 70-го истребительного авиаполка в качестве 4-й эскадрильи. Участвовал в воздушных боях 22–27.6.39; во время боя 27.6.39 самолет В.А. Кочубея получил 29 пулевых пробоин. Согласно политдонесению, подписанному военкомом полка батальонным комиссаром Г.В. Русаковым «…боялся идти в бой проявлял элементы трусости, дважды уходил от подразделения, идущего на боевое задание, находя объективные причины – жалобы [то] на мотор, то на с-т; после боя 4.7 не вернулся. С ним неоднократно беседовали, он отвечал что в бой идти не боится…» В 16.45 4.7.39 вылетел на И-16 № 2153142 в составе 70-го истребительного авиаполка на помощь ведущему бой 22-му истребительному авиаполку и на свой аэродром не вернулся. Полк вел бой над своей территорией и на правый берег Халхин-Гола не перелетал. По состоянию на февраль 1940 В.А. Кочубей официально оставался «не вернувшимся из боя 4.7.39 г.». Однако в графе «по какой причине выбыл» документы полка указывают «попал в плен 4.7.39 г.» В некоторых документах по учету потерь В.А. Кочубей значится и как «вернувшийся из плена» Сведений о дальнейшей судьбе не выявлено.[272]


Терещенко Антон Никитович

Красновармеец 9-й батареи 185-го артиллерийского полка.

1913 г.р., уроженец села Кларовка, Скадовского района, Николаевской области, житель села Софиевка; призван Скадовским РВК.

Согласно журналу боевых действий полка[273] взят в плен 3 июля, из плена не вернулся.[274]


Самойлов Филипп Михайлович

Красноармеец, водитель 406-го отдельного батальона связи (в/ч 9379). 1917 г.р., уроженец и житель села Дубовка, колхоз «Буревестник» Дубовского района Сталинградской области. Призван Дубовским РВК.

Согласно именному списку потерь батальона, датированному 18.7.40, 3 июля 1939 г. «попал в плен к противнику». Из плена не вернулся, дальнейшая судьба неизвестна.[275]


Документальные материалы

В настоящий раздел включено 99 документов, содержащих различные сведения о военнопленных бойцах и командирах РККА, в том числе:

13 переводов статей иностранной прессы (№№ 1-13);

15 шифротелеграмм (№№ 14–28);

40 объяснительных записок бывших военнопленных (№№ 29–68);

2 заявления бывших военнопленных об отправке на фронт в Китай №№ 69–70);

1 листовка (№ 71);

5 отчетных материалов:

– Донесение об обмене военнопленными и результатах следствия (публикуется в полном объеме в трех вариантах с фотокопией наиболее раннего из них, №№ 72–74);

– Донесения о работе 90-й военной прокуратуры и 90-го военного трибунала 1-й армейской группы (публикуются в извлечениях в части, касающейся обращения с военнопленными, №№ 75–76);

23 приговора Военных Трибуналов (№№ 77–99).


Бо́льшая часть документов публикуется впервые, 84 документа из 99 публикуется полностью. При подготовке документов к изданию в них безоговорочно исправлялись орфографические ошибки и опечатки (кроме документов №№ 29–70), публикуемых с полным сохранением особенностей орфографии оригинала), однако фактические ошибки не исправлялись и сопровождались комментариями. Все изменения и дополнения в тексте документов даны в квадратных скобках. Сокращения не расшифровывались. Географические названия и написание фамилий оставлено в соответствии с текстом документа, за исключением нескольких японских фамилий, искаженных в документах до полной неузнаваемости; такие фамилии даны в квадратных скобках.


Материалы иностранной прессы, содержащие упоминания о военнопленных

Оперативный мониторинг сообщений иностранной прессы о боевых действиях на Халхин-Голе в интересах военного командования был организован в нескольких местах. В настоящий раздел включены только материалы организаций, выпускавших сводки непосредственно в интересах Наркомата Обороны, Генерального Штаба РККА и штаба 57-го Особого Корпуса (с 15 июля штаба 1-й Армейской Группы). Помимо этого, сводки сведений прессы с материалами о боевых действиях на Халхин-Голе выпускались также разведывательными отделами 1-й и 2-й Отдельных Краснознаменных Армий в Ворошилове и Хабаровске, а также Забайкальского Военного Округа и Фронтовой Группы в Чите. Одновременно сводки сообщений иностранной прессы выпускались также НКИД и ТАСС.

В Москве 5-е (Разведывательное) Управление РККА систематически готовило «Сводки сведений открытой радиоинформации и прессы». Эта работа велась 5-м отделом под руководством временного начальника отдела майора Пугачева и его заместителя военинженера 1-го ранга Панфилова. Сводки выпускались, как правило, ежедневно, объемом от 3 до 15 машинописных страниц в 7 экземплярах, имевших, в отличие от основного массива документов 5-го Управления, гриф «для служебного пользования». В основном они составлялись на материале передач иностранных радиостанций за последние сутки и поступивших в течение последних суток газет. Материалы, относящиеся к боевым действиям на Халхин-Голе, летом 1939-го года занимали от 10 до 30 процентов объема сводок.

Обзоры иностранной прессы выпускались также в Улан-Баторе 4-м Управлением Штаба МИРА, предположительно эта работа выполнялась советскими инструкторами. Они готовились преимущественно по материалам китайской прессы в основном по общеполитическим вопросам.

Непосредственно на фронте эта работа выполнялась 2-м отделением в/ч 8941 (фактически подразделением Разведывательного Управления РККА) под руководством капитана Куракова. В/ч 8941 занималась преимущественно радиоразведкой, опросом пленных и анализом трофейных документов. К работе с прессой 2-е отделение приступило только в конце июля 1939 г., поэтому командование 1-й Армейской группы начало получать результаты этой работы примерно с двухмесячным опозданием – обзоры конца июля содержали информацию за конец мая. В дальнейшем опоздание удалось сократить до полутора месяцев, но в целом обзоры оперативного интереса не представляли, хотя и использовались военным и политическим руководством для получения общего представления о том, что происходит за линией фронта.

Источниками информации в/ч 9481 были преимущественно сообщения информационных агентств «Домэй», «Кокуцу», «Havas», «Reuters», «United Press», «Transocean», опубликованные в газетах «Токио Нити-Нити Симбун», «Манею Нити-Нити Симбун», «Peking Chronicle», «China Press», «Japan Times», «Manchuria Daily News», в большинстве своем выходивших на подконтрольной японцам территории. Из публикаций отбирались и переводились сообщения, содержащие информацию, относящуюся к конфликту. На базе этого материала формировались машинописные «Обзоры иностранной прессы», имевшие грифы «совершенно секретно» и «только для командования». До окончания конфликта удалось подготовить 18 таких обзоров, охватывавших материал с мая по июль включительно. Из их числа в РГВА выявлены 17 выпусков:

«Обзор иностранной прессы» № 2, отпечатан в 12 экз., исх. № 0059 содержит материалы за 25 мая – 9 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 31 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 3, отпечатан в 6 экз., исх. № 0066 содержит материалы за 4–5 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 3 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 4, отпечатан в 6 экз., исх. № 0068 содержит материалы за 30 мая – 7 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 3 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 5, отпечатан в 6 экз., исх. № 0077 содержит материалы за 9 июня – 7 июля, доложен командованию 1-й Армейской группы 4 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 6, отпечатан в 6 экз., исх. № 0087 от 8 августа, содержит материалы за 28 мая – 9 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 8 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 7, отпечатан в 6 экз., исх. № 0093 от 10 августа, содержит материалы за 23–26 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 11 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 8, отпечатан в 6 экз., исх. № 0097 от 12 августа, содержит материалы за 25–30 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 12 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 9, отпечатан в 6 экз., исх. № 00103 от 16 августа, содержит материалы за 27 мая – 26 июня, доложен командованию 1-й Армейской группы 18 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 10, отпечатан в 6 экз., исх. № 00110 от 21 августа, содержит материалы за 29 июня – 5 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 11, отпечатан в 6 экз., исх. № 00116 от 23 августа, содержит материалы за 23 июня – 7 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 12, отпечатан в 6 экз., исх. № 00120, содержит материалы за 5-11 июля, доложен командованию 1-й Армейской группы 26 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 13, отпечатан в 6 экз., исх. № 00122 от 26 августа, содержит материалы за 30 июня – 25 июля, доложен командованию 1-й Армейской группы 26 августа.

«Обзор иностранной прессы» № 14, отпечатан в 6 экз., исх. № 00127 от 29 августа, содержит материалы за 8-13 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 15, отпечатан в 6 экз., исх. № 00132 от 31 августа, содержит материалы за 13–17 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 16, отпечатан в 6 экз., исх. № 00137 от 3 сентября, содержит материалы за 17–21 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 17, отпечатан в 6 экз., исх. № 00140 от 5 сентября, содержит материалы за 4-21 июля.

«Обзор иностранной прессы» № 18, отпечатан в 6 экз., исх. № 00164 от 16 сентября, содержит материалы за 12–31 июля.


Для публикации в настоящем издании отобраны только публикации и фрагменты публикаций, содержащие информацию о военнопленных РККА и МНРА в переводах, выполненных сотрудниками в/ч 9481.


№ 1

Сообщение агентства «Домэй» от 28 мая 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.17. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 2, доложенный командованию 1-й Армейской Группы

31.7.39.


Сообщение агентства «Домей» от 28.5.39 г.

[…]

Маньчжурские власти задержали советский самолет типа И-15 и его летчика лейтенанта Грузова, приземлившийся на территории Маньчжоу-го в среду (24.5). Из опроса установлено, что советский пилот приземлился на территории Маньчжоу-Го ввиду того, что он не имел желания вступать в безрассудный бой с Маньчжурами.

[…]


№ 2


Сообщение агентства «Домэй» от 28 мая 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.21. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 2, доложенный командованию 1-й Армейской Группы 31.7.39.


Сообщение агентства «Домэй» от 28 мая 1939 г.

В боях 28.5 японо-маньчжуры захватили в плен 4-х советских и 5 монгольских солдат. Все они в возрасте от 18 до 22 лет. При опросе пленные заявили, что они не знают причину их мобилизации против японо-маньчжур. Они заявили, что при выступлении им сообщил один из командиров, будто район, где они находились, принадлежит Внешней Монголии. Мы не знали, заявили пленные, что река Халхин Гол является границей между МНР и Маньчжоу-Го.

Дальнейший опрос пленных установил, что среди солдат Внешней Монголии и среди советских солдат имеются антивоенные настроения. Пленные были весьма удивлены хорошим обращением к ним и особенно тем, что им дали сигареты и напитки.

(Аналогичное сообщение опубликовано также японским телеграфным агентством «Кокуцу» в газете «Манчжуриан дейли ньюс»).

[…]


№ 3

Сообщение агентства «Reuters» от 29 мая 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.19. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 2, доложенный командованию 1-й Армейской Группы 31.7.39.


Сообщение агентства «Рейтер» от 29.5.39 г.

[…]

Захваченный 20.5. в плен в районе Номой Хан советский майор Дропу (Дронов?) заявил, что монгольские мотомеханизированные части укомплектованы советским персоналом.


№ 4

Сообщение агентства «Кокуцу» от 2 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.21. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 2, доложенный командованию 1-й Армейской Группы 31.7.39.


Сообщение агентства «Кокуцу» из Хайлар 2.6.39 г.

Среди пленных имеется значительное число советских солдат еврейской, украинской и бурятской национальности. Установлено, что пленные хорошо вооружены, но плохо обмундированы и очень слабо обучены.


№ 5


Сообщение агентства «Кокуцу» от 4 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.4. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 3, доложенный командованию 1-й Армейской Группы 3.8.39.

[…]


Сообщение агентства «Кокуцу» от 4.6.39 г.

По показаниям пленных Советских солдат, штабы красной авиации и 6-го кавалерийского корпуса, расположенные на высотах, севернее стыка р. Халхин-Гол и Хайластын-Гол понесли потери от воздушных атак и артиллерийского огня японо-маньчжурских войск.

Были ранены не только штабные офицерв, но были полностью уничтожены штабы связи. Позднее японскими войсками было захвачено некоторое количество имущества связи.


№ 6

Сообщение агентства «Домэй» от 5 июня 1939 г., опубликованное в газете «Peking Chronicle»

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.2–3. Машинопись, включено в недатированный «Обзор иностранной прессы» № 3, доложенный командованию 1-й Армейской Группы

3.8.39.

[…]


5.6.39 г. «Пекин Кроникл», сообщение аг. «Домей»

Корреспондент оправшивал Советских пленных.

Три Советских солдата взятые в плен японо-манчжурскими войсками во время пограничных боев около НОМОН ХАН 28 Мая, сегодня были интервьюированы корреспондентом агентства «Домэй» в ХАИЛАР.

Один из трех пленных прослужил в Советской армии 3 года и двое других были взяты на службу только в прошлом году. На заданные корреспондентом вопросы они дали следующие ответы:

Вопрос: Предвидели ли вы инцидент в НОМОН ХАН?

Ответ: Когда нам было приказано занять окопы, то мы подумали, что это имеет связь с военными действиями. Однако мы не знали до 28 мая, что нам придется сражаться с японцами.

Вопрос: Почему вы вторглись на маньчжурскую территорию и сражаетесь с японо-маньчжурскими частями?

Ответ: Мы не знали, что является действтельным объектом инсценировки войны,[276] т. к. Маньчжурская территория представляет из себя бесплодную пустыню.


Воздушные действия.

Вопрос: Видели ли вы воздушные сражения, происходившие 28 мая?

Ответ: Да, мы их видели. Первое время мы думали, что японские самолеты были сбиты нашей авиацией, позднее оказалось, что в действительности были сбиты наши машины. 29 числа мы также видели летавшие над границей только японские самолеты, что нас удивило и мы поняли слабость наших воздушных сил.

Вопрос: Какие приказания вы получили, когда были атакованы японцами?


Сопротивлялись против желания.

Ответ: Офицеры сказали нам, когда начался бой, что мы находимся на

территории Внешней Монголии и они также приказали нам оборонять наши позиции. Атака японцев была стремительна и неожиданна, что мы даже не успели убежать. Мы сопротивлялись против нашего желания.

Вопрос: Много ли имеется щелей на стороне Внешней Монголии, которые были бы так слишком малы, чтобы вы едва могли влезть или оставить их? В чем же дело?

Ответ: Эти щели являются окопами для солдат, войдя в них, очень тяжело вылезти. Мы слышали, что солдат как правило держат в этих щелях под бдительным наблюдением часовых.

Вопрос: Что вы знаете о Советской и Монгольской армиях, принимавших участие в сражениях?

Ответ: Монгольская армия состоит из 6 дивизий, расположенных в Байн Тумень и мы знаем, что механизированное советское соединение участвовало в боях. И больше ничего не знаем.


Нет противовоздушных пушек.

Вопрос: Имеете ли вы противовоздушные орудия?

Ответ: Мы не видели ни одного. Когда японские самолеты летали над нами, то применялась полевая артиллерия, так мы думаем.

Вопрос: Думали ли вы, что будете казнены, когда попадете в плен к японцам?

Ответ: Наши командиры сказали нам, что мы будем расстреляны, если попадем в плен. И мы никогда не мечтали, что с нами будут обращаться так хорошо.

Советские пленные были в возрасте от 19 до 22 лет.

[…]


№ 7


Сообщение, опубликованное в газете «China Press» 6 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.51–52. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 9 от 16.8.39.


[…]

«Советский летчик лейтенант Грузов, который сдался вместе со своим самолетом японо-маньчжурским частям был подавлен беспомощным состоянием советской авиации перед смелостью и прекрасным летным искусством японских летчиков.

«Грузов» признался офицерам допрашивающим его, что он находился во Внешней Монголии и не доволен бесполезным сопротивлением авиации соседнего государства, и что он осознает беспомощность советской авиации, выявленной в недавних боях, а поэтому он был вынужден дезертировать со своим самолетом на «маньчжурскую» территорию.

Враг изменился. Изменился театр действий. Но японские хвастуны не изменились. Мы читаем подобные сообщения с точки зрения своих собственных (газетных) небольших инцидентов.

«ст. газеты Чайна Пресс» 6.6.39 г.


№ 8

Сообщение агентства «Домэй» от 29 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.55. Машинопись, включено «Обзор иностранной прессы» № 10 от 21.8.39.

[…]


5 МОНГОЛЬСКИХ СОЛДАТ СДАЛИСЬ В ПЛЕН.

Токио, 29-го июня.

По сообщению с фронта, рано утром 5 монгольских солдат, сдавшихся в плен японцам выразили свое неудовольствие насильственной политикой командования Красной Армии во Внешней Монголии. Пленные благодарили японских солдат за хорошее отношение к ним. Они оправились от истощения, усталости и голода, продолжавшегося несколько суток, пока они не перешли на монгольскую территорию. По рассказам двух монгольских солдат Исингро Бедоо – 26 лет и Сонбох – 20 лет, в начале июня им было приказано выступить из Тамцак, где они располагались, в восточном направлении. Они не знали цели выступления до тех пор, пока не перешли Халхин-Гол, которая являлась границей между Монголией и Манчжурией. И когда монголы, после форсированного марша и голода, окончательно изнемогли, то им оставалось одно или умереть, или убежать.


Убежали ночью.

При таких обстоятельствах они перешли к заключению, что будет лучше им убежать под покровом ночи. Руководство советской Красной Армии во Внешней Монголии не уверено в монголах, которые недовольны советской политикой, отвергающей их родную религию.

Лидеры советской Красной Армии и члены политической секции выражают неудовольствие руководством центральной армии в Москве, по указаниям которого проводится насильственная политика, в то время как монголы выжидают удобного случая, чтобы освободиться от советов, (аг. Домей).


№ 9

Сообщение, опубликованное в газете «Токио Нити Нити Симбун» 29 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.61–62. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 11 от 23.8.39.

[···]


ПЛЕНЕНИЕ РУССКОГО ЛЕТЧИКА.

Вечером 27.6 капитан Ирити и фельдфебель Отада с пятью солдатами ему подчиненными возвращались на свои базы. Они заметили советского человека в в клочья разорванном авиационном костюме, блудившего на южной стороне оз. Буир-нор. Захватив его, они привели на базу. Затем дали ему воды и фруктов, сделав перевязку.

Из допроса тех, кто оказал ему помощь, установлено, что он Редурминский, 23-х лет. Был сбит нашим энским отрядом в бою 26-го числа у озера Буир-нор. Самолет его загорелся и он спасая свою жизнь, опустился на парашюте в районе оз. Буир-нор. От горевшего самолета он получил сильные ожоги. В течение дня не ел, ни пил, болтаясь под жгучим небом. Страдая от голода, падал, вставал и опять падал, изнемогая от боли.[277]

В отряде он получил внимательный уход. В это время как раз пришли корреспондент Рата и господин Дальтон, которые убедились в том, что императорская армия относится по человечески как к друзьям, так и противнику.


5 ЧЕЛОВЕК СОЛДАТ В/МОНГОЛИИ СДАЛИСЬ В ПЛЕН.

27-го июня вечером 5 человек в/монгольских солдат с первой линии фронта перешли границу и сдались в плен. Они находились в Тамцакской группе. Исигара Дебу – 26 лет и Тайбо – 20 лет и другие – всего 5 человек.

Они показали, что в течение недели они двигались все на восток и на восток и не имея достаточно пищи, изнемогая от усталости 26-го числа под прикрытием ночи в дождь в пункте энском они перешли границу и пришли в наш энский отряд, прося помощи.

Они рассказали о положении в советской армии. Говорили по разному, но смысл был один. Инструктора и политические руководители присылаются из Советского Союза и являются набюлюдателями в Монголии. Монгольские офицеры и солдаты, а так же весь народ сильно настроен против Красной Армии и нет ни одного человека, который был бы доволен.

С одной стороны инструктора и политические руководители, находящиеся в Монголии, часто получая несправедливые распоряжения центра, настроены против центра. С другой стороны, причины, заставляющие жить в этой глухой местности, делает их противниками всех этих несправедливостей.

Недовольство монгольских офицеров и солдат, чрезвычайная бедность населения Монголии на западной стороне реки Халха, где редко встретишь хозяина, имеющего 10 голов скота, кроме всего этого сильное притеснение религии со стороны Советского Союза, вызывает недовольство монгол политикой Советского Союза.

(Из газ. Токио Нити-Нити – 29.6)


№ 10

Сообщение, опубликованное в газете «Токио Нити Нити Симбун» 30 июня 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.72. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 13 от 26.8.39.

[…]


Паника в Тамцаке.

Солдаты Внешне-Монгольской Уланбаторской 1-й кавалерийской дивизии Добдон и Сямсон, убежавшие с позиций Номонханской передовой линии противника, 28 июня сдались армии Манчжоу-го.

Эти люди с момента возникновения теперешнего инцидента будучи приданы Тамцакской дивизии, не смогли выдержать советской тирании и убежали.

По их рассказам, бомбардировка Тамцака по-видимому вызвала большу панику на передовых линиях Внешней Монголии и помимо того, что бомбардировка Тамцака вызвала крайнюю тревогу, она вызвала смятение духа во всех важнейших городах.

Взято из газ. Нити-Нити за 30.6.39 г.


№ 11


Сообщение агентства «United Press» от 11 июля 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.94. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 14 от 29.8.39.


(Статья Джон Моррис – японский полевой штаб за Номонханом 11.7.)[278]

[…]


Получили интервью от советских пленных.

По словам советских пленных, к которым отправились на фронт иностранные корреспонденты, чтобы посмотреть их и получить интервью.

Моральное состояние советских солдат, сражающихся на этой территории, неудовлетворительно е.

12 русских пленных были приведены к корреспондентам для вопросов. Французский корреспондент свободно говорящий по русски разговаривал с русскими пленными лично, а затем переводил их ответы другим корреспондентам.

Пленные ответили ему, что они резервисты и были призваны к своим пунктам 29 мая в гор. Перми. Там им сказали, что их вызывают для участия в маневрах.

Пленные неодобрительно отзывались о советском режиме и поносили советских руководителей за плохую заботу о советских солдатах.

[…]


№ 12

Сообщение агентства «Reuters» от 12 июля 1939 г.

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.95. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 14 от 29.8.39.


От спец, корресп. Рейтер – фронт, 12.7.

[…]

Разговор с пленными.

Ночью я говорил с группой советских пленных из 16 человек, захваченных вчера. Все они крестьяне резервисты из Перми. Они заявили, что их 29 мая без всяких объяснений о причинах их вызова бросили прямо в бой.

Когда они были окружены и обстреляны огнем японских тяжелых пулеметов, капитан сказал им, что бесполезно сопротивляться и посоветовал помахать белой рубашкой. Сам капитан был тяжело ранен при окружении и сегодня утром ему ампутировали ногу.


№ 13

РГВА ф.32113 оп.1 д.291 л.98. Машинопись, включено в «Обзор иностранной прессы» № 17 от 5.9.39.


НИЗКОЕ МОРАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ СОВЕТСКИХ СОЛДАТ.

Токио, 20.7.39 г.

Корреспондент аг. Гавас в Токио – Бранко Вукелич, который только что вернулся после недельной поездки по фронту вместе с другими представителями иностранной прессы в интервью с 40 советскими пленными, захваченными на Маньчжуро-Монгольской границе в районе Номонхан, убедился в том, что моральное состояние советских солдат очень плохое.

От пленных он узнал, что большинство из них резервисты и что им сказали, что они призваны на обычные маневры. Даже в тот момент, когда они встретились с японскими войсками, они все еще представляли себе, что они находятся на советской территории.

Они были опечалены при мысли о разлуке со своими родными и по словам корреспондента Гавас были очень озлоблены на своих руководителей, которые их обманули. Кроме того, пленные единогласно заявили, что средние советские горожане, будь то военные или частные граждане, все против войны и не желают воевать.


Хорошее обращение.

Вспоминая, как обращались с пленными во время мировой войны, Вукелич сказал, что советские пленные не имеют оснований выражать свое недовольство, в то время с ними не нянчились совсем, а обращались честно и надлежащим образом.

Вукелич заметил, что одежда и обувь пленных были в хорошем состоянии, но было очевидно, что они не получали достаточно пищи. Когда японцы в первый раз стали давать им еду, то они жадно набрасывались на нее и глотали ее подобно голодным людям.

В то время как у советских пленных и солдат отсутствовал боевой дух, то глубокое произведение было произведено на Вукелич это высокое моральное состояние японских солдат. С хорошим моральным состоянием и прекрасным обмундированием он мог определить, что эти солдаты знают себе цену при любых трудных обстоятельствах.


Шифротелеграммы, содержащие упоминания о советских и монгольских военнопленных

№ 14

Шифротелеграмма Жукова, Никишева, Смушкевича № 1094 (№ 14326/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.51 л.162. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 48 часов в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 14326/ш из Тамсыка, подана 2.7.39 11.45, принята 2.7.39 9.50, поступила в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА 2.7.39 10.00, расшифрована 2.7.39 10.45, отпечатана в 4 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 т. Мехлису». Экз. № 3.


Тов. ШАПОШНИКОВУ.

На № 8656/ш.

1. Наши самолеты никаких бомбометаний нигде и никогда не проводили. Бомб, начиненных О.В. в боекомплектах нет.

2. Случаев перехода кавалеристов МНРА не было. 28 мая четыре тяжело раненых цирика были захвачены в плен японцами.

Как первое, так и второе явная ложь.

№ 1094. ЖУКОВ, НИКИШЕВ, СМУШКЕВИЧ.


№ 15

Шифротелеграмма Мельникова № 290 (№ 16968/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.79 л.11 [машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 48 часов в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 16968/ш, из Тамцака, подана 18.7.39 20.25, принята 18.7.39 16.50, поступила в ШО НКО 18.7.39 17.00, расшифрована 18.7.39 18.30, отпечатана в 4 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 НКО, № 3 ПУ РККА, № 4 НГШ РККА». Экз. № 4.]


Тов. МЕХЛИСУ.

Политруки 50 человек прибыли, по вакантным должностям назначены. Парткомиссии оформляют прием партию. Частях проводили партсобрания: итоги боя, потерях, героизме.

15-17 июля вернулись плена красноармейцы 603 си 82 сд Пехтышев Максим Семенович [с] заданием взорвать понтонные мосты и вернуться обратно, Захарченко[279] Дмитрий Егорович 149 си – собрать сведения о частях, руководящем составе и представить в установленное место. Оба задержаны, ведется следствие. Военным трибуналом за дезертирство фронта [и] самострел 609 сп[280] 82 сд осуждены расстрелу: Серебрянников Ю.П., Евдокимов В.Е., Пыжьянов С.П., Васильченко С.А., Семериков В.И., Мутовкин В.А.

№ 290 МЕЛЬНИКОВ


№ 16

Шифротелеграмма Хуторяна № 283 (№ 17038/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.79 л.16 [машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 48 часов в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 17038/ш, из Тамцака, подана 19.7.39, принята 19.7.39 8.40, поступила в ШО НКО 19.7.39 9.35, расшифрована 19.7.39 10.30, отпечатана в 5 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 НКО, № 3 ПУ РККА, № 4 НАЧ. ГШ РККА, № 5 т. Розовскому». Экз. № 4.]


Тов. РОЗОВСКОМУ.

17 июля мною арестован красноармеец 3 сп 82 сд ПЕХТАШЕВ Максим Степанович 1907 г. рождения, призван в мае.

Пехташев был два дня плену, вернулся с заданием взорвать понтонный мост через реку, для этой цели получил адскую машину, удостоверение, пропуск которые отобраны. Пехташев дал согласие японцам совершить диверсию, объясняя желанием вернуться на родину. Дело передано Особый Отдел.

№ 283 ХУТОРЯН


№ 17

Шифротелеграмма Жукова № 581 (№ 19858/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.60 л.34. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 48 часов в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 19858/ш, из Петуха, подана 5.8.39 8.20, принята 5.8.39 21.50, поступила в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА 5.8.39 23.25, расшифрована 6.8.39 3.25, отпечатана в 4 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 т. Кузнецову». Экз. N9 3.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

1 августа цирик 3 эскадрона 15 кавполка 6 кд Намхай, будучи [в] разведке и находясь [в] дозоре перешел сторону японцев, изменив своей родине. Командованием НРА отдан приказ, разъясняющий тяжелое преступление Намхая перед родиной и народом.

№ 581 ЖУКОВ НИКИШЕВ


№ 18

Шифротелеграмма Горохова № 1418 (№ 26844/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.79 л.66 [машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 26076/ш, из Петуха, подана 14.9.39 12.10, принята 15.9.39 7.30, поступила в ШО НКО 15.9.39 8.00, расшифрована 16.9.39 9.10, отпечатана в 4 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 т. Мехлису, № 3 т. Ворошилову, № 4 т. Шапошникову». Экз. № 4.]


Тов. МЕХЛИСУ. Копия тов. БИРЮКОВУ.

20 августа 1939 г. 12 часов дезертировал [из] Борзя красноармеец 4 дорожной роты части 4122 ДОЛИНСКИЙ Григорий Игнатьевич, 1914 года рождения, рабочий XT[281] завода, житель Харькова, северный поселок XT завода, барак 45, квартира 3, имевший ранее нездоровые настроения. Розыск начат [с] опозданием, при побеге захватил велосипед.

11 сентября красноармеец 1 стр. полка АРТЕМЬЕВ Иван Кузьмич находясь [в] боевом охранении, перешел границу и ушел к японцам. АРТЕМЬЕВ колхозник Нагайбакского района Челябинской области, женат, имеет дочь, мать, брата-комсомольца и брата работающего в зерносовхозе органов Наркомвнудела. [По] измене РОДИНЕ АРТЕМЬЕВЫМ ведется следствие.

№ 1418. ГОРОХОВ


№ 19

Шифротелеграмма Жукова № 1469 (№ 26844/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.60 л.221. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 26844/ш, из Петуха, подана 18.9.39 2.00, принята 18.9.39 0.41, поступила в ШО НКО 18.9.39 1.20, расшифрована 18.9.39 10.40, отпечатана в 4 экз.». Список рассылки: «№ 1 8 отдел, № 2 т. Шапошникову, т. Гусеву, № 3 т. Ворошилову, № 4 т. Мехлису». Экз. № 2.


ШТЕРНУ, БИРЮКОВУ копия: ШАПОШНИКОВУ, ГУСЕВУ

Пленных японцев взято 155 человек, баргут, китайцев и корейцев 71 человек. Всего взято за время конфликта 226 человек из них умерло 6 человек, отправлено в Москву 10 чел., подготовлено для себя 10, осталось 200 чел.

Все эти 200 человек находятся в Улан-Баторе. Точное количество находящихся в госпиталях доложу по получении сведений от МВД. Списки пленных имеются.

Наше мнение: для себя оставить еще 10–15 чел. Остальных можно будет передать из расчета пленного за пленного.

№ 1469 ЖУКОВ НИКИШЕВ


Имеется пометка:

Фиолетовыми чернилами: «19.9. даны указания НКО (через Хмельницкого) об обмене пленными – один на один. Это передано по прямому проводу. \неразб.\ 19.9.39».


20

Шифротелеграмма Жукова № 1481 (№ 27155/ш и 27222/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.60 л.223–224. Машинопись на бланке «Шифровка»

с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через б суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 27155/ш, из Петуха, подана 19.9.39 7.00, принята 19.9.39 3.45, поступила в ШО НКО 19.9.39 6.00. Экз. № 3.

РГВА ф.37977 оп.1 д.60 л.225–227. Машинопись на бланке «Шифровка»

с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 27222/ш, из Петуха, подана 19.9.39, принята 19.9.39 10.27, поступила в ШО НКО 19.9.39 12.10, расшифрована 19.9.39 14.05, отпечатана в 7 экз.». Список рассылки: «№ 18 отдел, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 т. Мехлису, №№ 5–7 НКО». Экз. № 3.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

18.9.39 в 15 ч. состоялись переговоры обмену трупами и пленными между комиссиями назначенными командованием Советско-Монгольскими войсками и японо-манчжурскими войсками. Состав комиссии японо-манчжурских войск: главный представитель генерал-майор ФУДЗИМОТО члены: полковник КУСУНОКИ, полковник ХАМ АДА, подполковник [ТАНАКА], майор НЮМУРА, майор СИМАМУРА, майор [ООГОСИ], майор КАЙМОТА, кроме того во время переговоров присутствовало два переводчика и в 100 метрах, от места переговоров, солдаты, прислуга и фоторепортеры всего около 50 человек. На заседании комиссии обсуждались следующие вопросы:

1. Официальное уведомление сторон о получении указаний от своих правительств о прекращении военных действий и их фактическом исполнении войсками.

2. Ответ командования на протесты сторон о нарушении заключенного соглашения.

3. Порядок обмена трупами.

4. Порядок обмена пленными.

После обмена приветствиями и указаниями комиссий о фактическом прекращении военных действий представитель комиссии японо-манчжурских войск генерал-майор Фудзимота признал, что 17.9.39 действительно над передним краем японской обороны летали их самолеты и четыре раза поднимался аэростат и что якобы имел цель просмотреть действительно ли их войска прекратили военные действия.

На заявленный нами протест он заверил что больше этого не повторится и что самолеты не будут летать ближе 10 клм. от переднего края линии занимаемой японо-манчжурскими войсками. На протесты предъявленные нами и данные нами ответы о их несоответствии действительности японцы остались удовлетворены.

Дальше Фудзимота просил обменяться картами с нанесенной на них передней линией занимаемой к настоящему времени войсками не указывая сил которыми она занята.

Конец телеграммы 1481 (вх. № 27155).


По данному вопросу договорились доложить об этом Главному командованию, нами сейчас в этом отношении проводится работа специалистов топографов по точному нанесению топографического положения боевого охранения на нашу и японскую карту.

По третьему вопросу об обмене трупами комиссия ФУДЗИМОТА, ссылаясь на обычаи и религиозные чувства японцев, просила разрешить им производить отрывку их трупов зарытых на нашей территории только в период с 20.8 и позже с указанием приблизительно районов где они находятся, по их подсчетам равно 5000 человек и 80 человек летчиков.

По данному вопросу окончательное решение будет достигнуто 19 сентября.

Нам необходимо получить Ваши срочные указания по схеме представленной японцами с указанием места, количество похороненных ими убитых красноармейцев равно 110 человек из них только 3 человека зарыты на занимаемой теперь территории, а остальные 107 человек на территории МНР.

По четвертому вопросу об обмене пленными комиссия пришла к соглашению, что:

1. Обмен пленными должен быть произведен ориентировочно в семидневный срок.

2. Места обмена пленными по намеченному решению (выберем дополнительно).

3. Тяжело раненые пленные должны быть представлены для обмена самолетом.

4. Количество подлежащих обмену пленных красноармейцев находящихся у японцев приблизительно равно 50 человек (точная цифра и списки обещали представить 19.9), нами будут даны точные списки 19.9 к 12.00.

Необходимо получить Ваши указания – сдавать ли всех пленных или производить обмен пленного за пленного.

Работа комиссии будет продолжена с 15.00 19 сентября.

№ 1481 ЖУКОВ НИКИШЕВ


№ 21

Шифротелеграмма Жукова № 1595 (№ 28782/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.46. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через б суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 28782/ш из Петуха, подана 27.9.39 15.00, принята 27.9.39 11.34, поступила в ШО НКО 27.9.39 12.50, расшифрована 27.9.39 13.55». Список рассылки: «№ 1 8 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 ПУ РККА». Экз. № 3.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

В числе возвращающихся пленных японцы могут подсунуть белогвардейцев и возможно часть наших пленных будет ими завербована.

Прошу указаний о содержании возвращенных пленных. Куда их направить и где содержать? Мы считаем по возвращении в части не вливать. Каждого лично опознать и документально проверить принадлежность к части, подразделению. Наличие компрометирующих материалов.

№ 1595 ЖУКОВ, НИКИШЕВ


№ 22

Шифротелеграмма Жукова № 1602 (№ 28950/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.47–49. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через б суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 28950/ш из Петуха, подана 28.9.39 7.50, принята 28.9.39 4.37, поступила в ШО НКО 28.9.39 5.00, расшифрована 28.9.39 11.20». Список рассылки: «№ 1 8 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 ПУ РККА». Экз. № 3.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

Сегодня от японцев нами принято 88 пленных из них 25 раненых. Среди пленных:

1. Майор СТРЕКАЛОВ, бывший командир батальона 7 Мото-бронебригады в плену с 3 августа попал в плен сгоревшей бронемашиной с ожогом лица и рук.

2. Старший лейтенант МАКСИМОВ.

3. Лейтенант КУЛАК.

4. Лейтенант ГУСАРОВ.

5. Лейтенант ФИЛИППОВ.

6. Лейтенант КРАСНОГУБ.

7. Младший лейтенант КАТАЕВ.

8. Старший военфельдшер ГЛАДКИХ.

Младшего комсостава 6 человек, красноармейцев 64 человека, цириков 10.

Возвращенные пленные все фильтруются. Подробные данные о них дополнительно. Из предварительных рассказов пленных установлено: японцы сегодня с дороги вернули обратно капитана КАЗАКОВА, бывшего командира батальона 5 СПБ, о котором писала «Харбинское время», лейтенанта ЕРЕТИНА, цирика ТОЛТОНТЯНА.

Кроме того с нашими пленными в заключении сидели капитан АЛАТКИН из 1 ОКА – сделавший 27 августа вынужденную посадку в районе ДУНИН, летчик гражданского флота ГУСАРОВ Борис Филиппович, синоптик ПОПОВ Лев Николаевич, попавший с ГУСАРОВЫМ в 1937 году, старший лейтенант ДОМНИН Михаил Андреевич, попавший в плен в Китае в 1938 году. По рассказу возвратившихся пленных внешний вид этих четырех пленных плохой – худые и оборванные. Японцы передали нам наших пленных в очень плохом виде: переутомлены, оборваны, часть в одном нижнем белье и босиком. Нами передано японцам сегодня 64 пленных, из них 37 раненых, 27 здоровых, японцев 54, баргут 10, офицеров 1, унтер-офицеров 3, ефрейторов 7, солдат 53. Все пленные переданы в хорошем состоянии и обмундированы в новое японское трофейное обмундирование. 24 недоставленных пленных нами будут переданы 28.9.

После обмена пленными один на один у нас остается 128 пленных, из которых: 10 человек находятся в Москве, 22 Улан-Баторе подготовленных нами для разведработы, 96 находятся до Вашего решения [в] Тамцак-Булаке.

Считаю необходимым потребовать завтра у японцев обмена на японцев капитана АЛАТКИНА, летчика ГУСАРОВА, синоптика ПОПОВА, старшего лейтенанта ДОМНИНА, лейтенанта ЕРЕТИНА, цирика ТОЛТОНТЯНА, а также красноармейцев НОСКОВА, ШАХОВА и ПЕШТОХОВА, [о] которых писалось в газете «Харбинское время».

№ 1602 ЖУКОВ, НИКИШЕВ


№ 23

Шифротелеграмма Жукова № 1622 (№ 29176/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.56–57. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 29176/ш из ПЕТУХА, подана 29.9.39 4.50, принята 29.9.39 3.50, поступила в ШО НКО 29.9.39 4.30, расшифрована 29.9.39 7.00». Список рассылки: «№ 18 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Шапошникову, № 4 т. Мехлису». Экз. № 3. Первоначально ошибочно напечатан № 29177/ш, который затем исправлен от руки на 29176/ш; на втором листе сохранился № 29177/ш.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

28 сентября нами было предъявлено японцам требование о передаче нам не сданных пленных о которых я доносил Вам.

Представитель японской комиссии полковник КУСОНОКО, от имени председателя комиссии ФУДЗИМОТО заявил, [что] японскому командованию ничего не известно об этих людях. После вторичного подтверждения нами требования и указания на то, что названные нами красноармейцы и командиры содержатся у японцев, КУСОНОКО от имени ФУДЗИМОТО заявил: «некоторые фамилии названных лиц японскому командованию известны, но они перебежали к нам, поэтому японское командование считает их не пленными, а политическими преступниками и передать их не может. В отношении других будут наведены справки об их местонахождении и в случае, если они окажутся пленными, а не политическими преступниками, [то они] будут переданы советскому командованию».

На вопрос «кто именно из некоторых фамилий японскому командованию известен, что они являются политическими преступниками» японцы ответа не дали обещав на этот вопрос сообщить 29 сентября.

Нами 29 сентября еще раз будет подтверждено требование японцам о передаче всех пленных.

№ 1622 ЖУКОВ, ГОРОХОВ


№ 24

Шифротелеграмма Жукова № 1624 (№ 29177/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.53. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 29177/ш из Петуха, подана 29.9.39 4.50, принята 29.9.39 3.35, поступила в ШО НКО 29.9.39 4.30, расшифрована 29.9.39 7.30». Список рассылки: «№ 18 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Мехлису, № 4 т. Шапошникову». Экз. № 4.


ТОВАРИЩУ ВОРОШИЛОВУ

27.9. в 12.00 и 23.00 задержана одна легковая и две грузовых автомашины с капитаном Като, подпоручиком Сато и шестью солдатами – японцы. Задержанные проехали линию, занятую боевым охранением наших войск в 3,5 километрах северо-западнее НОМУНХАНБУРДОБО. Задержанные показали, что они заблудились при выполнении задания своего командования по приему пленных японцев.

Задержанные принадлежат к 13 ап 23 кав. полкам 72 пп 23 пд и штабу 2 пд. Из показаний задержанных японцев видно, что остаток 23 пд находится районе ДЖИНДЖИН СУМЭ и сменяются частяим 2 пд, после смены остаток 23 пд отводится в ХАИЛАР. Задержанные содержатся под охраной в 13 клм. западнее ХАМАРДАБА.

№ 1624 ЖУКОВ, ГОРОХОВ


№ 25

Шифротелеграмма Жукова № 1646 (№ 29416/29417/29418/29419/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.58–61. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 29416/29419/ш из Петуха, подана 30.9.39 8.25, принята 30.9.39 5.15, поступила в ШО НКО 30.9.39 6.00, расшифрована 30.9.39 23.00». Список рассылки: «№ 18 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Мехлису, № 4 т. Шапошникову». Экз. № 4.


Тов. ВОРОШИЛОВУ.

29.9 в 15.00 японскому командованию через члена комиссии подполковника Тонако было предъявлено требование следующего содержания: «Представителю японского командования генерал-майору Гомофудзима Ота. По поручению командования Советско-Монгольских войск ставлю вопрос об обязательном обмене нижеследующими военнопленными, находящимися в распоряжении японского командования:

1. Капитана-летчика АЛАТКИНА.

2. Капитана КАЗАКОВА.

3. Старшего лейтенанта ДОМНИК.

4. Лейтенанта ЕРЕМИНА.

5. Красноармейца НОСАЧЕВА.

6. Красноармейца ШАХОВА.

7. Красноармейца ПЕШТОХОВА.

8. Цирика ТОЛТОНТЯНА, а также гражданина СССР, сделавшего вынужденную посадку на территории Маньчжоу Го в 1937[282] году летчика

ГУСАРОВА [Бориса Филипповича и синоптика ПОПОВА][283] Льва Николаевича. Прошу поставить меня в известность, когда могут быть возвращены Советско-Монгольскому командованию воннопленные и граждане СССР. Примите господин генерал уверение в моем совершенном к Вам почтении. Представитель Советско-Монгольского командования ПОТАПОВ».

По данному вопросу подполковник Тонако ответил нижеследующее: «3 человека к нам перешли добровольно, мы их пленными не считаем, а это по вашему они называются политическими преступниками. 5 человек нам совершенно неизвестны. Летчик Гусаров и синоптик Попов к данному инциденту не относятся, о них можно говорить через представителя нашего государства.

На наше требование уточнить вопрос о пленных Тонако высказал свое личное мнение:

«1. Три человека нам сдались сами. Пяти человек у нас нет совершенно.

2. Фамилии трех человек, сдавшихся нам не сообщим до сих пор, пока нам не будут сообщены фамилии 250 человек манчжур сдавшихся вам.

3. О летчике и синоптике местное командование решить не может.

4. По нашим данным у вас имеется еще много наших пленных. Просим их всех вернуть.

5. Мы рады успехам Советского Союза здесь и на западе. Ваши требования это все мелкие вопросы, мы хотим с вами иметь дружественные взаимоотношения и не хотим, чтобы из-за мелких вопросов снова произошел конфликт.

6. Мы немцев не считаем чужими, и с ними Советский Союз имеет союз, и с нами должны быть дружественные отношения.

7. Я специально прилетел из Токио с разработанным планом третьего сражения, со соглашение г. ТОГО и г. МОЛОТОВА не дало возможности его осуществить. Офицеры и солдаты горячо настроены дать третье сражение и занять ту местность, с которой они отступили.

8. На всех совместных заседаниях комиссии я заранее знал, что все будет идти хорошо, но сегодня впервые мне пришлось подумать самостоятельно.

9. Когда я узнал о договоре г. ТОГО и г. МОЛОТОВА, то пришел к вашим проволочным заграждениям и понес подарок Вашему командованию в знак общего удовлетворения, но подарок не был принят.

10. Зимой очень глухо и холодно, мы уже войска отводим. Вам тоже нужно скорее кончать и ехать на запад, там «веселее».


29 сентября нами японцам было передано 24 человека пленных, из них 20 японцев и 4 манчжур, они 20 человек японцев посадили на грузовики и увезли, а 4 человека манчжур оставили на месте передачи до темноты.

28 сентября представитель японской стороны полковник Кусанаки в течение всего дня переговоров пил вино и был в сильном опьянении.

29 сентября представитель японской стороны подполковник Танаки также был пьян.

№ 1646 ЖУКОВ, НИКИШЕВ


№ 26

Шифротелеграмма Жукова № 1690 (№ 29908/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.62. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 29908/ш из Петуха, подана 3.10.39 1.45, принята 3.10.39 2.00, поступила в ШО НКО 3.10.39 3.10, расшифрована 3.10.39 23.00». Список рассылки: «№ 18 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Мехлису, N9 4 т. Шапошникову». Экз. N9 4.


т. ВОРОШИЛОВУ.

копия тт. ШТЕРНУ, БИРЮКОВУ

Сегодня с 11.30 ч. до 16.15 ч. состоялась встреча нашего представителя майора ЛУКЬЯНЧЕНКО и японского подполковника ТАНАКА. Подполковник ТАНАКА опять настаивал на возвращении им задержанных нами 11 солдат и двух офицеров.

Товарищ ответил, что все нами задержанные могут быть выданы только при условии возвращения всех наших людей, оставшихся не обмененными и указанные в нашем протесте 29 сентября.

Подполковник ТАНАКА просил собраться 3.10.39 г. комиссиям для обсуждения этого вопроса, мотивируя тем, что представителям японской стороны нужно еще раз поговорить с тем, чтобы обоснованно доложить правительству и командованию, так как они вынуждены будут после этого принимать ответственное решение.

Мы до сего времени не получили ответа, как поступать с оставшимися у нас после обмена один на один 128 пленными.

Просим указаний.

№ 1690[284] ЖУКОВ, НИКИШЕВ


№ 27

Шифротелеграмма Жукова № 1730 (№ 30659/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.63. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 30659/ш из Петуха, подана 7.10.39 4.25, принята 7.10.39 0.30, поступила в ШО НКО 7.10.39 1.30, расшифрована 7.10.39 23.00». Список рассылки: «№ 18 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Мехлису, N9 4 т. Шапошникову». Экз. N9 4.


т. ВОРОШИЛОВУ, копия тт. ШТЕРНУ, БИРЮКОВУ

6.10 с 15.00–18.00 по просьбе представителя комиссии состоялась встреча наших представителей майора ТОМИЛИНА и ЛУКЬЯНЧЕНКО с японским подполковником ТАНАКА. Подполковник ТАНАКА изложил старую версию о том, что КАЗАКОВ, ЕРЕТИН и монгол ТОЛТОНТЯН не пленные, а перебежчики и выдаче не подлежат. Остальные требуемые нами 7 человек к монгольскому инциденту отношения не имеют и переговоры о них должны идти дипломатическим путем, но прежде мы должны возвратить капитана КАТО и еще 12 японцев, задержанных 25–28 сентября 1939 года.

Наши представители заявили, что при таком положении переговоры становятся беспредметными и надо вопрос передать для решения дипломатическим путем. В конце переговоров ТАНАКА заявил, что местное японское командование ожидает 8–9 октября решения своего правительства по этому вопросу, после чего будет желательна встреча представителей комиссий. Предложение о встрече представителей комиссий нами принято.

№ 1730 ЖУКОВ, НИКИШЕВ


№ 28

Шифротелеграмма Жукова № 1783 (№ 31174/ш)

РГВА ф.37977 оп.1 д.78 л.68–69. Машинопись на бланке «Шифровка» с грифом «Совершенно секретно – снятие копий воспрещается» и «Подлежит возврату через 6 суток в 4 отделение 8 отдела Генштаба РККА». Служебные отметки: «№ 31174/ш из Петуха, подана 10.10.39 1.10, принята 10.10.39 0.25, поступила в ШО НКО 10.10.39 2.00, расшифрована 10.10.39 3.30». Список рассылки: «№ 1 8 отдел ГШ, № 2 т. Ворошилову, № 3 т. Мехлису, № 4 т. Шапошникову». Экз. N9 4.


т. т. ВОРОШИЛОВУ, ШТЕРНУ, БИРЮКОВУ

9 октября 1939 г. в 15.00 по просьбе японцев состоялась встреча нашей комиссии с японской.

Генерал ФУДЗИМОТО, как и прежде, продолжал настаивать на передаче японцам 13 задержанных нами японцев во главе с капитаном КАТО. Вопрос о передаче нам наших 9 пленных во главе с КАЗАКОВЫМ ФУДЗИМОТО предложил передать на решение дипломатических органов.

Такое предложение наша комиссия категорически отвергла и настаивала на немедленном возвращении нам пленных и задержанных согласно списка, врученного японцам 29-го сентября.

Ввиду того, что японцы не могли дать немедленного исчерпывающего ответа, наша комиссия согласилась подождать ответа до утра 11.10, договорились ответ получить от японского командования в письменном виде. Одновременно японцам заявили, что в случае неудовлетворительного ответа, ввиду бесплодности дальнейших переговоров, вопрос о передаче пленных и задержанных нами будет передан дипломатическим органам.

№ 1783 ЖУКОВ, НИКИШЕВ


Документы, написанные бывшими военнопленными


Объяснительные записки

К настоящему времени в фондах РГВА выявлены незаверенные машинописные копии 40 объяснительных, написанных бывшими военнопленными. Все они написаны военнослужащими только рядового и младшего командного состава, объяснительных командного состава, равно как и рукописных оригиналов объяснительных, выявить не удалось. Часть объяснительных (11) публиковались в 1990 г. в малотиражном сборнике Халхин-Гол: Новый взгляд через полвека. Институт Военной Истории Министерства Обороны СССР, Институт Военной Истории Министерства Обороны МНР, Центральный Государственный Архив Советской Армии. Под редакцией и с предисловием генерал-полковника Д.А. Волкогонова. М., 1990; остальные 29 публикуются впервые.


№ 29

Азанов Влас Николаевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.25. Машинопись.

Копия.


16.10.39 г.

Азанов Влас Николаевич

Я, красноармеец Азанов, 9 числа июля ночью попал в окружение японцев, высота Борзагал, а 10 июля утром попал в плен. Когда нас взяли, связали руки, надевали на лицо каски и по каскам колотили прикладом и били прикладом по голове и по чему хочется. Просили пить, а они вместо воды бросали в рот песок, потом связанного бросали на машину и с машины. Во время проживания в лагере японские офицеры били по щекам за то, что станешь в строй при проверки неправильно, заставляли им поклоняться, а также и своих бойцов японцы бьют за малое преступление, в/ч 8994


№ 30

Акимов Петр Степанович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.34–35. Машинопись.

Копия.


16 октября 1939 года.

Я, красноармеец Акимов Петр Степанович, части 5987 3-го батальона взвода связи прибыл на фронт 28 мая. Окружен был японцами 2 июля ночью и попал в плен 4 июля. Наш бат-н был окружен все 2 число танками и пехотой, был дождь, ночь темная и мне было дано приказание комиссаром бат-на ехать на машине в тыл, когда он подбежал к моей машине и сказал: машину гони в тыл, я тут же поехал, но был окружен противником, дорогу они перерезали. Еще ко мне был прикреплен курсант ездить практически, был вместе со мной и при окружении я был с дороги сбит, заблужден и машину у меня разбило и окружали танками, пехотой, по нас открывали огонь, ну и мы открывали огонь, но пока до последних патронов и пришлось отступить. К утру мы оказались в тылу у противника и мы стали искать где бы замаскироваться. Нашли осоку и замаскировались 3 числа до ночи и ночью обратно пошли, блудили всю ночь, никак не могли выйти. Утром смотрим обратно кругом ихние войска, находить стали обратно маскировку и так было время к обеду. Один из нас, отделенный командир, вышел из этой осоки на бугор, его заприметили с наблюдательного пункта и прибыло японцев человек 40, окружили нас, но нам нечем было обороняться, было 3 винтовки, патрон не было. Из них одна винтовка была без штыка, нас было 5 человек, нас по одному посвязали и пешком повели, а одного из нас ранили в плечо, насквозь пуля вылетела. Связанных нас снимали, водой обливали, пополам с бензином поили. В Хайлар привезли нас, посадили в собачий ящик. В день давали 300 гр. хлеба и чаю, водили на допрос, где били, спрашивали как кормят в армии, как к вам относятся командиры и комиссары, я отвечал – хорошо кормят и относятся к нам и мы также хорошо относимся, не как у вас офицеры бьют солдат своих, у нас этого нет. В Союзе Советская власть и никто никого бить не посмеет. Еще – где склады, аэродромы и где хлеб покупаете, спрашивали, но я отвечал – не знаю, я этим не интересовался. И где воду берете, я сказал – воды у нас хватит, колодцев и после допроса не давали кушать и курить. В Харбине допрашивали одно и то же. Я говорил то же самое. Всего меня спрашивали – четыре раза. А еще издевались, заставляли кланяться и били по щекам, если неправильно поклонишься и заставляли из уборной руками голыми вычищать. И как днем ляжешь на пол, так берет к себе в контору жандарм, дает мухобойку бить мух, всех мух перебьешь и отпускает, и чтобы ему поклонился. Своих солдат тоже бьют, и сами их солдаты стирают и варят, сами рабочими работают с полночи до полночи за 90 копеек. Жизнь рабочих хуже некуда быть.

в/ч 5987 Акимов


№ 31

Аликин Спиридон Николаевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.4. Машинопись.


Когда японцы забрали меня, то закрутили руки назад, били прикладами, снимали с головы каску и били ею по голове. Мучила жажда, а японцы сыпят в рот песок, бьют под бока, переворачивают лицом к земле.

На допросах били и русские и японцы. Хлеба станешь просить, а жандарм кричит: грызи свои руки. Не поклонишься офицеру, то бьют по щекам, пинают ногами. И так каждый день.

АЛИКИН СПИРИДОН НИКОЛАЕВИЧ, 5 МББ


№ 32

Бакшеев Тимофей Степанович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.29. Машинопись.

Копия


16.10.39 г.

Я, боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии Бакшеев Тимофей Степанович, Читинской области, Шилкинского района, был призван в армию 30 июня 1939 г. На фронт Халхин-Гола прибыли 6 июля. 7-го пошли в наступление и 8 числа наступали, где был сильный бой. Ночью с 8 на 9 число после боя образовались в тылу неприятеля в количестве 13 человек. С нами был капитан Казаков. И 9-го утром куда ни пойдем – везде неприятель в большом количестве. И вот подошла та минута, самураи открыли по нам огонь, где с первого залпа убило 2-х бойцов, а малодушного капитана ранило и по приказанию его, капитана, нам пришлось попасть в зверские руки самураев, где сразу пошла расправа: руки связали веревками до невозможности, глаза тряпками и давай бить: кто пинками, кто веревкой, а кто каской. У меня сразу перешибли плечо прикладом, которое долгое время болело, наставляли штыки в грудь, проломили голову каской, беря патрон толкали его в нос, в рот, в глаза и говорили «Хорошо», не скажешь хорошо, начинают по новому бить и издеваться. И так за все время в плену много пришлось пережить, перенести трудностей и страху. Не боязна было их пуля, а как издевательства, мучения. Каждому самураю приходилось кланяться в ноги, а он за это давал тычков, а то пинков ногами. Русские сволочи, гады, делали допросы очень мучительные. Кормили очень плохо, вода и кусок хлеба и все. Каждый день ожидал смерти но не пришлось гадам.

Бакшеев Тимофей 5-я бригада


№ 33

Богачев Борис Антонович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.14. Машинопись.

Как взяли в плен, то заковали по рукам и по ногам цепями, дней 8 держали в тюрьме, где спали, там и оправлялись, на допросах обходились ласково, давали угощение, а после допросов издевались, заставляли кланяться. Неправильно поклонишься, то за это били, при каждом движении твоем наровят ударить, например меня заставляли убивать мух специально сделанной дощечкой, я плохо бил мух, а за это меня бил каждый день жандарм.

БОГАЧЕВ БОРИС АНТОНОВИЧ, в/ч 5987


№ 34

Бурняшев Александр Данилович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.43. Машинопись.

6-го июля в бою с японскими самураями ранило нашего командира старшину тов. Баранова,[285] он стал звать о помощи, я бросился к нему на помощь, но не добегая до него, мне путь отрезали самурайские танки, я залег в окопе, крикнув командиру, чтобы он перестал кричать и стал бросать гранаты в танки, бросил 2 гранаты, затем, смотрю, бегут прямо на меня 2 самурая, я открыл по ним огонь, один самурай упал, второй бросился обратно за ту сопку. В это же время с другой стороны услышал самурайский крик, я обернулся в ту сторону и увидел шагах в 16 или 20 от меня стоял самурай, размахивая шашкой и бросился ко мне, я выскочил из окопа встретить его штыком, но тут с правой стороны мелькнула возле меня самурайская фигура, который вдарил мне по голове прикладом, но приклад не попал в середину головы, а пошел вперед, и у меня от этого удара каска съехала с головы на лоб, но удар отразился на моей винтовке, винтовку выбило из моих рук, я от этого удара упал на колени, подняв голову увидел в щель, что возле меня прыгает самурай, хочет меня заколоть, я ухватил его правой рукой за штык, а левой за ствол и пригнул к земле. В это время подбежал самурай с шашкой и ударил меня ногой в левый бок, я упал. Тут насели на меня самураи, стали бить, стягивать снаряжение, я здесь еще раз крикнул последний раз: «командир, спасайся», и когда я уже был связан и лежа на земле в лапах самураев, я услышал в стороне, где лежал командир, взрыв, после взрыва я уже не слышал его голоса, просящего о помощи, здесь уже начались издевательства самураев надо мною, кто бил ногой, кто кулаком, кто топтал связанные руки и потом уже подошел ко мне самурайский офицер и обнажив наполовину шашку, стал водить по горлу, я плюнул на него и отвернулся, за это он меня ударил шашкой по голове, отчего я на время потерял сознание, когда я открыл глаза, меня опять подняли и хотели застрелить, но почему-то отставили и потащили за сопку, там били, затем посадили на танк сзади башни и отправили дальше. Когда подвели к офицеру, он ткнул шашкой и ударил в грудь кулаком, я упал на спину, мне завязали глаза и связали ноги. На допросах били, особенно свирепо допрашивает белая свора, которая выслуживается перед японцами. Жандармы принуждали кланяться им, если не поклонишься, то бьют, кормили плохо. Маньчжурия – колония Японии, японцы истребляют манчжурский народ.

АЛЕКСАНДР ДАНИЛОВИЧ БУРНЯШЕВ в/ч 9529 № 35


Бянкин Дмитрий Павлович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л. З. Машинопись.

25 августа самурайские когти схватили меня, я не успевал глазом моргнуть, как сыпались на меня приклады: кто в бок, кто в голову, вышибли меня из памяти. И пошла моя жизнь каждый день и по два раза на дню, мерзавцы, били кулаками и приговаривали: «русский, хоросо». Не кланеешься им, то они по целым дням есть не давали, садили в одиночку, если пить захочешь, то водили в уборную, показывали штыком, пей, дескать.

Захочется жандарму почесать кулаки, приходит в нашу комнату, берет одного или двух человек, уводит к себе и начинает издеваться, заставляет работать на него, а сам в это время хлещет, потом пинком выбросит на улицу.

БЯНКИН ДМИТРИЙ ПАВЛОВИЧ в/ч 6526


№ 36

Валов Егор Устинович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.18. Машинопись.

Копия.


ОБЪЯСНЕНИЕ тов. ВАЛОВА Егора Устиновича.

16. Х.39 г.

Когда произошел конфликт на границе МНР 2.7.39 года я попал в окружение японских танков и отбился от своих частей и пропутался всю ночь, не вышел к своим частям и попал японцам в тыл. 3.VII целый день пролежал в камышу, где были японские танки и бронемашины и конница и пехота; никак не возможно было выйти и когда пришла ночь, стал выходить и опять не мог выйти и 4.VII попал в плен, когда взяли меня в плен, скрутили руки шпагатом и начали издеваться, бить, спросишь воды они берут песком в морду и прикладами в спину, когда увезли с фронта в тыл связывали руки и привязывали друг к другу, когда привезли в Хайлар посадили в какие-то стояла, тут же и уборная, когда возили на допрос, завязывали глаза, кормили плохо, давали стакан чаю и кусок хлеба только раз укусить и хлеба нет, когда привезли в Харбин – возили на допрос. Когда начинают допрашивать эмигрант русский чего ответишь он говорит врешь и развернет ударит аж засыпят искры из глаз, иногда выгонит с допроса. Потом попал я в штрафное отделение, где нас находилось 12 человек, на прогулку вместе не выпускали нас двенадцать человек выпускали отдельно и когда выпускали курить давали две сигареты иногда, дадут и обратно отберут, потом заставляли кланяться жандармам и офицерам и солдатам, а если не так поклонишься, то ударит по щеке, иногда приходилось заставляли мух бить жандармам, иногда просмотришь муха его укусит, но он начинает бить и приходилось пойдет жандарм чего-то скажет, но его не поймешь – тоже начинает бить или производят поверку не так станешь – ничего не говорит, а подходит, начинает ударять ногой аж ноги заломят. В Харбине кормили плохо: супу давали как малому ребенку, хлеба тоже мало, чай без сахара, так что переживали очень. Армия их построена на кулаках, друг друга бьют, кормят их очень плохо какими-то корнями и какую они приготовляют пищу, то никто не может скушать, хотя какой будет голодный.

Писал ВАЛОВ Егор Устинович


№ 37

Вертлюгов Тимофей Андреевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.13. Машинопись.

Как попал в плен, мне связали руки, привязали к кусту, били кулаками, махали палками, а потом увели к ямам и связали ноги и били прикладами. Подводили к другим ямам, хотели расстрелять, но раздумали и увезли в тыл.

На допросах били как собаку и водили на поводу, издевались. В Хайлар везли с завязанными глазами, также ехали и в Харбин, где жили в тюрьме, кормили плохо: утром один стакан чаю в обед суп очень плохой, вечером суп постный тоже плохой. Но они и своих солдат кормят очень плохо. Хлеба не дают, варят картошку и трут редьку и разную чепуху. И издеваются над солдатами, бьют их, обмундирование старое, солдатам с нами не давали разговаривать.

Везли обратно, не давали смотреть на волю.

ВЕРТЛЮГОВ ТИМОФЕЙ АНДРЕЕВИЧ 16 октября 1939 года.


№ 38

Воронин Тимофей Васильевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.12. Машинопись.


КОПИЯ

2 июля я попал в окружение японских самураев, нас окружили самурайские танки и ночью я отбился от своих и очутился с пятью человеками из пехоты. Всю ночь до рассвета искали выход к реке, но не могли найти и мы решили на день замаскироваться, ночью опять продвигаться. Дождались ночи и стали продвигаться, шли всю ночь, на рассвете впереди мы увидели самурайские машины, и мы решили опять замаскироваться и сидя в камыше решили продвигаться к своим, но нас заметил самурайский броневик и стал за нами наблюдать и мы все же [начали] продвигаться, но впереди себя заметили самураев. В одной лощине мы стали обсуждать в какую сторону продвигаться, но вдруг подошла японская машина и самураи набросились на нас, связали нам руки так, что руки вспухли, посадили в машину и везли в тыл, ширяли ногами.

Привезли нас в Хайлар и посадили нас в собачий ящик, давали одну сигарету, когда станешь прикуривать, то обязательно прижгут спичкой губу или руку. Из Хайлара нас привезли в Харбин за решотку. Офицеры и жандармы входили в комнату и ревели как звери, как тигры. Придет, увидит, что не так сел, то начинает бить по щекам и бьет до тех пор, пока не устанет рука, или неправильно в строю поставил ноги, то начинает каблуком давить ноги, или как пойдешь оправляться и не поклонишься, то бьет по щекам. Выйдешь на двор, то самурай начинает над тобой тренироваться штыком. Жители живут плохо, на тележках возят пузатых самураев, или работают у помещика и у фабриканта за гроши, одежда грязная, оборваны, работают от темна до темна.

16 Октября 1939 г. Кр-ц ВОРОНИН Т.В., в/ч 5987


№ 39

Горновский Иван Илларионович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.41. Машинопись.


Копия

КАК Я ПОПАЛ В ПЛЕН.

22 августа при наступлении я работал санитаром, в 5 часов дня завязался бой, в этом бою были ранены красноармейцы, я приступил к своим обязанностям. В это время я отстал от части, когда меня окружили японцы, я два раза выстрелил в них, когда они подошли ко мне, наставили штыками в меня, но я лежал в траве, они махают руками – вставай, но я перепугался, поднялся я потом, показывают – подымай руки, я не стал подымать. Один подскакивает, ударил меня прикладом в бок, у меня захватило дух, я упал в траву без сознания, они начали крутить руки назад, связали и повели меня. Когда приводят меня на первую линию, завязали глаза и вели. Один офицер подбежал ко мне, что-то забормотал, потом ударил меня в бок два раза ножнами клинка, потом снимали с меня каску и начинают стукать по голове каской, раз 10 ударил, потом надел обратно. Когда меня привели в Штаб начали допрашивать, я им отвечал – не знаю, они стали избивать и палкой в глаза швырять и плевать в глаза. Потом привезли меня в Хайлар, там тоже меня допрашивали, но они от меня ничего хорошего не добились, били сапогами по чему попало, потом посадили в собачий ящик, и дали одну грудочку сахара и 100 гр. хлеба, потом повезли в Харбин. Когда везли, ничего не давали кушать круглые сутки. В Харбине заставляли кланяться жандарму, я ответил, что не могу, они зазывают в помещение, берут за голову и начинают бить кулаками, их было 3 жандарма, они били сколько им хотелось. Когда вызывали на допросы, там также обращались, как я вперед писал, кушать давали кукурузный хлеб немножко и кружку чая.

Горновский Иван Илларионович

16.10.39.


№ 40

Гриненко Федор Филиппович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.15. Машинопись.

Меня ранило, я упал и меня накрыли японцы, скрутили руки назад и потащили волоком за веревку. Дорогой я зацепился головой за куст, они дергали веревкой, точно бревно тащили. Притащили к машине, привязали к ней и стали издеваться. Избили до потери сознания. Потом подвели ко мне раненого японца, а он вырезал мне на левой ладони знак. Просил у них пить, а они бросали в лицо песок. В тылу допрашивали, но я ничего не сказал, тогда они схватили меня и бросили в прогоревший костер, меня очень жгло, но они еще накрыли каким-то тяжелым брезентом, я задыхался и не думал быть живым. На допросах били так, что искры сыпались из глаз.

ГРИНЕНКО Ф.Ф. в/ч 9114


№ 41

Давыдов Иван Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.5. Машинопись.

4 июля два танка и две машины солдат японских нас окружили, забрали в плен, связали руки и повезли в штаб. Мы были связаны друг с другом, кто за шею, кто за ноги. К утру привезли в тыл к палатке, шел дождь, я прижался к палатке и меня за это ударили палкой по голове.

Привезли в Харбин,[286] где посадили в тюрьму. Утром повезли в город, глаза были завязаны, стали допрашивать. Я все говорил не знаю, а на вопрос сколько пушек в части, я сказал, что хватит про вас. После этого он враз вскочил, бросился на меня и стал избивать.

4 дня просидели, давали по 200 грамм хлеба и по стакану чаю. Спрашивают, как у вас население смотрит на Сталина, я говорю – хорошо. А как вам лично Сталин. А для меня лучше родного отца – отвечаю я. Он говорит, вы – коммунист, – нет, а комсомолец, – нет. Тут он и давай меня бить и пинать.

Заставляли кланяться офицерам, били за то, что неправильно поставишь ноги в строю, а то наступить на ноги и топчется, не назовешь господином – бьет. Редко нас не били.

ДАВЫДОВ ИВАН ИВАНОВИЧ, в/ч 5987

16 Октября 1939 г.


№ 42

Дрантус Анатолий Андреевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.14. Машинопись.

Когда меня схватили самураи, несмотря на то, что я был ранен в семи местах, они меня тащили по земле, как голодные волки добычу. Около штаба какой-то самурай стал избивать меня по лицу. Утром приносят мою каску, в которую они оправлялись, и надели мне ее на голову.

При допросах мне угрожали, что будет тебе голова долой, если не скажешь правду. Я сказал, что хоть сейчас расстреливайте. В Харбине тоже били.

ДРАНТУС А.А. в/ч 6691[287]


№ 43

Дроб Хаим Гиршевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.30–32. Машинопись.


Дроб Ефим Григорьевич 16.10.39 г.

ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО ЯПОНСКОГО ИМПЕРИАЛИЗМА.

Момент попадания в плен. Еще с первой секунды японцы показали свою нечеловечность к человеку, а именно: сразу же я был избит прикладом винтовки и чем только мог. Вечером меня привязали к столбу, руки перевязали назад, а конец веревки к столбу и в сидячем положении я просидел всю ночь. Возле меня стоял часовой и, кроме того, офицер, который приказал мне сидеть в таком положении. И ни одного шороха, а также не спать, и как только я ворохнулся этим же моментом раз за разом получал пощечины. Прошла ночь. Утром начался допрос. Зная о том, что японцы так или иначе покончат со мной, я на каждый задаваемый вопрос отвечал «не знаю». При этом самурайский дух разгорался и мне приходилось испытывать сильные побои от нескольких японцев, которые по очереди меня избивали, что оглушало меня, я падал без сознания. Пребывая в таком состоянии они узнали, что я еврей, не стали спрашивать, дали попить чаю с булочкой (очевидно это было потому, что японцы хлеба вообще не едят). После этого связали руки и ноги, как им хотелось, упираясь ногой, чтобы затянуть больше веревку и со словом «жид» я был брошен на пол. Так прошел день. Вечером сыграли тревогу, валяясь на полу каждый бросал меня с угла в угол, наступали на лицо, живот, кто винтовкой ударит, кто плюнет… Но что можно было сделать мне? И приходилось терпеть несмолкающие боли и ждать скорой смерти, чтобы избавиться от этих издевательств. Прошла и эта ночь. Утром сфотографировали, таким образом, чтобы не было видно связанных рук, после чего завязали глаза, руки и ноги положили на грузовую машину, привязав к борту и повезли. Как мячик я подскакивал от быстрого хода машины. Японцы, которые меня сопровождали, смеялись и обратно применяли кулаки. По дороге мы останавливались, собирались люди, что-то говорили, кричали на меня, но не понимая языка я молчал, тогда каждый старался толкануть меня. Наконец приехали в Хайлар. После безрезультатного допроса меня посадили в жандармерию, где пытают всех преступников, а также коммунистов, которых привозят из Китая. Одели на руки кандалы и посадили в клетку, представляющую собой загрязненный ящик, предыдущие здесь оправлялись и вообще для собак лучше убежище бывает. Здесь они хотели окончательно покончить со мной. Чтобы создать страх, на моих глазах пытали тех, которые сидели рядом со мной в других комнатах и ящиках. Что они делали над этими людьми? Дожили на скамью и привязывали, на голову лили горячую воду, садили их в разные станки, где применяли другие зверские методы. Но как позже выяснилось, что был издан приказ о том, чтобы пленных не убивать, а поэтому я здесь испытывал сухие методы пыток. Во-первых есть давали один раз в день, воды и 150 грамм хлеба. Допрос снимали беспрестанно днем и мало того ночью, чтобы никто не видел этих варварских пыток, которые мне приходилось терпеть. Всего не описать, необходимо сказать, что у меня появились паразиты-вши, это еще хуже этих пыток, ибо лежать скованным и ощущать как эти паразиты точили, не совсем приятно. В Хайларе я провалялся еще в нескольких тюрьмах, после чего был перевезен в Харбин. Здесь я встретился с двумя еще нашими бойцами, с которыми я пролежал в тюрьмах около 2-х месяцев, пока попали в лагерь военнопленных. Здесь нас заставляли пить с уборной воду которая находилась в этой же комнате, где мы сидели. Кормили нас водой и 250 и 200 грамм хлеба. Кроме того, брали кровь для раненых японцев. Паразиты-вши продолжали точить нас. Перед тем, когда перешли в лагерь, нас начали выводить на улицу рвать траву, мыть окна и т. д. В лагерь военнопленных мы пришли первыми. Здесь я был поваром, после чего ухаживал за больными. Больных они лечили избиением, чем больше больной кричал, тем более они ковырялись в ране, били больного, после того как обрабатывали рану, эту же вату бросали в лицо. Хочу сказать еще одно, что ко мне как к еврею, они вообще обращались на допросах, как они говорят, что ты же жид, что «Вас нужно всех уничтожить потому, что советская власть, как пишет газета «Нация» это еврейская власть и как только уничтожим всех евреев, так и не будет советской власти». Они мотивируют это тем, что Карл Маркс был еврей. Вообще нет слов передать того, что приходилось еще испытать, можно составить целую книгу. Для меня сейчас жизнь и быт империалистических держав ясны как зеркало, что может быть хуже, чем ездить на людях, на этих рикшах. Это можно видеть там, где свирепствует фашизм, где труд человека ценится копейкой, за которую рабочие работают 18 часов в сутки, чтобы заработать на кусок хлеба, где человек забит в невежестве. Нельзя себе представить то сопоставление между какой-нибудь капиталистической страной и страной победившего социализма. Наша Родина действительно является той матерью, которая воспитывает и заботится о своих детях – о людях. Нет слов, чтобы передать ту радость в момент, когда каждый твердо, смело и свободно стал на землю своей любимой Родины. С первого же момента почувствовали теплую встречу и заботу, а также близость великого Сталина. На этом заканчиваю свое короткое объяснение, ибо всего не опишешь.

Дроб Ефим Григорьевич.

16.10.39 г.

в/ч 9114


№ 44

Евдокимов Борис Илларионович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.1–2. Машинопись.


КОПИЯ

Евдокимов Борис Илларионович, рождения 1915 года, призыва 1937 г., призывался Шумячинским Райвоенкоматом. Проживал в Смоленской области Шумячинского Района Тевковского С/Совета колхоз «Красный Крим».[288]

Призвался в танковую часть, а где меня учили мех. водителем одной из лучшей технике танка, которую я любил луяще всех занятий технику. В 1938 году я окончил школу, меня послали в МНР защищать один из важнейших участков от японских самураев, на который японские самураи решили наступать на Монгольскую территорию. Выполняя уставы нашего Маршала тов. Ворошилова, что мы будем защищать Монгольские границы так же, как и Советского Союза. Самураи посмели наступить на Монгольскую территорию в мае месяце, в то время наша часть стояла в Ундурхане. Мы вынуждены были ехать на фронт, 2-го июля с/г, будучи в атаке, я попал в плен к японским самураям. Было дано нам задание переправиться через реку Хал-Хин-Гол и подавить ковалерию и пехоту. Японская артиллерия нас обстреливала, моя машина загорелась, я обгорел. У меня обгорели руки, лицо и голова. Я вынужден вылизить из машины. Меня самураи взяли, связали руки и ноги проволокой и закрутили газовцами. У меня захватывало дыхание. Самурайский санитар мне давал воды. В таком положении я пролежал одне сутки на фронте, а затем мне раскрутили проволоку из рук и ног и били прикладами. После всех истязаний я не мог поднять рук, а шол как мокрая курица с опущенными крыльями. Приводят меня к какой-том машине, развязывают мне глаза и сажают в машину, где уже сидела группа наших бойцов, т.т. Топилин, Акимов и другие. Нас повезли в Хайл ар. Привезли к тюрме, завязали глаза и сказали вылазь, мы слезли и нас повели в тюрму. В тюрме нас по 2 человека в камеру, проседели 2 дня, а на трети повели нас в больницу с завязанными глазами, хотя у меня и так глаза обгорели. Меня ведут за руку, а Топилина раненого в руку сказали бери его рубашку и веди как слепцов. Привели в перевязочную комнату, стали по-идиотски перевязывать и говорят хорошо, я сказал нет, не хорошо, они и давай меня бить кулаками и потом повели в тюрму.

Проседели несколько дней, нас повезли в город Харбин. Привезли, построили нас и давай объяснять, как надо уважать самурайских офицеров. Объясняли, что при встрече им нужно отдавать поклон, но когда пройдеш [и] не поклонишся, то вызывают в жандармерию и начинают бить.

Мне помница, когда вызывали на допрос 1-й раз, я говорил, что я шофером работал, а когда вызвали 2-й раз начали бить за то, что неправильно делал показания. Я не знаю за что бить толстый белогвардеец говорит вот за что и еще раз ударил, что неправильно говориш. Показывает мне бумажку, которую переслали с фронта. Раз я пошел без разрешения в уборную, это увидел офицер, он привел меня в свою комнату и стал бить за то, что без спроса ходил в уборную.

ЕВДОКИМОВ Б.И. в/ч 8789


№ 45

Еремеев Петр Прокопьевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.11. Машинопись.

Я попал в плен 4.7.39 г., с той же минуты стали бить прикладами по бокам и по голове, связывали специальными путами руки, привезли в ближний городок и начали обыск, сняли с нас все, оставили нас голыми и пистолеты торчали перед грудью, рвали и бросали нас с угла в угол, пить воды не давали, есть дали через большое время 200 гр. японских галет. Привозят нас в г. Хайлар руки связаны, глаза завязаны, посадили нас в собачий ящик по два человека, где приходилось даже оправляться, военщина ходит и смотрит на нас как на зверей, солдаты просунут через решетку штык и грозят пытками. Кормили нас очень плохо, примерно в сутки хлеба давали грамм 250 или 300 и три стакана чаю, вот наша была пища. При допросе мне сразу дали две пощечины за то, что я неверно говорю в отношении артиллерии и не признаюсь, что я старослужащий. Тогда он толкнул меня и начал стращать обрезом, но у него ничего не вышло. Когда он заставлял дать подпись и я отказался, то он бил меня по щекам. А при уходе я не поклонился, он толкнул меня пинком в дверь. Если в строю посмотришь в сторону, то он в глаз тыкает: смотри прямо, никуда не шевелись. И много еще было издевательств.

ЕРЕМЕЕВ ПЕТР ПРОКОПЬЕВИЧ, в/ч 7219 16 Октября 1939 г.


№ 46

Кайбалеев Батыр Ашимович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.39. Машинопись.


Копия

16 октября 1939 года.

Я, красноармеец Кайболеев Батыр Ашимович из части 5987 был передовым дозором. 28 мая[289] в 4 часа утра я попал в плен при окружении самурайскими солдатами, чел[овек] 20. Я не мог ничего сделать, все сразу с криком подошли ко мне и взяли в плен, связали руки назад и начали бить, кто прикладом, кто ногой бьет. Потом меня повели метров около 100, там стояло 5–6 машин с боеприпасами и одна большая палатка. Когда привели туда, один офицер подошел и что-то по своему говорил солдатам, после того меня привязали к машине и завязали глаза, я был привязан минут 30, потом повели от этого места метров 30–40 дальше, развязали глаза, несколько офицеров лежали в яме. Один из них по-русски допрашивал – сколько машин ехало, я отвечаю – не знаю, тогда он меня ударил клинком и солдатам что-то говорили, потом меня отвели дальше в лощину, связали руки и ноги, бросили в яму, глубина этой ямы полтора метра будет. Каждый подходил и сыпал песок на глаза, оттуда меня взяли в 4–5 час. дня. Приехали в Хайлар, там тоже допрашивали, спрашивают – сколько машин ехало, сколько танков есть и сколько артиллерии в вашей части – я отвечал на их вопросы – не знаю. Мне говорят – здесь татар много, оставайся, будешь работать и т. д., я внимания не обратил на их вопросы, потом повели обратно в тюрьму, там меня били кулаком, не знаю почему. Привезли в Хайлар. Лежал в тюрьме полтора месяца, в день давали 150 гр. хлеба и полкружки горячей воды. Там тоже допрашивал белогвардеец, ругает, что неправильно говоришь, но на допросе меня не били, привезут в тюрьму, тогда бьют ихние офицеры, не знаю почему. Один раз, когда лежал в камере, я просил воды, он меня оскорбил. Тогда я сказал – ты дурак, тогда по-русски знал – открыл камеру, начал бить и заставлял меня пить воду из уборной, я не пил.

Кайбалеев, в/ч 5987


№ 47

Каракулов Дементий Иосифович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.9. Машинопись.

Я попал в плен 27 июля 1939 года при внезапном нападении японцы окружили и дали прикладом по голове, потом руки стянули назад до отказа и увели, посадили в траншею, где я сидел 2 дня со связанными руками, приходили японцы, били по голове клинками, по спине ногами, сыпали в глаза песок и спрашивали: хорошо. А ночью опять били лопатой по боку. Когда повели, то офицер ударял клинком по голове и спрашивал: хорошо. Привезли в Хайлар, кормили плохо, несчастные галеты, да рис без соли. В Харбине во время допросов дали две плюхи, за то, что я не сказал фамилию командира части. Спрашивают, как живут колхозники, я говорю хорошо, хлеба хватает, мяса много, держат много скота, коров, овец, свиней. Тогда он соскочил с места, затопал ногами и закричал: не должно быть, чтобы в колхозе хорошо жили и стал бить меня по щекам.

Раз стояли мы в ограде и смотрели как напротив работали китайцы, за это нам всем троим дали по шлепухе.

Нужно другу заказать как попадать в плен.

КАРАКУЛОВ Д.И. в/ч 602 си 82 СД


№ 48

Коньков Федот Леонтьевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.6. Машинопись.

К японцам я попал в плен 10 июля, связывали руки, били клинками по голове, прикладами, поддевали под ребра, надевали петлю на шею и давили так, что я потерял сознание. Повели вдоль фронта. Подводили к группам солдат и каждый раз били кто чем может. Привезли в тыл, раздели и стали допрашивать и бить. Били за то, что сочли меня танкистом, потом били за то, что посчитали меня командиром, так как у меня на петлицах были трафареты тиномета.[290] Допытывали, где у тебя наган.

Они ни одному моему слову не верили, и все время били. После этого повели на расстрел, подержали там и не расстреляли, а завели в палатку и бросили там до утра. На другой день опять повели расстреливать, но тут пришел офицер и меня повели обратно. Кормили плохо, над связанным издевались, кто как мог.

КОНЬКОВ ФЕДОТ ЛЕОНТЬЕВИЧ, 603 си, 82 сд

16 Октября 1939 г.


№ 49

Косых Иван Дмитриевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.4. Машинопись.

Я был схвачен. Японский офицер подбежал и ударил меня шашкой по голове, потом меня связали проводом до бесчувствия, посадили в грязь около палатки, и кто бы ни шел, каждый давил руки, ноги, били кулаками и спрашивали – хорошо. Ответишь, не ответишь «хорошо» – все равно бьют по морде. На машине меня привязали к ящикам, был как собака на цепи. На какой-то станции они узнали, что я комсомолец, и так стали бить, что в глазах затуманилось. В этот день ни кушать, ни воды, ни курить не давали.

КОСЫХ ИВАН ДМИТРИЕВИЧ в/ч 9458


№ 50

Колчанов Андрей Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.33. Машинопись.

Копия.

Я в ночь на 29 июля с.г. был ударен самураями по голове, придавив к земле, завернув мне руки назад, я чувствовал нестерпимую боль. Связав руки веревкой, через некоторое время руки потеряли всякое чувство. Завязав глаза, был уведен в штаб. Во время дороги почти при всякой попытке они потыкая, дергая и снова вели. В штабе завели в палатку стали допрашивать, когда не отвечаю на вопросы самурай заявил «Убить придется», показывая наган и был выведен в кусты с завязанными глазам, где меня вертели, толкали под бока и отвели в выкопанную в берегу землянную палатку. Самурай развязал глаза стал спрашивать две больших тетради, когда я сказал не понимаю, он покривил рот, размахнулся и ударил ими меня по голове. Завязав глаза и увели. Когда я наткнувшись на предмет, то была машина, я был брошен в кузов. Во время движения меня бросало от борта к борту и охраняющие меня самураи каждый раз пинками ног подправляли меня и шипя не человеческим голосом. Во время отправки в Хайлар везли в машине, где я сильно был больной и затем в Хайларе закрыли в конюшню. Когда узнали они, что я и мой товарищ больны, один унтер-офицер и группа солдат открыли дверь, поставили нас впереди себя. Унтер-офицер стал нам давить штыком животы. В Харбинской тюрьме, когда жандарм приказал смирно и подошел ударил по щеке, за то что я смотрел глазами в сторону. Раз зашел в тюрьму генерал и мы ему не поклонились, как после того на проверке жандарм стал бить по лицу и спрашивал хорошо. Когда меня допрашивали в военной миссии стали спрашивать линию фронта и я отказался жандарм зашел в комнату, приказал войти мне, при этом ударил концом шашки в спину.

16.10.39 г.

Колчанов Андрей Иванович,

в/ч 602 82 с.д.


№ 51

Корягин Петр Терентьевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.36. Машинопись.

Захватили меня оглушенного снарядом в окопе, ремень на мне разрезали штыком и повели, связали руки и ноги так водили по барханам, били прикладом, пинали и топтали. Все лицо было разбито, как наш снаряд ударил им в кухню и убило несколько солдат, они бьют и говорят – Ах, хорошо

СССР бьет и повели в тыл к Штабу, дорогой тоже били. У Штаба выбросили меня связанного из машины вниз головой, давали курить, а сами тыкали огнем в рот, всячески издевались, били по рукам прикладом и на допросах в военной миссии били. Я видел как они били своего солдата целым отделением, так они издеваются над мончжурами и у них солдаты для себя приготавливают пищу и стирают сами и между собой дерутся ихние солдаты, а также и офицеры.

Красноармеец Корягин Петр Терентьевич в/ч 603 82 с.д.


№ 52

Кочерин Михаил Павлович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.14. Машинопись.

Меня взяли и так связали руки. Когда меня привели к японской кавалерии, то один самурай вынул клинок и стал казать, что отрубит голову. Потом перестал. При прохождении около одной батареи выскочил самурай и стал избивать меня, ударил прямо по лицу, из носа пошла кровь, он бил прикладом и пинками ног. На фронте у японцев я сидел 3 суток и каждый день били, сыпали песок в глаза, учились на мне штыковому бою. Также били в Хайларе и в Харбине.

КОЧЕРИН М.П. в/ч 9607


№ 53

Кустов Ефим Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.37. Машинопись.

16 октября 1939 года.

Красноармеец КУСТОВ, части 603, 2 батальона, 2 пульроты.

Наша рота и 5 стрелковая были окружены на правом берегу Халхи. Был у нас патронный пункт, а наша рота пулеметная продвинулась вперед и потом было приказано отойти обратно, а 5 стрелковой роте остаться тут. Когда прибежал связной и сообщает, что патронный пункт забран, 5 рота бросилась отступать и наши тоже. Когда было приказано отойти, то я свой пулемет передал Крючкову и Никифорову, а мы с Китаевым взяли патроны и когда получилась паника и начала бить артиллерия по нам, то я бросился на левый фланг и набежал к японцам, они сидели в окопе. Я упал, а они в то время отбежали и поймали и тут били прикладом по ногам и спине, потом положили и до утра я лежал. Утром повели в тыл. И я у них начал просить пить, но в то время один из них ударил по щеке и я опять успокоился, потом один японский солдат дал мне галет, я их не стал кушать, он меня опять ударил и я на следующий раз стал есть. Затем когда допрашивали и говорили, зачем дескать вы воюете, я ответил, что ваши нарушают границы, то он отвечает, что Советский Союз нападает. На фронте и в тылу у японцев кормили и еще говорили, что Япония незахватывает, а дескать устанавливает порядки и когда повезли нас на поезде, то я сразу увидел, как они устанавливают порядки, где бы то ни попал китаец, то они всюду преследуют и обыскивают его и еще я видел в вагоне, когда сел китаец в вагон, то жандармы сразу же давай его обыскивать. Когда привезли в Харбин, тут встретился с тяжелым положением – в первый же вечер и стал неправильно, то жандарм начал меня пинать по носкам, но больше этого не было. Кормили очень плохо, утром дадут кусок хлеба и кружку чая, в обед гр. 250 хлеба и четверть литра супа, в котором попадет только картошка величиной с голубиное яйцо и капусты – ложка еще спрашивают – хорошо?

Кустов Ефим Иванович в/ч 603 82 с.д.


№ 54

Лукашек Федор Сидорович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.10. Машинопись.

Как я попал в плен, то не растерялся, я спас от захвата японскими паразитами свою машину. Когда самураи вытащили из танка башенного стрелка ГЕРМАШЕВА, после меня, то стали издеваться над ним, связали руки проволокой и ею же связали глотку так, что Гермашев не был даже в сознании. Самураи вместо воды сыпали в рот и в глаза песок, Гермашев был весь синий от самурайского издевательства. А когда меня вытащили, то стали еще хуже издеваться, т. к. я младший командир. Начали ломать руки и ноги, стали рвать волосы на голове, бить прикладами и колоть штыками.

Я потерял сознание, меня бросили в ров, очнувшись я стал выползать из рва, но самурай заметил и ударом ноги бросил в ров. При отступлении самураев меня взяли с собой, я просил воды, а они сыпали в рот и в глаза песок. В Харбине допрашивал белогвардеец и японец. Когда они убедились, что я не выдам военной тайны, то стали задавать политические вопросы, и я им рассказал про свою и всего народа [любовь] к тов. Сталину, тогда белогвардеец и говорит: «тебе скоро смерть будет», я ответил ну, что ж, побыстрей бы смерть, я не боюсь. Белогвардеец рассердился и стал бить по щекам.


№ 55

Мигунов Афанасий Прокопьевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.8. Машинопись.

Когда японцы меня окружили, человек восемь, сразу же связали руки, завязали глаза и стали бить прикладами и пинками, а потом повезли к ним в тыл, пока вели все время били после чего посадили на машину, связали ноги и повезли дальше. Привезли. Бросили на землю, где я пролежал до 12 час. следующего дня.

В Харбине всю одежду сняли. На допросах били несколько раз. МИГУНОВ АФАНАСИЙ ПРОКОПЬЕВИЧ, в/ч 6526


№ 56

Панов Петр Васильевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л. З. Машинопись.

При взятии нас в плен, издевательски скручивали руки, даже не было терпимости, надевали каски на лицо и били кулаком; если попросишь курить, а руки были связаны, то они прижигали рот огнем. При допросах били рукояткой от нагана и несколько раз кулаками. Курить давали очень мало, кормили плохо.

ПАНОВ ПЕТР ВАСИЛЬЕВИЧ в/ч 8994


№ 57

Поплавский Иван Евтеевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.19. Машинопись.


Копия.

ОБЪЯСНЕНИЕ тов. ПОПЛАВСКОГО И.Е.

16. Х.39 г.

Я хочу Вам описать свое впечатление, как я попал в самурайский руки. 2 июля начался бой часов в 3 дня, мы побились, потом нам приказали отступить, мы отступили в другое место, потом выкатили орудия, пошли на танки, начали стрелять в нас, машину зажгли снарядами, у нас снарядов не достало и танки подошли вплотную к орудию, вынуждены бросить, по нас стреляют из пулеметов, но все отбежали от орудия, я бежал самый последний, но по мне стали стрелять из пулемета и меня ранили в обе ноги. Но я сразу упал и с 2[-го июля] вечером я пролежал всю ночь, 3[-го июля] часов [в] 11 дня пошла самурайская пехота и нашла меня, сразу взяли связали руки, ноги и начали меня бить прикладом, потом отправили через 2 дня в тыл, там тоже начали толкать прикладом, хотели мне клинком отрезать нос, но я крутнул головой, один офицер закричал, они бросили; потом в Хайларе вызвали меня на допрос, начали спрашивать что такое Маньчжурия, я говорю не знаю, он солдату сказал чего-то, он принес палку и обратно спрашивает, что такое Маньчжурия я говорю не знаю, он меня палкой начал по голове бить, 4 раза ударил, но я ему ничего не сказал, он меня еще ногой ударил, ударил и выгнал меня, я пошел. Потом, в Харбине, я лежал, пришел офицер, начал бить по голове и по лицу ладонью, говорит – нельзя лежать, собрали нас в одну комнату, не выпускали нас из комнаты и давали по две-три сигареты. Потом один раз построились, пришел жандарм, начал ногой бить за то что неправильно стоял, нужно широко ноги держать, еще вызвали меня на допрос, я пришел и не поклонился, он меня ударил один раз. На фронте не кормили ничем и воды не давали 3 суток, а бить – бьют. У меня пока все, но кормили очень плохо, давали стакан чаю и грамм 300 хлеба, больше ничего.

ПОПЛАВСКИЙ Иван Евтеевич.

16. Х.39 года


№ 58

Рогожников Павел Николаевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.24. Машинопись.

Копия

1939 года 12 июля ночью набежал на самураев, они меня расстреливали, но им не удалось, я убежал и попал 13 июля. Связывали руки и ноги, таскали по пескам, бросали в ямы, пинали, топтали, били прикладами, по всякому издевали[сь], обрывали пуговицы от гимнастерки, звезду у пилотки, смеялись, поили из консервных банок с грязью, водили как собаку, на поводке на допросы, не спускали с поводка, очень резало руки, они смеялись и сильнее рвали руки. На допросах стращали, если не будем сказывать правду, то, дескать, будем принимать суровые меры наказания. Везли в машинах со связанными руками. На допросах спрашивал бандит, дескать зачем воюете с нами и говорили, что возьмем МНР, пойдем на Советский Союз и говорили, что все равно Россия будет наша. Довезли в Штаб и посадили в окоп и стоит часовой не спуская глаз. Подвезли к Хайлару, завязали глаза и не давали разговаривать с товарищами, за это били. Когда повезли в Харбин, тоже глаза были завязаны, и в окна в поезде не давали смотреть. Приехали в Харбин, смотрим, ездят на людях на манчжурах, издеваются над ними и зарплату платят меньше. Допустим, японец за день получает рубль, то манчжур – 40–50 коп. Когда мы сидели в тюрьме тоже били, если не поклонишься ихнему офицеру, а офицер пройдет 10 или 15 раз в день, то каждый раз ему кланяешься. Так и своих солдат они держат, тоже бьют. Солдаты, которые охраняли нас, совершенно не спали ни днем ни ночью, и стирают сами они для себя, и пищу готовят сами, и сами часовые.

Красноармеец Рогожников Павел Николаевич воинская часть 603 82 с.д.


№ 59

Тиунов Иван Васильевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.8. Машинопись.

Я попал в плен 10 июля. Японцы связали руки до невозможности и ударяли прикладами, закрывали глаза касками нашими и этими касками били по головам.

В Харбине стращали угрозами, но я хранил военную тайну как зеницу ока. Кормили очень плохо.

ТИУНОВ ИВАН ВАСИЛЬЕВИЧ, в/ч 8894


№ 60

Топилин Григорий Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.16. Машинопись.

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.17. Машинопись.


Копия

16 октября 1939 года

2 и 3 июля мы были окружены, тогда подали команду отступить, когда стали отступать мы запутались и очутились у них в тылу, а 4-го они нас заметили, и на машинах окружили и забрали, посвязали руки и повели в свой тыл. Привели, посадили на машине и повезли в дальний путь, там нам давали сухарей и воду, потом повезли в Хайлар, посадили в тюрьму по 2 человека, давали по 200 гр. хлеба и воды. Возили на допрос – завязывали глаза, не развязывали до тех пор, пока не войдешь в комнату, потом повезли в Харбин, там находились все вместе по комнатам, заставляли чистить уборну, на допросах очень бьют. Говорят – говори правильно, а то мы вас судить станем или расстреливать, кормили очень плохо и когда нас привезли и построили, стали говорить, что мы вас считаем не предателем, мы вас выручили от сталинского терроризма и мы к вам будем относиться хорошо, а если кто сделает побег, то мы вас будем расстреливать. Курить давали три папиросы и то иной раз отбирают. В Харбине видел, как китайцы возят на двуколке самураев и видел очень много нищих, видел как работают маленькие ребятишки и еще видел, как они били своего солдата, за то что он уснул на посту, охраняя нас. Жандармы завели его в помещение и били. Нас заставляли кланяться каждому жандарму, неправильно поклонишься – бьют по щекам, хотели повесить иконы и заставить молиться, но мы отказались, чуть что неправильно сделаешь, вызывают в жандармерию, все жандармы становятся в круг и начинают бить. Где находятся солдаты, там у них очень грязно, живут очень плохо.

Топилин Григорий Иванович в/ч 9987[291]


61

Хомутов Яков Федорович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.4. Машинопись.

Когда японцы привели меня в свой окоп, то стали избивать, били до тех пор, пока я не потерял сознание. В штабе я на их вопросы не отвечал, а они меня били. Кушать до обеда 22 августа не давали (т. е. 2 дня). Вместо воды мне кинули песок и говорят – пей. Я был ранен и просил перевязать, а они говорят сдохни, ты нам не нужен. Так и не перевязали. В Харбине с меня содрали рубаху и ремень, а дали трусы и марливую кофту. Заставляли кланяться офицерам, я не кланялся, а они били. Били и за то, что не прямо смотришь на офицера. Били кулаком, палкой, пальцами тыкали в глаза.

ХОМУТОВ ЯКОВ ФЕДОРОВИЧ, 602 СП


62

Чулков Дмитрий Васильевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.8. Машинопись.

При пленении меня схватили за руки, связали и положили возле окопа, и били кому чем вздумается, топтали ногами, сыпали в рот песок, били под бока прикладом, ноги и руки связали проволокой. После этого повели в штаб и стали допрашивать. Я им все отвечал не знаю, а они за это били в голову, подводили с завязанными глазами, наставляли на меня штыки, щелкали затворами.

ЧУЛКОВ ДМИТРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, в/ч 8799

16 октября 1939 г.


№ 63

Чураев Павел Степанович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.20. Машинопись.


Копия

ОБЪЯСНЕНИЕ тов, ЧУРАЕВА ПАВЛА СТЕПАНОВИЧА.

Я, красноармеец Чураев, попался в плен 18 августа при наступлении, когда мы наступали, с двух сторон били орудия, а навстречу били пулеметы и когда поднялись в атаку, то я выбег вперед с передними товарищами и всех передних бойцов поранили и убили, я остался один, а взвод отступил. Я глянул никого нет, остался один и бежать было нельзя. Я гляжу рядом окоп и я в этом окопе, в там сидели 2 красноармейца и я с ними. Одного у нас убили, осталось 2 в окружении японцев и мы решили дождаться ночи и ночью мы выбежали из окружения и пошли искать свою роту, но тут мы разошлись и я всю ночь ходил искал своих. Куда не пойду, везде стреляют японские пулеметы и я направился на свой тыл и попал к японцам. И когда меня заметили и открыли огонь по мне и меня ранили тяжело и когда я бежать больше не мог – упал, подошли ко мне и стали пинком, прикладами бить, но я лежал без памяти и привели меня к жандарму на допрос чем начал допрашивать раньше ткнул в руку карандашем и когда мне стали оказывать помощь, то сильно издевались, после этого 4 дня рана была не перевязана и от ран шел дух падалью. Пить давали солдаты украдкой от офицер, курить давали 3 раза в день, хлеб давали 200 гр. на один в Хайларе, а потом перевезли в Харбин, там очень и очень издевались при перевязке их санитары и доктор вытаскивал тряпку из раны и кидал в лицо. Солдат бьют беспощадно, белье стирают сами солдаты, ничего нет, ни муки, ни соли, всегда всего не хватает, народ возят на себе «рикши» и весь народ живет голодный и холодный и вся их военщина недовольна. Вот пока все.

Красноармеец тов. Чураев П.С.


№ 64

Шатов Николай Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.42. Машинопись.

С 7 на 8 июля[292] ночью самураи разбили нашу батарею № 6. Я получил сильное ранение левой ноги, я не мог выйти из-под перекрестного огня пулеметов и в конце концов попал самураям в когти, четверо суток я пролежал у самураев связанным. За все это время мне ни грамма не давали пищи и не капли воды. Самураи на нас троих отыгрывались, били нас чем попало, зарывали в песок, плевали, харкали и сыпали песок в глаза. Санитарной помощи не давали четыре дня и только на пятые сутки сделали перевязку, рана уже загнила и когда они стали чистить рану, то вырывали кусками живое тело и обломки костей, нога моя стала воспаляться, тогда они стали делать уколы, щипать тело ножницами, по телу пошли синяки и темные пятна. Да еще, если придет какой санитаришка, да не поклонился ему, то до тех пор будут избивать, пока поклонишься да скажешь хорошо или спасибо, да у них на этом стоит. Когда я ехал на грузовике в Хайлар, то унтер-офицер своих водителей и ехавших раненых бил всю дорогу. Раненый спросится в уборную (тяжело ранен, дорога дальняя – 230 клм.), то лучше не просись: сперва наорет, а потом прикажет снять оправиться. Солдаты обмундирование носят старое, рваное, кормят одним рисом. Нам давали мяса один клгм. на 90 чел., хлеба грамм 800[293] серого, капуста да вода, а их солдаты кидаются до этого несчастного супа, как волк до махана.

Товарищи, разве у нас пойдет красноармеец отбирать каплю супа или хлеба? У пленного? Никогда.

Рабочий класс у них работает с темного до темного – рикши китайцы возят толстопузого японца.

ШАТОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ

в/ч 7219


№ 65

Шахов Михаил Фролович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.21. Машинопись.

Копия


16.10.39 г.

12 июля во время наступления меня ранило в обе ноги. Потом нашей части пришлось отойти. Я остался, но решил все-таки итти, хотя итти было очень трудно. Я только что стал переходить через бугор, как оказалось, что навстречу метрах в 30 самураи и взяли меня в плен. Сразу связали мне руки назад и потащили в укрытие. Пока тащили с километр расстояние, все время били когда притащили, связали мне и ноги, мало того что ноги мои были обе ранены, сзади под руки подоткнули мою флягу и положили на спину. Поставили часовых. Ночью пошел дождь, я все время лежал на спине, сомлел до основания лежа на руках с подтянутой флягой и если я пытался заворочаться, то меня за это били. Утром стало развидняться, меня взяли за эту связку, которой были связаны ноги и в таком положении как я лежал, потащили под гору метров 50, там меня развязали, поставили на ноги и приказали итти за ними, но мне итти было очень трудно, то за это они меня били всю дорогу моей флягой, которой были связаны руки, они все время били по лопаткам. Когда привели в свои барханы в это время разорвался снаряд наших батарей и убил 2 самураев. За это меня они обратно стали бить, довели меня до без сознания. После этого я был там почти двое суток, меня били только за то, если я просил воды, а если я не просил, то они до меня не касались и лежал как собака. Потом пришла автомашина, завязали глаза и повезли дальше, привезли в штаб и там начались новые переживания. Подходили смотреть как на зверя, снимали каску с моей головы и били, и это была просто забава. Продолжалось до тех пор пока, уже на четвертый день, я выбрал время и чтобы никто не видел, я каску забросил; этим кончилось дело и я оставался не битым до Харбина. А там на допросе меня заставляли говорить на Ворошилова «брешешь» и я не сказал, за это я получил по зубам от русского белого бандита.

Шахов Михаил Фролович в/ч 8969


№ 66

Шиян Мефодий Данилович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.23. Машинопись.


Копия

16 октября 1939 года.

Попал в окружение 2 июня,[294] ночью отбился от своих и на 4-е июня[295] оказался в тылу у японцев. Нас было 5 человек, нас окружили японцы, нам не пришлось выйти из тыла. Японцы когда нас взяли в плен, сразу связали всех в кучу очень крепко и повезли к Штабу. У Штаба сильно били и не давали воды, вместо воды сыпали в рот песок и потом прикладом дернет и говорит – хорошо? Когда нас повезли на Хайлар, то всех связали, за шеи и ноги спутали очень крепко. В дороге привезли нас в Хайлар и посадили в собачие ящики по 2 человека и не давали разговаривать и здорово били за то, что разговаривали. Я сидел в одном ящике с Еремеевым. В час ночи нас взяли, завязали глаза и вывели на двор, меня взял один за шею и гнет вниз, я нагнулся, тогда он пнул и я очутился в легковой машине, они привезли нас в одно место и стали спрашивать – что там видал дорогою, я ответил, что не видал ничего. Посидев еще они тогда наливают мне из чайнику чашку водки, вместо чая, закрашенную и давай мне говорить – пей чай, я сказал что не хочу, ибо я знал, что это водка, он взял палку и замахивается на меня, говорит – пей, я взял, дотронулся и поставил, они стали надо мной смеяться.

Шиян Мефодий Данилович в/ч 5787[296]


№ 66

Шляпников Иван Иванович

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л. З. Машинопись.

Как взяли меня в плен, то закрутили руки назад и стали избивать прикладом по голове и по чем попало. Когда везли в тыл, то кто пнет, кто щипнет, а кто кулаком. Попросишь пить, а они плюются. Так и лежишь. В тылу японские солдаты принесли мне котелок воды, только я стал пить, как увидел офицер, подбежал, вытащил шашку и замахнулся на меня, после этого стал избивать своих солдат.

ШЛЯПНИКОВ И.И. 603 сп


№ 67

Юхман Николай Николаевич

РГВА ф.32113 оп.1 д.662 л.7. Машинопись.

8 августа японцы ночью окружили, выхватили винтовку, наставили штыки, связали и спрашивают какой части, я сказал не знаю, они повели на другую сопку и бросили в яму, потом подходил толстый офицер и говорит здравствуй, я ничего не сказал, то он развернулся и ударил меня: почему не здороваешься. Потом он ударил сапогом за то, что я не сказал какой я части. Привели в палатку, то всю ночь подходили ко мне и били по чему попало.

И так было и в Хайларе, и в Харбине.

ЮХМАН НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ


Заявления

№ 69

Лукашек Федор Сидорович

РГВА ф.9 оп.36 д.3541 л.179. Рукописный подлинник.


В командование штаба ЗабВО от мл. командира Лукашека Федора Сидоровича Докладная

Настоящим прошу командования забво о ходательстве перед партиею и правительством о командировании меня на фронт в Китай, так как я в бою Халхин Гола был пойман японскими самураями который издивались надомной, а наменя писали ложний листовки, потому что я заявил, что непродамся японским паразитам, за ето и они издивались. Тепер прошу командование командировать меня. Я отомщу тем самураям, которые старались узнать Военную тайну. Сейчас прошу довереть, я оправдаю почетное звание воина Р.К.К.А. Я помогу китайскому народу бороться за свою национальною независимость. Прошу удовлетвоить мою просьбу.

25 октября 1939 г. [Лукашек]


№ 70

Чулков Дмитрий Васильевич

РГВА ф.9 оп.36 д.3541 л.178. Рукописный подлинник.


Командованию штаба округа от мл. командира Танкиста Чулкова Дмитрия Васильевича.

Докладная

Настоящим прошу командование округа ходатайствовать перед партией и Правительством об отправке меня на Китайский фронт. Так как я участвовал в боях Халхин Гола и был пойман японскими паразитами в плен. Сийчас прошу от командировать меня на Китайский фронт. Я помогу боротся Китайской армии разбить до Конца японских гадов. Я оправдаю доверие партии и правительству в борьбе против врагов Китая и коммунистической партии. Прошу удовлетворить мою просьбу.

Д.В. Чулков


Документы политических органов

№ 71

Листовка, подготовленная политотделом 1-й армейской группы

Листовка, предназначенная для распространения в частях 1-й Армейской Группы, подготовлена политотделом в середине августа 1939 г. (наиболее вероятный период – с 9 по 17 августа) на основе указаний начальника ПУ РККА армейского комиссара 2-го ранга Л.З. Мехлиса.


РГВА ф.9 оп.36 д.3541 л.611–612. Машинопись, не датировано и не подписано.


ЗВЕРСТВА ЯПОНЦЕВ

Самураи – предки современной японской военщины – вошли в историю как кровожадные изверги, огнем, мечом и пытками порабощавшие японский народ, народ своей собственной нации. Даже в борьбе между собой за закрепощение японских крестьян, самураи использовали самые зверские, нечеловеческие насилия, пытки и казни. Победивший самурай брал в плен побежденного самурая со всей семьей. На глазах отца пленной семьи, победивший самурай собственноручно убивал всех детей, жену и затем замучивал самого пленного самурая. Раскаленными щипцами ему сдирали ногти с пальцев рук и ног, в знак того, что ни он – побежденный самурай, ни его родственники не могли бы «царапаться» против воли и желания победившего самурая. Затем пленному отрезали язык в знак того, чтобы ни он, ни его родственники не могли возражать новому господину.

Третья пытка была самой зверской: пленному отрезали детородный член, в знак того, что род этого феодала-самурая прекращал свое существование. В заключение замученному пленному отрубали голову. Крестьяне и все имущество замученного переходило к победившему самураю. Крепостные работали на самураев двадцать часов в сутки и приравнивались к рабочему скоту.

Таковы самурайские обычаи и законы.

Современные самураи превзошли своих предков. Бесчеловечно эксплуатируя свой японский народ, они огнем и мечом, подкупами и провокациями, пытками и зверствами, поработили народы Формозы, Кореи, Маньчжурии, Внутренней Монголии.

Зверства соверменных самураев превосходят самые страшные коварства средневековой инквизиции. Японская военщина, готовясь к войне с Советским Союзом, строит в Маньчжурии укрепленные районы. Для этой цели она насильно мобилизует тысячи маньчжур и китайцев, которые после окончания строительства расстреливаются с тем, чтобы сохранить в тайне построенные укрепления. Такие гнусные приемы редки в истории человечества, но Япония ими богата.

Истребление чернорабочих – строителей секретных сооружений – закон японской военщины. Весь Советский народ знает и никогда не забудет зверства японской военщины, чинимые в 1919–1922 годах во время интервенции на Дальнем Востоке. Товарищ Лазо и другие большевики – руководители дальневосточных партизан были живыми сожжены в топках паровозов. Безоружных рабочих и крестьян Дальнего Востока японские генералы вешали, пытали, расстреливали.

Здесь, в районе реки Халхин-Гол, самураи – эти изверги рода человеческого, эти пьяницы, развратники и садисты превзошли зверства своих предков. В героических боях двадцать восьмого мая политрук тов. Комаристый был захвачен японцами в плен. Японские офицеры думали получить от бесстрашного большевика сведения о состоянии наших войск, но товарищ Комаристый наотрез отказался отвечать на вопросы. Офицеры выбили ему зубы, раздробили челюсти, отрезали нос, выдавили левое яйцо, на спине и на руках вырезали звезды.

В боях 3 и 7 июля раненые товарищи: политрук Викторов, старшина Братовский и красноармеец Челобитный, были захвачены японцами в плен. Даже над ранеными гнусные самураи устроили жестокие пытки. Викторову выкололи глаза, искололи штыком грудь и вырезали сердце. Старшину Братовского изрезали тесаками до смерти, а красноармейца Челобитного замучили ударами в лицо и уже мертвому отрубили голову.[297]

Каждый боец, командир и политработник должен драться с этими взбесившимися собаками до последней капли крови. Не должно быть ни одного случая сдачи живым в плен и тем самым не дать японским гадам надругаться над свободным советским человеком. Сдача в плен равносильна измене Родине.

За измену Родине Советский закон жестоко карает не только изменившего, но и семью и родственников его.

Ни один красноармеец, командир, политработник не должен живым попасть в плен. Примером тому может служить светлый образ комиссара Ююкина. Этот верный сын партии Ленина-Сталина, беззаветный патриот предпочел погибнуть, но не сдаться в плен – в грязные и кровавые лапы самураев. За гнусное зверство, за страшную смерть товарищей Комаристого, Викторова, Братовского, Челобитного и других мы отомстим кровавым убийцам полным уничтожением этой преступной банды.


Доклад корпусного комиссара Н.И. Бирюкова маршалу К.Е. Ворошилову по итогам обмена пленными и результатам следствия

Доклад комиссара Фронтовой Группы корпусного комиссара Н.И. Бирюкова Наркому обороны маршалу К.Е. Ворошилову по итогам следствия был подготовлен комиссией, назначенной начальником Политуправления РККА армейским комиссаром 2-го ранга Л.З. Мехлис. Председателем комиссии являлся военный комиссар ВВС 1-й Армейской группы полковой комиссар В.К. Цебенко, членами – начальник Особого Отдела 1-й армейской группы капитан государственной безопасности А.А. Панин и начальник Особого Отдела ЗабВО майор государственной безопасности И.Е. Клименко.

Доклад известен в трех вариантах:

(а) не датированный машинописный текст с карандашной правкой, подписанный полковым комиссаром Цебенко и не подписанный корпусным комиссаром Бирюковым, на 16 листах. Хранится в РГВА, ф.9 оп.36 д.3541 л.230–245.

(б) телеграфная лента, конец передачи датирован 16.46 читинского времени 23 октября 1939 года, на 12 листах. Хранится в РГВА, ф.9 оп.36 д.3541 л.156-167

(в) не датированный и не подписанный машинописный текст, предположительно подготовленный для секретного отчета не ранее 10 ноября 1939 года, на 18 листах. Хранится в РГВА по крайней мере в двух идентичных копиях ф.32113 оп.1 д.74 л.132–149 и там же д.75 л.311–328.

Сопоставление вариантов (а), (б) и (в) и анализ карандашной правки имеющегося экземпляра варианта (а) позволяет придти к следующим заключениям:

1) При подготовке доклада особисты готовили материалы как «технические специалисты», а резолютивная часть (выводы о виновности, представление к отдаче под суд или увольнению из РККА) была написана В.К. Цебенко. На это указывает отсутствие подписей сотрудников 00 ГУГБ НКВД под вариантом, представленным на подпись Н.И. Бирюкову. При этом полковой комиссар Цебенко считал выводы окончательными и ожидал, корпусной

комиссар Цебенко его подпишет без дополнительной правки, так как документ оформлялся как окончательный за двумя подписями.

2) Корпусной комиссар Бирюков отказался подписать представленный на подпись доклад в варианте (а). Предположительно он и кто-то из его подчиненных внесли в этот документ обширную правку (предположительно правку вносили не менее двух человек) и еще двое, оставили на нем свои пометки. Правка документа сводится к следующему:

i) смягчение формулировок и замене эмоциональных формулировок на нейтральные;

и) деполитизация обвинений, выразившаяся в исключении обвинений в «контрреволюционной агитации», «клевете на советскую власть», «написании контрреволюционных листовок»;

iii) исключение обвинений в «измене Родине» с заменой на «нарушение военной присяги»;

iv) замена формулировки «сдался в плен» на «взят в плен»;

v) дополнение формулировок смягчающими обстоятельствами;

vi) в единичных случаях (старшина Дроб, красноармеец Лигостаев) дополнение формулировок отягчающими обстоятельствами;

vii) исключение обвинений в «разглашении военной тайны» и «даче подписи на чистом листе бумаги».

viii) вычеркивание отдельных военнопленных из списка предаваемых суду с заменой решения на «уволить из РККА» (майор Стрекалов) или «направить в свою часть» (красноармейцы Воронин, Мигунов).

Значение некоторых пометок остается неясным.

3) Вариант (б), переданный по прямому проводу в адрес К.Е. Ворошилова, соответствует карандашной правке варианта (а), однако имеет незначительные отличия, допускающие существование некоего промежуточного документа.

4) Вариант (в) подготовлен на основе варианта (а) и не включает изменения внесенные 22–23 октября и отраженные в варианте (б). Отличается наличием раздела «Общий вывод», в котором суммируются результаты следствия и суда. Вследствие механического совмещения «основного» текста и выводов, вариант (в) содержит внутренние противоречия.


№ 72

(а) Доклад Народному Комиссару Обороны, около 22 октября 1939 г.

РГВА ф.9 оп. Зб д.3541 л.230–245. Машинопись с пометками и несколькими слоями карандашной правки (красный карандаш, простые карандаши различной твердости), идентифицируется меньшей мере три почерка, авторы правки не установлены. Автор части правки (крупный почерк, мягкий карандаш) предположительно военный комиссар Фронтовой Группы корпусной комиссар Н.И. Бирюков. Дата не указана, датируется по телеграфной ленте (РГВА ф.9 оп.36 д.3541 л.156–167) в целом совпадающей с окончательной правкой, как отпечатанный 22 октября (менее вероятно 23 октября), последние пометки сделаны не позднее 16.00 23 октября.


Сов. Секретно


НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ОБОРОНЫ МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА тов. ВОРОШИЛОВУ..

При обмене пленными после боев в районе реки Халхын-Гол японцы возвратили наших 77 человек.

Среди них: рядовых 57

младших командиров 12

средних 7

старших 1

Политсостава в плену не было.


Из числа пленных: членов ВКП(б) 3

кандидатов ВКП(б) 5

комсомольцев 19

беспартийных 50


Переменного состава 37 человек. Остальные 40 человек кадровые.


Не возвращены и остались добровольно у японцев, перешедшие на сторону противника – капитан КАЗАКОВ, лейтенант ЕРЕТИН и один цирик МНРА.


По показаниям возвратившихся из плена у японцев находятся: летчик ГУСАРОВ, инженер Г. В.Ф ПОПОВ, летчик капитан АЛАТКИН и летчик старший лейтенант ДОМНИН.

Проведенным опросом установлено, что при пленении оказывали сопротивление 9 человек

Не смогли сопротивляться вследствие ранений 12 человек

Не имели при себе оружия 3 человека

Внезапно были схвачены японцами 10 человек

Сдались в плен добровольно с оружием в руках 43 человека


Из них 10 красноармейцев-переменников 5-й мотострелковой бригады во главе с изменником Родине, командиром 3-го батальона – капитаном КАЗАКОВЫМ сдались в плен японцам при следующих обстоятельствах: Вечером 9-го июля, наступающий на противника 3-й батальон 5 МСБ окопался, 10 июля японцы открыли по расположению батальона ружейно-пулеметный огонь. 38 рота,[298] при которой находился командир батальона – капитан КАЗАКОВ, бросила окопы и разбежалась. Вокруг КАЗАКОВА собралось 13 человек. КАЗАКОВ повел эту группу, якобы, разыскивать 1-й батальон. Здесь же приказал красноармейцу АЛИКИНУ снять нательную рубашку и повесить ее на штык своей винтовки, что Аликин и сделал. Пройдя около 3-х километров, группа наткнулась на японцев, которые открыли огонь. Два красноармейца были убиты, а Казаков и красноармеец Некрасов ранены. Аликин испугался и сбросил со штыка рубашку. Тогда Казаков поднял эту рубашку на штыке своей винтовки. К группе Казакова в количестве 11 человек подошли 4 японца, отобрали оружие, связали всем руки и повели в Штаб.

В японском штабе Казаков сразу же отдал офицеру карту, все имеющиеся у него документы и заявил: «Хотел привести вам всю роту, а удалось привести только 13 человек». Об этом случае измены японцы расписывали в своих газетах.

Было два случая, когда группа в 5 и другая группа в 4 человека, имея при себе винтовки, патроны и гранаты без сопротивления сдались в плен японцам.

Сдались в плен с оружием в руках и имели при себе японские листовки переменники ШАХОВ, ТАРХОВ, ТИУНОВ К. и ТИУНОВ И.

Будучи в плену эти люди занимались контрреволюционной агитацией и всячески клеветали на Советскую власть и жизнь в СССР.

Опросив каждого возвращенного из плена и, рассмотрев имеющиеся на них материалы – показания пленных, отзывы частей, пришли к следующему выводу:


1) БАКШЕЕВ Тимофей Степанович, 1906 года рождения, красноармеец-переменник 5 МСБ, б/п, прибыл на фронт 6 июля. В плен сдался с оружием в руках 10 июля вместе с группой КАЗАКОВА. Имеет в Маньчжурии дядю, которого там разыскивал. Когда всех пленных направили из Хайлара в Харбин, БАКШЕЕВ оставался в Хайларе, откуда его два раза возили на легковой машине, на фронт. Прибыл в Харбин спустя 12–13 дней. В Хайларе БАКШЕЕВА неоднократно возили в город, по магазинам и ресторанам. Одевали в гражданский костюм. Будучи в плену, БАКШЕЕВ вел среди военнопленных антисоветскую агитацию. Всячески выслуживался у японцев, получал угощения. Разглашал военную тайну, давал свою подпись на чистом листке бумаги, неоднократно фотографировался.

По показаниям бывших в плену БАКШЕЕВ подозревается в шпионской деятельности.

Наш вывод: БАКШЕЕВА Т. С. предать суду военного трибунала за измену Родине.

2) ТИУНОВ Кузьма Дмитриевич, 1904 года рождения, красноармеец-переменник 5 МСБ, б/п, на фронт прибыл 7 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой Казакова. Будучи в плену разбалтывал военную тайну. Хвалил жизнь в Маньчжурии. Клеветал на Советскую власть и вождя народов тов. СТАЛИНА. Выслуживался у японцев. Получал от них подарки – сигары, шелковую рубашку. Дал свою подпись на чистом листке бумаги. Неоднократно фотографировался.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

3) ТИУНОВ Иван Васильевич, 1912 года рождения, красноармеец-переменник 5 МСБ, б/п, на фронте с 8 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой КАЗАКОВА, имея при себе японскую листовку, написанную на русском языке. В этой листовке был призыв переходить с оружием в руках на сторону Манжоу-Го. На допросах Тиунов разглашал военную тайну. По заданию белогвардейцев писал контрреволюционные листовки. Давал свою подпись на чистом листке бумаги. Получал угощения от японцев. Вел антисоветскую агитацию среди военнопленных

Вывод: Предать суду за измену Родине.

4) ТИУНОВ Яков Андреевич, 1907 года рождения, б/п., красноармеец-переменник 5 МСБ, прибыл на фронт 8 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой КАЗАКОВА. В плену разглашал военную тайну. Занимался попрошайничеством у японских солдат. На чистом листке бумаги дал свою подпись японцам. Вел антисоветскую агитацию среди военнопленных.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

5) АЛИКИН Спиридон Николаевич, 1904 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 28 июня. В плен сдался вместе с группой Казакова. По приказанию Казакова снял с себя нательную рубашку и повесил на штык винтовки для того, чтобы по ним не стреляли японцы. В плену разглашал военную тайну. Был старшим группы военнопленных в Харбине. По заданию японского офицера собирал подписи на чистых листках бумаги среди военнопленных и относил эту бумагу японцам.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

6) МИТРОФАНОВ Николай Матвеевич, 1911 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 7 июля.[299] В плен сдался с оружием в руках вместе с группой Казакова. Разглашал военную тайну. В плену высказывал желание остаться в Маньчжурии. Призывал остаться жить в Маньчжурии и других военнопленных. По заданию японцев писал контрреволюционные листовки. Дал свою подпись на чистом листке бумаги. Вел антисоветские разговоры.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

7) АЗАНОВ Влас Николаевич, 1904 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 8 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой Казакова. В плену разглашал военную тайну. Изъявлял желание остаться в Маньчжурии. Клеветал на политику Советской власти. Дал свою подпись на чистом листке бумаги.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

8) БИЗЯЕВ Александр Фотиевич, 1911 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 8 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой КАЗАКОВА. Разглашал военную тайну. Неоднократно фотографировался. Давал свою подпись на чистом листке бумаги.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

9) ЗАВЯЛОВ[300] Виталий Иванович, 1913 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 7 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой КАЗАКОВА. Дал подпись на чистом бланке бумаги. Разглашал военную тайну.

Вывод: За измену Родине предать суду.

10) ПАНОВ Петр Васильевич, 1909 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 5 МСБ. На фронт прибыл 8 июля. В плен сдался с оружием в руках вместе с группой Казакова. В плену разглашал военную тайну. По заданию японцев писал контрреволюционные листовки. Дал свою подпись на чистом листе бумаги.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

11) ШАХОВ Михаил Фролович, 1899 года рождения, б/п, красноармеец-переменник части 8969. На фронт прибыл 6 июля. 12 июля перешел на сторону японцев с контрреволюционной листовкой, сброшенной японцами с самолета. Сдал японцам ручной пулемет и запас патронов. В плену предательски разглашал военную тайну. Фотографировался для газеты «Харбинское время». Писал контрреволюционные листовки, статью в эту газету. Всячески клеветал на партию, Советскую власть, на политруков и порядки в Красной Армии.

Вывод: Предать суду как изменника Родины.

12) ТАРХОВ Григорий Павлович, 1904 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 603 полка. На фронт прибыл 12 июля.[301] В плен сдался с листовкой в руках без сопротивления, имея при себе винтовку и патроны. В плену разглашал военную тайну. Подслушивал разговоры среди военнопленных и передавал жандармам. По его доносам военнопленного Шерстнева перевели в Штрафное Отделение.

Вывод: За измену Родине предать суду Военного Трибунала.

13) ОРЛОВ Иван Иванович, 1905 года рождения, б/п., красноармеец-переменник 603 с.п. На фронт прибыл 11 июля. В плен сдался с винтовкой и патронами без сопротивления. На допросах заявлял, что перешел добровольно. Разглашал военную тайну. Клеветал на Советскую власть и колхозы. Говорит, что его жандармы вербовали для работы в пользу Японии, но он якобы отказался. В плену систематически читал белогвардейскую контрреволюционную литературу.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

14) ШЛЯПНИКОВ Иван Иванович, 1908 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 603 с.п. На фронт прибыл 8 июля. 15 августа сдался в плен без сопротивления, имея при себе винтовку и патроны. В плену разглашал военную тайну. Клеветал на Советскую власть и жизнь в колхозах.

Вывод: Предать суду за нарушение военной присяги.

15) КЛЕЙМЕНОВ Иван Петрович, 1917 года рождения, член ВЛКСМ, красноармеец-кадровик 149 с.п. На фронт прибыл 28 мая. В плен сдался 3 июля без сопротивления вместе с группой красноармейцев (Давыдов, Шиянов, Валов, Воронин), имевших при себе винтовки, патроны и гранаты. При допросах рассказал фамилии Командира, Комиссара, какой части, вооружение. На другие вопросы, по его заявлению, отвечать отказался, за что его избивали.

Вывод: За нарушение военной присяги – сдачу в плен с оружием в руках без сопротивления, предать суду.

16) ДАВЫДОВ Иван Иванович, 1917 года рождения, б/п, красноармеец кадровый 149 с.п. На фронт прибыл в июне месяце. В плен сдался с винтовкой и патронами вместе с группой красноармейцев в 5 человек также имевших винтовки, патроны и гранаты. На допросах сказал какой части и ее вооружение. Подвергался избиениям при допросах. Дал свою подпись на чистом листке бумаги.

Вывод: За не использование всех средств, для предотвращения пленения, за нарушение военной присяги – предать суду.

17) ЩИЯНОВ[302] Мефодий Данилович, 1918 года рождения, б/п, красноармеец кадра 149 с.и. На фронт прибыл 28 мая. В плен сдался с винтовкой и патронами в составе группы красноармейцев. На допросах разглашал военную тайну. Пил вино, принимал угощения от японцев.

Вывод: За нарушение военной присяги – предать суду.

18) ВАЛОВ Егор Устинович, 1909 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 149 с.п. На фронт прибыл 28 июня.[303] В плен сдался в составе группы красноармейцев, имея при себе винтовку и патроны, сопротивления не оказал. При допросах разглашал военную тайну, рассказал какой части, где она находится, когда и откуда прибыла, вооружение, фамилии командиров и т. д.

Вывод: За нарушение военной присяги предать суду.

19) ВОРОНИН Тимофей Васильевич, 1918 года рождения, б/п, кадровый красноармеец 149 с.п. На фронт прибыл 28 мая. В плен сдался 3 июля в составе группы, имея при себе винтовку, патроны и гранаты, сопротивления не оказал.

Вывод: За неиспользование оружия для предотвращения пленения, за нарушение военной присяги предать суду.

20) ГЕРАСИМОВ Алексей Иванович, б/п, 1918 года рождения, башенный стрелок БТ-5 11 танковой бригады. На фронт прибыл 4 июня. 6 июля[304] при наступлении танк был подбит. Герасимов и механик-водитель Чулков вышли из танка и были захвачены в плен японцами. Будучи в плену Герасимов, разгласил военную тайну. Фотографировался с белым платком в руках у своего подбитого танка, инсценируя сдачу в плен. Этот снимок был опубликован в газете «Харбинское время». Писал контрреволюционные листовки. Давал свою подпись на чистом листке бумаги.

Вывод: За непринятие мер для предотвращения пленения, за недостойное поведение в плену – судить.

21) ВЕРТЛЮГОВ Тимофей Андреевич, 1914 года рождения, б/п, красноармеец – переменник 603 с.п. На фронт прибыл 9 июля. 10-го июля при наступлении роты испугался огня противника, убежал и наткнулся на противника. Имея при себе винтовку и патроны, сопротивления не оказал – от испугу винтовка выпала из рук. В плену без всякого принуждения рассказал все, что знал о формировании части, ее движении на фронт, расположении и вооружении. По данным части выражал нежелание идти на фронт. Трусил.

Вывод: За трусость, сдачу в плен с оружием в руках без сопротивления, за разглашение военной тайны – предать суду

22) МУРАШЕВ Григорий Петрович, 1918 года рождения, б/п, командир отделения в/ч 9114. На фронт прибыл 6 августа. В плен сдался 22 августа с винтовкой и патронами, сопротивления не оказал из-за трусости – винтовка выпала из рук. На допросах сказал какой части и ее вооружение. Командованием части Мурашев характеризуется как трус, отказавшийся идти в разведку.

Вывод: За трусость, нарушение военной присяги, сдачу в плен с оружием в руках – предать суду.

23) ГУСАРОВ Дмитрий Сергеевич, 1914 года рождения, член ВЛКСМ, лейтенант, летчик-истребитель 70 ИАП. Прибыл на фронт 21 мая. 24 мая при полете эскадрильи в разведку произвел посадку на территории противника. Сдал японцам совершенно исправный самолет И-15. В плену находился 4 месяца. Жил в Синдзине отдельно от всех пленных. Ему были созданы хорошие условия, угощали вином и т. д. Разглашал военную тайну.

Вывод: За сдачу боевого самолета в руки врага, за измену Родине – предать суду Военного Трибунала.

24) ЛУКАШЕК Федор Сидорович, 1916 года рождения, кандидат ВКП(б), механик-водитель танка 11 танковой бригады. На фронт прибыл 2 июля и в этот же день попал в плен при следующих обстоятельствах: танк окружили японцы и трассирующими пулями зажгли на нем брезенты и шинели. Лукашек задним ходом загнал танк в озеро. Люк танка был открыт. Японцы свободно взяли в плен исправный танк с экипажем, который сопротивления не оказал даже из личного оружия.

Вывод: За сдачу японцам без сопротивления боевого танка, за нарушение военной присяги – предать суду.

25) ГЕРМАШЕВ Афанасий Ильич, б/п, 1918 года рождения, водитель танка 11 танковой бригады. На фронт прибыл 2 июля и в этот же день вместе с Лукашеком сдались в плен японцам без применения оружия танка и своих пистолетов. В плену разглашал военную тайну.

Вывод: За сдачу японцам совершенно исправного танка с боеприпасами, за нарушение военной присяги – предать суду.

26) АРТЕМЬЕВ Иван Кузьмич, 1912 года рождения, б/п, красноармеец – переменник стрелково-пулеметного батальона 822.[305] Неграмотный, татарин.

В боях не участвовал, 10-го сентября выполняя задание командира взвода по осмотру окопов передовой линии, натолкнулся на группу японцев. Имея при себе винтовку, 90 патрон и 4 гранаты, сопротивления не оказал. Был пленен.

Вывод: За неиспользование оружия для предотвращения пленения – предать суду.

27) РОГОЖНИКОВ Павел Николаевич, 1908 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 603 с.п. На фронт прибыл 8 июля.[306] В плен сдался 10 июля с винтовкой и патронами без сопротивления. Испугался, выпустил винтовку из рук. В плену разглашал военную тайну, рассказывал все, что ему было известно. Получал подарки от японцев.

Вывод: За сдачу в плен с боевым оружием и разглашение военной тайны – предать суду.

28) БОГАЧЕВ Борис Антонович, 1917 года рождения, член ВЛКСМ, кадровый красноармеец 149 с.п. На фронт прибыл 22 мая. В плен сдался бар-гутам 3 июля без сопротивления, имея при себе винтовку, патроны и гранату. В плену разглашал военную тайну.

Вывод: За сдачу в плен с боевым оружием и разглашение военной тайны – предать суду.

29) СОРОЧИНСКИЙ Александр Романович, 1910 года рождения, б/п, младший командир 149 с.п. На фронт прибыл 28 июня.[307] В плен сдался 3 июля при следующих обстоятельствах: будучи командиром крупнокалиберного пулемета, получил указание поехать в расположение своей части. Заблудился. Попал под обстрел противника. Бросил машину с пулеметом и убежал, имея при себе винтовку и 30 патрон. Его настигли японцы и взяли в плен, сопротивления не оказал, пулемет сдал японцам в полной исправности.

Вывод: Предать суду за измену Родине.

30) САВЕНКОВ Николай Егорович, 1913 года рождения, б/п, кадровый красноармеец 149 с.п. На фронт прибыл 22 мая.[308] В плен сдался 2 июля, имея при себе винтовку, 55 патрон и гранату. При допросах разглашал военную тайну.

Вывод: За нарушение военной присяги – предать суду.

31) МИГУНОВ Афанасий Прокопьевич, 1904 года рождения, красноармеец-переменник части 6526. На фронт прибыл 19 августа. В плен сдался 20 августа, отстав от своей части. Японцам сдал автоматическую винтовку и 30 боевых патронов. Сопротивление не пытался оказать.

Вывод: За непринятие всех мер, чтобы не попасться в плен и сдачу боевого оружия – предать суду.

32) СУДАРУШКИН Иван Иванович, 1918 года рождения, б/п, кадровый красноармеец 24 с.п. На фронт прибыл 26 мая. Был не дисциплинированным, не выполнял приказы. В плен сдался 7 июля, имея при себе винтовку и патроны. В плену разглашал военную тайну. Говорил, что сам добровольно пришел к японцам. Вел антисоветскую агитацию среди пленных. Клеветал на Советскую власть.

Вывод: За измену Родине предать суду.

33) ГОРНОВСКИЙ Иван Илларионович, 1916 года рождения, красноармеец-переменник части Умнова. На фронт прибыл 18 августа. В плен сдался 22 августа. Имел винтовку и патроны. Увидев 2-х японцев, бросил винтовку и сдался в плен. Разглашал военную тайну.

Вывод: За нарушение военной присяги – предать суду.

34) ДРОБ Ефим Григорьевич, 1916 года рождения, кандидат в члены ВКП(б), санинструктор 149 с.п.[309] В плен сдался 20-го мая без применения своего оружия. В плену разглашал военную тайну. От его имени неоднократно писались листовки. Работал фельдшером среди военнопленных. Очень часто вызывался на допросы. Всячески старался угождать японцам. Японцы угощали его вином. Изучал японский язык.

Вывод: За добровольную сдачу в плен, разглашение военной тайны – предать суду.

35) КОСЫХ Иван Дмитриевич, 1916 года рождения, член ВЛКСМ, командир отделения стрелково-пулеметного батальона 9485. На фронт прибыл 4 июля. В плен попал с оружием в руках 11 сентября, убежал от боевого охранения и попал к японцам. Будучи на фронте все время отсиживался в окопах. На допросах разглашал военную тайну.

Вывод: За нарушение военной присяги – предать суду.

36) БЯНКИН Дмитрий Иванович, 1903 года рождения, б/п, красноармеец-переменник части 6526. На фронт прибыл 20 июля. В плен сдался 25 августа с оружием в руках. В плену систематически занимался антисоветской агитацией, клеветой на партию и Советскую власть. Выслуживался у японцев.

Вывод: Предать суду за нарушение военной присяги.

37) ГЛАДКИХ Федор Иванович, 1894 года рождения, б/п, исключен из партии в 1921 году. Призван из запаса. Работал военфельдшером в 602 с.и. На фронт прибыл 21 июня.[310] В плен сдался 26 июля совместно с санинструктором Каракуловым, имея наган с патронами, а Каракулов винтовку, оружие не применял. Разглашал военную тайну.

Вывод: За добровольную сдачу в плен, за разглашение военной тайны – предать суду.

38) КАРАКУЛОВ Дементий Осипович, 1907 года рождения, красноармеец-переменник [602][311] с.п., работал санинструктором. На фронт прибыл 24 июля. В плен сдался 27 июля, имея при себе винтовку и патроны. Сопротивление не оказал.

Вывод: Предать суду за нарушение военной присяги.

39) ЛИГОСТАЕВ Андрей Михайлович, 1909 года рождения, б/п, красноармеец-переменник 603 СП. На фронт прибыл 19 августа. В плен сдался 21 августа без сопротивления. Восхвалял могущество японской армии и ее победы. С допросов всегда приходил с подарками от японцев.

Вывод: Предать суду за нарушение военной присяги.

40) КАЙБАЛЕЕВ Батыр Ашимович, 1918 года рождения, член ВЛКСМ, кадровый красноармеец 149 с.п. На фронт прибыл 27 мая, а в плен попал 28 мая. Будучи в дозоре с младшим политруком Комаристым попал в плен к японцам. Сопротивления не оказал. Комаристого японцы замучили. Кайбалеев разглашал военную тайну. За 4 месяца пребывания в плену неоднократно вызывался на допросы. На предложение остаться в Маньчжурии, якобы, отказался.

Вывод: За нарушение военной присяги – предать суду.

41) ДРАНТУС Анатолий Андреевич, 1918 года рождения, член ВЛКСМ, красноармеец кадра 149 сп. На фронт прибыл в июне месяце. В плен сдался без сопротивления 7 августа. Имел при себе винтовку и гранаты. В плену говорил, что сдался добровольно. Разглашал военную тайну. Клеветал на партию и Советскую власть. Говорил жандармам, что его насильно заставили вступи